Приключения : Путешествия и география : Глава XIII Оджибвеи страдают от голода. – Преследования Вау-бе-бе-наис-сы и враждебность моих индейских родичей. – Поездка в Детройт. – Губернатор Касс. – Совет в Сент-Мари на реке Майами. : John Tanner

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33

вы читаете книгу

Глава XIII

Оджибвеи страдают от голода. – Преследования Вау-бе-бе-наис-сы

и враждебность моих индейских родичей. – Поездка в Детройт. – Губернатор Касс. – Совет в Сент-Мари на реке Майами.

Все мужчины, бывшие еще в состоянии держаться на ногах, решили отправиться на розыски бизонов, которые тогда должны были пастись довольно далеко от нас. Я решил остаться, и ко мне присоединился еще один хороший охотник, не рассчитывавший на успех в преследовании бизонов. Мы остались на месте и за короткое время убили пять болотных лосей; их мясо было тотчас распределено среди бедствующих женщин и детей, что принесло некоторое облегчение. Этим удалось несколько сократить дань, которую смерть собирала среди нас. Охотники на бизонов начали возвращаться один за другим в еще более плачевном состоянии, чем при выходе. Им удалось убить только одного бизона.

Спасти нас от смерти могли лишь непрерывные и напряженные усилия; поэтому я снова пошел на охоту. Подняв медведя, я преследовал его в течение трех дней, но так и не догнал. Это так утомило меня, что я отказался от преследования с наступлением ночи. Не будучи в состоянии разбить палатку или разжечь костер, я старался свыкнуться с мыслью о близкой и неминуемой смерти, как вдруг увидел нескольких индейцев, почти таких же голодных и жалких, каким был сам. Они помогли мне возвратиться в лагерь.

Это лишь один из наглядных примеров той жизни, которую ведет в зимнее время большинство северных оджибвеев. Их бесплодная и негостеприимная земля так скупо отпускает им средства к существованию, что сохранить жизнь им удается лишь при крайнем напряжении всех сил. И все же нередко случается, что самые сильные и хорошие охотники умирают от голода.

Индейцы снова решили устроить совместную охоту на бизонов, причем на этот раз отправиться вместе с семьями. Задержался только Ун-ди-но (индеец, остававшийся со мною в прошлый раз), чтобы дать жене время высушить шкуру убитого им болотного лося. Этим они собирались питаться в дороге, если не будет других продуктов. Я решил остаться с ним. Но в первую же ночь после ухода других индейцев муки моих детей стали такими непереносимыми, что я не мог оставаться в палатке. Я поднялся и, уходя, сказал Ун-ди-но, что возвращусь к нему, как только мне удастся найти какую-нибудь дичь. Я шел по тропе индейцев так быстро, как позволяли мои силы, и на следующее утро прибыл на их стоянку.

Но уже приближаясь к ней, я услышал праздничный шум. Чей-то старческий голос благодарил Великого духа за пищу, которую он послал в минуту крайней нужды. Но убитую дичь он называл только манит-ваис-се, что означает «зверь, посланный духом». Позднее я узнал, что то был всего-навсего старый тощий бизон. Отсюда я сделал вывод, что стада должны находиться где-то поблизости. Двое юношей согласились сопровождать меня, и мы тотчас отправились в том направлении, где рассчитывали встретить стадо. После трех часов ходьбы, поднявшись на небольшой холм, мы увидели перед собой прерию, черную от бизонов. Мы подползли к ним, и я сразу убил двух жирных самок. Разделывая туши, я услышал выстрелы индейцев, последовавших за мной и находившихся в середине стада.

В лагерь я вернулся несколько позже остальных охотников, опередивших меня. Я ожидал увидеть в лагере радостное и праздничное настроение, но не услышал ни одного голоса. Ни женщин, ни детей не было видно; вокруг царили тишина и уныние. «Может быть, наша помощь пришла слишком поздно, – подумал я, – и наши женщины и дети уже мертвы?» Я заглядывал во все палатки; их обитатели были живы, но им нечего было есть. Дело в том, что большинство мужчин, принимавших участие в охоте, обычно жили в лесистой местности и раньше никогда не охотились на бизонов. Вот почему никто, кроме меня, ничего не добыл. Принесенный мною и юношами довольно большой запас мяса все же спас от голодной смерти нескольких человек.

С нами жил в то время индеец, по имени Вау-бе-бе-наис-са (Белая Птица), с которым я был давно знаком. Мои охотничьи успехи пробудили в нем зависть и раздражение, и он начал строить против меня козни. Из-за этого человека и стремясь не привлекать к себе внимания похвальбой, я не захотел устраивать пира в своей палатке, как полагается в таком случае. Это сделал один из сопровождавших меня юношей. Я же, утолив сначала голод своих детей, распределил оставшееся мясо среди других семей. В числе приглашенных на пир находился Вау-бе-бе-наис-са. Как я позднее узнал, он воспользовался этим вечером, чтобы настроить против меня индейцев, обвинял меня в высокомерии и зазнайстве и утверждал, что я навлек на них различные беды. Но я не выходил из своей палатки, предпочитая не обращать на происходящее никакого внимания, и не опровергал его несправедливых обвинений. Назавтра задолго до рассвета женщины ушли за остатками туш двух убитых мною бизонов. Я же показал нескольким индейцам, куда надо стараться попасть, целясь в бизона, и они отправились туда, где паслись стада, убив на сей раз нескольких животных. Вскоре у нас было вдоволь мяса, и все больные, даже лежавшие при смерти, поправились. Только одна женщина сошла с ума от голода и в течение целого месяца находилась в таком состоянии.

Предводитель нашей группы, по имени О-поих-гун (Трубка), вместе со своими родичами, занимавшими три палатки, остался со мной, тогда как все другие мужчины разбрелись в разные стороны, преследуя бизонов. Среди оставшихся были Вау-бе-бе-наис-са и его зять. Я убил много жирных бизонов и лучшие куски от 40 туш провялил на воздухе. После перенесенных нами жестоких лишений хотелось оградить семью от повторения такого бедствия. Кроме того, я продолжал мечтать о возвращении в Соединенные Штаты и моим близким предстояло на некоторое время остаться одним, без мужчины, который охотился бы для них. Я заготовил 20 больших мешков пеммикана, купил 10 бочонков емкостью по 10 галлонов и наполнил их жиром, провялил много языков и заготовил другие продукты.

Прошло довольно много времени, пока я наконец разгадал истинные намерения Вау-бе-бе-наис-сы, всегда околачивавшегося поблизости от моей палатки: делал он это, просто чтобы позлить меня и вывести из себя.

Когда настало время тронуться в путь, у меня накопилось так много мяса, что пришлось четыре раза возвращаться с собаками, чтобы постепенно перевезти весь груз на новое место стоянки. Однажды Вау-бе-бе-наис-се удалось подстеречь меня в том месте, где я складывал поклажу. Схватив меня за длинные, свисавшие на плечи волосы, он закричал: «Вот конец твоего пути! Посмотри вниз и запомни это место, где волки и стервятники будут обгладывать твои кости!»

Я спросил его, почему он собирается применить насилие. «Ты чужак, – ответил он, – и бесправный среди нас. А между тем ты похваляешься, выставляя себя лучшим охотником, и хочешь, чтобы мы почитали тебя, как великого человека. Мне твоя наглость давно надоела, и я решил покончить с тобой немедленно!» Убеждать его было бесполезно. Видя, что он хочет разбить мне череп о ствол тополя, я резким движением освободил свою голову, оставив в его руке часть волос, и индеец, потеряв равновесие, упал на землю. Но во время борьбы он зажал зубами три пальца моей правой руки и прокусил их до кости. Чтобы выдернуть правую руку, я ударил его левой в глаз; у него отвисла челюсть, и он тотчас вскочил на ноги. Рядом лежал мой томагавк. Противник увидел его, схватил и так сильно замахнулся, чтобы ударить меня по голове, что, когда я отпрянул в сторону, не удержался и сам рухнул на землю. В одно мгновенье я бросился на противника, вырвал томагавк и, отбросив его далеко в сторону, продолжал прижимать индейца к земле. Меня взбесило это ничем не вызванное свирепое нападение. Но я не хотел его убивать. Нащупав рукой толстый кол от палатки, я взял его и приказал противнику встать, а затем начал его избивать. Индеец тотчас бросился бежать, но я преследовал его 200—300 ярдов, нанося удары.

Когда я возвратился к своей палатке, меня уже поджидали зять Вау-бе-бе-наис-сы и двое других юношей, прибежавших на его крики.

«Что ты там еще натворил?» – крикнул в бешенстве один из них, и в ту же минуту все трое бросились на меня. Я очень устал, и им легко удалось повалить меня на землю. Тотчас подошел и сам Вау-бе-бе-наис-са, схватил меня за черный шелковый платок, который я носил на шее, и начал душить, топтать ногами и бить; под конец он бросил меня в снег. Я услышал, как один из четырех сказал: «Он умер!»

Лежа на земле, я не мог оказать сопротивление четырем противникам и прикинулся мертвым. Наконец они сочли меня убитым и, отойдя на некоторое расстояние, остановились. Тогда я вскочил на ноги и, к их крайнему изумлению, схватил длинный кол от палатки. От неожиданности или страха все они бросились бежать. Но я в свою очередь начал их преследовать и, догнав Вау-бе-бе-иаис-су, нанес ему еще несколько крепких ударов. Тут они наконец оставили меня в покое, и я мог заняться развешиванием мяса для провяливания. Тем временем моя жена привела к палатке измученных собак, улегшихся возле входа. Вау-бе-бе-наис-са, вернувшись со своими спутниками, увидел собак, выхватил нож и заколол одну из них. Моя жена, услышав шум, вышла из палатки, но он пригрозил, что зарежет и ее.

Назавтра Вау-бе-бе-наис-са был весь в шишках и ранах, с сильно распухшим лицом. Я решил, что он не будет выходить из палатки. Боясь оставить жену одну, я поручил ей перевозить мясо, а сам остался сторожить палатку. Но к полудню усталость превозмогла и я заснул. Вау-бе-бе-наис-са, то ли подозревая, что я заснул, то ли получив об этом сообщение, подкрался с ножом в руке и уже готов был занести его, как я проснулся и вскочил. Увидев, что у меня оружие, он бросился наутек, но я не стал его преследовать.

И все же этот индеец продолжал мне докучать своими угрозами. Если мы встречались с ним на одной тропе, он никогда не уступал дороги, даже когда шел налегке, а я нес на спине тяжелую поклажу.

Глаз у индейца так распух, что в течение нескольких дней он им ничего не видел. Это увечье придавало ему крайне смешной вид, так как он и без того был неуклюжим и уродливым. После еще одной неудачной попытки меня зарезать он от ярости и неудовлетворенной жажды мести сделал в сторону моей палатки оскорбительный жест, который обычно позволяют себе только женщины; эта выходка вызвала насмешки над ним даже со стороны его друзей.

Как бы то ни было, постоянные преследования индейца мне надоели, и я старался его избегать. Однажды я шел впереди группы и, так как она придерживалась проторенной дороги, решил свернуть с тропы, чтобы разбить палатку в стороне, не желая случайно оказаться по соседству с Вау-бе-бе-наис-сой. Но когда этот индеец приблизился к тому месту, где от дороги отходила моя тропа, он остановился, и я услышал, как он сказал своему 12-летнему сыну: «Подожди здесь, пока я убью этого белого человека». С этими словами он сложил свою ношу и, хотя сын умолял его не причинять мне зла, подошел примерно на расстояние 50 ярдов, вынул ружье из чехла, зарядил его и стал в меня прицеливаться.

Простояв некоторое время в таком положении и поняв, что этим меня не запугаешь, он, как воины во время битвы, начал приближаться ко мне, прыгая из стороны в сторону и испуская вопли. Так как он при этом продолжал целиться в меня и изрыгать проклятья, я тоже вышел из себя и схватился за ружье. Мальчик подбежал ко мне, обнял и стал умолять пощадить жизнь его отца, охваченного безумием. Тогда я откинул свое ружье, обхватил старика за пояс, обезоружил его и обругал за упорство, с каким он подвергал меня своим глупым нападкам. «Я очень часто бывал в твоей власти, пора бы уже понять, что у тебя все равно не хватит смелости меня убить. Ты не мужчина, у тебя нет даже сердца женщины или смелости собаки. Теперь я говорю с тобой в последний раз. Запомни, что я сыт по горло твоими глупостями. Если ты и дальше будешь досаждать мне, то это может стоить тебе жизни».

Тут старик оставил меня в покое и пошел вперед со всей группой. Задержалась только моя семья. На следующий день я тронулся в путь по следу индейцев, впрягшись в нагруженные сани и подгоняя бежавших впереди меня собак, тоже везших поклажу. Когда мы проходили мимо кустарниковых зарослей, я предупредил свою дочь Марту, чтобы она держалась настороже, так как возможно, что Вау-бе-бе-наис-са подкарауливает нас где-нибудь в засаде. Тотчас после этого предупреждения она сделала резкий скачок и с поднятыми руками бросилась ко мне, крича: «Отец! Отец!» Я схватил ружье, побежал вперед и обшарил все места около палаточных кольев и почти погасших костров покинутого лагеря, где можно было спрятаться, но никого не нашел. Когда я спросил дочь, почему она подняла тревогу, девочка ответила, что «почуяла огонь». Она была так напугана, что малейшее необычное происшествие выводило ее из себя; и все из-за постоянных угроз Вау-бе-бе-наис-сы.

Я хотел отделаться от бесконечных преследований этого мучителя и решил остаться у озера Раш, рассчитывая, что Вау-бе-бе-наис-са и другие индейцы пойдут прямо к Лесному озеру. Итак, я выбрал место, где предполагал устроить зимнюю стоянку, и, оставив детей сторожить палатку, вместе с женой пошел за мясом. Когда мы возвратились, дети рассказали, что в наше отсутствие в гости приходила бабушка и просила свою дочь завтра навестить ее на стоянке, где находились три-четыре палатки наших друзей.

Я охотно дал свое согласие и решил, что пойду с женой, так как моя теща особенно настоятельно меня приглашала. Остаток мяса мы решили перенести после возвращения. Но ночью я увидел вещий сон. Тот юноша, который часто являлся ко мне, когда я занимался охотничьей магией, вошел, как всегда, через верхнее отверстие палатки и остановился передо мной. «Не ходи, – сказал он мне, – туда, куда ты собираешься отправиться завтра. Знай, если ты не последуешь моему совету, то с тобой случится беда. Посмотри туда», – продолжал он, указывая в противоположном направлении, и я увидел приближавшихся ко мне Ша-гвау-ку-синка, Ме-цхик-ко-наума и других друзей. Потом юноша показал вверх, где надо мной летал маленький ястреб, привязанный за хвост. Юноша не произнес больше ни одного слова и покинул палатку через входное отверстие. Я тотчас проснулся, охваченный тревогой, и уже не мог заснуть. Утром я сказал жене, что не смогу сопровождать ее. «Почему ты не можешь пойти со мной, ведь ты вчера обещал?!» – спросила жена. Тогда я рассказал ей свой сон, но она упрекнула меня в трусости и так настоятельно уговаривала, что я наконец уступил ее просьбам.

Утром я сказал детям, что к нам в палатку придут их дядя и другие родичи, велел передать им, что должен вернуться в полдень, а если к этому времени не вернусь, значит, меня убили. Едва мы с женой отошли ярдов на 200 от палатки, как я увидел маленького ястреба, похожего на того, который летал надо мной во сне. Я понял, что мне дается еще одно предупреждение о грозящей беде, и сказал жене, что дальше не пойду. Но, видя, что я поворачиваю назад, жена начала опять смеяться над моими опасениями и плохими предчувствиями. Зная, с каким предубеждением относились ко мне теща и ее семья, я понимал, что мой отказ навестить ее еще усилит наш разлад. Из этих соображений я решил продолжить свой путь, хотя сознавал, что напрасно дал себя уговорить.

Войдя в палатку тещи, я прислонил ружье к стенке у входа и сел между сестрами своей жены, у которых был один общий муж. Я начал играть с их маленькими детьми и наклонился над ними, как вдруг раздался страшный шум. После этого я, видимо, потерял сознание, так как ничего не видел и не помнил. Когда же наконец пришел в себя, несколько женщин держали меня за руки и на их лицах я увидел выражение тревоги и ужаса. Я никак не мог сообразить, что же случилось, пока не услышал за палаткой громкую ругань торжествовавшего Вау-бе-бе-наис-сы.

Тогда я почувствовал, что по лицу у меня бежит горячая жидкость, и, притронувшись к голове, нащупал пальцами голый череп. Вырвавшись из рук женщин, я бросился за Вау-бе-бе-наис-сой, но не смог до него добраться, так как индейцы помогали ему скрываться от меня. К вечеру я дотащился до своей палатки, несмотря на тяжелое ранение. Мне казалось, что мой череп проломлен. Тотчас после удара я потерял немного крови, а позднее кровотечение совсем прекратилось. В голове у меня гудело, но я ни разу не потерял сознание и не упал по дороге домой. Мое ружье исчезло: Вау-бе-бе-наис-са утащил его из палатки тещи.

В своей палатке я застал Ша-гвау-ку-синка, Ме-цхик-ко-наума, Нах-гаун-эш-кау-вау, зятя Ва-ге-то-ты, которого чаще звали Ото-пун-не-бе. В тот момент, когда я протянул руку Ша-гвау-ку-синку, из моей головы хлынул поток крови. «Что с тобой случилось, сын мой?» – спросил индеец. «Я хотел поиграть с одним человеком, но вода Бегвионуско нас опьянила и игра наша стала слишком буйной».

Мне хотелось обратить все это в шутку, но тут я потерял сознание, и друзья увидели, каким опасным было ранение. Ото-пун-не-бе, мой старый знакомый, всегда относился ко мне очень дружелюбно. Моя рана сильно его огорчила, и он решил наказать Вау-бе-бе-наис-су за его неоправданную жестокость. Этот человек, которому я был глубоко обязан за много дружеских услуг, позднее разделил судьбу большинства оджибвеев этого края – он умер от голода.

Войдя в палатку тещи, я позабыл откинуть капюшон толстой накидки из лосиной шкуры, что помешало мне заметить, как Вау-бе-бе-наис-са прокрался в палатку, и услышать его шаги. Впрочем, если бы не этот капюшон, рана могла оказаться смертельной; толстая кожа накидки значительно смягчила силу удара. И все же череп оказался проломленным, а в том месте, на которое обрушился томагавк, до сих пор сохранилась глубокая борозда. Прошло очень много времени, прежде чем я оправился от раны, хотя вынужденное безделие продолжалось не так долго, как я опасался.

Вау-бе-бе-наис-са тотчас сбежал в нашу деревню у Ме-нау-цхе-тау-науна, а других индейцев, раньше никогда не охотившихся в прерии, охватила паника. Они боялись, что сиу начнут их преследовать. Я был еще слишком слаб, чтобы тронуться в путь, и хорошо знал, что нам нечего опасаться нападения сиу. Но моя теща рассердилась, что я отказался уйти с другими индейцами.

Я знал, что теща помогла Вау-бе-бе-наис-се в покушении на мою жизнь, и у меня были основания подозревать, что жена тоже в этом замешана. Поэтому я заявил обеим женщинам, что они могут меня оставить, если хотят. Они так и сделали, забрав с собой моих детей. Не покинули меня только Ото-пун-не-бе, хотя его тотем медведя к нему взывал, и его 14-летний двоюродный брат. Они очень заботливо ухаживали за мной, оказывая все услуги, которых требовало мое состояние. Между тем все те, кто должен был бы по-дружески меня поддержать, бросили больного на произвол судьбы. На четвертый день мое состояние резко ухудшилось: я не мог ни стоять, ни двигаться. Но начиная с десятого дня дело пошло на выздоровление.

Когда силы мои несколько восстановились, мы пошли в деревню, оставив палатки в таком виде, как их покинули перепуганные индейцы: не снятыми с места, наполненными запасами продовольствия и другими ценными вещами. Наш торговец жил на некотором расстоянии от деревни, и, добравшись до развилки дороги, мы сговорились с Ото-пун-не-бе встретиться в назначенный срок в определенном месте, после чего я пошел к торговцу, а он – в деревню. Оба мы точно к сроку прибыли в условленное место, и вот что мне рассказал Ото-пун-не-бе.

По прибытии в деревню он направился в палатку одного из вождей и уселся в ней. Вскоре туда пришел Вау-бе-бе-наис-са и занял место напротив. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, а затем Вау-бе-бе-наис-са сказал: «Ото-пун-не-бе, ты никогда раньше не бывал в нашей деревне, и я хорошо знаю, что заставило тебя прийти к нам издалека. Родных братьев у тебя нет, их убили длинные ножи[100]. Теперь же ты сдуру называешь братом человека, которого я ранил». На это Ото-пун-не-бе возразил: «Неправда, длинные ножи не убили ни одного моего брата, но, даже если бы это и случилось, я все равно не потерпел бы твоих нападений на моего друга, во всем похожего на нас. Я не позволил бы оскорблять его и наносить ему раны. Да, я действительно называю его братом и отомщу за него, как за брата. Но я не хочу проливать кровь в палатке вождя, который принял меня, как друга».

С этими словами Ото-пун-не-бе вытащил Вау-бе-бе-наис-су за руку из палатки и хотел уже вонзить нож ему в сердце, как вдруг вождь, человек очень сильный, схватил его за запястье, отнял нож и переломил пополам. Началась драка: на Ото-пун-не-бе тотчас набросились три-четыре человека, но, обладая огромной силой и решив добиться своей цели, он не отпустил Вау-бе-бе-наис-сы, пока не сломал ему двух ребер и не нанес других тяжелых увечий. Между тем Ото-пун-не-бе был от природы человеком миролюбивым, даже в состоянии опьянения. Если же он ввязывался в драку, то, как и в данном случае, делал это, защищая друга, а не в своих личных интересах.

Я был доволен наказанием, понесенным Вау-бе-бе наис-сой: два сломанных ребра примерно стоили пробитого черепа. И мы с Ото-пун-не-бе устроили пирушку, лакомясь дичью, которую я добыл, так как к этому времени здоровье мое стало поразительно быстро поправляться. А возвратившись в лагерь, мы нашли палатки в том же виде, в каком индейцы их оставили. Дней через десять они тоже сюда вернулись за своими вещами, а Ото-пун-не-бе поплыл в моем каноэ к берегам реки Ред-Ривер, где он обосновался.

Наши люди забрали свои палатки, имущество и продовольствие и ушли к Ме-нау-цхе-тау-науну. К тому времени у меня было уже достаточно вяленого мяса, чтобы семья могла прокормиться в течение года, а то и дольше. Уладив все свои дела, я взял маленькое каноэ и один поплыл вниз по реке в Маккинак, чтобы оттуда перебраться в Соединенные Штаты и навестить своих родственников, если они у меня еще остались.

У озера Рейни-Лейк я встретил м-ра Гиассона и других служащих «Компании Гудзонова залива». Они посоветовали мне ни в коем случае не попадаться на глаза людям из «Северо-Западной компании», все еще взбешенным моим поведением. Но агенты «Компании Гудзонова залива» не поддерживали связей с южной частью озера Верхнего и не могли мне помочь, а если бы я пустился в путь один, то неизбежно встретился бы с людьми «Северо-Западной компании».

Итак, я принял решение следовать прямо к фактории на Рейни-Лейк, где встретился со своим старым другом – торговцем Тейсом. Тейс как раз стоял на берегу, когда я подплыл к нему на своем маленьком каноэ. Он пригласил меня к себе в дом, куда я за ним последовал. Но здесь Тейс сурово спросил меня, как я осмелился посетить его.

«Почему же ты не идешь к своим друзьям из „Компании Гудзонова залива“? – спросил Тейс. Я ответил, что собираюсь отправиться в Соединенные Штаты. „Было бы лучше, если бы ты сделал это раньше!“ – заявил он.

Тем не менее я прожил у Тейса 20 дней, и он очень хорошо ко мне относился, а затем доставил в своем каноэ к Форт-Вильяму. Отсюда доктор Мак-Лофлин переправил меня на своей лодке к водопаду Со-Сент-Мари. В Маккинак мне помог перебраться м-р Эрмантингер. Все служащие «Северо-Западной компании», с которыми я встречался по пути, обходились со мной любезно и ни словом не обмолвились о моих связях с «Компанией Гудзонова залива».

Находившийся в Маккинаке представитель Соединенных Штатов по делам индейцев майор Патхаф снабдил меня каноэ из древесной коры, а также продовольствием и дал письмо в губернатору Детройта Кассу[101].

Мое каноэ привязали к пароходу, который доставил меня в Детройт. Там обо мне заботился какой-то джентльмен, имя которого я позабыл. Кажется, майор специально поручил ему сопровождать меня. Плавание продолжалось пять дней. При высадке мой покровитель попросил меня подождать, пока он не вернется, но больше я его никогда не видел. На следующий день я отправился на берег один. Пройдя некоторое расстояние по улице, я решил остановиться и осмотреться. Наконец я увидел индейца, подошел к нему и спросил, кто он и откуда. Тот ответил: «Оттава из Сау-ги-нонга». – «Знаешь ли ты Киш-кау-ко?» – задал я новый вопрос. «Это мой отец». – «А Манито-о-гизик, его отец и твой дед?» – «Он умер прошлой осенью». Тогда я попросил индейца, чтобы он позвал своего отца, но старик отказался прийти.

На следующий день, когда я снова бродил по улице, осматриваясь по сторонам, взгляд мой упал на старого индейца. Я побежал за ним, и, услышав мои шаги, тот обернулся, несколько мгновений подозрительно смотрел на меня, а потом обнял. Это был Киш-кау-ко, но уже совсем не похожий на того молодого человека, который много лет назад похитил меня. Он поспешно начал засыпать меня вопросами о том, что со мной потом произошло, в каких местах я жил. Я попросил его проводить меня к дому губернатора Касса, но он в ужасе отказался.

Поняв, что уговорить Киш-кау-ко не удастся, я взял в руку письмо майора Патхафа и, расспросив других индейцев, где находится дом губернатора, отправился туда без дальнейших промедлений. Но солдат, ходивший взад и вперед перед дверью, остановил меня. Мой английский язык нельзя было понять, но тут я увидел губернатора, сидевшего на веранде, и показал ему письмо. Тогда он приказал солдату пропустить меня. Прочтя письмо, губернатор тут же протянул мне руку, послал за переводчиком и долго беседовал со мной. Вызванный губернатором Киш-кау-ко подтвердил мой рассказ об обстоятельствах похищения и тот факт, что я провел два года среди индейцев племени оттава в Сау-ги-нонге.

Губернатор распорядился выдать мне одежду стоимостью в 60—70 долларов и поселил в доме своего переводчика, находившегося примерно в одной миле от его резиденции. Здесь я должен был ждать, пока губернатор не соберет совещания индейцев и белых в Сент-Мари на реке Майами. Оттуда губернатор обещал послать меня на берега реки Огайо к моим родным.

Я прождал более двух месяцев, горя нетерпением продолжить свой путь; наконец не выдержав, я выехал с Би-наис-сой, братом Киш-кау-ко, и восемью другими людьми, собиравшимися принять участие в совещании. Но, поскольку отъезд состоялся без ведома губернатора Касса, у меня не было никаких припасов. Мы очень устали и сильно страдали от голода, особенно после того, как миновали быстрины Майами, где бросили наше каноэ. Индейцы, по землям которых мы проходили, были хорошо обеспечены продуктами, но они часто отказывали нам в еде. Иногда мы останавливались вблизи кукурузных полей белых, и, хотя кукуруза уже достаточно созрела, а мы чуть не умирали с голоду, никто из нас не рискнул взять хотя бы немного зерна. Как-то ночью мы остановились около красивого дома, окруженного большим полем с чудесной кукурузой. Мои голодные спутники-индейцы сказали мне: Шоу-шоу-уа-не-ба-се, ты пришел издалека, чтобы найти своих родичей. Так зайди к ним и увидишь, дадут ли они тебе поесть». Я подошел к дому и остановился в дверях, но белые, которые как раз сидели в это время за столом, прогнали меня прочь, а индейцы долго потом смеялись надо мной.

Вскоре после этого мы как-то расположились на ночь у дороги; мимо нас проезжал всадник, который спросил на диалекте оттава, кто мы такие. Один из индейцев ответил: «Мы оттава и оджибвеи, с нами „длинный нож“ с реки Ред-Ривер, которого много лет назад похитил Киш-кау-ко». Узнав, кто мы и куда идем, всадник сказал, что его зовут Ах-ку-нах-гу-цик. «Если вы хорошие ходоки, – добавил он, – то уже послезавтра к полудню доберетесь до моего дома, где вас хорошо накормят. А мне придется ехать всю ночь, чтобы поспеть туда завтра». С этими словами он ускакал. На следующий день я так обессилел, что смог продолжать путь только после того, как меня освободили от поклажи. Один индеец нес мое ружье, другой – одеяло. Той же ночью мы доплелись до разветвления реки Майами. Тут находились индейское поселение и фактория, где жило несколько белых семей. Я обратился за помощью к торговцу, обрисовав ему наше положение, но он ничего для нас не сделал. На следующий день я уже просто не мог двигаться дальше. Но индейцы нам все же немного помогли, и на другой день мы добрались до гостеприимного крова Ах-ку-нах-гу-цика.

Там для нас уже приготовили два больших горшка с вареной кукурузой и свежей олениной. Один из них хозяин поставил передо мной, другой – перед Би-наис-сой, подав деревянные тарелки и ложки. Когда мы поели, он заявил, что оставит нас у себя по крайней мере на 10—15 дней, чтобы мы отдохнули после долгого пути; у него-де много кукурузы, а в окрестностях пасутся жирные олени. Я сказал ему, что уже много лет постоянно стремился к путешествию, которое теперь подходит к концу, и сгораю от нетерпения узнать, жив ли кто-нибудь из моих родных, но почту за счастье отдохнуть у него два-три дня и буду очень обязан, если он одолжит лошадь, чтобы доехать до Кау-вис-се-но-ки-уга или Сент-Мари. «Что ж, пусть будет так», – ответил наш хозяин.

Когда мы через два-три дня утром укладывали свои вещи в котомки, готовясь к отъезду, к нам подошел Ах-ку-нах-гу-цик. На поводу он вел красивую лошадь. Передавая мне повод, хозяин сказал: «Я даю тебе ее для поездки». Я не стал повторять, что оставлю коня в Кау-вис-се-но-ки-уге, так как уже говорил об этом, а индейцы в таких случаях не любят лишних слов. Через два дня я уже был на условленном месте, где должно было состояться совещание. Никто из индейцев еще не прибыл, но там уже находился человек, которому было поручено снабжать продовольствием прибывающих. Вскоре я заболел жестокой лихорадкой. Правда, я не был прикован к своей палатке, но болезнь меня мучила и угнетала.

Молодой оттава, посланный Би-наис-сой, чтобы готовить для меня пищу и ухаживать за мной во время болезни, через десять дней [отлучился в табор новоприбывших индейцев, которые в то время пьянствовали. В полночь его привели к нам пьяного. Один из проводников втолкнул его в хижину, сказав: «Смотрите за ним: молодой человек напроказил».

Мы разложили огонь и увидели молодого человека, стоящего с ножом в руке, всего окровавленного. Его не могли уложить; я приказал ему лечь, и он повиновался. Я запретил делать разыскания и упоминать ему об окровавленном ноже.

Утром, встав от глубокого сна, он ничего не помнил. Молодой человек сказал нам, что накануне, кажется, он напился пьян, что очень голоден и хочет готовить себе обед. Он изумился, когда я сказал ему, что он убил человека. Он знал только, что во время пьянства кричал, вспомня об отце своем, убитом некогда на том самом месте белыми людьми. Он очень опечалился и тотчас побежал взглянуть на того, кого зарезал. Несчастный был еще жив. Мы узнали, что когда был он поражен, тогда лежал пьяный, без памяти, и что сам убийца, вероятно, не знал, кто была его жертва. Родственники не говорили ничего, но переводчик (американского губернатора) сильно его упрекал.

Ясно было, что раненый не мог жить, и что последний час его был уже близок. Убийца возвратился к нам. Мы приготовили значительные подарки: кто дал одеяло, кто кусок сукна, кто то, кто другое. Он унес их тотчас и положил перед раненым. Потом, обратясъ к родственникам, сказал им: «Друзья мои, вы видите, что я убил вашего брата; но я сам не знал, что делал. Я не имел злого намерения: недавно приходил он в наш табор, и я с ним виделся дружелюбно; но в пьянстве я обезумел, и жизнь моя вам принадлежит. Я беден и живу у чужих; но они готовы отвести меня к моему семейству и прислали вам эти подарки. Жизнь моя в ваших руках; подарки перед вами; выбирайте что хотите. Друзья мои жаловаться не станут».

При сих словах он сел, наклонив голову и закрыв глаза руками в ожидании смертельного удара. Но старая мать убитого вышла вперед и сказала ему: «Ни я, ни дети мои смерти твоей не хотят. Не отвечаю за моего мужа: его здесь нет; однако ж подарки твои принимаю и буду стараться отвратить от тебя мщение мужа. Это несчастье случилось не нарочно. За что же твоя мать будет плакать, как я?»] Подарки женщина приняла. Об этом происшествии сообщили губернатору Кассу, который был доволен исходом дела.

[На другой день молодой человек умер, и многие из нас помогли убийце вырыть могилу. Когда всё было готово, губернатор подарил мертвому богатые одеяла, платья и прочее (что, по обычаю индийцев, должно было быть схоронено вместе с телом). Эти подарки положены были в кучу на краю могилы. Но старуха, вместо того чтоб их закопать, предложила молодымлюдямразыграть их между собою.

Разные игры следовали одна за другою: стреляли в цель, прыгали, боролись и пр. Но лучший кусок сукна был назначен наградою победителю за бег взапуски. Сам убийца его выиграл. Старуха подозвала его и сказала: «Молодой человек! Сын мой был очень мне дорог; боюсь, долго и часто буду его оплакивать; я была бы счастлива, если бы ты заступил его место и любил и охранял меня подобно ему. Боюсь только моего мужа». – Молодой человек, благодарный за ее заступление, принял тотчас предложение.]

Однако губернатор узнал, что друзья умершего все еще хотят отомстить за его смерть, и послал к молодому человеку переводчика с советом, не теряя времени, бежать в свою страну. Юноша вначале не хотел уходить, но мы с Би-наис-сой разделяли мнение губернатора. Мы помогли юноше собраться, и ночью он покинул нас. Однако, вместо того чтобы отправиться домой, как ему советовали, он спрятался в лесу в нескольких сотнях ярдов от нашего лагеря.

Назавтра очень рано поутру я увидел, что к нашей палатке приближаются два приятеля убитого индейца. Вначале я был несколько озадачен, полагая, что индейцы замыслили недоброе, но вскоре заметил, что они безоружны. Индейцы вошли в палатку и долго сидели молча. Наконец один из них спросил: «Где же наш брат? Нам скучно, и мы хотим побеседовать с ним». Я ответил, что он только что вышел и скоро вернется. Так как индейцы у нас засиделись, настаивая на встрече с юношей, я вышел из палатки под предлогом, что постараюсь его разыскать, разумеется, нисколько не рассчитывая с ним встретиться. Но юноша видел из своего тайника, как два гостя направились к нашей палатке, и, будучи уверен в их добрых намерениях, вернулся туда вместе со мной. Молодые люди обменялись с ним рукопожатиями и отнеслись к нему очень ласково. Вскоре мы убедились, что все слухи о затевавшемся ими убийстве были необоснованными.


Содержание:
 0  j0.html  1  Введение д-ра Эдвина Джемса к жизнеописанию Теннера : John Tanner
 2  j2.html  3  j3.html
 4  j4.html  5  j5.html
 6  j6.html  7  j7.html
 8  j8.html  9  j9.html
 10  j10.html  11  j11.html
 12  j12.html  13  j13.html
 14  вы читаете: j14.html  15  j15.html
 16  j16.html  17  Приложение д-ра Эдвина Джемса к американскому изданию 1830 г. : John Tanner
 18  О постах и снах : John Tanner  19  О тотемах : John Tanner
 20  Индейская музыка и поэзия : John Tanner  21  j21.html
 22  Песня, исполняемая исключительно на празднике общества Мидевивин : John Tanner  23  Песня, исполняемая перед охотой на бобров и при отправлении обрядов общества Мидевивин : John Tanner
 24  j24.html  25  Об индейских праздниках[106] : John Tanner
 26  О постах и снах : John Tanner  27  О тотемах : John Tanner
 28  Индейская музыка и поэзия : John Tanner  29  j29.html
 30  Песня, исполняемая исключительно на празднике общества Мидевивин : John Tanner  31  Песня, исполняемая перед охотой на бобров и при отправлении обрядов общества Мидевивин : John Tanner
 32  j32.html  33  notes.html
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap