Приключения : Путешествия и география : Глава XIV Поездка в Кентукки. – Гостеприимство белых. – Возвращение в Детройт. – Генерал Кларк. – Возвращение к Лесному озеру. — Полковник Диксон. – Вторая поездка в Сент-Луис через Чикаго и Форт-Кларк. – Дружелюбие поттаватоми. : John Tanner

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33

вы читаете книгу

Глава XIV

Поездка в Кентукки. – Гостеприимство белых. – Возвращение

в Детройт. – Генерал Кларк. – Возвращение к Лесному озеру. —

Полковник Диксон. – Вторая поездка в Сент-Луис через Чикаго

и Форт-Кларк. – Дружелюбие поттаватоми.

Когда совет приближался к концу, губернатор Касс пригласил меня на обед; многие присутствовавшие там джентльмены изъявили желание чокнуться со мной, поэтому, встав из-за стола, я с трудом добрался до своей палатки. Через несколько дней переводчик сказал мне, что губернатору хотелось посмотреть, в какой мере я разделяю пристрастие индейцев к спиртным напиткам и не веду ли себя в состоянии опьянения так же, как они. Но вино не подействовало на меня так сильно, чтобы забыться и не понимать своего состояния. Вернувшись, я тотчас улегся и оставался в палатке, пока совсем не протрезвился.

Какие-то индейцы поттаватоми украли лошадь, одолженную мне славным стариком Ах-ку-нах-гу-циком, но юноши, сопровождавшие Би-наис-су, нашли ее и возвратили владельцу, который тоже принимал участие в совете. Губернатор Касс, узнав, как хорошо отнесся ко мне этот индеец, подарил ему очень дорогое, красивое седло.

Сначала старик упорно отказывался от подарка, но, когда его удалось переубедить, высказал большую благодарность.

«Вот чему меня учили старики много лет назад, когда я сам был еще ребенком, —сказал он. – Относись к людям хорошо и старайся сделать им добро, особенно если это чужеземец, пришедший издалека, или человек покинутый и одинокий. Они говорили мне, что если я буду так поступать, то и Великий дух меня не забудет, поможет и вознаградит за добро, которое я сделаю. И вот теперь, так мало сделав для этого человека, какое почетное вознаграждение я получил!»

Старик всячески пытался уговорить меня взять его лошадь, считая, что за нее с избытком уплачено более ценным седлом. Несмотря на мой категорический отказ, он не отступал от своего предложения. Тогда я сказал, чтобы он считал лошадь моей, но держал ее у себя до моего возвращения.

Губернатор мне подарил товаров на 120 долларов, и, так как мне предстоял еще далекий путь, я купил себе лошадь за 80 долларов, заплатив за нее полученными товарами. В совете принимали участие два человека из Кентукки, которые знали моих родственников. Один из них с детских лет жил в семье моей сестры.

Я отправился в путь вместе с этими новыми знакомыми, хотя еще не совсем поправился после болезни. Вскоре мое состояние так ухудшилось, что я уже не мог сидеть на лошади. Тогда мои спутники решили купить весельную лодку, называемую скифом; один из них взялся доставить меня до места водным путем, а другой поехал сухопутной дорогой с нашими лошадьми. На этом отрезке реки Биг-Майами много мельничных плотин и других препятствий. Они сильно замедляли плавание и при моем тяжелом состоянии превращали даже этот способ передвижения в сплошную муку.

Я так ослабел, что почти не мог двигаться, и нам пришлось остановиться у дома одного бедняка, жившего на берегу. Он, видимо, испытывал ко мне сострадание и был готов оказать любые услуги, поэтому я решил на некоторое время здесь остаться. Спутник, с которым мы прошли столь долгий путь, сказал, что поплывет дальше до Огайо и оттуда либо вернется за мной сам, либо пришлет кого-нибудь другого.

Человек, под кровом которого я остановился, говорил немного на языке оттава и делал все, что было в его силах, чтобы облегчить мое состояние, до того как прибыл мой племянник, посланный друзьями из Кентукки. От племянника я узнал о смерти отца, а также некоторые подробности о своих родственниках. До встречи в Детройте с Киш-кау-ко я всегда считал, что почти вся семья отца была истреблена Манито-о-гизиком и его бандой на следующий год после моего похищения.

Нам пришлось совершить очень скучное и мучительное путешествие до Цинциннати, где мы немного отдохнули. Оттуда мы на скифе поплыли вниз по Огайо. Приступы лихорадки ежедневно повторялись, и когда начинался озноб, приходилось останавливаться; поэтому мы продвигались довольно медленно. Нас сопровождал человек, который помогал племяннику переносить меня в лодку или на берег, так как я был похож на скелет и не мог ни ходить, ни стоять.

С наступлением сумерек, после пасмурного и облачного дня, мы оказались вблизи какой-то красивой фермы. Дом был большим и добротным. Когда мы вышли из скифа, совсем стемнело, и мои спутники, взяв меня под руки, скорее донесли, чем довели до фермы. Племянник рассказал хозяину о нашем положении и добавил, что при тяжелом состоянии моего здоровья дальнейшее путешествие будет не только мучительным, но и опасным для моей жизни. Но хозяин отказал нам в приюте, а когда племянник стал настаивать на своей просьбе, грубо выгнал нас за дверь. Между тем наступила ночь, а ближайший дом находился на расстоянии полутора миль. Кроме того, он стоял далеко от берега, подойти к нему на лодке мы не смогли, и мои спутники понесли меня на руках. После полуночи мы подошли к большому кирпичному дому. Все его обитатели, видимо, спали, так как ни одно окно не светилось. Племянник постучался в дверь, и через некоторое время к нам вышел мужчина. Увидев меня, он прежде всего помог меня поддержать и ввести в дом, а затем позвал жену и дочерей, чтобы они дали поесть моим товарищам. Мне он дал какое-то лекарство и уложил в кровать, где я спокойно проспал до утра. В этом доме я провел весь следующий день, причем ко мне там относились очень приветливо. С той поры мое здоровье пошло на поправку, и я вскоре без особых трудностей достиг местности, где жили дети моей сестры. Одну ночь я провел в доме своего племянника Джона, а затем переселился к его брату, где пролежал больным около месяца.

Мои родственники получили письмо и дали мне понять, что оно предназначено для меня. Но хотя они несколько раз читали его, я все-таки не понял ни одного слова. Ведь после приезда я все время лежал в постели, почти всегда один, и не научился ни говорить по-английски, ни понимать этот язык. Когда здоровье мое несколько улучшилось и я начал вставать, пришло второе письмо. Из него я уже понял, что мой брат Эдуард, имени которого я никогда не забывал, отправился отыскивать меня на реку Ред-Ривер, а один из моих дядей, живший в 100 милях от того места, где я находился, приглашал меня к себе.

Но все мои мысли были сосредоточены на встрече с братом Эдуардом, и я тотчас попросил привести мою лошадь, чтобы отправиться к нему на Ред-Ривер. Когда распространились слухи о моем скором отъезде, у нас собралось 20—30 соседей, пытавшихся отговорить меня от этого намерения. Убедившись, что я не отступлю от своего решения, все они дали мне немного денег – кто шиллинг, кто два, а кто и больше[102]. И я пустился в путь на своей лошади. Не проехал я и десяти миль, как усталость и болезнь опять свалили меня с ног. Пришлось остановиться в доме человека, которого, как я позднее узнал, звали Морганом. Здесь я провел четыре дня, а когда попросил лошадь, снова собрались соседи и каждый из них дал мне что мог. Один принес мешок хлеба, другой привязал к седлу поросенка. Все вместе они снабдили меня порядочным запасом продуктов и небольшой суммой денег. Я собирался вернуться в Детройт, но был еще очень слаб, и м-р Морган проводил меня до Цинциннати. Я заметил, что всегда заболевал, как только ночевал в доме, и на сей раз избегал это делать. М-р Морган спал в доме, где мы останавливались на ночь, а я подыскивал себе место на вольном воздухе, где и укладывался на отдых. Мне кажется, что именно этому я обязан своим выздоровлением. В Цинциннати я расстался с м-ром Морганом и, продолжая путь один, вскоре остался без продуктов. Как раз в это время я проезжал мимо дома, у дверей которого стоял старик. Увидев меня, он крикнул: «Стой! Иди сюда!» Это были чуть ли не единственные английские слова, которые я понимал в то время, но по его поведению и выражению лица мне стало ясно, что намерения у него дружеские. Я заехал во двор. Старик насыпал лошади много корму, а меня проводил в дом. Он поставил передо мной мясо, но я не мог его есть. Тогда он принес орехи, и я съел несколько штук. Увидев, что лошадь уже съела корм, а я очень тороплюсь уехать, старик привел ее и заседлал. От предложенных мною денег он отказался.

Вскоре после этого я остановился у дома, во дворе которого возвышалась большая куча кукурузы. Лошадь моя сильно изголодалась, поэтому я слез, вынул из кармана доллар и дал его мужчине, стоявшему во дворе. Потом я отсчитал десять початков и дал их лошади. Но я не мог объяснить, что сам тоже хочу есть, во всяком случае, все присутствовавшие там люди делали вид, что не понимают меня. Тогда я вошел в дом, чем вызвал явное недовольство женщины. В комнате я увидел кусок хлеба из кукурузной муки и показал на него, а потом на свой рот. Но женщина и тут сделала вид, что не понимает меня. Тогда я взял хлеб и поднес его ко рту, как бы собираясь его съесть. Увидев это, хозяйка позвала своего мужа, который отнял у меня хлеб и вытолкал из дома. Затем он отобрал кукурузу у лошади и жестами дал мне понять, чтобы я уходил.

Тогда я направился к следующему дому, большему, построенному из кирпича, и решил попытать там счастья в надежде на более дружелюбный прием. Когда я подъехал к дому, из него вышел очень полный мужчина и начал кричать что-то визгливым и резким голосом. Слов его я не понял, но по жестам уяснил себе, что мне запрещалось въезжать во двор. Я хотел все-таки проехать, но он подбежал и схватил лошадь за повод. Толстяк долго и сердито что-то говорил мне, но я его не понял. Подозреваю, что он принял меня за индейца и осыпал проклятиями. Затем этот человек ухватился за мое ружье, пытаясь его отнять. Позднее я узнал, что он содержал таверну и был городским чиновником. Но в тот момент я был больным, голодным и раздраженным. Его попытка отобрать ружье вывела меня из терпения. В руке у меня была ореховая палка толщиной с большой палец и длиной в три-четыре фута. Я так сильно ударил толстяка по голове, что он отпустил ружье, дав мне возможность ускакать. Два молодых человека, тоже, видимо, путешественники, лошади которых стояли у этого дома, вскоре догнали меня, и мы поехали дальше вместе.

Путешествие было для меня мучительным и тоскливым. День ото дня становясь все более слабым и мрачным, я трусил в одиночестве на лошади, не вызывая симпатии и сочувствия в людях, которых встречал на пути, часто страдая от голода и недомогания. Ночью я спал в лесу, как решил заранее, но охотиться не мог, так как состояние здоровья не позволяло удаляться далеко от дороги. Однажды ночью, находясь уже почти у истоков Биг-Майами, я предложил какому-то фермеру доллар, но он прогнал меня, не дав ни еды, ни корма для лошади. Убедившись, что вся семья заснула, я вышел из леса и принес кукурузы, чтобы накормить лошадь. Сам же я съел кусок кукурузы, которую купил накануне за 25 центов. После еды я почувствовал себя несколько бодрее. Теперь незаселенные участки между фермами становились все более обширными. Как-то, увидев в лесу стадо свиней, я подстрелил одну из них, освежевал тушу и подвесил мясо к седлу; теперь у меня было вдосталь пищи.

У впадения реки Майами в озеро Эри я встретил хорошо знакомого мне торговца. Он так же отлично владел языком оттава, как и я. Но когда я попросил у него корма для лошади, он мне отказал, предложив, правда, немного кукурузы в обмен на «медвежье мясо» (он принял за медвежатину висевшую у меня за седлом свинину). Торговец был мне так противен, что я отказался от обмена, перебрался на другую сторону реки и улегся спать в лесу.

И этой ночью я опять почувствовал себя очень плохо. Утром, обнаружив, что лошадь убежала, я с трудом пошел за ней. Подойдя к берегу, я увидел лошадь на другой стороне реки. Тогда я крикнул торговцу, дом которого находился напротив, чтобы он перегнал ко мне лошадь, так как я болен. Он отказался это сделать. Пренебрег торговец и моей просьбой послать хотя бы каноэ, чтобы мне, больному, не надо было залезать в воду. Пришлось перебираться на другой берег вплавь. Взяв лошадь, я вернулся на свою стоянку, но из-за болезни в тот день не смог ехать дальше.

На следующий день я продолжил свой путь, и тут мне посчастливилось встретить в одном доме радушную хозяйку. Она накормила лошадь и принесла мне немного соленой свинины; но я отказался от солонины, так как не мог ее есть. Тогда женщина предложила мне свежей оленины, и я взял переднюю лопатку. Знаками хозяйка пригласила меня переночевать в доме, но я предпочел остаться в лесу, нашел там удобное место для стоянки и сварил мясо, которое она мне дала. Еще до того как пища была готова, женщина прислала мне с мальчиком хлеба и свежего масла.

На следующий день я почти все время ехал вдали от обрабатываемых земель. Проезжая мимо деревни Ах-ку-нах-гу-цика, я не хотел там останавливаться, ведь старик и так много для меня сделал, а теперь он снова стал бы предлагать свою лошадь. Милях в 100 от Детройта я опять тяжко заболел. Чувствуя, что не в состоянии ехать дальше, я наконец решил принять рвотное снадобье. Его мне когда-то дал доктор Мак-Лофлин на Рейни-Лейк, и оно было всегда при мне. Едва я проглотил лекарство, как разразился ливень. Стало холодно, негде было спрятаться от дождя, я промок до нитки, и у меня начались судороги. После дождя протекавший рядом ручей замерз. Сжигаемый жаром сильнейшей лихорадки, я проломил лед и долго простоял в воде. Лихорадка продолжалась несколько дней, я совсем потерял способность передвигаться и лишился надежды на выздоровление. Однажды мимо меня прошли двое мужчин с почтой; один из них немного говорил на языке индейцев. Но они ничем не могли мне помочь, так как по долгу службы не имели права задерживаться.

Наконец ко мне вернулись силы, и я тронулся в дорогу. На расстоянии двух дней пути от Детройта я встретил на улице человека с трубкой, такой же, как у индейцев сиу. Его необычайное сходство с моим отцом поразило меня. Я попытался привлечь внимание этого человека, но он мельком взглянул на меня и пошел дальше.

Приехав через два дня в Детройт, я узнал, что не ошибся: этот человек был моим братом. Однако губернатор не разрешил мне отправиться на его поиски. Он рассудил так: расспрашивая торговцев по дороге в Детройт, брат где-нибудь узнает, что я прошел мимо, и вернется назад.

Губернатор оказался прав: через три дня брат вернулся в Детройт. Он долго держал меня в своих объятиях, но, так как я не понимал английского языка, разговаривать нам пришлось с помощью переводчика. Первым делом он велел мне остричь мои длинные волосы, в которые, по обычаю индейцев, были вплетены пестрые шнурки. Затем мы вместе посетили губернатора Касса, который был очень доволен тем, что я сбросил индейскую одежду. Но платье белых людей крайне меня стесняло, и иногда мне приходилось его снимать, чтобы чувствовать себя свободнее.

Я пробовал, изъясняясь через переводчика, уговорить брата поехать ко мне на Лесное озеро. Но он, напротив, настаивал на том, чтобы я посетил его дом за рекой Миссисипи, куда мы в конце концов и отправились. Начальник гарнизона форта Уэйн отнесся к нам очень дружелюбно, и путешествие прошло в общем приятно. Через 40 дней мы добрались до дома брата, находившегося на берегу Миссисипи, в 15 милях от Нью-Мадрида. Другой брат жил поблизости, и оба они сопровождали меня до Джексона, расположенного в 15 милях от Кейп-Джирардо, где жили две мои сестры. Затем вшестером или всемером мы поехали через Голконду на реке Огайо в Кентукки, где в двух маленьких деревушках (Сейлем и Принстон) проживали многие другие мои родственники.

Ночью накануне моего приезда сестре Люси приснилось, будто я иду по кукурузному полю, окружающему ее дом. У сестры было 10 детей. Чтобы присутствовать при моей встрече с сестрами, собрались родственники, друзья и соседи. И хотя мы друг друга не понимали, было пролито немало слез. В первое же воскресенье после моего приезда в доме сестры собралось еще больше гостей, чем в первый раз, чтобы присутствовать на молебне. Мой зять Иеремия Раккер сделал попытку найти в завещании отца хоть какие-нибудь распоряжения в мою пользу. Мы отправились в Принстон, где зять представил меня судьям, но сделать ничего не удалось. Тогда жившая поблизости мачеха подарила мне 137 долларов.

В сопровождении семи моих родственников, женщин и мужчин я поехал в Скоттсвилл к дяде, захотевшему повидаться со мной. Там организовали сбор в мою пользу, и я получил 100 долларов. После возвращения от дяди полковник Юннг из Хопкинсвилла в течение часа, который я провел у него, собрал еще 100 долларов и вручил их мне. Этот джентльмен проявил по отношению ко мне много заботы и внимания. С того дня он навсегда остался моим верным другом, неизменно готовым оказать помощь.

Из Хопкинсвилла я отправился к мачехе, где стал готовиться к возвращению на Лесное озеро. Многие родственники, жившие по ту сторону Миссисипи, возвратились к себе домой, но брат и невестка настояли на том, чтобы ехать со мной. Из дома брата Эдуарда под Нью-Мадридом я вернулся в Джексон, где опять заболел. Между тем моё состояние благодаря добровольным пожертвованиям встретившихся мне гостеприимных и милосердных людей возросло до 500 долларов. Вот почему брат, опасаясь, как бы такая крупная сумма не навлекла на меня беды, если я поеду один, решил меня сопровождать.

Из Джексона мы отправились в Сент-Луис, где навестили губернатора Кларка, который уже во многом помог брату, когда тот меня разыскивал. Кларк встретил нас очень благожелательно и предложил сделать все, что мы сочтем необходимым, чтобы помочь вывезти мою семью из страны индейцев. Брат хотел отправиться со мной, захватив побольше людей, чтобы в случае необходимости забрать детей силой. Но я, улучив денек, пошел к губернатору Кларку один и попросил его не придавать значения словам брата, который не знал условий той местности, куда я направлялся, и не понимал, как можно добиться успеха в нашем предприятии. По правде говоря, я не хотел, чтобы меня сопровождал кто-нибудь из белых людей, будь то даже мой родной брат, так как хорошо понимал, что он не перенесет трудностей путешествия и не сможет, подобно мне, прожить всю зиму в индейской палатке. Более того, я считал, что брат будет для меня скорее помехой, чем помощником. Губернатор Кларк хотел доставить меня к Лесному озеру через верхнюю Миссисипи, но этот путь был для меня неприемлем, так как он пересекал страну сиу. Кларк дал мне маккинакскую лодку, вмещавшую 60 человек, с соответствующей командой и, кроме того, три бочки муки, две бочки сухарей, ружья, палатки, топоры и т.д. Уговорив наконец брата вернуться домой, я отправился в путь один. Из-за бурного течения Миссисипи ниже устья Миссури большая и тяжелая лодка вскоре оказалась негодной для такого путешествия. Поэтому я оставил ее у волока Сиу. Оттуда я с двумя мужчинами поплыл в маленьком каноэ к истокам реки Иллинойс у Чикаго.

Губернатор Кларк дал мне письмо к м-ру Мак-Кензи, местному представителю по делам индейцев. Но, так как в это время ни одно судно не отправлялось в Маккинак, Мак-Кензи дал мне каноэ из древесной коры с индейским экипажем. Однако индейцы вскоре решили остановиться и пропьянствовали несколько дней. А в это время мимо проходил возвращавшийся пароход, на котором я и добрался до Маккинака. Здесь капитан, по имени Кнапп, предложил доставить меня на своем судне до острова Драммонд. Там я встретил сердечный прием со стороны д-ра Митчелла и представителя по делам индейцев полковника Андерсона. Последнему удалось переправить меня к Со-Сент-Мари.

Там мне пришлось прождать два-три месяца, так как местный уполномоченный, полковник Диксон, сам собиравшийся в отъезд, не разрешал мне переправиться к озеру Верхнему на судне «Северо-Западной компании», которое за это время успело трижды сходить туда и обратно. Наконец полковник отправился в путь и взял меня на свое судно. Едва мы отошли от берега, как Диксон дал мне в руки весло, несмотря на то что я был не совсем здоров, и заставил грести до тех пор, пока я в изнеможении не опустился на дно лодки. Увидев, что я уже больше ни на что не гожусь, полковник велел высадить меня на берег примерно в 20 милях от Форт-Вильяма, где я встретил м-ра Гиарсона, которому были доверены заботы о каком-то имуществе «Компании Гудзонова залива». Возмущенный отношением ко мне полковника Диксона, я сказал ему, когда он меня покинул, что все равно доберусь в Ме-нау-цхе-тау-наун раньше его. Свой багаж я оставил на попечении м-ра Гиарсона и, договорившись с одним старым французом, чтобы он помог мне управлять маленьким каноэ, тронулся в путь. Мы благополучно пересекли озеро, и я действительно оказался у цели раньше Диксона.

Все мои близкие были здоровы. На следующий день мне сообщили, что к палатке приближается «рыжеволосый англичанин» (так прозвали индейцы полковника Диксона). Не вставая с места, я крикнул ему изнутри, чтобы он не входил ко мне.

«Вы видите, я в своей палатке, хотя вы и бросили меня на берегу озера далеко от моего дома и от такого места, откуда мне могли бы оказать помощь. В моей палатке нет места для таких людей, как вы, и я надеюсь, вы сюда не войдете!»

Я хорошо понимал, что он пришел ко мне за продуктами, но не хотел ни встречаться с ним, ни давать ему что бы то ни было.

Полковник ушел из нашей деревни и по индейской тропе отправился к реке Ред-Ривер. Но в реке в этом году было очень мало воды, и Диксону пришлось весьма туго: он чуть не умер с голоду.

Полковнику попалось на пути индейское кладбище, где были похоронены один из моих шуринов, дочь Ото-пун-не-бе и много моих друзей и знакомых. Все могилы были тщательно укрыты. Но полковник Диксон сломал ограды и маленькие навесы над могилами, чем нанес тягчайшее оскорбление индейцам. Они грозились убить его и, несомненно, исполнили бы свое обещание, подвернись им удобный случай. Но полковник направился в Пембину, а оттуда к озеру Траверс и больше никогда не возвращался в страну оджибвеев.

Через несколько дней после моего приезда в Ме-нау-цхе-тау-наун один из моих детей заболел корью и умер, так как эта болезнь в то время всегда заканчивалась у индейцев смертью. Другие дети тоже заразились, но я уже немного научился ухаживать за больными, и никто из них не погиб.

Вскоре у нас вышли все запасы, и мы вместе с Ме-цхик-ко-наумом начали готовиться к охоте с применением магии.

Я опять увидел во сне юношу, который уже не раз являлся ко мне при подобных обстоятельствах. Он спустился ко мне, как обычно, и, остановившись передо мной, начал суровее, чем всегда, упрекать меня за жалобы и стоны из-за смерти ребенка.

«Впредь ты меня больше не увидишь, – сказал он, – и остаток пути, который суждено тебе пройти, будет усыпан терниями и шипами. И беды обрушатся на тебя в будущем главным образом из-за преступлений и плохого поведения твоей жены. Но на сей раз, поскольку ты позвал меня, я хочу еще раз тебя накормить!»

После этих слов я посмотрел вперед и увидел огромную стаю уток, совершенно покрывшую озеро, а повернув голову в одну сторону, я увидел осетра, посмотрев в другую – северного оленя. И этот сон сбылся, как и другие, по крайней мере в той его части, которая касалась охоты и рыболовства.

С наступлением зимы я ушел на реку Ред-Ривер, где занялся охотой на бизонов и вялением мяса, готовясь к возвращению в Соединенные Штаты. За 10 лет до того времени, о котором здесь рассказывается, я разошелся со своей первой женой. Но настояния индейцев, да и условия жизни побудили меня взять другую жену. От нее у меня было трое детей, а детей от первой жены тогда не было в деревне. Вторая жена отказалась следовать за мной, и я, забрав троих детей, отправился в путь без нее. Но у озера Рейни-Лейк жена догнала и согласилась сопровождать меня в Маккинак.

На обратном пути большую помощь оказывали мне служащие «Северо-Западной компании». Однако на острове Драммонд мне пришлось пережить тяжелое разочарование. Когда я направлялся к Рейни-Лейк, мне хотели преподнести много ценных подарков, но я от них отказался, так как не мог их увезти. Мне обещали сохранить все в целости до моего возвращения. Но за это время старший офицер, сделавший мне так много добра, сменился новым. У того был совсем другой характер, и он не хотел ничего делать для людей, в какой-то степени связанных с индейцами. Этот человек отказался принять меня или оказать мне какое-нибудь содействие. Однако благодаря любезной помощи м-ра Эрметингера из Со-Сент-Мари мне все же удалось добраться до Маккинака.

В Маккинаке представителем по делам индейцев был в то время полковник Бойд. Он вызвал меня и предложил работать подручным в своей кузнице. Но эта работа мне не понравилась и я не согласился там оставаться. Тогда Бойд дал мне 100 фунтов муки, такое же количество свиного сала, немного виски, табаку и т.д. В Чикаго отходили два судна, но ни одно из них не принимало меня на борт, хотя денег у меня было достаточно и я предлагал оплатить проезд. Мне не оставалось иного выхода, как купить у индейцев плохое старое каноэ из древесной коры, за которое я отдал 60 долларов. Затем я нанял трех французов, но полковник Бойд не отпустил их со мной. Все же он дал мне письмо к д-ру Уолкотту, тогдашнему представителю по делам индейцев в Чикаго, и я отправился в путь только с одним помощником.

Через некоторое время, остановившись в поселке индейцев оттава Вау-гун-ук-кецце, я обнаружил, что мое непрочное каноэ сильно течет и продолжать в нем путешествие невозможно. Пришлось купить новое каноэ, заплатив за него 80 долларов. Несколько моих приятелей оттава решили сопровождать меня, и мы двинулись дальше. Нас было восемь мужчин в одном каноэ и шесть в другом и, кроме того, несколько женщин. Так мы плыли, пока до Чикаго не осталось два дня пути, но тут мы встретили других индейцев, сообщивших тревожные новости об уровне реки Иллинойс, и друзья расстались со мной, решив вернуться домой; моя жена уехала с ними.

В Чикаго у меня опять началась лихорадка; мои запасы истощились, и я попал в крайне бедственное положение. Тогда я пошел в д-ру Уолкотту, чтобы передать ему письмо полковника Бойда, но он не захотел меня принять или позаботиться обо мне. Между тем он хорошо знал, кто я такой, так как видел меня в Чикаго раньше; я никак не мог понять, почему он отказал мне в помощи. Пришлось поставить палатку недалеко от его дома у болота, поросшего диким рисом. И в течение нескольких дней мне удавалось кормить детей мясом черного дрозда, подстреливая птиц, когда они садились на болото, хотя чувствовал я себя так плохо, что не мог простоять на ногах более пяти минут.

Как только я смог, опираясь на палки, дотащиться до двери дома д-ра Уолкотта, я рассказал ему, что моим детям грозит голодная смерть. Но он грубо прогнал меня. Когда я повернулся спиной к его двери, на глазах моих выступили слезы. Со мной это редко случалось, но из-за болезни я стал похож на женщину. По дороге от дома до палатки я три-четыре раза терял сознание, отлеживаясь у обочины дороги. Вскоре мои страдания и муки детей облегчил один француз, переправивший через волок несколько лодок. Его жена была индианка из племени оджибвеев и всегда сопровождала мужа, когда он перетаскивал лодки. Хотя его лошади устали после длинной дороги, он все же согласился перебросить меня вместе с каноэ на 60 миль дальше, а если лошади выдержат, то и на все 120 миль (длина волока при тогдашнем уровне воды). Мы договорились о цене, которая показалась мне весьма скромной. Кроме того, француз одолжил мне молодую лошадь для верховой езды, так как считал, что я еще слишком слаб для ходьбы и мне будет удобнее ехать верхом, чем на его повозке вместе с каноэ. Но мы не проехали даже 60 миль, как мой спутник заболел кровавым поносом. В реке теперь появилось немного воды, и я решил плыть в своем каноэ вниз по течению. Молодая лошадь француза была украдена индейцами поттаватоми в ту же ночь, когда я ее вернул. Но у него был юноша помощник, а я со своей стороны постарался всячески услужить им, чтобы они могли тронуться в обратный путь. С французом мы расстались тотчас за Чикаго, и опять я остался без помощников, если не считать старого индейца, по имени Гос-со-квау-вау (Курильщик). Мы спустили с ним лодку в реку, но воды в ней было слишком мало, чтобы нести всех нас. Мы только время от времени сажали в каноэ детей, подталкивая его один с носа, другой с кормы. Мы продвинулись не более чем на три мили, когда я сообразил, что такой способ передвижения будет слишком медленным и мучительным. Поэтому я решил договориться со встретившимся нам по дороге индейцем поттаватоми. За одно одеяло и пару кожаных ноговиц тот согласился перевезти на своих лошадях детей и багаж до устья реки Ан-нум-мун-не Се-бе (Йеллоу-Окр), то есть на расстояние 60 миль. Эта река течет со стороны Миссисипи и ниже ее впадения в Иллинойс, в последнем всегда много воды. Я немного опасался доверить детей и багаж поттаватоми, но старый Гос-со-квау-вау полагал, что тот окажется частным человеком. Посадив детей на лошадь, индеец сказал: «Через три дня я доберусь до устья Ан-нум-мун-не и там буду тебя ждать».

Так мы расстались без лишних слов. Вместе со старым Курильщиком я снова направился в долгий мучительный путь вдоль русла Иллинойса. По обеим сторонам дороги от Чикаго до реки Йеллоу-Окр раскинулись прерии, поэтому добраться туда при наличии повозки и лошадей не составляет труда. Прибыв к условленному месту, мы застали там поттаватоми. Все было в целости и сохранности.

Мы сложили свои вещи в каноэ и поплыли вниз по реке к форту Кларк, расположенному на узкой полосе земли между двумя озерами. Индейцы называют это место Ка-гах-гум-минг («почти вода», то есть перешеек). Здесь я встретил нескольких знакомых и даже родичей, то есть людей, в какой-то мере связанных с тем индейским родом, к которому я сам принадлежал. Там были, например, сын Тау-га-ве-нинне, покойного мужа Нет-но-квы, и родичи одной из моих жен. Некая старая индианка, считавшая себя моей родственницей, дала нам целый мешок вискобимменука (сорт кукурузы, которую собирают зеленой, а затем варят и сушат).

Милях в трех от этого места, плывя вниз по реке, мы увидели на берегу индейца, который крикнул мне: «Друг, любишь ли ты свежую оленину?»

Когда я ответил утвердительно и остановил каноэ, он положил в него большого жирного оленя и сказал: «Может быть, тебе доставит удовольствие мясо этого оленя, которого я только что убил».

С этими словами он собрался уходить, но я позвал его назад и, несмотря на отказ взять какую-нибудь плату за оленя, дал ему немного пороху, несколько пуль и кремней, за что он очень меня благодарил.

Как-то мне удалось подстрелить журавля, и я бросился в воду, чтобы достать его, хотя был сильно разгорячен от работы. Вскоре мне стало плохо, но, не подумав о причине этого недомогания, я опять полез в воду за другой добычей. Тут болезнь свалила меня. Приступ лихорадки был таким сильным, что, опасаясь смерти, я велел старому Курильщику отвести детей к губернатору Кларку, так как верил, что тот поможет им добраться до моих родных. Но мои опасения не оправдались, я начал быстро поправляться и через несколько дней смог продолжить путешествие. По дороге мы встречали множество индейцев поттаватоми. Их палатки большими скопищами стояли почти на каждом изгибе реки. Некоторые поттаватоми плыли в каноэ по реке, и тогда мы путешествовали вместе. Однажды из палатки на берегу выбежал человек и спросил, кто я такой. Когда я ему ответил, индеец осведомился, можно ли моим детям есть мед. На мой ответ, что, пожалуй, можно, он прислал к нам двух юношей, которые принесли по большой миске меду и передали их мне.

Так мы спустились вниз по реке Иллинойс, причем я добывал много дичи, у нас всегда было вдоволь еды, и здоровье мое все время улучшалось. Вскоре мы добрались до Сент-Луиса. Здесь губернатор Кларк встретил нас со свойственной ему добротой, причем отнесся хорошо не только ко мне и моим детям, но и к старому Курильщику, так много помогавшему нам в дороге. Вручив старику хороший подарок, он отпустил его только тогда, когда обеспечил средствами передвижения для возвращения на родину.

В Сент-Луисе пришлось шить детям новую одежду, и мы задержались в этом городе больше, чем я предполагал. Так как не все вещи были готовы к отъезду, губернатор выслал их позднее в Кентукки. Кларк дал мне письмо к представителю по делам индейцев в Кейп-Джирардо, куда я отправился в своем каноэ из древесной коры. В этом городе я оставил свою лодку, и, хотя долго там не задерживался, мне представился случай познакомиться с несколькими людьми из экспедиции майора Лонга, возвращавшейся из путешествия к Скалистым горам[103]. Это было осенью 1820 г. Прошел почти год после моего первого приезда на Огайо в 1819 г. А когда я в 1819 г. отправлялся в путь от Лесного озера, минуло ровно 30 лет со времени моего похищения Ма-нито-о-гизиком и Киш-кау-ко. Итак, я попал в плен, по-видимому, в 1789 г. Теперь мне 47 лет.

В течение четырех месяцев я прожил у своих сестер в Джексоне, расположенном в 10 милях от Кейп-Джирардо. Оттуда я съездил в Кентукки, а осенью возвратился в Сент-Луис, чтобы повидаться с губернатором Кларком. Но он куда-то уехал, а в городе свирепствовала эпидемия лихорадки и я не стал там задерживаться. На обратном пути в Гранд-Прейри, который находится в 80 милях от того места, где я оставил своих детей, меня опять свалил сильный приступ лихорадки. К счастью, я попал там к женщине, благодаря заботливому уходу которой вскоре выздоровел. В это время мне сообщили, что мои дети тоже заболели лихорадкой, распространившейся по всей местности, и я, несмотря на свою слабость и недомогание, поспешил к ним. Погиб только один ребенок, остальные же поправились, хотя и болели очень тяжело. Но я был не единственной жертвой этого несчастья. Из моих близких родственников умерло семь человек; смертность в этой части Штатов достигла чудовищных размеров.

Следующей весной была сделана еще одна попытка добиться получения мною части отцовского наследства. Но мачеха продала на Кубу нескольких рабов-негров, которые, как полагали, должны были мне принадлежать. Это дело и теперь еще не закончено; им занимаются адвокаты.

Весной 1822 г. я опять поехал на север, не очень довольный своим пребыванием у друзей из Кентукки. Пройдя волок Большой прерии, я отдал свое каноэ брату, а сам взял лошадей и поехал с детьми по берегу Иллинойса в Сент-Луис, а затем в Чикаго.

Уполномоченный по делам индейцев в районе Форт-Кларка жил в то время несколько выше этой крепости в местечке, н осящем название Элк-Харт. Во время моих путешествий уполномоченный, как и почти все люди в этом районе, относился ко мне по-дружески и всегда оказывал помощь в случае нужды. Поэтому я решил остановиться на сей раз в Элк-Харте, и, хотя уполномоченного не было дома, нас приютили и кормили там бесплатно, снабдив также кормом для лошадей. На следующий день я встретил уполномоченного, только что возвратившегося из Форт-Кларка, и рассказал ему о сердечном приеме, который был оказан нам в его отсутствие. Выслушав меня с удовольствием, он предупредил, что мне предстоит переправа через очень опасную реку. «Но сейчас у этого берега, – сказал он, – стоит лодка, в которой я сам переправился. Ее владелец живет на другом берегу. Переезжай туда на этой лодке и скажи ему, чтобы он переправил тебя и через другую реку, за его домом, а я заплачу ему за труды». Так я и сделал. Но моя дочь Марта вдруг заболела, и нам пришлось провести целый день недалеко от дома человека, которому принадлежала лодка. У меня была хорошая лошадь, подаренная братом, и этому человеку очень хотелось ее приобрести. Он предлагал купить ее, но я на это не соглашался, так как лошадь была нужна мне для путешествия. Владелец лодки настаивал на своем, угрожая тем, что не переправит меня через вторую реку, если я не уступлю ему лошадь. Он продолжал сыпать ругательства и угрозы, но ничто не могло заставить меня расстаться с лошадью. Между тем лодка находилась уже на реке, через которую мне предстояло переправиться, так как кто-то уже пользовался ею. Я рассчитывал найти ее на месте, но, когда подошел к переправе, ко мне верхом подъехал владелец и сказал: «Тебе не удастся переправиться, потому что я убрал лодку!» Не обратив внимания на его слова, я пошел дальше, но обнаружил, что лодка действительно исчезла. Ни бревен, ни другого материала, чтобы сделать какой-нибудь плот, поблизости не было. Боясь переправлять детей на лошади, я начал обдумывать, как же выйти из положения. Наконец мне пришла в голову мысль, что если лодка спрятана на суше, что наиболее вероятно, ее можно легко найти по следам, которые она оставила на земле. И действительно, я обнаружил эти следы на дороге, довольно далеко от реки. Лодка была спрятана в кустарнике примерно в одной миле от переправы. Я перетащил ее туда и перевез в ней своих детей. После того как лошади тоже перебрались через реку вплавь, я оттолкнул лодку от берега: «Плыви и остановись там, где спрятал тебя хозяин!»

В Чикаго мне пришлось продать своих лошадей гораздо дешевле, чем они стоили, капитану Бредли и м-ру Кензи, занявшему пост уполномоченного вместо д-ра Уолкотта, так как они сказали, что не смогут доставить лошадей в Маккинак. У меня осталась только старая лошадь, которую я хотел бросить как никуда не годную. Но за эту лошадь я получил от неких джентльменов, которым охотно подарил бы ее, 15 долларов. Когда прибывший на шхуне «Джексон» капитан Кейт прочел письмо губернатора, он заявил, что доставил бы лошадей до Маккинака бесплатно, но было уже поздно.

Поехал я в Маккинак главным образом для того, чтобы наняться переводчиком к местному уполномоченному по делам индейцев полковнику Бонду. Он часто говорил, что хочет, чтобы я работал при нем в этой должности, как только достаточно изучу английский язык. Каково же было мое разочарование, когда по прибытии я узнал, что приехал слишком поздно: недавно был нанят другой переводчик. Но полковник сказал мне, что скоро прибудет на пароходе новый уполномоченный по делам индейцев в районе Со-Сент-Мари и, вероятно, удастся устроить меня к нему переводчиком. Как только новый уполномоченный, м-р Скулкрефт, прибыл в Маккинак, он тотчас согласился взять меня в переводчики. Но он мог задержаться в Маккинаке только на один час и поэтому сказал, чтобы я побыстрее подготовился к отъезду в Со-Сент-Мари, дав мне четыре дня сроку. Я уже был готов к отъезду, когда пришло письмо от м-ра Скулкрефта, в котором он сообщил, что в Со-Сент-Мари есть переводчик и мне приезжать не следует. Я отнес торговцам все. что купил у них для устройства на новом месте, и без затруднений получил свои деньги назад.


Содержание:
 0  j0.html  1  Введение д-ра Эдвина Джемса к жизнеописанию Теннера : John Tanner
 2  j2.html  3  j3.html
 4  j4.html  5  j5.html
 6  j6.html  7  j7.html
 8  j8.html  9  j9.html
 10  j10.html  11  j11.html
 12  j12.html  13  j13.html
 14  j14.html  15  вы читаете: j15.html
 16  j16.html  17  Приложение д-ра Эдвина Джемса к американскому изданию 1830 г. : John Tanner
 18  О постах и снах : John Tanner  19  О тотемах : John Tanner
 20  Индейская музыка и поэзия : John Tanner  21  j21.html
 22  Песня, исполняемая исключительно на празднике общества Мидевивин : John Tanner  23  Песня, исполняемая перед охотой на бобров и при отправлении обрядов общества Мидевивин : John Tanner
 24  j24.html  25  Об индейских праздниках[106] : John Tanner
 26  О постах и снах : John Tanner  27  О тотемах : John Tanner
 28  Индейская музыка и поэзия : John Tanner  29  j29.html
 30  Песня, исполняемая исключительно на празднике общества Мидевивин : John Tanner  31  Песня, исполняемая перед охотой на бобров и при отправлении обрядов общества Мидевивин : John Tanner
 32  j32.html  33  notes.html
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap