Приключения : Путешествия и география : Глава 13 : Дж Троост

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21

вы читаете книгу

Глава 13

В которой Автор рассуждает на тему опасности южных морей.


На следующий день, в тусклом сизом свете ураганного рассвета, мы с удивлением увидели «Марту», стоящую на якоре в лагуне и окруженную досками, как ворота крепости.

– Шторм слишком сильный, – пояснил Бейатааки, когда мы встретили его на пляже. Бейатааки плавал на Кирибати уже тридцать лет. Его кожа от постоянного пребывания на солнце была вся в пятнах. Лицо обветрилось и покрылось морщинами. То, что этот парень считает шторм слишком сильным для плавания, учитывая, что на борту у него нет сухопутных крыс, страдающих морской болезнью, многое значило.

– Канал прошли, но дальше волны поднялись слишком большие, и мы решили не плыть, – рассказал он. – Попробуем попозже.

Но они не попробовали. Шли дни, а ураган все не стихал. Каждый день на Майану обрушивались ливни и ветер. Он вырывал с корнем деревья папайи. Срывал крыши с манеаб. Остров окутала мрачная серая пелена. В деревнях размыло улицы. Атенати пришлось устраивать кулинарные классы перед группой дрожащих от холода женщин, которым она демонстрировала, как внедрить в рацион богатые витамином А овощи, выращенные здесь же, на острове, для борьбы с куриной слепотой – распространенной вследствие недоедания детской болезнью на Кирибати. Бвенава возвращался в гостиницу под вечер: целыми днями он ходил от одного дома к другому, объясняя, как важно соблюдать правильное соотношение солнца и тени для оптимального роста помидоров, и рассказывая о чудесных свойствах чайя, беле и намбере – трех видов зеленых листовых салатов, росших на атолле. Его задачей было сделать безвкусные листья съедобными.

В манеабах унимане жаловались на ураган и причиненный им ущерб. Почти во всех деревнях у манеаб снесло крышу, и старики сетовали, что нынешняя молодежь разучилась строить манеабы как полагается. С каждым годом население Майаны уменьшалось. Юношей манили мерцающие огни Таравы.

Лишенные возможности смотреться в зеркало, мы с Сильвией сблизились, как никогда.

– У тебя в глазу грязь.

– А у тебя козявка.

– Ты измазалась.

– Где? Здесь?

– Нет, здесь.

– Всё?

– Нет… дай я вытру.

Ураган то стихал, то накатывал с новой силой, за ливнями следовали мощнейшие ветра, и Майана предстала перед нами мрачным, заброшенным островом, который оживляла лишь невыносимо прекрасная прохлада (это с моей скромной точки зрения). Свежесть в воздухе означала, что можно ходить весь день и не бояться умереть от обезвоживания, есть, не пересаливая еду. Наконец-то после обеда я не превращался в разомлевшего коматозника, как и почти вся страна, обессиленная жарой. Мне давно не давал покоя вопрос: почему страны с умеренным климатом более развитые, чем жаркие? Теперь я знал ответ: зной. Вот допустим, как высока продуктивность труда в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе в августе? Не слишком высока, а ведь там есть кондиционеры. А теперь представьте, что настал вечный август и нет гудящих кондиционеров, обдающих вас своим прохладным ветерком. Стали бы нью-йоркцы по-прежнему работать по восемнадцать часов в день, выпуская сотни журналов и участвуя в тысячах судебных разбирательств? И будет ли кому-то не наплевать, если акции «Циско» упадут на сорок пунктов? Нет. В условиях вечного августа нью-йоркцы станут проводить дни, уснув за рабочими столами и пуская слюни – точь-в-точь как правительство Кирибати.

Ветер принес с собой еще одну неожиданную радость. Море слишком разбушевалось, чтобы можно было идти на рыбалку, и в отсутствие рыбы мы сосредоточились на рисе, но тут Кириаата, приветливая хозяйка нашей гостиницы, стала извиняться за то, что не может предложить нам большой выбор блюд на обед и ужин.

– Могу приготовить карри с курицей, – заметила она и достала ржавую банку «Куриного карри Ма-Линг», в которой, как я знал по собственному опыту, содержались лишь те части курицы, которые не станут есть даже китайцы, – шеи и кости. – Или лобстера, – добавила она и достала откуда-то четыре самых огромных и аппетитнейших лобстера, которых мне только доводилось видеть. – Извините, больше у нас ничего нет.

Мы с Сильвией замяукали, заурчали и издали еще несколько первобытных звуков.

– Значит, карри?

– Нет! – хором рявкнули мы. – Лобстера.

– Вы уверены?

– Да!

Ай-кирибати не понимают, как лобстер может быть вкусным. Мне кажется, это потому, что их вкусовые клетки атрофировались после прибытия англичан на остров. Мало того что сам по себе традиционный рацион ай-кирибати был довольно мрачен, в него добавились такие деликатесы, как тушенка и сухие галеты – основные продукты из пайка моряков девятнадцатого века. Сочетание еды, доступной на атолле, и английских продуктов, способных выжить в десятилетнем плавании, уничтожило вкус ай-кирибати. Я решил, что невежливо проверять свою теорию на добряке Бвенаве, поэтому просто спросил у него, почему ай-кирибати не любят лобстеров. Тот ответил, что они считают их отвратительными санитарами рифа, и многозначительно взглянул на меня при этом, на что я ответил: «А… понятно».

Но к тому времени мне было уже все равно. Возможно, я бы и не стал есть лобстера, пойманного на рифе близ южной Таравы, но беглый анализ ситуации на Майане показал, что здесь можно съесть лобстера, вероятно, даже без вреда для здоровья. Ну а если мне все-таки станет плохо, это будет не впервые на Кирибати. Лучше уж хоть раз отравлюсь чем-нибудь вкусным.

– Лимона или масла у вас, конечно, нет? – поинтересовался я у Кириааты.

– Акья, – ответила она.

Но несмотря на отсутствие масла, тот лобстер был самым вкусным блюдом, что я ел за все время жизни на Кирибати. Бвенава с Атенати посматривали на нас с опаской, пока мы уминали эту невероятную вкуснятину.

– Амммммм.

– О да…

– Ааааааа.

Мы попросили хозяйку, чтобы та готовила нам лобстера каждый день, если это ее, конечно, не слишком затруднит. И вот каждый вечер, пока Бвенава с Атенати ковырялись в куриных хрящах, мы с плохо скрываемым, почти непристойным наслаждением пожирали наших лобстеров. Не зная, когда нам снова представится такая возможность, мы даже забрали несколько штук с собой, когда пришло время покинуть Майану.

Всю неделю Бейатааки и Текайи пробовали вырулить из лагуны Майаны в шторм. Периодически, когда ветер стихал до двадцати узлов, такая возможность открывалась, но мысль о том, что придется плыть по штормовому морю лишь для того, чтобы несколько дней спустя вернуться обратно, отбивала всю охоту. И вот в пятницу, когда мы собрали вещи и вышли на пляж, то увидели пятьдесят с лишним человек, которые пришли умолять нас подбросить их на Тараву.

– Решать Сильвии, – дипломатично сообщил им Бейатааки.

Сильвия оглядела толпу, затем крошечный катамаран, зловещие черные тучи, сгущающиеся над горизонтом, и как можно вежливее и спокойнее ответила «нет». Затем снова принялась смотреть на тучи.

– Как думаешь? Стоит плыть? – спросила она меня. – Ты же у нас «водный человек».

Чисто технически она была права. Мне действительно приходилось вести парусную лодку. К примеру, я плавал на озере Онтарио и в Чесапикском заливе, но по большей части мой опыт моряка сводился к плаванию в маленьком озере в Голландии средней глубиной пять футов, где я рассекал на «лазере» – это такая маленькая лодочка, на которой дети обычно учатся ходить под парусом. А вот в океан я выходил лишь однажды – как раз когда мы приплыли на Майану. И хотя мне очень нравилась сама идея плавания под парусом, что-то подсказывало, что наш обратный путь на Тараву понравится мне меньше.

– Пусть Бейатааки решает, – ответил я. Бейатааки всматривался в небо, молча пытаясь определить, как собираются повести себя тучи. Ветер был слабый, по крайней мере по сравнению с прошлой неделей, но чернота на горизонте не сулила ничего хорошего.

– Если плывем, надо отчаливать сейчас, – наконец сказал он. Он рассчитал шансы с учетом времени прилива и отлива, которое было не в нашу пользу. Кроме того, на буйках, расставленных вдоль канала, ведущего в лагуну Таравы, не было подсветки. То есть мы должны были попасть в канал до наступления темноты, чтобы не уворачиваться всю ночь от бушующих океанских волн в ожидании рассвета.

– Доплывем до канала Майаны и решим, – объявил Бейатааки.

Так мы и сделали. С поднятым парусом и мерно гудящим мотором мы все утро плыли через лагуну. Дувшие всю неделю ветра растворили солевые отложения у дна, и серые вихри мутной воды окрасили океан в молочный снежно-голубой, странный цвет, словно из другого мира. Мы приблизились к деревянным шестам, отмечающим вход в канал, Бейатааки переключил мотор на нейтральный ход и весь напрягся, как струна. Мы подошли к каналу в самый низкий отлив, наиболее опасное время. Малейший промах – и нам крышка. Подводные скалы, поверх которых мы скользили по дороге к Майане, могли погубить нас на обратном пути. Риф, тянущийся по обе стороны канала, был под атакой океана. Грохочущие волны обрушивались на него с глухим ревом, рассыпаясь в бушующую пену, растекавшуюся до самых краев канала.

Бейатааки взобрался на мачту и остался там надолго, разглядывая канал и всматриваясь в океан. Когда он спустился, я спросил, что он думает. В ответ он равнодушно пожал плечами. По-любому плохо, сказал он. И задумался.

– Я хочу домой. Соскучился по жене.

Он снова забрался на мачту. Текайи стоял у руля и ждал указаний. Мы с Сильвией переглянулись. Какого черта? Выходим в море! Мы продвинулись вперед буквально на дюйм, и мне стало ясно, что этот канал во время отлива – судоходный эквивалент минному полю. Нас окружали зазубренные пучки кораллов. Канал петлял то влево, то вправо, описывая зигзаги меж торчащих пальцевидных отростков и едва покрытых водой валунов. Наша лодка, как я уже упоминал, была сделана из фанеры. Столкновения она бы не пережила. Однако, когда канал остался позади, я пожалел, что мы не потонули раньше – это избавило бы нас от дальнейших страданий.

Океан бушевал.

Двадцать пять футов. Волны такой высоты поприветствовали нас, когда мы выплыли из канала. Двадцать пять футов! От основания спирали до пенистого гребня. Двадцать пять футов. Эти волны не накатывали плавно, мягко поднимаясь и опускаясь. Нет, они вздымались отвесной скалой и падали, следуя одна за другой, подталкиваемые внезапно увеличившейся площадью суши. Я был совершенно не готов увидеть такие волны.

Мы побледнели, как призраки, осознав ужас нашего положения – на фанерном катамаране по исполинским волнам. Потом некоторые из нас позеленели. Как по команде Бвенава, Атенати и Сильвия бросились к корме, свесились за борт и вывернули содержимое желудков. Там они и остались. Бейатааки выбрал такой курс, чтобы рассекать волны по диагонали, и, когда мы садились на гребень, на одну долгую секунду мне показалось, будто мы летим в безвоздушном пространстве, как будто и не плывем вовсе, а парим над поверхностью океана. Затем следовало опасное скольжение по хребту волны вниз, отчего левый борт лодки прорезал следующую закручивающуюся спиралью волну и потоки белой воды обрушивались на палубу и на тех, кто на ней стоял. При этом катамаран переставал идти вперед, восстанавливал равновесие, а затем его подбрасывало вверх, и тряска начиналась заново. Внутри волны было безветренно, как в пещере. Волна проглатывала мачту. Парус безвольно повисал. На гребне к судну возвращалась движущая сила. Все взгляды обращались к волнам, и мы начинали с ужасом предвкушать столкновение с сорокафутовой волной-убийцей. Мы смотрели и прикидывали: вот эта волна, третья по счету, большая – когда она поравняется с нами, то обрушится сплошной стеной. И тогда Бейатааки крутил руль, чтобы столкнуться с ней в лоб, и мы взлетали и оказывались в состоянии невесомости. За этим следовал громкий шлепок – лодка плюхалась в океан. Этот звук врезался нам в уши, и те, кто все еще оставался на палубе, вздрагивали от тревоги.

– Ну как? – спросил я Бейатааки.

Пошел дождь. Я дрожал от холода и онемел от шока. Ладони вцепились в перила. Текайи возился с парусом, то поднимал его выше, то расправлял, то вообще опускал полностью, подстраиваясь под капризный ветер, который то ударял в лицо и выл, то менял направление. Для страховки он прицепил себя крюками к веревкам, тянущимся вдоль палубы по всей длине катамарана.

– Думаю, справимся. Надо отойти от Майаны, там волны станут более округлыми, менее отвесными, чем здесь.

Рожденные недельным штормом волны обрушивались на бедную «Марту». Это было похоже на нескончаемую автокатастрофу, когда понимаешь, что больше не контролируешь ситуацию, и покорно ждешь ужасного конца. Я пошел посмотреть, как там Сильвия. Пришлось спуститься по лестнице. Лодку швыряло из стороны в сторону, я спотыкался и подскакивал, ступая крошечными шажками. Сильвии было плохо. Она сидела на скамейке, свесив голову между колен и зажав ее руками, и бормотала под нос непонятные слова.

– Что-что? – переспросил я.

– Сними меня с этой гребаной лодки!

Хмм… Сильвия никогда не ругалась. В кормовом отделении не было окон. От дождя защищал голубой брезентовый навес. На скамейке напротив сидели Атенати и Бвенава и выглядели не лучше Сильвии. Каждые пару минут один из троицы высовывал голову из-под навеса и блевал, свесившись за перила. Мне тоже стало нехорошо. Хоть я и не страдаю морской болезнью, вид жалкой блюющей троицы, постоянные скачки и падения подкосили и меня.

– Поднимись лучше на палубу, – сказал я Сильвии. – Проблема в том, что тут ты не видишь волны и твое внутреннее ухо не понимает, что происходит. Вот я сейчас спустился, и мое внутреннее ухо тоже ничего не понимает.

– Надо было остаться на Майане, – заныла Сильвия. – Зачем мы только сегодня поехали? Надо было подождать, пока море успокоится. Если бы я знала, что так будет! Уууу-ууу… – застонала она.

Ну, допустим, «уууу-ууу…» я добавил для пущей выразительности, но поверьте, приукрасил не слишком. Я твердо верю в то, что, если один супруг начинает ныть и стонать, другой должен отвечать с бодрящим оптимизмом. Обычно при этом приходится врать.

– Не волнуйся, – успокоил ее я. – Бейатааки сказал, что видел волны и похуже, а это так, ерунда. Мы в полной безопасности.

На самом деле Бейатааки признался, что ничего хуже в жизни не видал и, если ветер усилится, нам придется плыть по волнам и тянуть за собой якорь, чтобы лодка не перевернулась, а это добавит нашему путешествию несколько дней.

– К тому же из-за волн, – продолжал придумывать я, – мы идем быстрее. Оглянуться не успеешь – и мы там.

– Правда?

– Правда.

На самом деле шли мы, конечно, медленнее. Каждая волна задерживала нас, поэтому пройти канал Таравы и очутиться в лагуне до заката удалось бы лишь чудом. Бейатааки постоянно смотрел на часы и сверялся с GPS. Я спросил, почему правительство не установит подсветку на буйках, указывающих путь в лагуну. Бейатааки ответил, что подсветка была, но кто-то украл лампочки, и теперь к Тараве после заката подойти невозможно. Такая же история случилась со взлетной полосой. Вдоль нее установили подсветку, но лампы буквально на следующий день испарились. Лишь один раз я видел, как самолет садился на Тараве ночью. Сотрудница британской гуманитарной организации случайно сбила своего сына, переехав ему ноги – травма, лечение которой было не под силу местной поликлинике. Из Австралии тут же выслали самолет «Скорой помощи» с докторами и оборудованием. Он прибыл поздней ночью, приземлившись между включенными фарами нескольких десятков автомобилей, стратегическим образом припаркованных по обе стороны взлетной полосы. Через пару месяцев мальчик вернулся на Тараву, не опасаясь остаться навсегда калекой и уверенный, что уж теперь мамочка точно станет потакать любому его капризу.

Я вывел Сильвию на палубу. Бейатааки был прав. Стоило отплыть подальше от Майаны и выйти на глубоководье, как волны округлились, стали гораздо мягче, чем сплошные водные массы, что мучили нас раньше. По-прежнему приходилось взмывать на двадцать футов вверх и падать вниз, чтобы отвоевать каждые двадцать футов по горизонтали, однако теперь это получалось легче. Море уже не свирепствовало, и мне все это стало даже нравиться. Наше плавание было бурным, но уже не таким, чтобы неметь от ужаса – а я люблю, чтобы мои столкновения с природным миром были именно такими.

– Вот видишь, – сказал я Сильвии, – правда, так лучше?

Она молчала.

– Что-то вид у тебя не очень, – заметил я. Сильвия бросилась к перилам, где ее вывернуло наизнанку. Потом она вернулась на свое место на корме и, свесив голову за борт, закрыла глаза и принялась мрачно что-то бормотать. Я решил, что этот момент необходимо запечатлеть для потомков и достал фотоаппарат.

– Скажи «сыр»!

Только спустя несколько секунд я понял, как неудачно выбрал слова. С таким же успехом можно было бы сказать, например: «А сейчас представь, что глотаешь улиток и растаявшее масло». Закончив блевать,

Сильвия повернулась ко мне, собралась с силами и лучезарно улыбнулась. Щелк! – Поставим в рамочку.

Она слабо улыбнулась и вернулась к своим мучениям.

День клонился к закату. Бвенаву все меньше занимали волны и все больше – наступающая темнота. На экваторе солнце всегда заходит в одно и то же время – в шесть часов вечера. Каждый день, в любое время года. Когда мы в очередной раз поднялись на гребне волны, на горизонте показалась Тарава. Волны снова стали выше и круче – так глубоководье реагировало на близость земли. Серое небо темнело, и волны от этого казались еще более устрашающими. Тарава четко виднелась вдали: крошечный остров посреди океана. Нет зрелища мрачнее, чем атолл в серых сумерках, накрытый пеленой дождя. Один его вид вгоняет в меланхолию.

Бейатааки знал правильный путь. Всю жизнь он плавал по каналу, соединяющему океан с лагуной Таравы. Канал был отмечен на карте, по которой он ориентировался, и он при помощи одного лишь GPS мог определить его местонахождение с точностью до пятидесяти футов. Но этого было мало. Прежде чем рискнуть войти в канал, надо было увидеть буйки. Ни одна лодка не выжила бы на рифе под двадцатипятифутовыми волнами.

Вдали показались мерцающие огни Таравы. Чарующего заката сегодня не было. Все цвета на горизонте блекли. Мы взлетали на гребне чернеющей волны и исчезали в ее недрах. Видимо, с буйками происходило то же самое. Мы выискивали очертания буйков в течение тех нескольких секунд, пока зависали на гребне, но небо темнело, и наше беспокойство усиливалось. Лишь минуты оставались до того момента, когда ночь полностью поглотит свет. Волны с их высотой и силой казались все более грозными. Я вдруг понял, что не могу расслабить руку, ухватившуюся за перила, – она стала как гипсовая. Сильвия, Бвенава и Атенати решились подняться на палубу и вместе с нами принялись высматривать буйки. Нам очень хотелось домой. Одна лишь мысль о том, что придется провести ночь, качаясь на волнах в бушующем море и поджидая рассвета, была невыносимой.

– Вижу! – закричал я.

Он качался на волнах примерно в четырехстах ярдах по левому борту, то всплывая, то исчезая из виду, – темная тень, которую отчаянно бросало из стороны в сторону.

– И я, – сказал Бейатааки. – У тебя хороший глаз. Сильвия взглянула на меня с обожанием.

– Ты мой герой, – проговорила она. Обычно, когда Сильвия говорит нечто подобное, это произносится с сарказмом, и если честно, на этот раз она тоже меня немножко подначивала. Но зато заметно повеселела, хотя и по-прежнему оставалась зеленой.

Мы вошли в канал. Он был гораздо шире канала Майаны, и стоило нам очутиться в лагуне, как кто-то словно повернул ручку и убавил мощь океана. Когда мы подошли к причалу в Бетио, высота волн уменьшилась до шести футов. Ближе к берегу вода и вовсе становилась гладкой. И тут у меня закружилась голова. Я так привык к вздымающемуся океану, что, когда наконец ступил на неподвижную землю, со мной случилось нечто очень похожее на морскую болезнь. Глаза уже привыкли видеть мир то взмывающим вверх, то падающим вниз. Я зашатался, расставив ноги, ведь на лодке приходилось то и дело перемещать вес с одной ноги на другую, удерживая равновесие. Качка стала обычным делом. Я чувствовал, что падаю. Твердая и неподвижная поверхность сбила с толку мой вестибулярный аппарат, и пришлось замереть, прежде чем мозг осознал переход с моря на сушу и произвел соответствующие изменения.

– Наконец-то земля. Я счастлива, – простонала Сильвия.

– Мне плохо, – ответил я.


На следующее утро Тарава блестела на солнце. Наконец-то на острове пролился дождь. Баки были полны до краев. Ветра как ни бывало. Но волны остались.

– Видел? – Майк звонил из новозеландской дипломатической миссии.

– Красота.

Это действительно было очень красиво. Я и забыл, что большими волнами можно просто любоваться, не боясь, что они обрушатся тебе на голову. В отлив я вышел на риф, где гигантские сверкающие волны, похожие на те, что можно увидеть на страницах сёрферских журналов, накатывали в безупречном величии. Округлые, плотные, они разбивались о берег с идеально ровными интервалами.

Сильвия тоже была под впечатлением.

– Вот это волны, – сказала она.

Еще до недавних неприятностей на пути с Майаны Сильвия не разделяла моего восторга по поводу волн. Однажды, когда я вернулся домой, весь день прокатавшись на доске, и стал взахлеб рассказывать про клевую погоду и кайфовую волну, она спросила:

– Ты действительно только что сказал «клевый» или мне послышалось?

– Да.

– А «кайфовый»?

– Да.

– Ты напоминаешь мне моих бывших парней. Ее бывшие парни тут же поднялись в моих глазах.

– Всю жизнь я слушала их байки про клевые волны и кайфовый сёрфинг. Поэтому и уехала из Калифорнии. А сейчас, получается, снова здорово.

Ну что мне было ей ответить?

– Запомни одно. Хоть раз услышу слово «чувак» – и прощай, до свидания.

И куда ты денешься? – подумал я. Мы же на острове! К тому же моему английскому дальше деградировать было некуда. Я и так учился сёрферскому жаргону у суперобразованного бывшего хиппи из Новой Зеландии, который двадцать лет жил в полной изоляции от остального мира.

В то утро Майк предложил покататься в заливе Бетио:

– С такими волнами в четыре часа будет самый кайф.

Теоретически мне нельзя было использовать фургон Фонда народов для транспортировки сёрфингистов и серферских досок с одного конца атолла на другой. Фургон достался Сильвии, потому что она работала в Фонде. Когда его не использовали для перевозки людей и грузов по делам Фонда, Сильвии разрешалось брать его для личных нужд. Однако у нее были весьма четкие представления о том, для чего его можно брать, а для чего нельзя. На Тараве все знали, что этот фургон принадлежит Фонду. И если бы кто-нибудь увидел ай-матангов, несущихся средь бела дня с досками, высовывающимися из кузова, пошли бы разговоры. Несмотря на то что я практически в одиночку отвечал за ремонт фургона и тратил кучу личного времени, перевозя сотрудников Фонда с места на место, Сильвия трепетно относилась к казенной собственности и вряд ли уступила бы моим просьбам.

– Привет, – сказал я, наконец дозвонившись до нее в офис. – Нужно привезти баллон с газом.

– Опять? Мы же вроде на прошлой неделе новый покупали.

– Он, наверное, был наполовину пустой. А фургон сейчас свободен?

– Да.

– Ну ладно. Через пару минут приеду.

Мы с Майком припарковались на берегу залива и вгляделись вдаль. Чтобы добраться до волн, надо было проплыть достаточно большое расстояние, около полумили, зато дальше начиналось сплошное удовольствие. Риф прорезал узкий канал. Им пользовались рыбаки, а мы по нему сразу бы выплыли к высоким волнам.

– Семнадцать лет такого не видел, – сказал Майк.

Я надел ласты и оседлал доску, которая, если честно, была не совсем похожа на бодиборд. Скорее это была мини-доска, которую используют дети, когда учатся плавать. Но мне этого было достаточно. Мы проплыли по каналу и задержались у границы волн, зачарованные ими. Их движения гипнотизировали. Они превращались в чистую мощь и обрушивались вниз воронкой воды. Долгая, напряженная секунда – и волна с грохом разлеталась на сотни брызг. Иногда я мог часами просто смотреть на волны, но только не сейчас. Мы подгребли ближе, выстроились друг за другом и весь следующий час ловили одну волну за другой, каждая из которых была еще более безупречной, чем предыдущая. Я продвигался дальше на глубину, стремился вскочить на самый гребень и целую минуту выписывал красивые буквы S. А потом увидел ее.

Волна-убийца. Та, что поглотила несколько других. Рожденная бурями южных морей, за неделю ветров она разрослась до чудовищных, страшных размеров. Именно ее мы так боялись встретить во время многострадального плавания с Майаны. Она приближалась.

Мы оказались в ее чреве. Такие волны не взрываются там, где обычные. Их губительный взрыв происходит дальше, на глубине. Майк направил доску прямиком на волну. Он размахивал руками, как герой мультика. Они вращались, как лопасти сломанного вентилятора. И когда волна подхватила его, он встал вертикально, и я увидел, что она втрое его выше. Он цеплялся за отвесную стену, карабкаясь по водной скале. Взобрался, оседлал гребень и исчез за вспененной верхушкой.

Но я был слишком низко и не успел бы за Майком. Волна достигла пика и задрожала. Она всасывала в себя все больше воды. Я продвинулся к переднему краю доски, освободил руки и поплыл быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Я собирался врезаться в волну по диагонали, обогнав первый гребень. Но волна поднималась все выше. Она гремела. И тогда я понял, что не успею.

А потом разум вдруг оставил меня. Я как-то враз поглупел. Мой инстинкт выживания ушел в отпуск. В этой ситуации было лишь одно разумное решение: нырнуть как можно глубже, но я этого не сделал. Я не был привязан к доске поводком, и если бы выпустил ее, пришлось бы плыть к берегу, чтобы ее достать. Это маленькое обстоятельство почему-то заставило мой мозг отключиться. Я развернул доску, почему-то решив, хотя все свидетельствовало об обратном, что смогу оседлать волну, скатиться по ней и набрать достаточную движущую силу, которая поможет мне обогнать ее. Я был неправ.

Теперь я могу с уверенностью сказать вам, что падение восемнадцатифутовой волны на голову – это очень неприятно. Неприятно физически: сначала волна вырывает из-под тебя доску, срывает ласты, и вдруг ты перестаешь понимать, где верх, а где низ. Не можешь дышать и видеть, но можешь слышать, как волна говорит: я тебя уничтожу. Потом раздается треск, грохот и гул. А потом приходит боль. И паника. Это очень страшно. Волна намного сильнее тебя, и когда выпадает шанс прочувствовать это непосредственно на себе, получаешь глубокую психологическую травму. Когда я выплыл на поверхность и весь в синяках принялся хватать ртом воздух, я начал молиться и благодарить Бога за то, что Он пощадил меня, обещать, что отныне стану хорошим и так далее и тому подобное. Потом я стал искать на берегу доску и нашел свои ласты, покачивающиеся на мелководье, а когда вернулся на глубину, то смотрел на океан уже с новым уважением, ощущая свою ничтожность.

– Ну что, поймал того монстра? – спросил Майк, когда я поравнялся с ним, не сводя глаз с волн и представляя, во что они превратятся.

– Нет, чувак, – ответил я, – монстр поймал меня.


Содержание:
 0  Брачные игры каннибалов : Дж Троост  1  Глава 2 : Дж Троост
 2  Глава 3 : Дж Троост  3  Глава 4 : Дж Троост
 4  Глава 5 : Дж Троост  5  Глава 6 : Дж Троост
 6  Глава 7 : Дж Троост  7  Глава 8 : Дж Троост
 8  Глава 9 : Дж Троост  9  Глава 10 : Дж Троост
 10  Глава 11 : Дж Троост  11  Глава 12 : Дж Троост
 12  вы читаете: Глава 13 : Дж Троост  13  Глава 14 : Дж Троост
 14  Глава 15 : Дж Троост  15  Глава 17 : Дж Троост
 16  Глава 18 : Дж Троост  17  Глава 19 : Дж Троост
 18  Глава 20 : Дж Троост  19  Глава 21 : Дж Троост
 20  Эпилог : Дж Троост  21  Использовалась литература : Брачные игры каннибалов
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap