Приключения : Путешествия и география : Глава 12 : Дж Троост

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21

вы читаете книгу

Глава 12

В которой обгоревший и искусанный морскими вшами Автор, захлебнувшись волной в непосредственном соседстве с огромной лисьей акулой, которую Он пытался поймать, что было для него совсем несвойственно, обнаруживает, что Тихий океан – действительно потрясающая штука.


Есть момент, буквально через секунду после того, как осознаешь неизбежность своей кончины, когда ты понимаешь, что мог бы сейчас находиться совсем в другом месте. Что если бы вышел из дома чуть позже или засиделся бы под кокосом, то не пришлось бы теперь смотреть смерти в лицо. Эта мысль пришла мне в голову, когда на меня обрушилась огромная волна, действительно редкой величины, удивительной величины. Волна, которой там вовсе не должно было быть, ревущая и грохочущая. На принятие решения у меня осталась доля секунды. И выбор был невелик.

Вдали я увидел Майка на самом гребне волны – он греб руками, улегшись на доску для сёрфинга. Майк жил на Тараве уже семнадцать лет. Разумеется, он был ненормальный. Он приехал на остров много лет назад с женой, Робин, знаменитой новозеландской художницей, которая искала новую тему для своих произведений и одновременно надеялась обратить несколько туземных душ в бахаистскую веру. Поэтому Майк, как и я, обнаружил, что живет на Тараве в качестве некоего приложения к супруге. За это время он успел поработать учителем во всех школах на острове и в данный момент занимал административную должность в дипломатической миссии Новой Зеландии. Однако главным в его жизни были сёрфинг и книги. Если на Тараве появлялась новая книга, она буквально сразу же оказывалась у Майка, и это делало его весьма ценным источником литературы. Мы часто устраивали глубокомысленные и оживленные обсуждения прочитанного.

– Как тебе «Дети полуночи»? – спрашивал он, к примеру.

– Очень ничего, – отвечал.

– А по мне, так напыщенный бред, – сообщал он. – А «Бесконечная шутка»?

– Понравилась.

– А я вот никогда не читал подобной хренотени.

Я решил, что ни при каких обстоятельствах не дам ему прочитать ни слова из своей писанины. Но, увы, буквально через пару дней в «Вашингтон пост» напечатали мою статью. Мне очень не хотелось, чтобы кто-либо на Кирибати когда-нибудь прочел эту статью. Она была составлена из двух чужих статей, объединенных редактором таким образом, что, по его же словам, в итоге получился «монстр Франкенштейна, которого выпустили громить мир». И вот Майк ворвался ко мне в дом с газетой. Статью прислали в новозеландское представительство из посольства в Вашингтоне.

– Это что за хрень? – спросил он.

В ответ мне оставалось лишь вздохнуть. Будучи моим книжным поставщиком, Майк всегда старался помочь.

– Мне кажется, тебе надо прочесть вот эту книгу. – С этими словами он вручил мне «Записки фаната» Фредерика Эксли. Это книга об одном парне, который мечтает стать писателем, но вместо этого становится несчастным алкоголиком, ведущим презренную, достойную всякого сожаления жизнь.

– Спасибо, Майк, – сказал я ему, когда прочел книгу. – Мне очень понравилось.

– Еще бы, – заметил он с хитрой улыбкой.

Зато Майк открыл для меня сёрфинг. Я часто видел, как вечерами он катается за домом. Он жил рядом, через несколько домов, и однажды я попросил его научить меня кататься.

– И что теперь делать? – кричал я через час, когда наконец отплыл от берега на достаточное расстояние и оттащил за собой доску. Из этого часа сорок пять минут были проведены под водой в мучениях различной степени тяжести.

– Ищи волну в форме буквы А.

В форме буквы А. Хм… Я видел волны в форме букв Z, W и V, а также букв индийского и тайского алфавитов. Арабскую вязь. Но волн в форме буквы А не было. Наконец мне надоело, и я просто выбрал первую попавшуюся. Оказалось, зря. Дьявольская волна подхватила меня, и что было дальше, я не помню: какие-то руки, ноги, доска, хаос белой пены и кружение, как в барабане стиральной машины, над острыми кораллами. Тогда я решил, что сёрфинг не для меня.

– Кошмар какой-то, – признался я.

– Ты просто не ту волну выбрал, – ответил Майк, который проделал тот же путь, что и я, безмятежно прокатившись на гребне волны и словно издеваясь над моей хаотичной борьбой со стихией. – Попробуй сначала просто лечь на доску – бодибординг.

Так я и стал бодибордером, очень хорошим, серьезным бодибордером. Я, конечно, понимаю, что в мире водных видов спорта бодибординг не слишком высоко ценится и считается таким же крутым занятием, как синхронное плавание, но плевать я хотел на их мнение. На самом деле бодибординг – прекрасная возможность подружиться с разбивающимися о риф волнами. Ты словно оказываешься у волны за пазухой, делишь с ней ее судьбу, и, если удается вскочить на нее в нужном месте – перед самым гребнем – и при этом она не выкидывает всяких гадких фокусов и не разбивается поверх скалы, утыканной морскими ежами, – вот тогда это настоящий кайф. Не хочется рассыпаться в восторгах, но бодибординг на волнах у берегов тропического острова на экваторе, безусловно, одно из самых прекрасных занятий на этой земле.

К сожалению, волны на Тараве редко похожи на те, что изображают в глянцевых сёрферских журналах, где люди с идеальными мышцами плавно подкатывают к песчаным пляжам, населенным исключительно грудастыми девицами в бикини со стрингами. Волны на Тараве – это просто убийство. Они обрушиваются, закручиваются вихрями и совершенно непредсказуемы. Они поднимаются на двенадцать футов над рифом с острыми кораллами под тонким слоем воды и, как раз когда начинает казаться, что сейчас ты съедешь по диагонали вниз, вдруг разлетаются брызгами – и ты оказываешься в свободном падении. Из-за остаточной силы удара тебя начинает крутить, что очень плохо, потому что волна, точнее, то, что от нее осталось, по-прежнему увлекает вперед, и ты катишься в толще свирепой, разбушевавшейся белой пены, которая, с одной стороны, подбрасывает тебя, а с другой – обрушивается на тебя сверху. В этой ситуации ни в коем случае нельзя выпускать доску, потому что доска, в отличие от тебя, не утонет, а это важно, ведь, закрутившись в волне, ты не можешь дышать. Наконец волна выплевывает тебя. Несколько минут, чтобы собраться с силами, – и ты снова возвращаешься к исходной точке, уверенный, что на этот раз приобрел чуть больше знаний и следующая волна просто прокатится мимо.

Я уже давно не занимаюсь адреналиновыми видами спорта, в которых есть опасность получить пожизненную травму. Я бывал в зонах военных действий и видел, как в непосредственной близости взрываются снаряды. Я падал со скал. Водил мамину машину на скорости, значительно превышающей сто миль в час. В ливень. Однажды я употребил довольно большую дозу алкоголя, волшебных грибов и марихуаны почти одновременно, чтобы посмотреть, что будет. Был замечен в. эээ. неосмотрительных поступках. Однако, испытав порядочно, в один момент вдруг осознал, что со смертью шутки плохи. Наверное, я старею. Но все же, когда ты на гребне волны, когда она подхватывает ее и ты готов скатиться вниз, есть в этом что-то особенное. Это чувство, что ты никуда не денешься, хотя взлетел очень высоко и с высоты очень хорошо видно зазубренный край рифа с гибельными выступами и смертельными хребтами. В этот момент – хочу подобрать лучшее слово, но не получается – ты испытываешь настоящий кайф.

Каждый раз, когда погодные условия позволяли, мы с Майком закидывали наши доски в кузов фургона и рыскали по острову в поисках лучших волн. Самые гладкие находились примерно в полумиле от Японской дамбы, а самые большие – в Темаику, на юго-восточном мысу Таравы. Добраться туда можно было по взлетной полосе аэропорта. Когда я в первый раз поехал по полосе, у меня еще возникали какие-то сомнения, стоит ли это делать, однако Майк заметил, что компания «Эйр Кирибати» временно прекратила свое существование, «Эйр Маршалл» на Тараву больше не летает, а единственный самолет «Эйр Науру» застрял в Маниле. Поэтому волноваться по поводу самолетов нечего, главное – не сбить свинью.

Шли месяцы, мой первый год на Тараве закончился, пошел второй. Я начал понимать, что по уши влюбился в океан – возможно, потому, что со стороны воды Тарава всегда казалась прекрасной. Все признаки убогости были скрыты, и остров выглядел полной идиллией с зарослями кокосов, поднимающихся из пронизанной лучами воды всех оттенков зеленого и синего.

Когда поднимался ветер, я катался с парусом. Я занимался виндсёрфингом с детства, еще когда бабушка купила нам с двоюродными братьями доску с роскошным красным парусом. Она заявила, что ей надоели однообразные белые паруса лодок на озере в Голландии, где у нас был летний домик, и она решила оживить пейзаж. Я привык кататься в ледяной воде под свинцово-серым небом, поэтому, когда Виланд, немецкий агроном, всю жизнь катавшийся с одного тихоокеанского острова на другой, решил, что его сёрферские навыки не годятся для крутой профессиональной доски, которую он привез с Фиджи, я с радостью купил ее у него. Вскоре я уже рассекал по лагуне среди дельфинов, понимая, что вряд ли когда-нибудь подниму парус в холодных водах голландского озера.

Я скользил по лагуне, никому не мешал и тут увидел четыре плавника, режущих воду. Они решительно приближались ко мне, и первой мыслью, разумеется, было, что сейчас я встречу свой конец, который будет ужасным и мучительным. Он даже войдет в тихоокеанский фольклор: «Слышали историю про того парня, который занимался сёрфингом в лагуне Таравы? Четыре тигровые акулы. Только кусочек паруса остался». Пульс повысился до пятисот ударов в минуту. Но когда обладатели плавников выпрыгнули из воды, я понял, что передо мной не человекоядные акулы, а игривые, любопытные дельфины, и вдруг почувствовал себя бесконечно счастливым. Я, в тихоокеанской лагуне, занимаюсь сёрфингом с дельфинами! Они долго плыли рядом, а потом отправились своей дорогой. Я искренне надеялся, что они знают, куда плыть, потому что дельфин, застрявший в лагуне на мелководье, обычно заканчивает жизнь на чьей-нибудь тарелке.

Встречал я и летающих рыб, которые подпрыгивали на сто ярдов и выше, оставляя за собой шелковистую радугу брызг, и длиннющих рыб-игл, целеустремленно рассекавших по волнам, и косяки серебристых рыбок, резвящихся у края доски. Видел зеленую черепаху. Даже когда ветра не было, я иногда выходил по вечерам, чтобы просто поплавать в лагуне. В это время остров купался в разноцветье красок. Мимо проплывали рыбацкие лодки, и мы лениво помахивали друг другу, довольные жизнью и собой.

Чем больше времени я проводил, качаясь на морских волнах, тем сильнее мне хотелось выйти в океан по-настоящему. Пару раз я катался на рифе позади нашего дома, но однажды, когда в очередной раз сорвался, упал и увидел, как мою доску и единственный парус швыряет прилив, решил, что с меня хватит. Поскольку волны отнесли мое снаряжение к берегу, я оказался в неудачной ситуации: мне пришлось вплавь добираться до кромки рифа, то есть ударяться в панику, нырять, плыть. Я не горел желанием делать это без больших ласт-плавников, заметно увеличивавших мою скорость. Но океан, настоящий Тихий океан, начинался далеко за кромкой рифа. Поначалу я думал было напроситься к рыбакам, промышлявшим в водах северной Таравы, Абайанга и Майаны. Я не сомневался, что меня пригласят на борт. Ай-кирибати – самые добрые люди на Земле. Останавливало только одно: я знал, что рыбаки на Кирибати – психи.

Я готов был поплыть куда угодно в традиционной рыбацкой лодке, может, без особой радости, но с уверенностью, что, имея при себе солнцезащитный крем, пару ярдов лески и крючок и при условии, что пройдет дождь, мы доплывем до места назначения и даже останемся живы. Однако при виде более современного судна, управляемого ай-кирибати, такой уверенности уже не возникало. На Кирибати есть всего несколько грузовых судов, являющихся собственностью государства, чьи ржавеющие остовы выполняют роль плавучих манеаб. Одна из таких лодок каким-то образом доплыла до Гавайев, где ее признали негодной к океанским переходам и разрешили отплыть обратно лишь после обещания, что она никогда больше не войдет в американские воды. Еще одно судно почти три недели бесцельно плавало в великой пустоте между Таравой и Киритимати, пав жертвой отключения электричества. На судне плыли школьники, и этот случай вполне мог бы превратиться в международный скандал, однако ай-кирибати несвойственно бить тревогу. И дело тут не в гордости, а в пугающем сочетании самонадеянности и фатализма – культурной особенности, которую не нужно путать с глупостью. Как еще объяснить тот факт, что каждый месяц огромное число рыбаков уходят в море и не возвращаются?

Статистика по этому поводу действительно поражает. На Кирибати есть единственная радиостанция, и каждую неделю по радио прилежно перечисляются лодки, которые так и не вернулись. Как правило, это открытые каноэ длиной примерно пятнадцать футов из дерева, с внешним мотором. На этих лодках нет ни парусов, ни весел, ни спасательных жилетов, ни раций, ни сигнальных ракет, ни запчастей для мотора. Что уж говорить, порой у рыбаков нет даже удочек – только леска, крючки и наживка. Остальное делается исключительно за счет мышечной силы. Представьте, что значит вытащить из воды пятидесятифутового тунца – рыбу, которой совсем не хочется идти туда, куда вы ее пытаетесь затащить, – когда в руках у вас всего лишь скользкая леска диаметром несколько миллиметров. А теперь представьте, что берега не видно и мотор отказал. Представьте зловещую тишину, единственный звук Тихого океана – водной массы, что с каждым часом относит вас все дальше от суши. Нормальный человек в этой ситуации ударяется в панику и умирает. Ай-кирибати говорит: «Ну что же, всякое бывает», а потом делает то, что нужно, чтобы выжить.

И вот что самое удивительное: чаще всего они действительно выживают. Я не располагаю статистикой о том, кто провел больше всего времени в лодке под открытым небом, но готов поспорить, рыбаки ай-кирибати наверняка в верхней десятке, что свидетельствует как об их ненормальности, так и об удивительной способности выживать. Вот слышишь, как по «Радио Кирибати» объявили, что очередные трое не вернулись с рыбалки, и думаешь: ну все, конец им. А тут месяцев через девять передают, что их нашли у берега Панамы, то есть примерно в четырех тысячах милях, и их состояние удовлетворительное. Удовлетворительное! Если бы на их месте был я, в той лодочке нашли бы лишь мои кости, рассыпавшиеся в порошок.

Разумеется, выживают далеко не все, и можно было бы подумать, что домашние, услышав, что их родные пропали в море, начинают волноваться, устраивают вахты и рвут волосы на голове, однако это не так. Когда Абарао, госслужащий, обучавший ай-кирибати гигиене, который часто работал с Сильвией и вел себя дружелюбно и профессионально, что большая редкость для госслужащих (не дружелюбие, а профессионализм), не вернулся с Майаны, куда его послали за свиньями для семейного праздника, его родные и коллеги вели себя на удивление спокойно. Я спросил одного из двоюродных братьев, почему они не волнуются, и тот ответил:

– На Кирибати мы не волнуемся первые две недели.

– А потом?

– Потом немножко волнуемся, но не показываем этого.

Прошло две недели, а от Абарао по-прежнему не было ни слуху ни духу. На поиски отправили единственную патрульную лодку на Кирибати, еще один подарок доброго австралийского народа. Через пару дней лодка вернулась, хрипя и изрыгая клубы черного дыма. Абарао не нашли. Однако у берегов Ноноути нашли очень рыбное место (Ноноути находится совсем не в том месте, куда могло бы отнести Абарао). Перспектива хорошей рыбалки вызвала столько восторгов, что патрульные не заметили риф и чуть не потопили лодку.

Через неделю по «Радио Кирибати» объявили, что у берегов Науру Абарао подобрал корейский рыболовный траулер. Состояние его было удовлетворительным. Мне хотелось знать, как чье-либо состояние может быть удовлетворительным спустя три недели плавания на открытой лодке под палящим экваториальным солнцем.

– Свиная кровь, – ответил Абарао, когда в скором времени мы с ним увиделись вновь. Видимо, в отчаянии человек способен придумать немало креативных способов использования свиней не по назначению, но мне бы такое точно в голову не пришло. Глядя на поросенка, я вижу бекон, свиные отбивные, вырезку, ветчину, но никак не источник жидкости.

Абарао было около тридцати пяти лет, и, хоть он не упускал случая посмеяться над пережитым, вокруг него витала аура человека не от мира сего, точно недели скитания по течению и сопровождающий их страх и изнурительная скука открыли ему знание о смерти, которого он вовсе не желал. Чтобы укрыться от солнца, он большую часть времени проводил в воде, ухватившись за борт лодки.

– А как же акулы? – спросил я. Одно дело встретить акулу на рифе, где помимо тебя куча всего вкусного, и совсем другое – в открытом океане, где ты для нее приятный обед.

– Да, акул я видел, но не поймал.

Видите ли, ай-кирибати отличаются от нас с вами. Мы – верхушка пищевой цепи, и точка, считают они. Ответ Абарао напомнил мне историю, как-то рассказанную Джоном, волонтером из Англии. Он плавал с маской в лагуне и заметил, что вокруг него нарезает круги акула. Мгновенно вынырнув, он крикнул своим сопровождающим в лодке: «Тут акула! Подгоните лодку, пожалуйста!» Но было слишком поздно. Стоило его друзьям ай-кирибати услышать «акула», как они попрыгали в воду и стали пытаться ее поймать. Как я уже говорил, ай-кирибати отличаются от нас с вами.

Причина небольшого приключения Абарао в открытом море заключалась в том, что на полпути между Майаной и Таравой у него кончился бензин. «А запасную канистру забыл», – смущенно объяснил он. «Забыл» является главной причиной всех подобных случаев на Кирибати, однако мне приходилось слышать и более тупые объяснения, почему люди терялись в океане. Рекорд по этой части принадлежит Эпи и Джозефу, двум католическим миссионерам с Самоа и Тонги, которые однажды вывели в море лодку католической школы. И потерялись.

– Мы следовали за птицами, – признался Джозеф, когда я встретил его несколько месяцев спустя. – Думали, птицы летят туда, где рыба, но птицы все улетали и улетали, а мы плыли и плыли за ними, а рыбы все не было. Потом заметили, что суши уже не видно.

– И что сделали?

– Выключили мотор.

Тогда я понял, что если рыбакам с Кирибати нельзя доверять, то товарищам с Самоа и Тонги и подавно. Эти идиоты были всего в паре миль от берегов Таравы. Обратный путь можно было бы прочесть по облакам. В облаках отражаются цвета лагуны, и когда они плывут над атоллом, то окрашиваются в бледно-зеленый – то есть самого острова не видно, но его местонахождение очевидно. Но поскольку миссионеры не были знакомы с этой простейшей техникой островной навигации, они поплыли по течению.

– В первую ночь вдруг раздался громкий шум, и лодка чуть не опрокинулась, – сказал Джозеф. – Это был кит, он проплыл совсем рядом. Я видел его глаз.

Он аж затрясся при одном воспоминании, и это неудивительно. Для католического миссионера встретить кита посреди океана весьма символично.

– Больше рыб мы не видели, – продолжал он. – И ничего не поймали. А потом на лодку села птица, и я ее схватил.

Я спросил, где они брали воду.

– Один раз пошел дождь, и мы набрали литра три.

– И все? – ужаснулся я. – Одна птица и три литра воды?

– Угу.

Несчастные миссионеры проплавали три недели. Когда волны грозили перевернуть лодку, они включали мотор, но по большей части плыли в тишине по самому большому океану в мире. Они молились. Постоянно. И видимо, кто-то их услышал: их подобрали корейские рыбаки и отвезли в Папуа – Новую Гвинею. В конце концов, они вернулись на Тараву и с тех пор мучаются угрызениями совести. Мало того что католической школе пришлось заплатить кругленькую сумму за перелет с Папуа – Новой Гвинеи – нигде в мире перелеты не стоят так дорого, как в Тихом океане, – они вдобавок лишились своей лодки.


И все же, несмотря на страх потеряться на огромном океанском пространстве, я решил, что должен приобрести хотя бы частичку мореплавательского опыта. В конце концов, я же жил на атолле в самом центре крупнейшего океана в мире, океана, чьи звуки окружали меня постоянно. Поскольку атолл – очень маленькая территория, расширить картину мира можно было, только выйдя в океан. Я договорился с Битаки, моим товарищем по игре в футбол, что мы сплаваем на рыбалку с его братьями, которые обычно промышляли у берегов Майаны – ближайшего острова к югу от Таравы. Я рассказал о своих планах Сильвии, и та ответила:

– Никуда ты не поедешь.

– Что значит – «никуда не поеду»?

Я-то тогда уже решил для себя, что буду ездить на рыбалку каждую неделю. Нет, каждый день. Стану профессиональным рыбаком. Загорелым до черноты, с обветренной кожей. От меня будет пахнуть рыбой. И прозовут меня Морским Псом.

– Это значит, – ответила Сильвия, – что, когда мотор сдохнет и вы поплывете по течению – а именно так все и будет, – ты не проживешь и двух дней. Кожа полопается, от обезвоживания, ты ослабеешь, а поскольку на лодке ты будешь самым бесполезным грузом, остальные наверняка начнут рассматривать тебя как потенциальный источник пищи.

Мне такая перспектива не понравилась.

– К тому же, – продолжала Сильвия, – если ты пропадешь без вести в океане, кто будет ходить за продуктами? И как насчет тех дней, когда твоя очередь готовить ужин?

Чувствуете, как она меня любит?

Тем не менее я не отказался от своих планов, потому что уже провел черту и обратного пути не было. Но на всякий случай все-таки запасся солнцезащитным кремом и взял побольше воды, а также задумался о том, чем смогу быть полезен, случись нам потеряться в Тихом океане, но, увы, не придумал ничего, кроме как быть акульей наживкой.

На следующий день Сильвия пришла домой и сказала, что говорила с Темавой, сестрой Битаки. Темава работала в Фонде народов специалистом по экологическому образованию. Мне иногда казалось, что у любого жителя Таравы есть родственники в Фонде народов.

– Она сказала, что Фарук ходил на рыбалку с ее братьями.

– Эээ… ну и как?

– Спроси сам.

Я почувствовал западню.

Фарук был мужем Темавы. Как и каждый второй иностранец на Тараве, он был миссионером. Однако от других его отличало то, что он был мусульманским миссионером из Ганы. Для женщины ай-кирибати, ищущей способ вырваться из оков традиционного островного общества, нет лучше пути, чем выйти за мусульманского миссионера из Африки. Это стремление к независимости и привлекло Сильвию, когда она наняла Темаву на работу. Та тогда была на восьмом месяце второй беременности. Выпускница экологического факультета, получившая образование в Канаде («Как же там было холодно», – вспоминала Темава), она вовсе не стремилась устроиться на пожизненную вакансию в государственную компанию, а искренне мечтала заниматься тем, что поможет ей «изменить мир». Глядя на нее, в это можно было поверить.

Ее муж Фарук был тихоней с тонким чувством юмора.

– Мужчина входит в бар и говорит: «Аллах акбар». Что нужно сделать?

– Что?

– Пригнуться!

Пока Фаруку не удалось обратить в ислам ни одного жителя острова. Даже Темава не решалась на этот шаг, но Фарук не унывал и, чтобы поддерживать семью, устроился водителем микроавтобуса. Когда я спросил его, каково рыбачить на Кирибати, он просиял и ответил:

– Никогда в жизни мне не было так страшно!

Я говорил, что Фарук воевал с русскими в Афганистане? Нет? Так вот, воевал. Он был одной из тех бесстрашных душ, чья жизнь – одно сплошное приключение. Жил в полном согласии с собой, излучая ауру сверхъестественного спокойствия. Поэтому, услышав, что ему было страшно рыбачить с братьями жены, я навострил уши.

– Хотелось лечь на дно, закрыть глаза и представить, что я не здесь, я не здесь! Волны были такие большие, а лодка прыгала вверх-вниз, вверх-вниз! Мне было очень плохо, – признался он, – но лечь я не мог.

– Почему?

– Вычерпывал воду. Лодка-то дырявая. Двенадцать часов я только и делал, что блевал и вычерпывал, блевал и вычерпывал.

Один ноль в пользу Сильвии.

К счастью, скоро моя мечта реализовалась, хоть и вынужденно. Мы планировали слетать на Майану с Бвенавой и Атенати, которая тоже работала в огороде Фонда народов, и провести занятия по правильному питанию и садоводству в каждой из деревень острова. Однако самолет «Эйр Кирибати» снова сломался, а запчасти летели к нам с другого конца света. «Эйр Кирибати», как понимаете, ненадежная авиакомпания, и потому перед нами встала необходимость путешествия морским путем. Можно было бы предположить, что, учитывая постоянные косяки с перелетами, правительство Кирибати должно было бы озаботиться проблемой морского сообщения между островами, но оно этого не сделало. На Кирибати есть одна скрипучая ржавая посудина, периодически совершающая плавания на дальние острова, чтобы доставить провизию и забрать груз копры – сушеного кокосового волокна, которое используется при изготовлении мыла и масел и является единственным источником дохода жителей дальних островов. Расписание этого корабля остается загадкой для многих, его почти никто не видел, и между его рейсами порой проходит по четыре месяца. Просьбы жителей дальних островов наладить более частое сообщение рассматриваются и игнорируются. Острова, которые сконцентрированы группами, давно скинулись и купили собственные суда. Собственная лодка есть на Абайанге, Онотоа и многих других островах. Строит эти лодки Джон Терстон, калифорниец, вот уже как тридцать лет покинувший родные Штаты.

Одно из маленьких удовольствий жизни на Кирибати состоит в том, что иностранцы, которых здесь встречаешь, как правило, ведут совершенно безумный, в высшей степени эксцентричный образ жизни.

Когда слушаешь их рассказы о захватывающих приключениях в южных морях, то понимаешь, что теперь не сможешь уже никогда вести беседы, считающиеся нормальными в цивилизованных странах. Никогда уже не удастся даже притвориться, что чей-то поход в торговый центр или мнение о фондовом рынке или достоинствах того или иного футбольного игрока представляют собой интерес. Очень скоро тебя признают букой, а все потому, что однажды на далеком острове тебе довелось услышать по-настоящему захватывающие истории. У Джона их было навалом. Сёрфингист из Анахейма, как-то раз он отправился на Гавайи, чтобы оседлать большую волну. Внешним видом и манерами он напоминал мне Брайана Уилсона, неспокойного гения, лидера «Бич Бойз». Он сражался с демонами. И побеждал. История этой борьбы отразилась на его лице и в его речи: он говорил сбивчиво, почти заикаясь. Стал бахаистом, о чем я его никогда не расспрашивал, так как знал, что приверженцам бахаизма запрещено рассказывать о своей вере. Джон, Майк и остальные бахаисты, которых мне довелось повстречать на Тараве, так свято придерживались этого правила, что я до сих пор понятия не имею о том, что такое, собственно, бахаизм.

В начале 1970-х Джон отбыл на Тараву, где по велению высших сил основал молодежный центр вроде того, которым заведовал на Мауи. Вскоре он понял, что за душой у него ни гроша, и начал строить лодки – катамараны и тримараны с низким водоизмещением, специально для плавания в рифах и лагунах. Он строил из клееной фанеры и любых других материалов, что попадались под руку. Вскоре Джон организовал бизнес по торговле между островами. В 1979 году республика Кирибати обрела независимость, и Джон переехал на Маршалловы острова, затем на Тувалу, Фиджи, Самоа и, наконец, в Папуа – Новую Гвинею, где прожил шесть лет, выменивая еду и табак (алкоголь он не пил) на ракушки в тех местах, где никогда не видели иностранцев. Войны и беспорядки, царящие в Папуа – Новой Гвинее, в итоге вынудили его уехать, и он вернулся на Кирибати на «Марте» – желтом 36-футовом катамаране, которому и предстояло стать нашим домом на время долгого плавания к берегам Майаны.

Его дом стоял на берегу лагуны. Это было просторное бунгало, которое он построил за два месяца после того, как его прошлый дом сгорел и от него остались одни лишь угольки. Это был не столько дом, сколько мастерская. Первый раз я оказался там случайно: надо было починить парус от сёрфинга. После падения на риф в полотне образовалась прореха длиной в фут. Джон принялся заклеивать ее специальной лентой, а я тем временем выпытывал у него всякие истории. Вообще-то, он скромный человек, дружелюбный, как свойственно американцам, но не из тех, кто болтает без умолку и повода. Но в конце концов он рассказал о девочке, которую нашел в океане.

– Мы плыли у берегов Абайанга, и Бейатааки заметил в воде что-то странное, – начал он. – Сначала подумали – черепаха, но, подобравшись поближе, увидели тело, девчушку лет семи-восьми, не больше. – Его глаза округлились, точно хотели сказать: можешь представить, а? – Мы поплыли рядом. Ее тело колыхалось на воде. Глаза были закрыты, и мы подумали, что она мертвая. До берега было миль восемь. Никогда не забуду, как в ее волосах плавали маленькие рыбки, цветные: голубые и красные. Они были похожи на цветы. Мы уж хотели затащить ее в лодку, как она вдруг открыла глаза. Как я перепугался! Мы взяли ее на борт, дали воды, покормили. Она со вчерашнего дня там плавала. Отвели ее в деревню и попали прямо на ее похороны.

– Боже, – ахнул я. Джон был одним из тех людей, при ком вполне можно было сказать «Боже», не стесняясь. – А как ее туда занесло?

– Увидела отца и брата – те рыбачили в лагуне с песчаной отмели. Поплыла к ним, но ее подхватил прилив. Они пытались ее спасти, но не вышло, вот ее и отнесло прямо в океан. Вся деревня вышла в море на каноэ, но они ее так и не нашли.

– Тебя, наверное, в Абайанге все знают.

– Там хорошие люди живут. В Абайанге все такие. – Он задумался на минутку. – Хотя пара паршивых овец попадается, как и везде.

Однажды, когда меня не было дома, Сильвия заметила пару пьянчуг, ошивавшихся вокруг нашего дома. Дело было днем, что необычно. Она позвонила Джону, и тот немедленно примчался. Мужик он крупный, поэтому, буквально подхватив этих двоих за шкирку, он выкинул их на дорогу и стал ругать за такое поведение. «И не думайте вернуться!» – крикнул он. Больше они не появлялись.

Потом Джон решил переехать на Абайанг. Взял в аренду кусок земли, тянувшийся от лагуны до лагуны, и теперь собирался построить там дом, еще пару лодок и прожить оставшиеся годы.

– На Тараве слишком много народу, – признался он. – И вонь начинает раздражать.

Он был прав. Там, где он жил, отвратительный запах пекущегося на солнце дерьма во время отлива был невыносим и не давал дышать. Возвращаться в США Джон не собирался. За последние тридцать лет он лишь раз ступил на американскую землю и понимал, что в Штатах не найдется места шестидесятилетнему старику, у которого за душой всего пятьдесят баксов. В девятнадцатом веке он выжил бы там легко, но в Америке нового тысячелетия у таких, как он, не было шансов. Джон шутил, что мог бы собирать тележки в супермаркете.

И вот Сильвия зафрахтовала «Марту», чтобы отвезти нас с Бвенавой и Атенати на Майану. Однако на этот раз Джон с нами не поплыл. Нашим капитаном предстояло стать Бейатааки, старому товарищу Джона по плаваниям. В качестве юнги тот взял с собой Текайи, юношу, недавно обращенного в бахаизм. За день до отплытия Бейатааки перегнал лодку к другому концу лагуны, и мы взошли на борт в Бетио. При благоприятных условиях до Майаны был день пути. Джон пришел нас проводить, и я отметил, как мне нравится туалет на яхте. Он выходил за пределы палубы, нависая над морем, и был похож на сюрреалистический трон или творение Сальвадора Дали.

– Когда море шумит, получается, как в этой французской штуке…

– Биде?

– Точно. Биде.

Погода выдалась безупречная. Ветер дул с постоянной силой, вспенивая воду в лагуне белыми гребешками. Над головой проплывали редкие облака. Их цвет менялся от зеленого к прозрачно-голубому, отражая цвета лагуны. Убогие виды Бетио растворялись вдали по мере того, как мы выруливали к насыпи. Волны разбивались о длинную отмель, простиравшуюся к северу от Бетио, и постепенно в поле зрения показались зеленые островки северной Таравы. Мы поравнялись с парусным каноэ, и я обратил внимание, что парус у лодки был какой-то странный, черного цвета. А присмотревшись поближе, понял, что он сделан из хитро вырезанного мусорного мешка.

– Смотри, – обратился я к Сильвии, – плавучая метафора.

Мы вышли в открытое море, и Бвенава закинул длинную леску с наживкой в виде пластикового кальмара. Он привязал леску к корме, время от времени подходил и дергал за нее.

– Тут поймаем, может быть, парочку, но, когда подойдем к Майане, рыбы будет много, – заметил он.

– Хочу акулу, – сказала Атенати. – Большую акулу. Атенати была настоящей занозой в одном месте. Ее фамилия была О'Коннор, а в глазах поигрывали дьявольские искорки ирландских предков. Атенати и Бвенава враждовали, как дед с бабкой, слишком долго прожившие вместе. Много лет они бок о бок работали в огороде Фонда народов. У обоих было свое мнение по поводу того, как следует выращивать помидоры и баклажаны, и оба были упрямы как ослы. Я пошутил, что не стоит злить Атенати. Та вполне может и наколдовать в отместку.

– Точно, Бвенава. Слушай, что ай-матанг говорит, иначе тебя заколдую, – поддакнула она.

– Ха-ха. Ты токононо, Атенати.

Я знал, что Бвенава боится колдовства. Как все ай-кирибати, в глубине души он верил в заколдованные места, духов и магию. Христианами ай-кирибати были только на поверхности – Майк объяснял это стремлением к племенному обособлению, необходимостью быть частью группы, противоборствующей другой группе. Однако их духовный мир по большей части оставался неиспорченным веком миссионерства. Вот почему на перенаселенной южной Тараве по-прежнему оставались места, где никто не селился. Там жили духи, а с духами шутки плохи.

Тарава отдалялась, и я в который раз подивился, что этот крошечный, с пылинку, островок стал нашим домом. Я поразился его обособленности от всего мира, его пустынности. Хрупкости. Его красоте и уродству.

Людям, его населявшим, – они пленяли тебя, но оставались дикими, как звери. Недавно я начал чувствовать себя на Тараве как дома, и это осознание пугало. Большинство ай-матангов, высланных на Кирибати, не протягивали больше пары месяцев – болезни или давящая клаустрофобия островной лихорадки вынуждали их уехать. Пары, приезжавшие сюда, обычно начинали ругаться и в итоге расходились. На Тараве не было запретов и не было правил. Не было здесь и секретов. Кое-кому такая жизнь оказывалась не по зубам.

Однако я не мог представить сейчас другого места, где мне хотелось бы оказаться. Хотелось быть только здесь, на этом самодельном деревянном катамаране, рассекающем прорезанную лучами солнца поверхность океана между Таравой и Майаной. Бейатааки поймал ската, и тот сушился на сетке, натянутой на носу корабля. Сильвия была счастлива. Да разве и могло быть иначе? Мы плыли по морю, пронзительная синева которого уходила далеко на глубину, на катамаране, окрашенном в карнавальные цвета – ярко-желтый с синей полосой, – под экваториальным солнцем между двумя изумрудными тропическими островами. Я и не думал, что такие цвета можно увидеть, не употребляя психотропные препараты. Бвенава на корме по-прежнему дергал леску, приманивая рыбу. Атенати комментировала:

– Уже поймал мне акулу?

К середине дня на горизонте показалась Майана, и я понял: вот как надо приезжать на атолл! С моря.

Сначала вдали возникают сияющие облака, летящие над лагуной, затем сверкающая изумрудная кромка, которая постепенно удлиняется, и тонкий гребень подводного хребта вырастает из-под воды. Потом меняется цвет океана: под синевой проступают песок и кораллы на дне, и все кажется одновременно диким и безмятежным. Бвенава разволновался:

– Ай-яй, ай-яй! Птицы!

Он направил лодку туда, где парили морские птицы.

– Ай-яй!

За леску потянули. Бвенава начал вытягивать добычу, ухватив леску. Он отклонялся назад, пока не лег почти параллельно палубе.

– Ай-яй! Ай-яй!

– Давай, Бвенава! – подбадривала Атенати. Бвенава принялся вытягивать рыбу. Она явно была немаленькая – все его мышцы напряглись. Он весь вспотел. Никогда не видел его таким счастливым.

– Ай-яй!

Он вытягивал рыбу, перехватывая леску и радуясь каждой маленькой победе. Постепенно рыба перестала упираться. Бвенава перехватывал леску все выше и выше, и я вдруг узнал движения традиционного танца, исполняемого мужчинами ай-кирибати. Наконец, сверкая серебристой чешуей, на поверхности воды появился желтоперый тунец. Бейатааки вытащил его. Рыба весила не меньше двадцати пяти фунтов. В Японии за такую взяли бы не меньше семисот долларов. Грохнувшись на палубу, тунец продолжал дрыгаться, пока Бейатааки не оглушил его клюшкой.

Пурпурная кровь брызнула во все стороны, и когда рыба наконец затихла, наша лодка стала похожа на место кошмарного преступления. Меня это удивило. Никогда в моей голове рыбалка не ассоциировалась с кровью.

Бвенава достал крючок и извлек из желудка тунца розового пластикового кальмара, а затем снова закинул леску. Под водой виднелись коралловые заросли и песчаное дно, от которых она расцвечивалась разными оттенками голубого. Видимость была футов на сто. Буквально через пару минут Бвенава выудил еще одного гиганта. Тот бился за свою жизнь еще отчаяннее тунца.

– Ай-яй! Ай-яй!

Я боялся, что у Бвенавы случится сердечный приступ. Он был в экстазе. И снова он потянул что было мочи. Смотреть на него было все равно что наблюдать перетягивание каната среди тяжеловесов. Он тяжело дышал, вытягивая рыбу. Выпустил с таким трудом отвоеванный ярд лески, а затем вытянул его обратно. Рыба показалась под водой, и я увидел, что она длинная и тонкая.

– Что за рыба, Бейатааки? Игла?

– Нет, – ответил он. – Барракуда.

Большая барракуда. В ней было почти четыре фута. Первобытное чудовище. Она выглядела так, будто принадлежала совсем к другой эре, когда выживание определялось размером зубов. Барракуду тоже забили клюшкой, еще более яростно, чем тунца. Но даже когда она перестала шевелиться, Бвенава все еще боялся вытаскивать крючок.

– Не нравятся мне эти зубы, – сказал он. Бейатааки аккуратно отобрал крючок у «Челюстей» и снова закинул леску.

– Пусть теперь ай-матанг половит, – поддразнила Атенати.

– Мне колдовство точно не помешает, – ответил я. Я взялся за леску, предварительно намазавшись кремом от солнца. Проплавав целый день под жарким экваториальным солнцем, я уже чувствовал, как мутируют мои веснушки, превращаясь во что-то более интересное и опасное. Я потянул за леску, и рыба сразу клюнула. Тут стало ясно, что мазать руки кремом и затем хвататься за тонкую леску, на конце которой сидит рыба, причем могучая рыба, – не очень умная мысль. Мне кажется, Хемингуэй никогда бы не допустил такой ошибки. С другой стороны, у Хемингуэя была удочка, и, пока я сражался с глубоководным чудищем, мне пришло в голову, что удочка для рыбалки весьма полезна. Я схватился за нее одной рукой, пытаясь тем временем вытереть вторую о шорты. При этом я склонился вбок, рискованно свесившись за борт лодки. Плечо готово было выскочить из сустава. Кажется, я подцепил тигровую акулу.

– Эй, ай-матанг! – крикнула Атенати. – На Кирибати рыбу ловят двумя руками.

Помощь от Атенати всегда приходила вовремя. И вот когда я смог наконец крепко ухватиться за леску, то вдруг почувствовал какое-то жжение в ладонях, которое вскоре распространилось на руки и грудь. Я весь горел, грудь чесалась, и от этой чесотки я готов был изойти пеной.

– Все чешется! – закричал я. – Меня что-то кусает!

– Всего лишь морские вши, – сказал Бейатааки. Морские вши? Типично, подумал я. На Кирибати даже в море есть вши.

Атенати загоготала. Я уже начал верить, что это она наколдовала, и смерил ее уничтожающим взглядом.

Я сражался со своим чудовищем. Еле дыша, тянул. Все мышцы напряглись. Я упирался ногами. Я вступил в эпическую схватку между человеком и зверем – и был намерен победить. Продемонстрировать свою охотничью сноровку. Пусть подводный мир узнает, что в их краях появился новый хозяин. Эта акула принадлежит мне.

Только это оказалась не акула. И не большая барракуда. И даже не тунец. О нет, это была крошечная рыбка-наполеон длиной не больше фута, и, когда я наконец вытащил ее из воды, меня поразило изящество ее раскраски – сияющей сине-зеленой. Никто не бросился бить мою рыбу клюшкой.

– Ай-яй, ай-яй, – воскликнул Бвенава без особого энтузиазма.

У меня по-прежнему все чесалось.

– Жалко рыбку, – проговорила Сильвия. – Смотри, у нее чешуя бледнеет.

Мы все уставились на рыбу. Она ловила воздух ртом и хлопала плавниками. Потом все прекратилось. Я понял, что мне так и не удалось продемонстрировать подводному миру свое превосходство. А потом Атенати вскрикнула:

– Смотрите! Мы обернулись. Ой-ой-ой.

Морские чудовища, описанные первооткрывателями Тихого океана, вдруг перестали казаться такими страшными. У кормы возникло гигантское существо. Его темный силуэт вспенивал воду, как всплывающая торпеда. Лишь одно могло заставить такую громадину подплыть к краю рифа: голод.

– Это кит? – спросил Бвенава. – Или черный дельфин?

– Ну и гигант, – сказала Сильвия.

– Господи! – ахнул я. Бейатааки пристально пригляделся.

– Лисья акула, – объявил он.

Наш катамаран вдруг показался очень маленьким. Я вспомнил, что он сделан из фанеры. Тонкой фанеры. Тонкой и старой фанеры. Тонкой, старой, прогнившей фанеры. Тонкой, старой, прогнившей фанеры, которую, наверное, легко прокусить. Я сдвинулся к середине палубы. О чем мы только думали, заляпав всю палубу кровью в водах, где кишат акулы? Акулы, которых можно с китами перепутать, такие они огромные!

Мы следили за хвостовым плавником, который был примерно в сорока футах от нас и быстро приближался. Его надводная часть была длиной примерно в четыре фута, то есть оставалось еще столько же под водой, и в общей сложности длина плавника равнялась примерно восьми футам – восьми!

– Вот моя акулка! – воскликнула Атенати. – Бвенава! Поймай-ка мне эту акулку!

Бвенава уже искал леску покрепче и крючок побольше. Бейатааки резал ската на наживку. Акула приближалась. Фшш, фшш – рассекал воду восьмифутовый плавник.

О, черт!

Эти люди сумасшедшие. Я взглянул на Сильвию. Глаза у нее горели. И ты, женщина?

Бейатааки принялся швырять за борт куски скатового мяса. Бвенава готовил леску. Атенати была вне себя от счастья:

– Моя акулка, моя! Иди к нам. Сюда!

Акулка ее услышала и подплыла ближе. А потом ушла на глубину и превратилась в тень. Гигантскую тень. Именно так все бывает в фильмах Спилберга. Я даже слышал зловещую музыку: ту-ду-ду-ду, ту-ду-ду-ду. Монстр проплыл под лодкой. В нем было не меньше двадцати футов в длину. Я приготовился к удару, к тому моменту, когда гора мышц, снабженная острыми зубами, рванет и разнесет нашу лодку к чертям. Все мы повалимся за борт, а дальше и представить страшно.

Бейатааки подошел к другому борту, пока акула плыла внизу. Он по-прежнему бросал в воду большие куски мяса. Мне это не нравилось. Можно подумать, что мы плаваем в пруду с утками и подкармливаем мирных квакш. Это же не уточка, а двадцатифутовая акула.

– Психи, – заметил я.

– Точно, – ответила Сильвия.

Мы таращились на них с разинутыми ртами. Две силы, обе вооруженные и абсолютно иррациональные, вот-вот должны были столкнуться.

Но акула была из тех, кого так просто не проймешь, и слава богу. Акула нам попалась умная. Хорошая. Она так и проплыла мимо, всколыхнув огромным плавником большую волну. Фшш, фшш. Мне начала нравиться эта акула. Плыви, акулка, плыви! В дальние дали. Пусть эти ненормальные останутся ни с чем.

– Бвенава! – закричала Атенати. – Ты не поймал мне акулу!

– Ха-ха! – Бвенава не расстроился. Желтоперый тунец, большая барракуда и почти – стоило лишь подготовиться чуть получше – двадцатифутовая лисья акула! Он был счастлив.


День клонился к закату. Мы вытащили леску и принялись искать канал, который вывел бы нас в лагуну Майаны. Джон установил на борту спутниковую систему, но ее точности не хватало, чтобы отыскать извилистый канал шириной всего в тридцать футов, тянущийся по гибельному рифу. Он был отмечен деревянными шестами, и, когда мы приблизились, опустив парус, в воздух взмыли два фрегата и полетели рядом, раскрыв свои треугольные крылья в поисках попутного ветра, который отнес бы их в далекие края. Бейатааки взобрался на мачту и провел катамаран по рифу. Здесь водились настоящие заросли кораллов-мозговиков. Цвел роскошный коралловый сад. И остроконечные кораллы тоже попадались. Все это находилось буквально в ярде или двух от кормы. Повстречавшись с рифом, океан словно спотыкался, волны с белыми пенными гребнями катились к берегу. Я невольно задумался, как Майана вообще получает какие-либо припасы. Любые разгрузочные работы в таких условиях должны вестись на глубоководье, чтобы затем перевезти груз через риф и четырехмильную лагуну на лодках поменьше.

Бейатааки показывал нам путь с наблюдательного пункта на мачте. Налево, направо, направо, еще раз направо. Текайи не сводил с него глаз, крутя руль. Одна царапина об острые кораллы – и мы бы утонули. Мы все еще были на приличном расстоянии от берега, плыть было далековато. Прошло двадцать минут, казавшихся часами. За это время никто, кроме Бейатааки и Текайи, не вымолвил ни слова. Атмосфера веселья рассеялась, в воздухе повисло напряжение. А потом мы миновали риф и оказались в безопасной лагуне. Бейатааки спустился, покачивая головой.

– Не нравится мне этот канал. Худший на Кирибати, – сказал он.

Впереди виднелись зеленые заросли, которые при приближении оказались минаретами кокосовых стволов и величественными кронами хлебных деревьев. Мы прошли через лагуну к центру острова, где, как и на всех островах Кирибати, находится государственная станция, которая так и называется – Государственная Станция (вполне в духе Конрада). Там же расположены единственная гостиница, пункт первой помощи, средняя школа и рыболовное управление. Мы увидели несколько манеаб, а потом и деревни с тростниковыми хижинами на сваях.

– Ветер меняется, – заметил Бейатааки, – на западный.

Флюгер задрожал и завертелся. И вдруг ветер ударил в лицо – порывы чуть не сорвали с нас панамки, а безмятежная лагуна быстро превратилась в зыбкий водоворот, изрезанный белыми полосами гребешков. Никогда раньше мне не приходилось видеть, чтобы ветер сменил направление так резко – даже в Голландии, где стоит сесть на велосипед, как ветер усиливается и с каждым поворотом дует в другую сторону, поэтому неважно, куда ты едешь, – шквальные порывы все равно будут бить прямо в лицо. Но тут все было по-другому. В спокойный солнечный день ветер вдруг сменил направление на сто восемьдесят градусов и за две минуты развил скорость, равную сорока пяти узлам! Нам ничего не грозило: парус был опущен, в лагуне мелко, волны разбивались о корму, не причиняя никакого вреда. Однако, привыкнув к изматывающей монотонности экваториальной погоды, я пожалел, что не взял ветровку.

Бейатааки забросил якорь на мелководье у пляжа, вблизи Государственной Станции. Мы собрали вещи и вброд добрались до берега. Кокосовые пальмы под порывами ветра клонились к земле, их кроны трепыхались, как сломанные зонтики. Кокосы падали на землю с глухим стуком. По пляжу бежали дети, и их лава-лавы развевались на ветру, как крылья стаи птиц, готовящейся к взлету. Наше жилье располагалось на океанском берегу атолла, и мы ступили на тропу, пересекавшую Майану – длиной всего сто ярдов, – уворачиваясь от падающих кокосов. Гостиница представляла собой серую бетонную коробку с земляным полом. В гостиной висел гамак. Номера напоминали стойла в конюшне. В каждом были жесткая койка и москитная сетка. Гигиенические нужды осуществлялись при помощи колодца и ведра.

С этой стороны острова мы были в тени ветра и, несмотря на ураган, сумели развести костер и пожарить пойманную Бвенавой барракуду. Тунца оставили Бейатааки и Текайи, которые немедля развернули лодку и помчались через лагуну, чтобы пройти канал до темноты. Они планировали дойти до Таравы за ночь и вернуться за нами через неделю. На остров опустились густые сумерки, и в меркнущем свете мы наблюдали за бурлящими волнами, с шипением обрушивающимися у горизонта. Ветер прорезал глубокие расселины в водной глади. По крыше гостиницы забарабанил дождь, и с потолка хлынула вода. Наш пол превратился в грязную лужу.

– Хорошо, если на Тараве тоже дождь, – заметил Бвенава.

Мы тоже надеялись, что этот ураган положит конец засухе.

– Представь только, – сказал я Сильвии, – полные баки воды!

– Если вода до них дойдет, – скептически ответила она.

Сильвия по-прежнему не верила в мои ремонтные способности. Но я-то знал. Не зря я часами чистил крышу и стоки, выгребая листья и колючки. И, проявив чудеса смекалки, заткнул дыры в желобах подручными материалами: пластиковыми крышками и весьма ценной в наших краях изолентой.

– Не переживай, – ответил я. – Я же голландец. А мы, в Голландии, умеем обращаться с водой.

– Ты голландец только наполовину, – заметила Сильвия, – и в последний раз был в Голландии в шесть лет.

– Это врожденное. Мы – водный народ. Скоро сможешь мыть голову, даже не думая об экономии.

– Два раза в неделю?

– Обещаю.

Мы прислушались. Ураган свирепствовал.

– Хорошо, что мы не в море, – проговорила Атенати.

Мы на минутку представили, каково сейчас Бейатааки и Текайи, которые бороздят бушующий океан в беззвездную ночь, в полной темноте, не видя предательских волн. А потом уснули.


Содержание:
 0  Брачные игры каннибалов : Дж Троост  1  Глава 2 : Дж Троост
 2  Глава 3 : Дж Троост  3  Глава 4 : Дж Троост
 4  Глава 5 : Дж Троост  5  Глава 6 : Дж Троост
 6  Глава 7 : Дж Троост  7  Глава 8 : Дж Троост
 8  Глава 9 : Дж Троост  9  Глава 10 : Дж Троост
 10  Глава 11 : Дж Троост  11  вы читаете: Глава 12 : Дж Троост
 12  Глава 13 : Дж Троост  13  Глава 14 : Дж Троост
 14  Глава 15 : Дж Троост  15  Глава 17 : Дж Троост
 16  Глава 18 : Дж Троост  17  Глава 19 : Дж Троост
 18  Глава 20 : Дж Троост  19  Глава 21 : Дж Троост
 20  Эпилог : Дж Троост  21  Использовалась литература : Брачные игры каннибалов
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap