Приключения : Путешествия и география : Глава 9 : Дж Троост

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21

вы читаете книгу

Глава 9

В которой Автор учится мудрости, обычаям и традициям Таравы у своей Домработницы Тьябо.


Когда я был помоложе, то частенько вел разговоры, начинавшиеся со слов: «Если бы вы оказались на необитаемом острове, какие десять вещей вы бы с собой взяли?» Далее мы с ребятами часами перечисляли совершенно необходимые десять пластинок или книг, без которых невозможно прожить на острове, или, с приходом славной поры гормональных безумств, девчонок, что скрасили бы наше существование на пустынном клочке суши. Годы шли, списки менялись. «Айрон Мейден» больше не входил в этот список, зато вошли «Смитс»[30], пока их тоже не исключили в пользу «Фугази»[31], а вскоре и те канули в Лету и уступили место «Мэссив Атак». Вычеркнув Элизабет, Карлу и Бекки, я наконец определился, с какой женщиной хочу жить на необитаемом острове, так что осталось выбрать книжки и диски. Собирая вещи, я четко осознавал, как важно взять нужную подборку, чтобы, независимо от моих литературных и музыкальных прихотей, все необходимое оказалось у меня под рукой, на собственном необитаемом острове. Не спорю, Тарава была не совсем необитаемой. Пожалуй, народу там было даже слишком много. Однако на острове не было ни книжных, ни музыкальных магазинов, поэтому я собирал вещи, представляя, что улетаю на Плутон. Взял книги тех авторов, которые понравились бы нам обоим (Филип Рот[32], например), пару книг, которые мы вряд ли когда-либо бы прочли, если бы не застряли на необитаемом острове («Улисс»), и еще пару томиков в качестве компромисса (писательница Энн Тайлер для нее, польский журналист Рижард Капушински для меня). Поскольку диски легче книг, я взял тридцать с лишним, рассчитывая, что они удовлетворят весь спектр музыкальных прихотей. Допустим, захочется мне чего-нибудь поэнергичнее – пожалуйста, Слай Стоун[33] и «Бисти Бойз»[34] к моим услугам. Захочется расслабиться и отдохнуть? Поможет «Маззи Стар»[35]. А если вдруг решу помечтать, что я гуляю по омытым дождем тротуарам Парижа? Майлз Дэвис[36] поможет мне туда перенестись. Настроение поразмышлять о смысле жизни? Вуаля, «Ноктюрны» Шопена. Немного романтики, немного меланхолии? Сяду в кресло и закурю под Цезарию Эвору[37].

Я вспомнил о своих дисках через несколько месяцев, когда меня в очередной раз свела с ума ускоренная до 120 ударов в минуту версия «Макарены». Это была единственная песня, которая звучала на Тараве. Ее слушали везде. В маршрутке, несущейся вниз по дороге на немыслимой скорости и, как всегда, забитой двумя десятками людей и дюжиной рыбин, динамики водителя разрывались от «Макарены», которую он проигрывал снова и снова. Когда мы выпивали с приятелями по футбольной команде, любезно разрешившими мне продемонстрировать свою полную несостоятельность на футбольном поле, или отрывались в одном из грязных баров в Бетио, все это неизменно происходило под аккомпанемент «Макарены», от которого взрывались мозги. Случись мне оказаться рядом с компанией подростков, чудом раздобывших где-то древний японский бумбокс, дребезжащие звуки «Макарены» настигали меня снова.

Окончательно мое терпение лопнуло, когда наши соседи, живущие напротив, купили бумбокс. В их семье был моряк, вернувшийся после двухлетнего плавания, и, как полагается по традиции, все деньги, которые он не потратил на пирушки в далеких портах назначения, пошли на дорогие подарки для домашних. Как правило, подарки имели форму телевизоров, видеомагнитофонов и музыкальной аппаратуры, так как купить все это на Кирибати было нереально. В то время в магазинах Таравы как раз открылся прокат пиратских фильмов, привезенных с Фиджи. Это были «тряпки», записанные на видеокамеру в кинотеатре, отчего лица актеров выглядели бледными и вытянутыми, как будто фильм снял Эль Греко. В кадр то и дело попадали зрители, которые потягивались и кашляли. Если уж мы и брали фильм напрокат, то только не комедию, потому что за смехом и болтовней тех счастливчиков, кому повезло смотреть это кино в кинотеатре, не было слышно ничего. «Нельзя ли потише?» – так и хотелось шикнуть на телевизор. Но если «Титаник» и «Форрест Гамп» на Тараве еще можно было найти, никакой музыки, кроме «Макарены», тут просто не существовало. Я уверен в этом, потому что искал. Я смотрел везде. Смотрел везде, потому что выяснилось, что свои диски я забыл у матери в гараже в Вашингтоне, за тысячи и миллионы миль отсюда.

Сложно передать на словах весь масштаб этой катастрофы. Как хорошо было бы, если бы я забыл свитеры, которые в данный момент гнили в чулане, или обувь, позеленевшую через месяц от плесени! Каждый день я грустно созерцал наш магнитофон, купленный за чудовищные деньги у Кейт, которая в свою очередь приобрела его у своей предшественницы. «Если вам не нужно, – сказала Кейт, – других желающих предостаточно». Она не врала, и мы отстегнули ей целую пачку банкнот. И вот каждый день в полдень я включал магнитофон и слушал «Радио Австралия», которое «Радио Кирибати» выпускало в эфир ровно на десять минут, пока подыскивало очередной ремикс «Макарены», который можно было бы гонять до конца дня. «Радио Австралия» позиционировало себя как «вестник международных новостей», но, послушав его, вы бы так не сказали. Я предполагал, что в мире по-прежнему много чего происходит, однако новостью дня на «Радио Австралия» неизменно оказывалась очередная история про кенгуру и динго в Вагга-Вагга, а также девятиминутный репортаж с матча по крикету между Австралией и Англией, в котором Австралия, разумеется, побеждала. А потом опять начиналась «Макарена».

Я послал маме факс и попросил ее отправить мне диски почтой. «Они лежат рядом с лыжными ботинками», – говорилось в нем. Через несколько дней мы получили ответ. Диски отправлены, писала мама. Она отослала их супер-пупер экспресс-доставкой, и они должны прийти буквально со дня на день!

Прошло несколько месяцев.

В приступе отчаяния я пошел в магазин и купил «Лучшие хиты Уэйна Ньютона» и «Меланезийские любовные песни». Когда я вставил кассету Уэйна Ньютона, магнитофон издал первобытный хрип и зажевал кассету. Я понял, что он хочет предостеречь меня от прослушивания этой пленки. К «Меланезийским любовным песням» он отнесся более дружелюбно. И вот, когда луна засияла над океаном, мы с Сильвией принялись слушать любовные баллады тихоокеанских островов. «Я заплатил за тебя две свиньи, женщина, так работай же, работай, / Пока я провожу свои дни, хлестая самогон под деревом баньяна».

Поскольку, кроме «Меланезийских любовных песен» и «Макарены», слушать было нечего, я стал радоваться каждый раз, когда электричество вырубалось. Тогда кошмарный техно-бит «Макарены» прекращался, и вскоре воздух наполнялся мелодичными напевами древних баллад, исполняемых сладкими, медовыми голосами. Ай-кирибати очень музыкальны. Поют все без исключения. Есть что-то необыкновенно трогательное, когда крутой на вид подросток вдруг затыкает цветочек за ухо и начинает мурлыкать. И что поразительно, все поют хорошо, поэтому совершенно непонятно, отчего у ай-кирибати такой отвратительный музыкальный вкус.

К сожалению, обычно электричество все же работало. Иногда его не выключали по несколько часов, поэтому от бесконечных повторений «Макарены» у меня лопался мозг. Стояла жара. Мой роман продвигался плохо, и это еще мягко сказано. От прослушивания «Макарены» состояние не улучшалось. И тут я задумался: а нельзя ли просто пойти к соседям и любезно попросить их вырубить эту долбаную хрень? Все дело в том, что обычные мелочи на Кирибати, как правило, быстро превращаются в сложности. К счастью, дома была Тьябо, наша домработница, и я спросил у нее совета. Насчет Тьябо я ошибся. Она не бросала в мою сторону зазывных взглядов, но действительно томно покачивала бедрами, это да. Она двигалась, как и подобает крупной женщине в тропиках, – чувственно поигрывая нижней частью тела. Два раза в неделю по утрам она приходила к нам убираться. Поначалу меня это очень смущало, но потом, после долгих рациональных рассуждений, я убедил себя в том, что подобный уговор вовсе не является эксплуатацией. Тьябо была матерью-одиночкой, необразованной, без связей. Ей нужна была работа. Мы ей хорошо платили. Она вела себя достойно. Я относился к ней с уважением, и со временем мы даже подружились. В остальные дни она работала в штаб-квартире Фонда народов. Там, благодаря Сильвии, продвинулась от уборщицы до ответственного за дистрибуцию семян. Поскольку женщине нельзя было находиться в доме наедине с мужчиной, особенно ай-матангом – все знают, что ай-матанги любят позабавиться со своими домработницами, – Тьябо обычно приводила с собой сестру, которую звали Рейбо. С ней связан случай, после которого я понял, что на Кирибати нужно быть поосторожнее со словами.

– Рейбо, – сказал я, – ты, случайно, не видела бумажку в двадцать долларов? Я ее, кажется, в корзину бросил.

– Нет, – ответила Рейбо.

По-английски она почти не понимала. Я постепенно учился языку ай-кирибати, но, когда слов не хватало, говорил по-английски, Рейбо отвечала на ай-кирибати, и мы прекрасно друг друга понимали. По крайней мере, мне так казалось.

Чуть позже тем же вечером к нам заехала Руити, бухгалтерша из Фонда народов.

– Тьябо и Рейбо очень расстроены, – сказала она. Я заволновался. Неужели я сделал что-то не так или проявил неуважение? Я был уверен, что ничего такого не делал. Тем не менее недопонимания случаются на каждом шагу. Я уже начал беспокоиться, что родственники Тьябо и Рейбо придут ко мне и потребуют восстановления справедливости согласно какому-нибудь жуткому островному обычаю.

– Они говорят, что ты сказал, будто Рейбо украла двадцать долларов. Обе плачут. Им очень стыдно.

О боже.

Воровство, объяснила Руити, в культуре ай-кирибати считается очень серьезным преступлением. И я понимал почему. На Кирибати вообще нет смысла воровать, ведь есть система бубути. Это когда кто угодно может подойти к тебе и сказать: я бубути твои шлёпки. И ты должен без писка возражений отдать свои шлёпки. Зато на следующий день можно подойти к парню, который теперь носит твои шлёпки, и сказать: я бубути твою рыболовную сеть. Раз – и у тебя новая рыболовная сеть! Таким образом, на Кирибати сохраняется полное равноправие.

Ай-матанги могут, по желанию, принять участие в этой традиции. Я знаю одну волонтершу, которая твердо вознамерилась во всем вести себя, как местные жители, и вскоре лишилась обуви, велосипеда, панамки, почти всей одежды и большей части своей ежемесячной дотации в результате бубути. Она была туповата, поэтому ей так и не пришло в голову практиковать бубути в отношении других. Женщина постоянно ходила босая, с обоженным черепом и в лохмотьях, еле-еле выпрашивая гроши на рыбу.

Однажды мне в дверь постучал незнакомый мужчина и вежливо произнес: «Бубути билет на автобус». Настороженно, как всякий житель мегаполиса, привыкший опасаться попрошаек, я дал ему деньги на билет. Однако, когда бубути посыпались как из ведра, я решил, что не обязан потакать всем и каждому. Немного карманной мелочи – пожалуйста. Фургон Фонда народов – твердое «нет». Именно благодаря моей способности, точнее, способности всех ай-матангов отказывать в бубути присутствие иностранцев на Тараве было необходимо. Дело в том, что из-за системы бубути ай-кирибати не стремились занимать вышестоящие посты. Я понял причину этого, когда познакомился с Айраном, сотрудником банка ай-кирибати, который учился в Австралии. Он был одним из нескольких молодых турков на Тараве, которые, выиграв грант на обучение в Австралии, прошли стажировку в западных гуманитарных организациях и научились быть лидерами. Однако Айран был несчастен. Его только что повысили и сделали ассистентом менеджера.

– Это очень плохо, – поведал он мне.

– Почему? – недоумевал я. – По-моему, это прекрасно.

– Нет. Теперь все будут приходить ко мне и делать бубути. Они станут бубути меня на деньги. Бубути на работу. Очень тяжело.

Работа приходит и уходит. Культурные традиции – нет. Айран попросил начальство, чтобы его оставили на прежнем месте, и руководство банком Кирибати осталось в руках иностранцев. Именно из-за бубути директором Фонда народов всегда назначали только иностранцев. Благодаря присутствию Сильвии организации удавалось не развалиться под грузом бесконечных требований бубути, как одной из международных благотворительных организаций, когда ее решили перевести на местное управление. Все фонды проекта вскоре были поглощены наплывом бубути, и компанию распустили. Итак, в рамках системы бубути воровство считается ужасным преступлением, хотя это не остановило того гада, который спер мои кроссовки.

Тьябо и Рейбо вернулись вечером. Обе по-прежнему плакали.

– Рейбо сказала, что не брала двадцать долларов, – заявила Тьябо. – Но если вы так считаете, то должны нас уволить.

– Нет, нет, нет! – ужаснулся я. – Я просто хотел спросить, не видела ли она их. Я потом нашел их в кармане.

Тьябо объяснила все это Рейбо, и та засияла. Вообще-то, я так и не нашел те двадцать долларов, но разве можно спокойно смотреть, как женщина плачет?

Тем временем «Макарена» продолжала меня донимать. Я утешал себя мыслью о том, что никто на Кирибати не видел клип на эту песню – иначе вдобавок к музыке пришлось бы целыми днями наблюдать дурацкий танец в исполнении местных жителей. Но песня с каждым днем все сильнее въедалась в нервы, поэтому я спросил Тьябо, нормально ли – подойти к соседям и попросить их выключить магнитофон. Мне было плевать, вежливо это или нет, но я не хотел вступать в конфликт с местными детишками. Ведь в школу они не ходили. И не работали. Им не нужно было слишком напрягаться, чтобы зарабатывать себе на пропитание. Поэтому, как и везде в мире, праздношатающаяся молодежь могла причинить мне немало проблем.

– На Кирибати это не принято, – отрезала Тьябо.

– Почему? – поинтересовался я. – Ведь громкая музыка всем мешает.

– Да. Но у нас не принято просить, чтобы люди вели себя тише.

Меня это озадачило. На Кирибати существует огромное количество неписаных правил, призванных минимизировать возможные разногласия. Возьмем, к примеру, право сбора урожая с определенной кокосовой пальмы. Тут вступает в силу сложнейший порядок, согласно которому старший сын собирает кокосы в первый год и передает это право следующему по старшинству и так далее, пока очередь вновь не доходит до старшего. Потом настает очередь старшего сына старшего брата и дальше в том же духе. В результате ничьи права не ущемлены, никто не чувствует себя обиженным. Потом мне пришло в голову, что проигрывание такой кошмарной песни, как «Макарена», на оглушительной громкости – совершенно новая проблема для ай-кирибати. Как-никак, в США у нас есть более чем семидесятилетний опыт борьбы с расшумевшимися соседями. Поэкспериментировав вдоволь с разными способами воздействия, мы наконец остановились на вежливом «а потише нельзя, придурок». Как правило, ответом на это бывает не менее вежливое «да иди ты», после чего следует звонок в полицию, приезжают полицейские, выписывают штраф, и снова воцаряется покой и тишина. Однако шум на Кирибати стал проблемой совсем недавно, и потому столь сложная схема разрешения конфликта еще просто не успела выработаться. Для Таравы это очень характерно. Проблемы новые, завезенные издалека, а культура старая и изменениям не подлежит.

Эта мысль в который раз пришла мне в голову, когда я с немалым отвращением заметил внезапное появление большого количества грязных подгузников, раскиданных во дворе. Их заботливо подбрасывали нам собаки, принося с рифа и с удовольствием вылизывая содержимое. С тех пор как я поселился на Тараве, больше не верю в сказку о том, что собаки – умные существа. Грязные подгузники для них – как для кошки валерьянка. Они их просто обожают, а недоеденные экземпляры остаются лежать во дворе вонючими маленькими кучками.

По-хорошему, одноразовые подгузники на Тараве следовало бы запретить, как это уже сделали в ряде других тихоокеанских государств. Они стали общедоступными недавно, и ни к чему хорошему это не привело. Дело в том, что на Тараве отсутствует система переработки мусора. До недавнего времени, пока товары не стали упаковывать в яркий и вечный пластик, она и не была нужна. Прежде вместо пакетов были листья пандана, упаковкой для еды служила рыбная чешуя, а напитки хранились в кокосовой скорлупке. Доев и допив, вы просто бросали мусор где попало, а об остальном заботилась природа. Однако теперь упаковка изготавливалась из пластика, еда продавалась в баночках, напитки разливали в емкости, а для дерьма, как ни прискорбно, использовали подгузники. Но, в отличие от континентального мира, этот мусор было просто некуда девать. На атолле негде устроить свалку. Если тонны мусора зарыть, засорятся грунтовые воды, а на Тараве они и так заражены любопытными формами жизни. Избавление от мусора на столь густонаселенном острове представляло собой огромную проблему. Если бы с ней столкнулось правительство любой другой страны, оно наверняка бы что-то сделало, однако правительство Таравы вело себя как обычно, т. е. коротало время между пьянками, валяясь под кокосом.

Не совсем так, конечно. Кое-что они делали. Например, один раз организовали программу по переработке жестяных банок. Дети собирали пивные банки, разбросанные по острову, и относили в частный центр переработки отходов, где при помощи пресса из банок получались аккуратные кубики на экспорт. Детям за это платили. Спрессованные банки вывозили в Австралию. Со стороны могло показаться, что это превосходная программа, приносящая доход, экологичный способ избавиться от мусора. Однако правительство решило проявить сообразительность, присущую лишь лишенным мозга морским моллюскам, и ввело налог на экспорт. Неважно, что товар, который в данном случае вывозили, был мусором, загрязнявшим остров. Правительство, как объяснил мне один из министров, «заслуживает свою долю». Ну прямо как главарь мафии со Стейтен-Айленда! Поэтому Тарава и поныне захлебывается под грузом пивных банок, разбросанных повсюду.

Однако пивные банки не вызывают такого отвращения, как грязные подгузники. Один только взгляд на них провоцирует рвотные позывы, особенно если ты не состоишь в родственных связях с их бывшим пользователем. И вот, при помощи палки, я собрал их и бросил в ржавую бочку для сжигания мусора. Не имея другого выхода, мы сжигали все – пластик, пенопласт, бумагу, даже просроченные лекарства, найденные в аптечке и рассказавшие нам все о недомоганиях, которыми страдали предшественники Сильвии. На всякий случай предупреждаю, что, если вам когда-нибудь захочется избавиться от ингалятора, не стоит бросать его в огонь. Если, конечно, вы не хотите оглохнуть и оконфузиться от взрыва до конца дня.

Итак, я стал щедро поливать подгузники керосином, но проходящая мимо Тьябо заметила, чем я занят.

– Вы хотите сжечь подгузники? – спросила она.

– Да, – ответил я.

– Нельзя.

– А я уверен, что можно.

– Нельзя жечь подгузники.

– Почему это?

– Сожжете попу младенца!

Я оторопел. Застыв со спичкой в руке, напрягся и задумался, не упустил ли чего-нибудь. На всякий случай проверил остатки подгузников. Нет, ни одного младенца к подгузнику не прилипло. Я сказал об этом Тьябо.

– Неважно, – замотала она головой. – Сожжете подгузники – попа у младенца загорится!

Тьябо вытащила подгузники из мусора и снова выбросила их на риф. Я же был озадачен. Я люблю детей и ни при каких обстоятельствах не сделал бы ничего, что навредило бы их попам, но слова Тьябо остались для меня загадкой. Я понял, что она имела в виду.

– Тьябо, – сказал я, – как сжигание подгузников может повлиять на попу младенца?

– На Кирибати, – объяснила она, – мы верим, что если сжечь чье-то… как это называется?

– Дерьмо, – подсказал я.

– Точно, – хихикнула она. – Так вот, если сжечь дерьмо, то задница тоже сгорит.

Я попытался прибегнуть к холодной, бессердечной западной логике.

– Тьябо, – сказал я, – могу доказать, что, если сжечь подгузник, никакого вреда младенцу не будет. Можем провести эксперимент. Я буду жечь, а ты слушать, заорет ли где-нибудь ребенок.

Тьябо ужаснулась:

– Нет!

– Клянусь тебе, ни один ребенок не пострадает.

– Неправда! Вы злой ай-матанг.

Я не хотел быть злым ай-матангом. Мне нравилось думать о себе как о добром ай-матанге, попавшем в сложную ситуацию.

– Но, Тьябо, нельзя же так. Жить в окружении грязных подгузников вредно для здоровья.

Она задумалась и предложила:

– Давайте я напишу объявление.

Мы взяли картонку, и она написала на ней что-то на ай-кирибати. Я понял только два слова: табу и ай-матанг.

– Что это значит? – спросил я.

– Бросать подгузники на риф запрещено, иначе их сожжет ай-матанг.

– Здорово. Думаешь, сработает?

– Наверняка.

Мы повесили картонку на кокос у рифа. Проверить эффективность объявления удалось лишь в воскресенье. Подгузники стоят недешево и используют их нечасто – лишь по выходным. Дело в том, что во всех без исключения церквях на Кирибати царила бессовестная принудиловка, будь то католическая церковь или протестантская, мормоны, церковь Бога или любая другая религиозная организация, обосновавшаяся на Тараве. Случись кому-нибудь не выплатить ежемесячный церковный взнос, который обычно составлял 30 процентов и без того скромного дохода семьи, этого человека публично отчитывали перед всеми прихожанами за невоздаяние Господу должного. А матери, которая решит пропустить четырехчасовую службу и остаться дома с новорожденным, грозил вечный стыд и позор.

И вот в воскресенье, когда церкви наконец выпустили своих прихожан на свободу, я с удовольствием наблюдал за тем, как одна женщина приблизилась к рифу, держа в руках испачканный подгузник, на минуту остановилась, прочла объявление, развернулась и ушла, очевидно решив пощадить задницу своего ребенка и подыскать для мусора другое место. И правильно, дамочка. Где угодно, но не на моем дворе.


С каждым днем я все больше проникался уважением к Тьябо. Она знала все о жизни на Кирибати, вовремя пресекала глупости, совершаемые ай-матангами, и очень мне помогала. Вскоре я стал чувствовать себя на Тараве как дома. Мне казалось, что я подстроился под ритм острова и начал понимать его культурные особенности. Потихоньку я адаптировался. Мы с Сильвией были здесь временными жителями, даже скорее гостями, однако старались приспособиться к жизни на острове, насколько это было возможно. Кое-где приходилось проводить черту – например, в случае с наглым обычаем бубути и подгузниками на дворе, – но в остальном мы лишь пожимали плечами, признавая, что таковы местные порядки. Остров ваш, что хотите, то и делайте. Конечно, Сильвия изо всех сил старалась научить ай-кирибати хоть немного задумываться о том, как они живут. Если бы не энтузиазм и чувство юмора ее коллег, она, несомненно, вскоре отчаялась бы, потому что на самом деле иностранцы на Тараве мало что могут изменить. Это не их остров.

Поэтому, когда однажды в мое окно заглянул незнакомый человек и вежливо поздоровался, я повернулся к Тьябо и сказал:

– Знаешь, Тьябо, мне кажется, я уже привык к жизни на Кирибати.

Она недоуменно взглянула на меня.

– В моей стране, – пояснил я, – если бы на мой двор забрел здоровый мужик в одной набедренной повязке с огромным мачете в руках, я бы заволновался. Может даже, вызвал полицию. А сейчас я просто взял и помахал ему рукой!

Тьябо посмотрела на меня как на человека, чья глупость неизлечима, и глубоко вздохнула:

– Он ходит здесь лишь потому, что вы ай-матанг. Он вас не уважает.

– О…

– Если бы тут жили ай-кирибати, он носу бы сюда не сунул.

– А-а…

Я давно обратил внимание, что на Тараве, когда люди собирались зайти друг к другу в гости, то еще с дороги оповещали об этом криком. Я думал, что это из-за собак.

– Понятно, – сказал я. – А если бы тут жили ай-кирибати, что случилось, зайди к ним во двор незнакомый человек?

– Убили бы его.

Вот так. Такое решение проблемы показалось мне немного радикальным. Подумать только, сколько ай-кирибати я уже мог бы порешить! К счастью для всех, я пребывал в блаженном неведении. По ночам я был бдителен, но оказывается, те, кто ходил вокруг дома днем, тоже выражали тем самым полное пренебрежение ко мне. И я решил с этим покончить. Поняв, что мои мужские качества тут никто ни во что не ставит, я твердо вознамерился доказать обратное. Конечно, не стоило никого убивать, но можно хотя бы дать им понять, что я на это способен. И вот, в следующий раз, когда мимо моего дома прошел человек, я смерил его леденящим взглядом, напряг все мышцы так, будто едва себя сдерживаю, и всем своим видом стал выражать презрение и агрессивность, ясно показывая, что если нарушитель не уйдет сейчас же, то встретит свой конец, беспощадно и без промедлений. Незнакомец посмотрел мне в глаза, и его улыбка быстро сменилась выражением звериной жестокости. Тут я заметил, что он был довольно мускулистым мужиком, нес в руках мачете и, в отличие от меня, действительно выглядел так, будто способен на убийство.

– Маури, – пролепетал я и поспешно начал махать ему рукой, срочно изобразив улыбку на лице. Может, предложить ему стакан воды?

Тьябо печально покачала головой, повернулась к нарушителю и стала орать на него, размахивая руками.

Было очевидно, что моя мужественность не производит на Тьябо никакого впечатления. Она еще больше укрепилась в своем мнении, когда однажды я вернулся с рифа, где решил немного поплавать с маской. Был прилив, и волны примерно на полчаса успокоились. Но поскольку отлив еще не начался, поверхность океана стала гладкой. Мне давно хотелось посмотреть, что за кораллы и рыбки обитают рядом с домом, поэтому я надел маску, ласты и выплыл на риф. К тому времени вероятность встречи с акулой перестала меня беспокоить. Я часто видел, как люди заплывали на риф с длинными копьями, а через некоторое время возвращались, и к поясу у них было привязано несколько рыбин. Это могло означать только одно: или они полные идиоты, или здесь нет акул.

На глубине стенка рифа обрывалась вниз футов на сорок и начиналось дно. Но еще ярдов через пятьдесят плоское дно кончалось и уходило в черно-синюю бездну. Плавая, я хватался за стенку, периодически всплывал и смотрел, не поднялись ли волны. С приятным удивлением я увидел под водой живые кораллы. Ничего особенного – кусочек там, веточка здесь, пара мозговиков слева, несколько ярких пятен справа на измученном рифе. Но, как правило, единственными цветными пятнами были яркие упаковки. Мусор валялся повсюду: банки, тряпки, подгузники, вяло покачивающиеся на волнах. В мусорных завалах плавали рыбы-попугаи, каранксы и рыбы-наполеоны, некоторые из них были довольно крупные. Их среда обитания представляла собой печальное зрелище. Над ярким пучком кораллов я заметил крылатку-зебру, красивую и крайне ядовитую рыбу. Я нырнул глубже, чтобы приглядеться получше, и чуть не наделал от страха в плавки: прямо подо мной была акула.

В панике я наглотался воды. Потом начал махать руками, ногами – одним словом, вести себя как раненая акулья еда. Я полностью потерял контроль над собой. Глубоководье – не самое подходящее место для выброса адреналина, особенно если твои легкие при этом полны воды. Я понятия не имел, что в этот момент делала акула. Процесс утопления занимал меня гораздо больше. Акула в этот момент могла спокойно попивать чаёк, наблюдая, как я умираю, – ей же лучше. Не надо будет убивать меня, прежде чем начать потрошить на мелкие кусочки. А потом я услышал тихий голос, который так часто спасал меня раньше: Расслабься, возьми себя в руки и плыви вверх, отдышись и вылезай из воды, придурок.

Трудно вообразить более неприятную ситуацию. Твоя голова над водой, а остальное тело – под водой, и при этом ты знаешь, что где-то там, внизу, акула, с которой ты только что встретился. А вот как она решила отреагировать на эту встречу, пока неизвестно. Разозлилась ли она на меня? Показался ли я ей вкусным?

Но, видимо, я напугал акулу. И неудивительно. Ведь я был вдвое ее больше. Надев маску, я нырнул и увидел, как она поспешно уплывает. В ней было всего фута три – совсем молоденькая рифовая акулка. Тем не менее по пути к берегу я все время оглядывался – вдруг она поплыла рассказывать обо мне родителям? Вдруг сейчас за мной явится акулкин папа?

Вбежав в дом, я еле дышал. Сердце билось как бешеное. Ловя ртом воздух, я рассказал о своем приключении Тьябо.

– Там была акула. уффф. уфф… никогда раньше не видел акулу! Оооо.

– Боитесь акулу? – спросила Тьябо, насмешливо вздернув брови.

– Конечно боюсь!

– Ха-ха, – расхохоталась Тьябо. – Ай-матанг боится акулу! Ай-кирибати акул не боятся.

– Это потому, что ай-кирибати – психи!

Она хохотала от души. Будет что рассказать подружкам сегодня вечером.


Шли месяцы, «Макарена» все глубже и глубже вгрызалась мне в мозг, и в душе поселилось отчаяние. Я стал думать, что наши диски не приедут никогда. Каждый раз, когда на Тараве садился самолет, я брал велосипед и ехал в аэропорт, все еще надеясь, что на борту будет наша посылка. «Эйр Маршалл» отменила рейсы, и теперь на остров изредка наведывались лишь самолеты «Эйр Науру» – последней авиакомпании, летающей на Тараву. Но иногда от рейса до рейса проходило несколько недель.

На Науру, острове с населением восемь тысяч человек, когда-то было шесть «Боингов-737». Многовато, конечно. Но поскольку деньги, полученные благодаря добыче фосфатов, им девать было тоже некуда, науру стали придумывать всякие интересные способы их потратить. Жители острова выступали спонсорами бродвейских шоу, финансировали всех мошенников от Тайваня до Коста-Рики, приобретали самую дорогую недвижимость в мире и содержали парк из шести самолетов. На Науру никто не работал. На приисках трудились ай-кирибати под австралийским руководством. А жители Науру тратили все свое время на то, чтобы разжиреть как можно сильнее, и весьма в этом преуспели, став официально самым толстым народом на земле. Когда жены министров не использовали «боинги» для международного шопинга, на них перевозили обитателей Науру в Австралию, лечиться от диабета, вызванного ожирением.

Однако все хорошее когда-нибудь кончается. В настоящее время природные запасы фосфатов почти закончились. От острова ничего не осталось. Фактически он превратился в поверхность Луны. И его жители ничего с этого не поимели. Они уничтожили свою страну и растратили свое богатство. Самолеты продали, остался лишь один, который сдается в аренду. Бродвейские шоу разъехались по домам. Накупленная недвижимость гниет по всему миру. Полдюжины городов застроены пустующими зданиями, принадлежащими науру. Правительства сменяют друг друга примерно каждые четыре месяца, и за короткий срок правления им удается лишь потратить то немногое, что еще осталось от активов Науру. Страна превратилась в международную нищенку. Русская мафия, колумбийские наркоторговцы, африканские диктаторы, ближневосточные террористы – Науру приютил их всех. Можно подумать, что за это острову отстегивается немалый процент, но это не так. Пара тысяч долларов за регистрацию фиктивных компаний, какие-то копейки за отмывание денег, и все. Очевидно, у местных жителей уже и мозги не работают. Науру – самая убогая страна в мире. Как бы ни хотелось мне их пожалеть, я чувствую лишь презрение. И главная трагедия в том, что, ожидая избавления от «Макарены», мне пришлось полагаться именно на Науру.

Прошло семь долгих месяцев. Раз или два в месяц, в зависимости от того, не отменили ли рейс «Эйр Науру», я приезжал в аэропорт и искал среди посылок наши драгоценные диски. Поездка неизменно заканчивалась разочарованием. Мало того что дисков не было, я часто находил в багаже коробки из Австралии, оклеенные ярко-красным скотчем с надписью: «Срочно. Лекарства. Хранить в холодильнике. Немедленно доставить в клинику». Три недели спустя коробки все еще лежали там и пеклись на удушающей жаре. Увы, обычное дело. Благотворители с Запада посылают очень нужные лекарства, однако правительства нуждающихся стран просто забывают их забрать. Я даже предложил доставить лекарства сам, но мне их не отдали. В результате все выбросили на помойку.

И вот в один прекрасный день звезды выстроились нужным образом, боги улыбнулись мне, и среди коробок, к своей неописуемой радости, я увидел знакомый мамин почерк. О счастье! Я схватил посылку, сунул ее в рюкзак и помчался домой.

– Тьябо, – радостно провозгласил я с порога, – нужна твоя помощь.

Она подозрительно взглянула на меня. Я рылся в коробке с дисками.

– Скажи мне, какая песня тебе покажется самой отвратительной.

– Не поняла, – устало ответила она.

– Какая песня покажется тебе настолько кошмарной, что все ай-кирибати зажмут уши и будут молить меня выключить ее поскорее?

– Вы очень странный ай-матанг.

Я поставил альбом «Бисти Бойз» и включил песню «Благодарность» – рваные ритмы, крайне агрессивные вопли.

– Ну как? – прокричал я.

– Нравится. Проклятие.

Тогда я включил «Нирвану». Мне почему-то казалось, что гранж-метал-панк вряд ли найдет кучу почитателей на тихоокеанском атолле.

– Очень нравится, – закивала головой Тьябо.

Я был в растерянности и прибегнул к другой тактике – поставил Рахманинова.

– Не нравится, – нахмурилась Тьябо. Ого, уже прогресс.

– Ну-ка, Тьябо, а как насчет вот этого?

Мы прослушали небольшой отрывок из «Богемы». При звуках оперы на Тараве даже мне стало как-то не по себе.

– О, это очень плохая музыка, – заволновалась Тьябо.

– Почему?

– Ай-кирибати любят быстрые песни. А эта медленная, и поют очень плохо.

– Отлично, отлично. А как насчет этой?

И я зарядил «Как-то мне сегодня взгрустнулось» Майлза Дэвиса.

– Какой кошмар! Выключите! Тьябо зажала уши.

Бинго.

Я подвинул колонки к открытой двери.

– Что вы делаете? – ужаснулась Тьябо.

Я врубил громкость на полную. Десять прекрасных минут по Тараве разносилось меланхоличное пение Майлза Дэвиса. Тьябо оцепенела. Она зажмурила глаза. Зажала пальцами уши. Я очень надеялся, что все мои соседи делали то же самое.

Наконец я выключил магнитофон. Где-то рядом шумели волны. Шуршали пальмы. Визжали свиньи. А вот «Макарены» больше не было слышно.

Я победил.

– Спасибо, Тьябо. Ты очень помогла.

– Вы очень странный ай-матанг.


Содержание:
 0  Брачные игры каннибалов : Дж Троост  1  Глава 2 : Дж Троост
 2  Глава 3 : Дж Троост  3  Глава 4 : Дж Троост
 4  Глава 5 : Дж Троост  5  Глава 6 : Дж Троост
 6  Глава 7 : Дж Троост  7  Глава 8 : Дж Троост
 8  вы читаете: Глава 9 : Дж Троост  9  Глава 10 : Дж Троост
 10  Глава 11 : Дж Троост  11  Глава 12 : Дж Троост
 12  Глава 13 : Дж Троост  13  Глава 14 : Дж Троост
 14  Глава 15 : Дж Троост  15  Глава 17 : Дж Троост
 16  Глава 18 : Дж Троост  17  Глава 19 : Дж Троост
 18  Глава 20 : Дж Троост  19  Глава 21 : Дж Троост
 20  Эпилог : Дж Троост  21  Использовалась литература : Брачные игры каннибалов
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap