Приключения : Путешествия и география : Глава седьмая Бык на небеса : Роман Светлов

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9

вы читаете книгу

Глава седьмая

Бык на небеса


Марта ретировалась вслед за афроамериканцем. Перед завтрашним подписанием контрактов ей нужно было подготовить массу бумаг. Госпожа Сама Удун уехала вместе с ней. А мы с Маратом и Спартаком отправились на обед. По пути в Сингараджу нашелся ресторан, именовавшийся «Махараджа Маджапахита». Когда-то Маджапахитом называлось огромное государство, охватывавшее почти все современные Индонезию и Малайзию. Свергнутые мусульманами потомки махараджей Маджапахита бежали на Бали и стали основателями здешних королевских династий.

В честь славной старины стены ресторана были украшены кривыми саблями, извивающимися, словно змея, кинжалами крисами, круглыми щитами с шипом посредине и жезлами-булавами, напомнившими мне знаменитые булавы украинских гетманов.

Жара приглушала аппетит, но Марат со Спартаком были настойчивы, и, когда мы зашли в «Махараджу Маджапахита», я, очутившись под потоками прохладного воздуха, дующего из кондиционеров, почувствовал, что они правы: следовало немедленно перекусить.

Когда менеджер принес нам меню, Марат предложил выпить по бокалу ледяного шампанского в честь принятого мной решения.

— Хорошо, — согласился я, — но после этого мы выберем что-то из супов и будем запивать его водкой!

Мои спутники посмеялись, но я был настроен решительно.

Среди моих кулинарных пристрастий нет свинины. Мои балийские друзья знали это и никогда не предлагали ее в ресторанах — хотя местные жители особенно ценят зажаренного целиком поросенка. Но в этот раз я хотел чего-то радикально сытного, вроде украинского борща на крепком мясном бульоне. Не могу сказать, что явилось тому причиной: неожиданный ли итог моих поисков, известие ли о номинальном владельце, или же последствия вчерашнего виски, но мой организм требовал кулинарной встряски.

Борща в древнем Маджапахите не готовили. Зато я обнаружил желтый суп из креветок, который ел еще в первый свой приезд на Бали, и заказал его — большую порцию. Водка в винной карте значилась, поэтому я попросил принести нам с Маратом по сто грамм индокитайской «смирновки» — очередного колониального клона знаменитой марки. Спартака я помиловал, памятуя, что ему придется вести нас домой.

Желтый суп из креветок — довольно неожиданный коктейль из хорошо всем известных продуктов. Насколько я понимаю, его рецепт довольно прост. Для начала нужно разогреть на толстостенной сковороде сливочное масло — много сливочного масла! Затем туда бросаем нашинкованную головку репчатого лука, изрубленный «в лапшу» пучок сельдерея, пару зубчиков чеснока. Когда все зашкворчит и зашипит, сыплем две-три столовых ложки муки и обжариваем пять минут. Потом туда же должны проследовать консервированные помидоры — только без уксуса, в собственном соку. Пока эта смесь переходит от жарки к кипению-томлению на медленном огне, берем куриный бульон (лучше натуральный, но в крайнем случае пойдет и из кубиков — желательно не тех, которыми завалены наши социальные магазины). В двухлитровую кастрюлю кипящего бульона высыпаем граммов сто-сто пятьдесят крупнозерного риса. Через несколько минут выключаем огонь под сковородой, закрываем густеющую томатно-луково-сельдереевую смесь крышкой: пусть настаивается. А сами в это время берем креветки — примерно полкило — и терпеливо чистим их. Только никакого прежде-варено-мороженного продукта! Настоящий сок дают только свежие — на худой случай свежезамороженные (едва-едва) креветки.

Вскоре рис подойдет к идеальному состоянию. Как только вы почувствуете, что минут через пять он будет готов, можно добавлять в бульон креветки. Еще через две минуты — протомившуюся смесь из сковороды. Затем — немного порошка жареного кумина (по недоразумению называемого индийским тмином) и куркумы: они и придадут цвет вашему супу. Тогда-то и нужно бросать соль, а также перец чили (если куриные кубики не были изначально с лихвой сдобрены пряностями).

Остаются два ингредиента: консервированная красная фасоль и сок лайма. Фасоль (без соуса) кладем за минуту до того, как выключить огонь. А сок лайма — примерно стакан — наливаем, как только суп перестанет кипеть.

После этого суп охлаждают. Он становится густым и приобретает золотисто-сливочный цвет. Перед тем как подавать на стол, украсьте поверхность супа рукколой. Честное слово, не помешает.

Большую порцию подобной прелести я и употребил в «Махарадже», не забывая и о водке. Употребил с полным удовольствием, ощущая, что переворачиваю новую страницу жизни.

Марат, выпив шампанского, потом «смирновки», расслабился и попросился домой — набираться сил перед завтрашним бумажным марафоном. Менеджер ресторана вызвал для него такси, мы со Спартаком попрощались с молодым человеком, а сами направились в галерею Уртака.


На Бали имеется несколько отличных художественных галерей. Создали их местные жители, сколотившие состояние на торговле недвижимостью. Еще с голландских времен на остров съезжались художники, привлеченные горными пейзажами, закатами солнца над океаном, экзотическими церемониями и красотой местных девушек. Может быть, они не принадлежали к числу творцов с мировым именем, и свой Ван Гог на Бали, в отличие от Таити, не появился. Но художники второго эшелона здесь отметились, так что посмотреть было что. Да и сами индонезийцы, на мой непросвещенный вкус, порой создавали неплохие полотна.

— Помнишь, где Уртака? — спросил я на всякий случай у Спартака.

— Я столько раз возил туда туристов… — Вместо ответа мой компаньон тяжело вздохнул.

Такие галереи, как Уртака или Рудана, — это еще и места, где торгуют картинами. Не теми, что висят в галерейных залах, но вполне пристойными. Около каждой из них имеются особые помещения, где выставлены работы, предназначенные на продажу.

Чаще всего туристы покупают картины на шелке — так сказать, высокохудожественный батик. Местные живописцы предпочитают холодную технику, которая позволяет рисунку быть четким, как на гравюре. Используют серебристые, жемчужные, светло-зеленые и голубые цвета, умудряясь на одном шелковом полотне поместить содержание нескольких глав «Рамаяны». В плохо освещенном помещении эти картины выглядят блекло. Но стоит на них попасть солнечному лучу или установить лампы так, чтобы они бросали свет на шелковые полотна, как те начинают переливаться, словно в них таится множество маленьких радуг. Тот, кто видел настоящие персидские или турецкие шелковые ковры, поймет, о чем я говорю; малейшее изменение положения ковра или балийской картины по отношению к свету вызывает эффект художественного муара: появление новых, неожиданных, но очень гармоничных оттенков.

Я, правда, не большой поклонник картин в стиле холодного батика. Для украшения своего будущего дома на Бали я предпочел бы более традиционные полотна. Именно по этой причине я и ехал в Уртаку.

Наш путь вновь поднимался по серпантину к озеру Байан. Ровно гудел мотор мини-вэна, кондиционер гнал на меня прохладный воздух, решение о покупке земли было твердым и, похоже, правильным. Спартак увлеченно напевал под нос какую-то индонезийскую песню, а я погружался в сладкую дрему. «Она мне доверяет», — мне было приятно возвращаться к этой мысли. Я перекатывал ее в своем сознании, как кусочек мороженого, который катаешь по небу, пока он не растает на твоем языке. Настоящее — это прошлое, наброшенное на будущее. Мои ожидания и намерения приобретали вполне отчетливую форму, и я мог позволить себе жить ими. Прошлое материализовалось в будущее, я это явственно видел. Иметь Марту номинальной владелицей — пожалуй, это было слишком сильным искушением, чтобы не ответить ему «да».

По-прежнему я не понимал многого: перепадов ее настроения, последовательности, в которой балийцы возили меня на рисовые поля, всей этой странной, почти ритуальной игры, выстраивавшейся вокруг покупки земли и не похожей ни на одну сделку, совершенную мной в других странах.

Оставалось повторить вместе с французами: cette sorte.

Я и так за последние дни потратил слишком много времени на переживания, оправданные только у семнадцатилетних юнцов. Одна моя старая знакомая именует меня материалистом. Я и есть материалист. Ну, не в буквальном, конечно, смысле этого слова. И уж точно — отрицать тонкие миры и духовное бытие не собираюсь. Наоборот, допускаю существование всего этого и доверяю тем, кто рассказывает о жизни после жизни. Я материалист потому, что обычно знаю, чего хочу и чего мне не хватает, чтобы чувствовать себя на земле уверенно. Вот и теперь мое сонное внимание постепенно переключалось с мысли о Марте к тем трем картинам, которые я хотел заполучить в Уртаке. После того как мы миновали Байан, а за ним — Братан, дремота стала проходить, и вскоре я от нетерпения просто-таки подпрыгивал, а Спартак удивленно косился на меня.

Когда мы приехали в галерею, расположенную в восточной части Убуда, до ее закрытия оставалось менее часа. Поэтому, купив билет, я не стал рассматривать новые поступления Уртаки. Быстро прошел мимо подернутых патиной картин на шелке — это были творения мастеров первой половины прошлого века. Миновал примитивный, на мой взгляд, зал с местным кубофутуризмом. Оставил позади аляповато-яркие, но в чем-то привлекательные и эротичные картины художников, изображавших танцующих балиек. Проскочил мимо обязательного реверанса перед иностранцами, побывавшими на Бали. На несколько минут задержался в зале, темой которого был солнечный закат. Каждый художник находил что-то свое в изображении атмосферных чудес, которые так любят наблюдать на западном побережье острова.

Наконец передо мной оказался зал, куда поместили стилевую и сюжетную пересортицу. Хорошо, что хозяин Уртаки не побоялся выставить эти картины именно здесь, рядом друг с другом. Это только усиливало впечатление от них. Местные попытки подражания Энди Уорхоллу соседствовали с бытовыми зарисовками, напоминающими по манере работы русских передвижников, только изображавшими балийские жизненные передряги. Эксперименты с изображением ваянг пурво — индонезийского театра теней, с его ведьмами, ракшасами, летающими деревьями и неизменными Рамой, Ситой и Хануманом, — уживались рядом с картинами, формально относящимися к религиозной тематике.

Последние мне и были нужны. Среди акварельных рисунков и тяжеловесных холстов, написанных маслом, где представали балийские храмы, суровые хранители-баронги и ведьмы-рангды, высунувшие, словно в удушье, язык, висело три полотна, по форме больше похожих на стяги средневековых дружин. Это были вытянутые — сверху вниз — прямоугольники размером примерно половина на полтора метра. Триптих назывался «Тримурти» и был посвящен трем основным божествам индуистского пантеона, принятого на Бали: Брахме, Вишну и Шиве.

Трудно описать эти картины, но на меня они оказали просто гипнотическое воздействие. Представьте себе три вспышки, изображенные на темном, почти черном фоне. Первая — оранжево-красная, вторая — багрово-красная, третья — фиолетово-красная. Вспышки произошли где-то наверху, у верхнего края картины. Свет от них стекает вниз, пропадая сантиметров за пятьдесят от нижнего уреза. И он очень насыщенный, художнику удалось при помощи нескольких оттенков красного передать присутствие самих богов.

Я, во всяком случае, именно так прочитал эти картины. Три бога индуистской верховной троицы появились перед художником — и он запечатлел их не в виде благостных улыбающихся друзей всего живого, а такими, какими они и должны быть: вспышками цветного, нестерпимо яркого света. Они обожгли глаза и теперь стекают по темноте, в которую обратился весь мир после их появления.

Другой человек наверняка нашел бы свои слова для описания триптиха. Но, судя по всему, я был не первым, кто останавливался перед творениями некоего яванца по имени Гаджа Мада — единственными не только в этой галерее, но и на всем Бали. Имя Гаджа Мада означало Распаленный Слон. Оставалось гадать, было ли оно псевдонимом, или же художник происходил из древнего воинского семейства: на Яве воины-аристократы так называли своих детей еще веков пятьсот назад.

Во время прошлой поездки я был настолько вдохновлен этими картинами, что добился встречи с главным смотрителем (точнее — директором) галереи и попытался уговорить его продать творения Распаленного Слона. В ответ получил вежливый, но твердый отказ. Хозяин галереи ценит эти картины и не желает, чтобы они покидали пределы острова.

Сегодня у меня был аргумент в пользу продажи! Постояв перед триптихом в прострации минут десять, я побежал искать служителей. Один из них, удивленный переполохом, возникшим в пустынной галерее перед концом рабочего дня, попытался вызвать охрану. Но мне удалось убедить его, что я не злоумышленник, а почти что его соотечественник. Стоит мне завтра поставить подписи под бумагами…

— Слушаю вас, господин Иванов. — Главный смотритель узнал меня даже без карточки, которую я ему вручил. — Вы и в прошлый раз были очень эмоциональны…

— Тогда вы меня похвалили, сказав, что мое внимание остановилось на редком мастере.

Главный смотритель — высокий, сухопарый индонезиец в строгом черном костюме — внимательно посмотрел на меня, словно оценивая количество употребленного мною алкоголя.

— Готов повторить эту фразу и сейчас. К сожалению, в нашей коллекции работ этого мастера не прибавилось.

— В прошлый раз вы отказались даже назвать мне цену!

— Какой смысл в обсуждении цены? — улыбнулся смотритель. — Наш хозяин полагает, что «Тримурти» господина Гаджа Мада достояние Бали. Изображение богов охраняет остров, и нашу галерею в том числе.

— Но ведь вы иногда перемещаете картины из галереи в помещения, где их можно купить?

— Только не этот триптих.

— Хорошо, — вздохнул я. — Открываю вам страшную тайну. Я покупаю землю на Бали. Я вкладываю сюда свои русские капиталы — не занятые в долг в банке, а настоящие, живые деньги. Я буду выращивать рис. Старинный балийский сорт риса, которого становится все меньше и меньше. Я хочу построить дом и, быть может, найти себе жену на Бали. И я хочу, чтобы эти полотна украшали стены моего дома. Они не покинут остров.

— Очень интересно, господин Иванов. — Взгляд главного хранителя оставался столь же невозмутимым. — Но, повторяю, продажа этих полотен не входит в планы нашего хозяина.

— Планы меняются, — не сдавался я. — В России немало людей, которые интересуются живописью. Я мог бы организовать рекламу вашей галереи.

— Русские достаточно часто покупают наши картины…

— Но ведь это случайные покупатели, не правда ли? Туристы, которых завозят сюда гиды в расчете на получение процента с продажи. Неужели художественная галерея должна полагаться на подобные непрогнозируемые заработки?

— Это один из видов заработка…

— Догадываюсь. Имею представление и о других видах, можете мне не рассказывать. Но чем помешает реклама, например, в русской Сети, совершенно бесплатная для вас?

Идея родилась в моей голове спонтанно: что запрещает мне продвигать в России не только этнопродукты, но и этнокартины?

— Уважаемый господин Иванов, подобные разговоры ведутся не в выставочном зале. И не со смотрителем, даже главным.

— Ваш хозяин в галерее?

— Нет, к сожалению: он в Джакарте.

— Тогда поступим вот как. Запишите имя человека, который предоставит вашему хозяину — когда он вернется — исчерпывающие данные обо мне.

Я продиктовал адрес и телефон Гунтура Харимурти. Если завтра мы поставим нужные подписи на нужных бумагах, юрист скажет хозяину галереи все, что необходимо. Поразмыслив, я прибавил название отеля, в котором жил.

— Не потеряйте мою визитку и не забудьте о русском по фамилии Иванов! Имейте в виду, через несколько дней я к вам приеду!

Я еще раз взглянул на «Тримурти» и поспешил к выходу.

Спиртное уже давно выветрилось из моей головы, так что я разговаривал со смотрителем галереи, пребывая во вполне здравом уме. И проникся уверенностью, что он расскажет обо мне своему хозяину — хотя бы как о забавном приключении.


Уртака занимала красивое двухэтажное здание, стоявшее в стороне от других построек восточной окраины Убуда. Ее хозяин явно не хотел смешиваться со стандартной местной застройкой. Но стоило нам отъехать в сторону, как дорогу со всех сторон обступили невысокие балийские домики. Солнце клонилось к закату, и Спартак решил побыстрее доставить меня в гостиницу.

— На центральных улицах Убуда сейчас много машин. Если не возражаете, господин Иванов, я объеду город по окраинам.

— Ты — капитан нашего корабля! — оптимистично ответил я.

Как выяснилось, мой оптимизм был излишен, а надежды Спартака на свободу окраинных улиц — преувеличенны. Уже через несколько минут дорогу нам преградила процессия нарядно одетых людей, посреди которой шел оркестр-гамелан. Я думал, что Спартак сдаст назад, чтобы объехать затор по параллельной улице, но он свернул к обочине, заглушил мотор и открыл дверь.

— Господин Иванов, нам придется немного задержаться.

— Что случилось?

Когда я вышел на улицу, из-за поворота появилось странное сооружение, которое несли на своих плечах не менее дюжины голых по пояс мужчин. Это был белый бык, сделанный из дерева и богато расшитых тканей. Он стоял на помосте, а сверху его укрывал высокий семислойный балдахин, повторяющий башенки в местных храмах. Бычьи рога были покрыты позолотой, такой же золотой была и кисточка хвоста. Помост украшали цветочные гирлянды и красочно расшитые полотенца, напоминающие западно-украинские рушники. На полотняных «крышах» балдахина местные умельцы изобразили героев «Рамаяны», баронгов и летучих собак. Самые верхние были отмечены рисунками созвездий, а навершие — стилизованным изображением солнца с восемью лучами.

Прямо перед нами люди, несшие помост, остановились. Пританцовывавший перед ними полуголый брахман с бело-золотым шнуром, переброшенным через плечо, что-то закричал, размахивая вокруг себя уже знакомым мне кропилом. Несколько мгновений сооружение качалось, а затем носильщики начали поворачивать его по часовой стрелке: раз, другой, третий. После чего слаженно двинулись дальше.

— Что это такое? — спросил я у Спартака.

— Похороны. У какого-то из здешних баньяров торжественный день. Они разрешают душе умершего покинуть его останки, чтобы вернуться на землю для следующей жизни.

О балийских похоронах я читал и слышал много, но присутствовать на похоронной процессии мне еще не доводилось. Всем видам заботы об умершем балийцы предпочитают огонь. Огонь — божественная сила, позволяющая материальным элементам, из которых сложено тело, распасться и вернуться к матушке-природе. Только после этого душа освобождается и направляется к месту, где ее уже ждет новое рождение.

Единственное условие для кремации — все должно быть красиво. Иначе добрые духи не поймут и не помогут совершить душе умершего небесное путешествие. А злые духи, наоборот, подложат свинью, лишив покойного заслуженной им доброй кармы. Поэтому, пока денег на кремацию нет, умерший остается на временном кладбище, в земле. Лишь когда баньяр собирает необходимые средства для похорон, создается помост с башней, сооружают белого или черного быка — главное перевозочное средство для перехода в мир иной, собирают родственников — близких и дальних, соседей, выкапывают труп, окружают его магическими знаками и церемониями и весело отправляют в последний путь.

— Давайте присоединимся к ним. Если просто пересечь их путь на машине, это дурной знак. Лучше вначале проводим покойного к его новой жизни.

Спартак решительно направился в сторону процессии, и мне пришлось присоединиться к нему.

Вслед за периодически вертящейся башней — и как только у носильщиков не кружилась голова! — шла толпа родственников и знакомых, а также захваченных людским потоком зевак вроде нас. Среди них были и иностранцы; порой мелькали вспышки фотоаппаратов, но это не смущало никого из местных жителей. Вместе со всеми мы двигались, слегка пританцовывая и хлопая в ладоши в такт, с оркестром-гамеланом, громыхавшим и завывавшим где-то впереди.

— А где сам… покойный? — спросил я у Спартака.

— На спине быка.

Действительно, к спине священного перевозчика плоти было прикручено нечто напомнившее завернутую в белую тряпку связку дров.

— Наверное, ждали несколько месяцев, — пояснил Спартак. — Он уже успел разложиться. Если умерший не задерживается в земле, его лицо оставляют открытым.

— Веселый вы народ, балийцы, — перекрикивая шум от оркестра и подпевавшей ему толпы, выпалил я. — Даже смерть превращаете в праздник.

— Прощаться с близким человеком всегда нелегко. Зачем же растравливать себя плакальщицами и скорбными лицами окружающих? Если верить «Ведам», с последним ударом сердца наша жизнь не заканчивается. Это как смена времен года. Когда дожди становятся особенно сильными, вдруг понимаешь, что их время проходит… Вы ведь знаете, что такое старшие арканы таро?

Когда-то я интересовался гаданием на картах таро, в девяностых годах это было увлечением многих людей в России. Но слышать из уст индонезийца словосочетание «старшие арканы» было диковато.

— Знаю. Но тебе-то откуда это известно?

— Здесь многие используют карты таро. Например, когда решают, продавать землю или нет. — Спартак хитро посмотрел на меня. — Аркан «Повешенный» — один из самых мрачных. Никому не нравится, когда он выпадает в раскладе на ситуацию. Его боятся даже больше, чем следующий, тринадцатый, аркан, «Смерть». А если подумать, что в нем плохого? Все меняется, и «Повешенный» — признак перемены. Умирая, мы приносим жертву, возвращая тело и деяния природе, которая на время подарила нам свою частицу. Отдав, мы получаем новую жизнь. Возвращения на землю не избежать — если ты не стал Буддой. Так чего печалиться! Мы были свидетелями кусочка существования того, кто нам дорог. А теперь отпускаем его в новую дорогу. Кто знает, сколько еще раз нам доведется встретиться с ним?

Возразить против философии Спартака мне было нечего. «Остается поверить в переселение души», — усмехнулся я про себя.

Минут через десять процессия добралась до места назначения. Белого быка под небесными балдахинами установили на мыске, нависавшем над одним из речных потоков, который бежал со склонов Гунунг Агунга на юг, в сторону океана. На противоположной стороне росла пальмовая роща, а на нашей стояло несколько фикусовых деревьев, чьи верхушки еще освещало заходящее солнце.

— Они выбрали хорошее время для прощания, — заметил Спартак. — Он успеет уйти вместе с солнцем. Завтра, возможно, он уже вернется. Дети на Бали рождаются каждый день…

Пока молящиеся священники обходили помост с умершим, носильщики обложили его со всех сторон вязанками хвороста. Прямо под бычье пузо засунули несколько увесистых поленьев. Для близких родственников наступило время окончательного прощания с покойным. Не меньше двух десятков человек — и стар и млад — подходили к кульку с останками. Делали они это без всяких сантиментов, деловито и спокойно. Каждый положил на спину быка какую-то мелочь: сладость, фрукт, кусочек жареного мяса, сигарету, монетку.

Когда покойный был снабжен всем необходимом для посмертного путешествия, вновь заиграл гамелан. Траурным маршем назвать это было сложно, но нотки торжественности в мелодии я уловил. Вслед за оркестром затянули новую молитву священники, которым стали вторить балийцы, в том числе и Спартак. Молитва напомнила мне сольные партии певцов кечака, она была столь же протяжна и прихотлива по своей мелодии.

Не дожидаясь завершения песнопений, старший жрец — тот самый, что размахивал кропилом, — достал откуда-то пучок сухой соломы, вынул из своего пояса зажигалку, а затем заметил группу иностранцев, активно фотографировавших происходящее. Как и мы, они были захвачены процессией на улицах Убуда.

Выбрав миловидную рыжеволосую женщину, одетую в зеленую расписную тунику, священник подошел и решительно сунул ей в руку солому. Балиец, стоявший рядом с иностранцами, начал что-то им говорить на грубоватом гортанном языке.

— Откуда они? — спросил у меня Спартак.

— Похоже, скандинавы. Или голландцы.

В этих языках я силен не был.

— Брахман предлагает ей возжечь костер. Это честь для нас, когда огонь приносит гость, приехавший издалека, — пояснил Спартак. — Быть может, хотите вы?

— Нет-нет, боже упаси! — поспешно отказался я. Мне не нравилась перспектива оказаться поблизости от дурно пахнущего свертка с останками.

А скандинавка между тем уговорилась. Сопровождаемая ободряющими криками своих спутников и родственников покойного, она подошла к белому быку и позволила священнику поджечь солому. Брахман помог женщине запалить хворост вокруг быка и бросил остатки соломы в быстро разгорающийся огонь.

Оркестр замолчал. Одни балийцы подпрыгивали на месте и что-то кричали. Другие, наоборот, стояли тихо, сложив руки перед лицом. Но никто не плакал. Лица окружающих растягивались в улыбках или хранили безмятежное спокойствие.

— Им не жалко этого?.. Красивое изображение, сколько вышивки — все сгорит! — сказал я Спартаку.

— Что в этой жизни не сгорает? — философски заметил он. — Отправить вслед за умершим красивую вещь — значит не привязываться к тому, что вокруг тебя. Время сжигает все вокруг нас. Смерть — это только символ перехода и изменения.

Огонь уже охватил весь помост. Полыхали хвост и золотые рога волшебного животного. По шестам, поддерживающим балдахин, ползли языки пламени. Вскоре они охватили баронгов, Раму с Ситой. Занялись и небесные светила. Вместе с умершим уходил весь его мир, расточая вокруг запах смолы и благовоний, которыми были пропитаны все части балийского «катафалка».

Спустя четверть часа от сооружения, стоившего, по словам Спартака, немалых денег, остался только тлеющий бычий остов. Как всегда на Бали, быстро стемнело. Священники длинными щетками стряхивали пепел с бычьих останков и сметали его в большой металлический совок. Гамелан перестал играть, родственники начали разносить угощения. Нам досталось по большой ананасовой оладье, которую Спартак посоветовал мне съесть тут же, на глазах у участников церемонии.

— Что они сделают с пеплом? — поинтересовался я у своего спутника.

— Развеют над водой. Река понесет его в океан, чтобы каждый из атомов тела умершего вернулся на свое место.

Дожидаться этого события мы не стали. Спартак быстро нашел обратный путь к машине и всю дорогу до моего отеля сохранял торжественное спокойствие. Желания разговаривать не было и у меня. Похоронные церемонии — даже если они сопровождаются танцами, улыбками и сладкими оладьями — у европейца вызывают дурные предчувствия и мысли о бренности существования. Возможно, это был запоздалый похмельный синдром после вчерашнего виски, но настроение у меня испортилось. Хотелось просто лечь и заснуть.

Я так и сделал. Договорился со Спартаком о времени, когда он за мной заедет, пришел в свое бунгало, шуганул парочку ящерок гекконов, ползавших по краю моей кровати, и заснул под едва слышное гудение кондиционера.


Содержание:
 0  Бали: шесть соток в раю : Роман Светлов  1  Глава первая Шесть соток в раю : Роман Светлов
 2  Глава вторая Вечер в Джимбаране : Роман Светлов  3  Глава третья День на вулкане : Роман Светлов
 4  Глава четвертая Обезьяний лес : Роман Светлов  5  Глава пятая Кечак : Роман Светлов
 6  Глава шестая Амок : Роман Светлов  7  вы читаете: Глава седьмая Бык на небеса : Роман Светлов
 8  Глава восьмая Есть, молиться, любить : Роман Светлов  9  Глава девятая Семь самураев : Роман Светлов
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap