Приключения : Путешествия и география : Глава XII ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ПОБЕДИТЕЛЯМИ! : Герберт Тихи

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14

вы читаете книгу

Глава XII

«ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ПОБЕДИТЕЛЯМИ!»

Утром ураганный ветер хлестал палатку. Я был преисполнен благодарности богам, давшим нам вчера хороший день и не разрешившим ураганному ветру, единственному всемогущему властелину высоких гор, остановить нас. Сегодня подъем на вершину был бы уже невозможен.

Мы лежали в теплых спальных мешках и уже не думали о грандиозной бесконечной пустоте над нами. Мы распрощались с ней и возвращаемся в долину жизни. Пурга в горах, единственная в своем роде, несравнимая с пургой на равнине, прощалась с нами. Она — самостоятельный элемент погоды, жестокий и, как огонь, все разрушающий. Нам осталось с ней бороться еще несколько часов, и мы — в долине.

Пазанг вышел очень рано. Мы еще ждали: может быть, погода несколько улучшится и подарит нам спокойный спуск с отдыхом на солнце, с видом на хорошо знакомый теперь склон, с воспоминаниями, сопровождающими каждый наш шаг, переплетающими воедино, как и вчера, события прошлого и настоящего. Но пурга не унималась.

Аджиба приготовил хороший завтрак. Анг Ньима и Гиальцен поднялись к нам, чтобы помочь эвакуировать лагерь. Мы ждали до середины дня, но дальше откладывать было нельзя: совершенно бессмысленно оставаться здесь еще на ночь и прозевать эту, хотя и не идеальную, возможность спуска. Мы все еще находились на высоте 7000 метров и не забыли катастрофической ночи в этом лагере.

С ногами Сеппа все в порядке, обморожений почти не было. Мы надеялись, что при спуске он сумеет их сохранить. Мои руки вчера не пострадали, обморожение носа тоже не страшное, единственное, что он распух и дышать мне приходилось ртом.

Самое неприятное на бивуаке — это выход из-под защитных стен палатки. Над нами было мрачное серое небо, проносящиеся иногда клочки тумана, холод и ветер. Шерпы уже были готовы к выходу и ждали, чтобы упаковать нашу палатку. Они тоже страдали от холода и напряжения, но их радостные лица смотрели на нас так, как смотрят гордые родители на своих детей, которые только что принесли домой отличный аттестат.

При спуске в лагерь III я заметил, что очень ослабел. Видимо, вчера, сам того не сознавая, я израсходовал последние резервы своих сил. Сейчас, при спуске, я совсем не чувствовал своего тела, оно казалось мне чужим существом, которое само несет меня вперед. И когда я, задыхаясь, все чаще останавливался для восстановления дыхания, у меня было такое чувство, что я не только должен снабжать организм кислородом, но и поддерживать собственное я, которое грозило остановиться и погаснуть.

Теперь окончательно пропало разделение между телом и мыслями. Я чувствовал себя так, будто представляю собой тяжелый груз, который с трудом тащится вниз. Видимости почти не было, ветер бросал навстречу снег и туман. Мои очки оледенели, очистить их я не мог. В таком состоянии я шел (мы двигались без веревки) непосредственно за Сеппом, который чувствовал себя значительно лучше. При пересечении крутого склона, на котором лежал свежий снег, я ставил ноги точно в его ступни, едва заметные в молочной мгле, из которой состоял сейчас наш мир.

На пологом участке, ведущем к крутому спуску, я почти не мог идти дальше. У меня кружилась голова, и я шатался, как в хмелю, останавливаясь все чаще. Сепп и Анг Ньима быстро спустились до ледопада и там ждали нас. Гельмут, вчера при спуске повредивший ногу, тоже двигался медленно и только что прошел крутой склон.

Гиальцен следовал за мной на расстоянии одного шага. Никто ему не говорил, что он должен мне помогать. Но он шел за мной, как тень. С его тяжелым рюкзаком не особенно приятно было идти в моем темпе, — темпе черепахи.

Рельеф здесь абсолютно безопасный, и я мог бы идти один. Мне хотелось сказать Гиальцену: «Иди вперед и жди меня у ледопада».

Но сказать этого я не мог. Если я шатался, Гиальцен меня тут же поддерживал, но если я делал несколько нормальных шагов и поворачивался к нему, он делал вид, что вообще меня не замечает. Со смущением он старался показать, что очень устал, и виновато смотрел мимо меня. Создавалось впечатление, что он был бесконечно благодарен мне за то, что я вытаптываю в глубоком снегу хорошие следы и защищаю его от ветра своим телом. Кроме того, он хотел создать впечатление, что стыдится своей слабости.

Но Гиальцен — плохой артист. Ему слишком трудно было согласовывать железную хватку своих рук, когда он меня поддерживал, с выражением усталости и скуки на своем лице, когда я к нему поворачивался. Но он трогательно старался играть роль.

У начала ледопада нас ждали Сепп и Анг Ньима. Гиальцен еще раз сделал попытку показаться причиной нашей задержки. Он шатался, и у обоих, безусловно, должно было создаться впечатление, что мне стоит большого труда привести сюда Гиальцена.

Горы кружились у меня перед глазами. Я боялся идти через ледопад без веревки. Правда, здесь были веревочные перила, которые Пазанг, Аджиба и я укрепили две недели тому назад. Перила, конечно, внесли определенный вклад в наш успех, но сейчас для меня они были абсолютно бесполезны. Я не мог согнуть пальцы так, чтобы зажать ими веревку. Я чувствовал, что не в состоянии самостоятельно пройти через ледопад и, видя внимание со стороны трех моих спутников, стыдился признаться в своей слабости. У меня иссякли силы, окружающий мир потерял для меня отчетливые формы — превратился во вращающийся круг — и я не мог видеть ступени спуска.

Возможно, систематические уколы и большое количество принятых медикаментов ослабили меня, возможно, причиной были сильные боли, жгущие меня, как огонь, а может быть, я просто не рассчитал своих сил. Я совершенно ослабел, и заботы моих спутников поддерживали меня, как нежные, любящие руки. Я мог им отдаться и чувствовать себя в безопасности.

Анг Ньима и Гиальцен обвязали вокруг моей груди веревку, Сепп шел впереди без страховки для того, чтобы помогать мне.

Руки Сеппа показывали мне ступени, куда нужно было ставить кошки. Веревка, страхующая меня, плавно шла со мной, но все же была настолько натянута, что можно было немедленно остановить меня в случае срыва.

У подножья сброса стояли два швейцарца и наблюдали за нами. Их лагерь был установлен рядом с нашим лагерем III.

В начале спуска все шло хорошо. Вдруг Анг Ньима и Гиальцен приостановили подачу веревки. Возможно, что веревка просто зацепилась. Обоих страхующих я не видел за изгибом льда, и веревка спускалась ко мне как бы из серого неба. Веревка придавала мне уверенность и создавала чувство безопасности, однако в данный момент она приостановила свое движение и держала меня на середине спуска.

Сколько я не кричал наверх, чтобы мне дали больше веревки — все было безуспешно. Я пытался весом своего тела ослабить натяжение веревки, однако она только сильнее затягивала мне грудь и поднимала штормовку и куртку. Холодный ветер пронизывал мое ослабевшее тело. Мое положение было не опасным, но достаточно смешным.

Сепп, возможно вспоминая страшные часы, проведенные им здесь, когда он хотел выйти к нам на помощь в лагерь III, стоял ниже и успокаивал меня. Надо мной, за изгибом сброса стояли Анг Ньима и Гиальцен; они были убеждены, что удержали меня от срыва. Я же был жалким центром внимания трех преданных друзей, у которых, видимо, силы, как и у меня, были на исходе.

В этот момент меня снова охватило счастливое раздвоенное чувство, какое было на вершине. Оно позволило забыть опасность и направило мысли по другому руслу.

Вдруг я услышал голос Юлиуса Патцака: «Возвращайтесь победителями… возвращайтесь победителями!»

В эти недели я не думал о его «Книге с семью печатями», где была эта фраза. Но сейчас, когда я, как беспомощный паяц, висел на ледовой стене, эта победная фраза не выходила у меня из головы.

Противоречие между моим собственным положением и многообещающей фразой «возвращайтесь победителями» заставило меня громко рассмеяться. Сепп смотрел на меня недоумевающе и подозрительно — не сошел ли я с ума?

— Мое положение слишком смешное, — успокоил я его.

Веревка ослабела. Я почувствовал, что вновь могу спускаться. Склон стал более пологим, и я мог уже идти без веревки. Осталось несколько минут ходьбы до нашей пещеры. Навстречу нам бежали две круглые фигуры шерпов в пуховых одеждах. Они уже узнали от Пазанга, что мы были на вершине. Сначала они поздоровались с идущим впереди Сеппом, потом со стремительностью пушечных ядер бросились ко мне и, чуть не свалив меня в снег, начали обнимать. Они были очень небольшого роста, так что их лица едва достигали моей груди.

С радостью и искренней любовью они прижимались ко мне. «Сагиб, Чо-Ойю!» — снова и снова повторяли они. По их сияющим от радости лицам текли слезы. Они сняли с моих плеч легкий рюкзак и последние сто метров, которые остались до пещеры, вели меня под руки.

Когда мы проходили мимо лагеря швейцарцев, которые следили за нашим плачевным спуском, доктор Лохматтер и Вертолет с искренней радостью пожали нам руки, и натянутые отношения между нами были забыты. Лохматтер обещал прийти в нашу пещеру и осмотреть мои руки. Когда знаешь, что рядом находится квалифицированный врач, это действует успокаивающе.

Снова мы были в пещере, где с такой боязнью ожидали своей судьбы. Теперь, после победы, она стала для нас как бы родным домом — теплым и надежным.

Гельмут спускался последним. Шерпы бросились к нему навстречу и помогли спуститься через ледяной сброс. Даже без своего вождя Пазанга, который, наверное, уже был в лагере I, они хорошо знали, что им делать, и не нуждались в указаниях.

Я думаю, редкая экспедиция могла похвастаться такой бескорыстной и честной работой шерпов.

Мы планировали, что все спустимся в лагерь I. Но я почувствовал, что без длительного отдыха не выдержу спуска по длинному гребню и осыпям. Я предложил всем спуститься, а сам решил остаться здесь с одним шерпом на ночь.

Но все шерпы, Гельмут и Сепп предпочли заночевать со мной в пещере. Возможно, они тоже устали, возможно, они испытывали просто сентиментальные чувства к ледяным стенам нашего приюта, возможно, они остались из чувства товарищества, — я не знаю, но я был очень рад, что мы остаемся вместе.

Доктор Лохматтер вполз по узкому проходу к нам в пещеру. Он принес медикаменты, чтобы помочь мне. Осмотрев мои руки, он сказал, что необходимость в ампутации отпала, если, конечно, не будет загноения, что в этом чистом воздухе практически редко бывает.

Позже, в Намче-Базаре, когда швейцарцы возвращались, он меня снова успокоил. Хотя он меня не лечил, но его совет — спокойно ожидать выздоровления — был для меня большой поддержкой. Я не мог бы так наслаждаться своим возвращением по осеннему ландшафту Непала, не имея этого успокаивающего заключения специалиста. Лохматтер был мне хорошим другом, которого я хочу поблагодарить еще раз.

Мы опять сидели в нашей пещере. Любитель алкоголя — Аджиба неизвестно откуда достал чашку рисовой водки, в которой плавали куски льда. Мы пустили ее по кругу и извинились перед Лохматтером за простоту нравов и примитивность гостеприимства. Но, в конечном итоге, на такой высоте наш жалкий коктейль тоже был достижением.

Через некоторое время Лохматтер простился и ушел. Мы легли спать в снежном «доме», где провели много томительных часов в ожидании лучшего.

Сепп снова почувствовал свои ноги, его обморожения не будут иметь последствий. Растяжение ноги Гельмута не вызывало большой тревоги. Мы должны были быть благодарны, что отделались так легко.

Успех мы отпраздновали «соответственно». Чаша Аджибы все еще ходила по кругу. Водка была такой холодной, что можно было отхлебнуть только один маленький глоток.

В этот день у нас была еще одна радостная неожиданность: прибыла первая почта из Европы. «Почтальон» доставил ее нам из Катманду в базовый лагерь. Я раздал почту. Гельмут, большой любитель писать письма, получил их вдвое больше, чем я и Сепп. Как истинные расточители, мы зажгли последнюю свечу.

Пещера сияла в сказочном свете. Мы читали письма друзей, полные хороших пожеланий и беспокойства. Мы сознавали, что благосклонность судьбы нельзя отделить от добрых пожеланий, мыслей и молитв друзей, что и они являются частичными участниками нашего успеха. Я ощущал то большое радостное чувство, которое сделало таким счастливым и незабываемым день покорения вершины.

Но потом усталость взяла свое. Прочитав свои немногочисленные письма, мы легли спать. Гельмут, не прочитавший и половины своей горы писем, еще не ложился. Видимо, у него были веселые корреспонденты — иногда он громко смеялся.

Мы оба, ставшие завистниками еще при распределении писем, сказали ему, чтобы он, наконец, погасил свечу.

— Еще два или три письма, — сказал Гельмут.

— Но кончай же, — сказал Сепп. И я сказал:

— Ложись спать.

Храп шерпов, смех Гельмута и блеск ледяных стен пещеры — последние впечатления этого дня.


На следующее утро мы с грустью распрощались с пещерой. Мы полюбили ее по-настоящему. Взошло солнце, холодный ветер со свистом дул из-за гребня.

Я не мог фотографировать, но Сепп и Гельмут хотели воспользоваться этой последней возможностью на большой высоте. Я шел медленнее всех, — поэтому начал спускаться первым. Ледоруб здесь мне не был нужен, две лыжные палки, привязанные к запястьям, хорошо помогали при спуске.

Четвертый раз я проходил здесь. Следы, проложенные нами впервые в нетронутом снеге, превратились сейчас в хорошо утоптанную, очищенную ветром тропу. Тропа не везде шла по нашим следам, местами мы изменили ее и сократили. Вот здесь, боясь лавины, мы шли близко к скалам, теперь след вел прямо вниз. Осторожность первых дней была забыта.


Я был очень рад, что мог идти один. Спуск с вершины я хотел пережить в одиночестве. Но слишком увлекаться отвлеченными мыслями нельзя: есть сложные места, требующие большого внимания. Я все еще чувствовал сильную усталость и тяжело опирался на палки.

Мне навстречу поднималась одинокая фигура. Кто это — один из шерпов, желающих помочь нам, или один из швейцарцев?

Фигура приблизилась, и я узнал ее: это — Ламбер.

Он один из величайших альпинистов нашего времени, в Гималаях — почти мистическая и, вместе с тем, трагическая фигура. Дважды он приближался к вершине вершин — Эвересту ближе, чем кто-либо до него. Но ветер, который и сейчас бушует вокруг, заставлял его вернуться.

Мы остановились друг против друга: два маленьких, подгоняемых собственными желаниями, человека в бесконечности, случайно встретившиеся на одной вершине в роли конкурентов.

— Вершина? — спросил Ламбер на ломаном английском языке.

— Да, — ответил я, — вершина.

Ламбер обнял меня:

— Поздравляю, поздравляю!

Это был не пустой жест вежливости — я думаю, что он был искренне рад нашему успеху.

Порывы ветра заставили нас наклониться. Для меня эти порывы были последним приветом вершины, для Ламбера предостережением смерти о трудности ближайших дней.

— Желаю счастья, — попытался я сказать ему на ломаном французском языке, и мы расстались.

Иногда я останавливался, поворачивался и смотрел вверх. Высоко в небе я видел вершину с длинным снежным флажком и далеко под ней маленькую фигуру Ламбера. Я был рад за него — у него еще была радость недостигнутой цели, и он мог отстаивать еще раз желания человека в споре с богами.

Я подошел к месту, где находился лагерь II. Ледовые и скальные крючья, кошки и веревки лежали еще там. Спускающиеся с нами шерпы должны были доставить все это в базовый лагерь. В этом отношении они бережливы, как хорошие домашние хозяйки. И у меня появилось стремление к порядку. Большие дела окончены, теперь наступил черед малых дел.

В то время, когда я собирал снаряжение, я почувствовал странную товарищескую связь между ним и мной. Оно, изготовленное из стали, сплавов, дерева и нейлона, казалось безжизненным предметом, которое можно где-либо применить. Я вспомнил усердие того труженика, который делал мне кошки. Он крупный альпинист, поднимавшийся на многие трудные вершины. Мне кажется, что он относился ко мне хорошо. Зная, что я материально весьма стеснен, он подарил мне различные запасные части, крючья и ледовый молоток. Его пожелания жили теперь в этих предметах.

Смотря на лежавшее здесь снаряжение, я почувствовал болезненную тоску по своему ледорубу, не какому-то особенному ледорубу современной конструкции, а самому обычному, который сопровождал меня в прошлом году в моем путешествии по Западному Непалу, хотя он и был лишней нагрузкой, когда мы ходили по крутым горным тропам или мучались на бесконечных осыпях. Потом он служил нам надежной опорой при переправах через трещины, переходить которые без этого куска стали и дерева было бы безответственным вызовом судьбе; он помог нам покорить вершину.

Этот старый, изъеденный ржавчиной ледоруб, темляк у него до того потерт, что грозит вот-вот порваться — мой старый доверенный друг, дважды совершавший со мной путешествие по Гималаям, он разделил со мной счастье на вершине. Я оставил его в снежной пещере, и один из шерпов должен был принести его вниз. Мне очень грустно, что последние шаги там на этой вершине я делаю без своего старого друга.

Я сижу на снегу на негреющем солнце и предаюсь воспоминаниям. Путь, шедший до сих пор по снегу и льду, дальше проходит по осыпям и камням. Мне нужно снять кошки. Несколько раз я пытаюсь сделать это, но мои больные пальцы не могут расстегнуть пряжки фитилей. Убитый своей беспомощностью, я жду.

По гребню спускается одинокая фигура. Это мог быть швейцарец, могли быть Сепп, Гельмут или один из шерпов. Если это швейцарец, то, не доходя до места, где я отдыхаю, он, вероятно, обойдет по северному склону и минует меня.

Я надеялся, что это кто-либо из наших, и мой задумчивый отдых закончится. Как ни приятен отдых, я стремился к теплу долины. Я хочу в лагерь I. Но мне мешали кошки, которые я не могу снять сам со своих ног. Спускающийся еще не дошел до места, где расходились наши следы и следы швейцарцев. Если это швейцарец, он, увидев меня сидящего здесь в одиночестве, вероятно, забеспокоится и подойдет ко мне, так как для обычного отдыха погода слишком неподходящая. Я еще раз попытался снять кошки — очень не хочется просить помощи у постороннего. Тщетно. Мне стало стыдно за свои глупые попытки и еще больше — за глупую гордость.

Спускался Сепп. Он сел рядом со мной. Мы почти не разговаривали. Просто не о чем было говорить. Мысли о том, что нас трогает прощание с вершиной и скорое возвращение в долину, потеряли бы свою прелесть, если бы мы попытались их облечь в слова.

Было очень приятно и спокойно сидеть. Боли тревоги и счастье на вершине стали уже только воспоминаниями, но именно поэтому, что они перестали быть событиями нынешнего дня, они стали как бы частью нашего собственного я.

Сепп снял с меня кошки. Мы уложили все снаряжение в кучу, которую шерпы не могли не заметить, если они в связи с победой и забудут о своих «домашних» обязанностях.

Мы вышли на крутую осыпь, по которой идет тропа к лагерю I. Как был труден подъем по этому склону, когда мы преодолевали только первую ступень на нашей Гималайской лестнице к небу! Тогда при каждом шаге осыпь съезжала и каждый метр высоты доставался с большим трудом, пока неумолимые ноги шерпов не вытоптали здесь тропу.

Нам было легче — мы стояли во главе группы и пытались подняться на вершину. Но эта попытка стала возможной только благодаря тому, что Аджиба, Анг Ньима, Гиальцен, Ками, Да Норбу и другие шерпы снова и снова поднимались по этому неблагодарному пути. Эта тропа — яркое свидетельство того титанического труда и самоотверженности, которую внесли шерпы в победу над Чо-Ойю.

Мы спускались медленно. Я шел очень осторожно, чтобы не упасть. Мои руки были просунуты в лямки лыжных палок, которые я использовал как вторую пару ног, правда, ног очень неуклюжих. Сепп мог бы идти значительно быстрее, но мне было трудно. Он оставил тропу в стороне и вышел на склон. Я, ни о чем не думая, следовал за ним. Сепп сел отдыхать, и я рядом с ним. Ниже нас лагерь I. Было видно, как среди палаток деловито ходят люди. Они, вероятно, готовят нам торжественный обед.

В то время как голодный желудок рисовал в моем воображении кусок жареного мяса яка или даже колбасы, я почувствовал под руками, сначала почти бессознательно, не холод льда и снега и не отталкивающую твердость скал, а почти забытую мягкость и нежность, в какую мне можно уверенно положить свои руки. Это маленькие круглые пучки пожелтевшего мха. Я снял рукавицы и даже бинты, со своих пальцев и осторожно притронулся ко мху. Сепп тоже снял рукавицы и погладил растение. Теперь я понял, почему он ушел с тропы.

Сепп сказал:

— Это первый мох.

— Да, — ответил я и замолчал.

Видимо, нам было немного друг перед другом стыдно за наш порыв чувств, и мы начали обсуждать — ждет ли нас в лагере I мясо.


Последние сотни метров пути к лагерю шли по пологой морене, покрытой небольшим, но неприятным нагромождением камней. Я снова ослабел, у меня кружилась голова, каждый метр подъема был для меня тяжелым препятствием. Я шел все еще в теплой одежде и страдал от жары.

Между нами и лагерем находился только маленький моренный вал, но идти дальше я не мог. Никогда раньше мне не приходило в голову, что сделать даже один шаг так трудно. Нужно было отдохнуть.

— Иди, — сказал я Сеппу. Он остановился.

— Ну, иди же, — сказал я ему нетерпеливо.

Я не стыдился своей слабости, но меня раздражало, что другие задерживаются ради меня.

Сепп ушел за следующие камни. Наконец, я мог снова идти. Через несколько шагов я увидел Сеппа, он ждал меня. Я снова стал нервничать:

— Ты иди вперед, — сказал я.

Но он ничего не ответил и остался сзади меня. На гребне последней морены нас увидели шерпы. Они бросились к нам, стали обнимать, хлопать по плечам, пожимать наши руки. И вдруг я с благодарностью понял, почему Сепп пустил меня вперед: он чувствовал приближение шерпов и хотел, чтобы они встретили меня первым. Не только от усталости я не мог выговорить ни слова. Хотелось поблагодарить Сеппа за то, что он дал мне возможность первому почувствовать дружбу и привязанность шерпов. Но даже впоследствии — в Австрии мы об этом никогда не говорили. Когда он прочитает эту книгу, то он поймет, почему тогда я не нашел слов.

Они достигли вершины. Слева направо: Пазанг Дава Лама, Герберт Тихи, Сепп Йохлер


Палатки были готовы принять нас. Торжественный обед, состоящий из жареного мяса яка и консервов, ждал нас. Пазанга одолела радость его и нашего успеха.

— Счастливые дни, — говорил он, — ха, очень счастливые дни! Очень высокая вершина!

Я вспомнил вечер, когда год назад мы мечтали об этой вершине. Теперь мечты стали действительностью и уже ушли в прошлое, а на далеком жизненном горизонте, подобно облакам, уже появлялись новые желания.

— Может быть, еще высокую вершину, — сказал я Пазангу. — Мы снова приедем и опять пойдем все вместе.

Я забыл, что все зависит от того, как найдут врачи мои руки. В этот момент я чувствовал только общую радость, которая оправдала бы новую попытку.

— Прекрасно, — Пазанг ответил таким тоном, будто наше возвращение к одной из величайших вершин мира само собой разумеющееся, — но прежде всего я женюсь.


Содержание:
 0  Чо-Ойю — Милость богов : Герберт Тихи  1  Глава I БОГИНЯ БИРЮЗЫ : Герберт Тихи
 2  Глава II МЫ ЖДЕМ ДАГОТ : Герберт Тихи  3  Глава III БОГИ — НАШИ ТОВАРИЩИ ПО СНУ : Герберт Тихи
 4  Глава IV ТОСКА ПО ПАДАЮЩИМ ЗВЕЗДАМ : Герберт Тихи  5  Глава V РОДИНА ШЕРПОВ : Герберт Тихи
 6  Глава VI ЧЕРЕЗ ПЕРЕВАЛ НАНГПА-ЛА : Герберт Тихи  7  Глава VII ПЕРВАЯ ПОПЫТКА : Герберт Тихи
 8  Глава VIII КАТАСТРОФА : Герберт Тихи  9  Глава IX СНЕЖНАЯ ПЕЩЕРА : Герберт Тихи
 10  Глава X ВЕРШИНА : Герберт Тихи  11  Глава XI СПУСК : Герберт Тихи
 12  вы читаете: Глава XII ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ПОБЕДИТЕЛЯМИ! : Герберт Тихи  13  Глава XIII ЖЕНИТЬБА ПАЗАНГА : Герберт Тихи
 14  Использовалась литература : Чо-Ойю — Милость богов    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap