Приключения : Путешествия и география : Путь на юг : Е Устиев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23

вы читаете книгу




Путь на юг


31 августа Первая Колымская экспедиция тронулась в обратный путь. Больше года провели ее участники на северной земле, суровость которой с лихвой искупалась ее сказочным богатством. Впрочем, Колыма покорила первооткрывателей не только матовым сиянием золотых самородков; они успели полюбить нежные краски здешнего неба, яркую зелень лесов, ритмичные контуры гор и простодушную честность коренных обитателей. Было грустно расставаться с местами, где столько пережито и куда так много вложено души и сил. Цареградский, приотставший от далеко растянувшегося вьючного каравана, думал о том, что он оставляет здесь часть своего сердца. (Однако на поверку оказалось, что не часть, а все сердце молодого геолога было оставлено на серебристом оленьем ягеле, среди серых скал и золотохвойных лиственниц. Почти всю остальную свою жизнь он проведет не в любимом Ленинграде, а тут, в замкнутых хребтами просторах Приполярья. Разумеется, не подозревали в тот день о своем будущем Раковский и Бертин, которые также посвятили жизнь Колыме и, лишь состарившись, подтачиваемые болезнями, уехали к себе на родину. Лишь бодро и фальшиво что-то напевавшего в такт своим шагам Билибина ждала иная, более блестящая и вместе с тем злая судьба. Большой ученый с редкой эрудицией и могучей творческой фантазией, он вскоре расстался с Колымой, быстро выдвинулся в Ленинграде в первый ряд советских геологов, завоевал всеобщее научное признание, был избран в члены-корреспонденты Академии наук; его ждало положение академика, первого петрографа страны, но… в 1952 году его скосила смерть.)

Но в то осеннее, расцвеченное золотом и пурпуром утро никто из уходивших со Среднекана геологов не знал о своем будущем, и заботили их главным образом нужды тех дней. Последний пароход, который собирал с Охотского побережья рыбачившие там летом артели, ждали в Оле к 16 сентября, и вся экспедиция должна была собраться дней за пять до отплытия.

А пока ее участникам опять предстояло разлучиться.

Перед выступлением со Среднекана Цареградский обратился к Билибину:

— Мне кажется, нам нет смысла возвращаться в Олу одной группой. Экспедиции посчастливилось напасть на несколько россыпей. Одних самородков мы сдали государству около килограмма. Ясно, что этому краю предстоит большое будущее. И первое, что необходимо тем, кто придет сюда за нами, — это дороги. Без дорог такую отдаленную окраину не освоить. Давайте разобьемся на несколько отрядов, пойдем в Олу разными путями и затем сверим наши маршрутные съемки, чтобы предложить строителям наилучший вариант будущей автомобильной трассы. Билибин на минуту задумался.

— Пожалуй, ты прав. Так н поступим. Разобьемся на партии и проверим три варианта будущей трассы. Ну, кто с кем идет, товарищи? — обратился он к прорабам.

Первым откликнулся немало удививший всех Бертин. Слегка краснея и смущаясь, он сказал:

— Юрий Александрович, если можно, отпустите меня сухопутьем. Уж очень меня мутит в море. Скоро от старателей возвращается группа на Алдан. Я бы вместе с ними добрался. На Алдане у меня, вы знаете, брат работает на прииске. Конечно, если надо, я могу и на Олу пойти с экспедицией, только очень сердце не лежит к морю!

Все рассмеялись. Билибин ответил, что, хотя решение Эрнеста и неожиданно, он против воли удерживать его не станет, тем более что для выбора будущей трассы к Оле их остается достаточно и без Бертина.

— А ты уверен, что дорогу следует вести отсюда именно к Оле? — спросил Цареградский. — Мне кажется, Ола — неподходящее место для будущего порта. Там же мелководье, кораблям придется отстаиваться на рейде. Бухта Нагаева подходит для этого гораздо больше.

— Дорогу в приморской равнине и в предгорьях можно повернуть куда угодно, но, где бы ни был будущий порт, нужно вести ее отсюда, — возразил Билибин. — Следовательно, выбор наилучшего пути через горы — все же самое главное. Кроме того, заметь: в бухте Нагаева нет не только поселка, но даже юрты. Думаю, что местное население уже давно подметило бы преимущества этой бухты, если бы они были, и мы застали бы селение и местную власть не при устье Олы, а у той самой бухты.

— Это и было бы так, коли они не были бы оленеводами, а промышляли морем, — ответил Цареградский. — Но ведь они сухопутные люди, море для них — враждебная стихия. А рыбу и, тюленей они берут как раз на мелководье. К чему же им глубокая бухта, годная для океанских судов тысячного тоннажа? Нет, местные жители, конечно, знают о бухте Нагаева, но ее достоинства выглядят в их глазах недостатками!

— Может, ты и прав. Может быть, не Ола будет служить t воротами на Колыму. Но так или иначе, будущая дорога должна дойти до Среднекана, Утиной и Оротукана. Куда она пойдет дальше, мы пока не знаем, но к этому бараку мы ее в проекте подтянем. Там, на побережье, ее можно повернуть в любом направлении, а здесь мы накрепко привязаны к ущельям. Самые подходящие из них мы на обратном пути к Оле и выберем.

— Какими же путями будем идти? — спросил Раковский.

— Вот это я и хочу обсудить с вами. Для меня пока ясен принцип деления. Мы с Валентином пойдем с глазомерной съемкой каждый своим маршрутом. Вы же, Сергей и Дмитрий, отправитесь третьим путем, вьючной тропой местных жителей, и захватите с собой все пробы. Вот у нас и будет три варианта будущей трассы. Остановимся в отчете на самом удобном.

После некоторого обсуждения было решено всем вместе подняться по реке до стрелки, где Среднекан делится на правую и левую ветви. После этого Билибин со своим отрядом хотел пойти по левому развилку, с тем чтобы перевалить в речную систему Малтана и подниматься по его широкой долине до Эликчана, откуда уже известной тропой спускаться к Оле.

Раковского и Казанли постановили направить вместе с Цареградским по правому истоку Среднекана, откуда они должны были вместе перевалить на Сулухучан и спуститься до впадения его в Гербу. Далее Цареградский с Игнатьевым и Гарецем предполагал подняться по Гербе до первого ее правого большого притока, а затем, вывершив его, перейти в систему Малтана, по которому можно выйти к перевалу, чтобы потом спуститься к Оле. Раковский же и Казанли, спустившись по Гербе до Буюнды, должны были идти вдоль нее по хорошей вьючной тропе якутов вверх, до устья Талой; затем, поднявшись по Талой, они перевалят к Эликчану и Оле, по которой и спустятся к морю.

Естественно, что трасса, на которой предстояло остановить выбор, обязана отвечать многим условиям. Прежде всего она должна быть самой короткой из всех возможных. Ведь прокладка одного километра шоссе обходится в сотни тысяч рублей- Кроме того, на трассе предполагаемой дороги желательно иметь наименьшее число перевалов, мостов через реки и овраги, труднопроходимых участков со скалами или болотами и так далее.

Итак, всем главным участникам Колымской экспедиции предстояло превратиться на время еще и в дорожных разведчиков. К счастью, геологов всегда учат многому сверх того, что прямо относится к их специальности, и поэтому они могут с честью выходить из подобных затруднительных для неподготовленного человека положений.

(Забегая немного вперед, следует сказать, что наиболее выгодным оказалось то направление будущей шоссейной дороги, которое было пройдено и разведано отрядом Цареградского. В частности, вариант шоссе по Гербе и Мякиту был на двести пятьдесят километров короче, чем путь по Буюнде, что и решило судьбу будущей дороги. Главная современная дорога Колымы — ее по старой привычке до сих пор называют трассой — как раз проходит через верховья Олы, по Малтану, Хете, Мякиту и Гербе, откуда главная ее ветвь сворачивает на Оротукан, а другая по Сулухучану идет на Среднекан. Таким образом, прииски Среднеканского района оказались несколько в стороне от главной шоссейной магистрали. Это связано с открытиями последующих лет, показавшими, что Среднекан находится на окраине золотоносного пояса, к центру которого легче попасть по долине Оротукана.)

Подойдя к конторе Союззолота и бараку артельщиков, караван остановился. Все старатели и служащие конторы вместе с Оглобиным вышли провожать геологов. Прощание было недолгим. Через несколько минут люди и лошади тронулись дальше, провожаемые криками «ура» и пожеланиями счастливого пути. Только в этот момент Билибин и Цареградский по-настоящему ощутили, что долгий и трудный год поисков остался позади и что они могут поздравить себя с исполнением давней мечты. (Но отнюдь не с ее завершением. Первая Колымская экспедиция была лишь началом длинного и утомительного пути, так как за первой последовала вторая, а затем и третья, и четвертая экспедиции, а за ними еще более сложный и долгий период промышленного освоения просторов Колымы.)

К вечеру того же дня они остановились на ночлег перед развилком Среднекана, а на следующее утро разделились. Отряд Билиби-на быстро снялся с бивака, и через несколько минут густой пойменный ольховник скрыл последнюю лошадь. Еще некоторое время слышались возгласы каюров и скрежет речной гальки под копытами, а потом все стихло. Оставшиеся быстро довыочили лошадей и в свою очередь тронулись к знакомому перевалу на Сулухучан.

Через день настала очередь разделиться и отрядам Цареград-ского и Раковского. Последний их совместный лагерь был разбит при устье Сулухучана, неподалеку от оказавшейся здесь якутской юрты.

Пасмурным сентябрьским утром, когда с низко нависшего неба накрапывал мелкий дождь, Раковский отдал распоряжение вьючить лошадей. Особенно осторожно поднимали и привьючивали окованные железом ящики с пробами золота и образцами горных пород и минералов. Наконец почти все лошади завьючены. Но вот беда: Митя Казанли еще не просыпался, и все попытки растолкать его кончились неудачей. (Многие черты Казанли, но особенно его «астрономическая» рассеянность и удивительно крепкий сон, служили неиссякаемым источником для смеха и шуточных розыгрышей.)

— Снять палатку! — рассердился наконец Раковский. Однако, оказавшись под открытым небом, Казанли лишь свернулся калачиком и спрятал под одеяло выглядывавший кончик носа.

— Сдернуть одеяло!

Лишь после этого бедный астроном окончательно проснулся и, ежась от холода, стал поспешно одеваться. Бедняге пришлось наскоро проглотить остывшую кашу и, запив ее кружкой крепкого, как деготь, чая, догонять уже ушедший вперед караван. Цареградский, улыбаясь, дружески похлопал его по спине и пожелал счастливого пути и скорой встречи.

Его отряд задержался с выходом. Причина была неожиданная, но очень серьезная. Каюр Алексей Советский долго чаевал в то утро в юрте у якута, который оказался его приятелем, а потом, выйдя оттуда, заявил, что на Олу через Гербу и Мякит пройти нельзя.

— Иди нету, — говорил он на своем ломаном языке. — Дорога нету. Конь кушай нету. Улахан (большой) камень есть. Люди помирай есть!

Цареградский не на шутку встревожился. Отказ каюра грозил очень серьезными осложнениями.

— Что ты, что ты, Алексей! Мы должны идти этой дорогой. Понимаешь, должны. Так приказал начальник, тойон!

Перейдя затем на язык жестов и смесь русского с якутским, которому кое-как научился за лето, он попытался втолковать проводнику, что им приказано найти новый короткий путь через перевал, по которому потом проведут хорошую широкую дорогу.

Но Алексей стоял на своем.

— Дорога нету, сох. Тас (камень) много. Буюнда дорога бар (есть), Буюнда иди надо. Сергей иди надо, начальник, тойон, иди надо! — твердил он свое. Тут же стоял его приятель-якут, ни слова не говоривший по-русски, и внимательно следил за лицами спорящих. Временами он начинал что-то оживленно и быстро разъяснять, чего геологи не понимали, но что явно укрепляло проводника в его упорстве.

Тогда Цареградский порылся в своей полевой сумке и достал порядком истрепанную карту [8]. Это была очень неточная мелкомасштабная карта, на которой значились лишь крупнейшие реки и известные к тому времени горные хребты. Направления многих рек были изображены по опросным сведениям, а реки, пройденные экспедицией, уточнены по данным глазомерной топографической съемки, которую все они вели во время своих маршрутов. Увы, именно долина реки Мякит, из-за которой и возникло затруднение, оказалась нанесенной на карту только до половины течения, а дальше, вплоть до верховьев, продолжалась в виде слабо различимого пунктира. Каюр внимательно следил за этим «нючча» — русским, которого он называл «Литин» (Валентин) и сперва побаивался, а затем привык, разглядев за личиной «тойона» мягкого, покладистого человека.

Сейчас, однако, этот покладистый человек оказался упрямым. Тыча пальцем в большой разрисованный лист бумаги, он говорил:

— Вот видишь, Алексей, здесь на карте видно, что лошади могут идти по Мякиту. Не бойся, ни с тобой, ни с твоими лошадьми ничего не будет. Я за все отвечаю!

Но якут посмотрел на карту, посмотрел на геолога и, тяжело вздохнув, молвил: — Симбир (все равно) бумага. Дорога нету, трава нету, дрова нету, конь пропал, нючча пропал, тойон пропал!

Прислушивавшийся к разговору якут, из-за которого все это началось, поддержал Алексея.

— Суол сох (дороги нет), — сказал он и энергично покрутил головой.

Цареградский, несмотря на свою решимость идти к Оле выбранным путем, невольно смутился. А вдруг местные жители действительно правы и верховья Мякита непроходимы для лошадей? Он не допускал мысли о слишком высоких горах и недоступном из-за этого перевале. Верховья Мякита и прилегающий район бассейна Бахапчи находились в области типичного среднегорья, и никаких сюрпризов в этом смысле ожидать было нельзя. Однако, может быть, дело вовсе не в высоте гор, а в непроходимых для лошадей каменных развалах и осыпях? Это вполне возможно. Тем не менее он знал по своему опыту на Алдане и здесь, на Колыме, что среднегорье практически всюду проходимо для вьючного транспорта и что любые встретившиеся на пути каменные осыпи и скалы можно обойти стороной. Только это потребует лишнего времени.

«Нет, — решил он про себя, — я должен настоять на своем. Ведь это кратчайший путь к побережью. К тому же шоссейную дорогу можно пробить даже и в таких местах, которые сейчас непроходимы для лошадей».

— Алексей, — обратился он опять к каюру, — если ты не хочешь идти по Мякиту, забирай свою ат (лошадь) и ступай обратно в Сеймчан. — Он выразительно махнул рукой и добавил: — Иди Сеймчан, понимаешь, иди! Возьми свою ат и иди! Мы пойдем одни, без тебя!

Каюр замахал руками и быстро заговорил о чем-то по-якутски, не вставляя ни одного русского слова. Он был слишком взволнован и забыл все, чему успел научиться. Однако Цареградский все же понял, что Алексей не может доверить им лошадей сеймчанских якутов.

— Ничего, ничего, не бойся, — возразил он ему решительно и строго. — Я дам тебе бумагу в исполком, что взял лошадей и возвращу их из Олы. А если что-нибудь с ними случится, мы дадим за лошадей деньги. Понимаешь, деньги, рубли.

— Бумага сох! — воскликнул якут. — Бумага плохо, кусаган, ат хорошо, учугей. Бумага нет. Иди нет, улахан хая (большая гора) есть, дорога нет, — добавил он с отчаянием.

— Ну хорошо, — заговорил примирительно геолог. — Пойдем все вместе по Мякиту. Если там будет сопкачан (маленькая гора) — хорошо, пойдем на Олу. Если дорога будет кусаган, плохая, — пойдем обратно сюда, — он показал пальцем на юрту и обвел всю местность, — и потом пойдем по Буюнде. Согласен?

Алексей тяжело задумался, осмысливая сказанное и обдумывая ответ. Затем он о чем-то долго говорил с приятелем-якутом. Наконец оба пришли к выводу, что предложение «Литина» ничем опасным не грозит. При неудаче отряд может вернуться назад и лошади не пострадают; потеря времени якутов не пугала.

Махнув рукой и ни слова не говоря, каюр направился к стреноженным лошадям. Подойдя к своему коню, он обнял его за шею и, казалось, что-то пошептал ему на ухо. Потом он стал на колени, поклонился лошади в землю и, вернувшись к начальнику, сказал:

— Идем!

— Ишь ты, — промолвил молчавший до сих пор Игнатьев. — Видно, с конем советовался, идти или не идти. Ну и народ!

— Не смейся, — возразил Цареградский. — У них еще много осталось от старых шаманских обрядов, которых мы не знаем. Может, он у коня прощения просил за опасность.

— А вдруг и в самом деле не перевалим?

— Не думаю. Вероятно, просто якуты этим путем не пользовались и поэтому его не знают. На худой конец действительно возвратимся обратно и пойдем Буюндой. Я же сказал!

На этом инцидент, отнявший больше двух часов, был исчерпан. Алексей нехотя растреножил коней, и они быстро их навьючили. Еще через полчаса маленькие якутские лошади тронулись вверх по Гербе.

Якуты не подковывают своих лошадей. Копыта у местных лошадей, правда, очень твердые, и при езде по грунтовым дорогам их некованность никак не сказывается. Совсем другое — каменистые горные дороги. Лошадиные копыта после долгого пути по камням и скалам сбиваются чуть ли не до живого мяса, и несчастные обезноженные животные могут совершенно выйти из строя.

При выходе каравана с сулухучанской стоянки Цареградский заметил, что одна из навьюченных лошадей слегка припадает на переднюю ногу (у лошадей передние копыта особенно сильно снашиваются), и с тревогой указал на нее каюру:

— Смотри-ка, Алексей, нога у лошади испорчена, ат кусаган! Якут оглянулся на лошадь и, мрачно махнув рукой, проговорил

что-то непонятное по-якутски.

Итак, все три отряда Колымской экспедиции, каждый своим путем, двигались назад, к Оле. Перед расставанием у среднеканского развилка Билибин сказал Цареградскому:

— Смотри, Валентин, не опаздывай в Олу. Последний пароход должен прийти 16 сентября. Если немного задержишься, не страшно: я постараюсь затянуть погрузку до двадцатого, но на большее не рассчитывай. Двадцатого мы отплываем, и тогда тебе придется либо еще раз зимовать, либо добираться до Владивостока своими силами.

Предупреждение было серьезное, и Цареградский понимал, что ему теперь дорог каждый день. Правда, было всего лишь утро 2 сентября, и он мог рассчитывать на четырнадцать, в крайнем случае даже на восемнадцать дней. Но для перехода во многие сотни километров по незнакомому горному бездорожью этот срок мог оказаться слишком маленьким. Что ждет его впереди? Неужели придется, потеряв время, возвращаться к устью Сулухучана, идти кружной дорогой по Буюндинской долине? При мысли об этом на душе у него делалось смутно, но он старательно гнал от себя мрачные мысли.

Что касается Билибина, то он рассчитывал выйти к Оле раньше остальных отрядов. У него были совершенно свежие, не работавшие летом лошади; лошади же двух других отрядов в большинстве своем проработали весь летний сезон на съемке Среднекана и были уже порядком утомлены.

К вечеру того же дня небольшая цепочка из четырех вьючных лошадей пересекла Гербу и перевалила в долину Мякита. Герба в этом месте была неглубокой, и переправа не вызвала никаких затруднений. Правда, слегка прихрамывавшая утром лошадь стала припадать на ногу гораздо сильнее. Сказывались тяжелый вьюк и каменистое русло реки, по которому им часто приходилось идти, чтобы избежать густых зарослей на пойме. Вскоре захромала еще одна лошадь, на этот раз на заднюю ногу.

Два дня пути по Мякиту показали, что его долина тянется в нужном направлении. До сих пор все обстояло благополучно. Тщательно выбирая путь помягче, они то взбирались на высокую террасу, то спускались к пойме, стараясь избегать каменистых участков. На склонах было достаточно травы, чтобы на стоянках лошади могли хорошо подкормиться. Цареградский уже начинал успокаиваться, решив, что страхи Алексея были напрасны и что напугавший его якут просто не бывал в этих местах, а все его россказни были выдумкой. Хромота у лошадей не только не усиливалась, но даже как будто стала поменьше. Но пейзаж в долине был все же очень мрачным. Суровые, крутые, голые горы, постепенно сближаясь к верховьям, сделались почти черными. Намокшие под осенним дождем и тающим снегом глинистые сланцы и песчаники больше походили на блестящий каменный уголь. Низко нависшие над горами клочковатые облака сгущали мрак и усиливали чувство бесприютности и печали. Даже привыкший к дикости родного пейзажа каюр приуныл и шел, понурив голову, изредка гортанно покрикивая на лошадей.

В истоках Мякита, когда река уже превратилась в скачущий по громадным валунам ручей, путь совсем испортился. Выбирать дорогу становилось все труднее, и притомившиеся за дневной переход лошади все чаще спотыкались о камни. Предыдущие дни караван вел Алексей. Уздечка задней лошади была подвязана за хвост передней, и вся эта живая цепочка, не торопясь, шла за размеренно шагавшим проводником. Лишь изредка, у очередной промоины или торчащего сухого корня, происходила заминка. Передняя лошадь прыгала, а не ожидавший прыжка задний конь внезапно останавливался, вытянув шею и стремясь сбросить с себя узду. Шедшие в хвосте лошади напирали вперед, и весь караван, смешавшись, сбивался в кучу. Но на помощь Алексею спешили все остальные, порядок восстанавливался, и отряд двигался все выше по долине.

Теперь лошади уже давно были развязаны, и каждую из них вели в поводу отдельно. Так как проводнику эти места были совершенно незнакомы, возглавлял караван начальник. Ему приходилось труднее, чем всем остальным участникам отряда. Нужно было выбирать путь, следить, чтобы не завалилась с грузом его лошадь, и вдобавок вести глазомерную съемку долины.

Промокший и противно скользкий сыромятный ремень повода он поддел за левый локоть, геологический молоток засунул за ремень, которым была подпоясана телогрейка, а холодную и мокрую буссоль то и дело доставал из брезентового чехла, прикидывая угол очередного поворота долины.

Лиственничный лес давно остался позади. Вокруг громоздились прикрытые чахлой травкой склоны. На этой высоте можно было использовать на топливо только стелющиеся по склону стволы кедрового стланика.

— Однако пора на ночлег! — крикнул шедший сзади Игнатьев. — Выше уже дров не будет!

— Вот сейчас дойдем до первого овражка с водой и остановимся. Здесь очень сухой склон, травы лошадям мало.

Через полчаса в нескольких километрах выше показалась седловина перевала. К ней вел хотя и крутой, но не скалистый склон, и при взгляде на него даже мрачный Алексей повеселел. Уже отсюда можно было с уверенностью сказать, что слухи о непроходимости перевала были необоснованны. Завтра за какой-нибудь час они доберутся до седловины и окажутся в бассейне Бахапчи. Однако и на этот раз действительность показала всю ненадежность путевых предположений и зыбкость строящихся на них планов.

Не успели путники установить палатку и развести в печурке огонь, как пошел густой снег. Облака плотно окутали перевал, а из ватного их покрова, непрерывно и беззвучно кружась и перепархивая бабочками, полетели снежинки. Падая на талую землю, в которой каким-то чудом сохранились остатки накопленного за лето тепла, они быстро таяли. Но на первый слой падал второй, а за ним третий, и вскоре все истоки Мякита побелели от снега…

— Ничего, — утешал своих спутников Цареградский, — это набежала небольшая тучка. Разрядится, выпустит свои запасы снега, и все на этом кончится. Пурги-то, слава богу, нет!

Они сидели в быстро согревшейся палатке и попивали благодатный в такую погоду чаек.

Якуты — особенные любители чая. Покусывая своими белоснежными и крепкими, как железо, зубами быстро посеревший в его руках большой кусок сахара, Алексей уже не раз протягивал свою кружку, говоря: — Чай кут, я кут! (Чаю налей, мне налей!)

— Смотри ты, какой веселый стал, — заметил, улыбаясь, промывальщик. — «Я кут» да «я кут»! Не потому ли их и якутами-то называют?

— Кто знает, — ответил, дуя в свою кружку, Цареградский, — может, и так. Во всяком случае сами себя якуты именуют «саха».

Перед тем как погасить свечу, он вышел на волю. Небо спустилось чуть не до верха палатки, и из него сыпались и сыпались снежинки. Они уже не были такими крупными, как днем, не таяли на земле и покрыли склоны слоем толщиной в четверть.

«Как бы не задержал нас этот снегопад!» — впервые забеспокоился Цареградский. Он был так доволен благополучным переходом по долине Мякита, что ему и в голову не приходила возможность каких-либо новых осложнений.

Весь следующий день провели в вынужденном бездействии. С небольшими перерывами снегопад продолжался до сумерек. Днем стало теплее и снег набух водой. Временами вместо белых хлопьев на влажный белый покров падали крупные капли дождя. Облака еще плотнее осели на землю, зацепились за скалы и бурыми лохмотьями влачились вниз по ущелью. Было промозгло, холодно, и никому не хотелось вылезать из палатки. Стреноженные лошади бродили по туманному косогору, разгребая снег и выщипывая сохранившуюся у камней траву.

— Однако, начальник, учугей сох (нехорошо), — говорил, поглядывая на небо, каюр. — Хана барда (куда идти)? Ат пропал, нючча пропал!

Но по выражению его лица было видно, что он скорее поддразнивает «тойона», чем всерьез верит своим зловещим предсказаниям.

— Ничего, Алексей, — похлопал его по плечу геолог. — Все будет учугей, хорошо. Завтра снег перестанет, пойдем дальше!

Снег к ночи действительно прекратился, но в воздухе не похолодало, а даже слегка потеплело. Видимо, подул с юга морской влажный ветер, и это обернулось для путников новым испытанием.

Утро выдалось сырое и туманное. Полурастаявший снег скрывал под собой острые камни и ямы на склоне. Едва отойдя от места стоянки, люди почувствовали, что им предстоит трудный переход.

Тяжело навьюченные лошади спотыкались о невидимые под снегом препятствия и скользили всеми четырьмя ногами по раскисшей глине. Приходилось вести животных на коротком поводу и то изо всех сил тянуть их на подъем, то, напрягаясь, сдерживать их, когда они всей цепочкой скатывались в какую-нибудь очередную промоину. Чтобы одолеть оставшиеся до перевала пять-шесть километров, понадобилось не меньше двух часов. За это время люди выбились из сил, а лошади покрылись испариной и стали хромать еще сильнее. Теперь хромали уже три лошади из четырех, и только лошадь Алексея, которую он нагрузил по крайней мере вдвое легче, чем остальных, была относительно свежа и шла, не припадая на ноги.

К тому времени, как они достигли перевала, хребет, как и накануне, укутался туманом; выйдя на ровную заболоченную седловину, караван остановился.

— Хана барда (куда идти)? — спросил Алексей.

Цареградский достал свою почти бесполезную в этих условиях карту и попытался не то что найти нужное ущелье, но хотя бы ориентироваться по компасу в нужном направлении. Но и это было сделать совсем нелегко.

Приходилось ли вам когда-нибудь бывать на водоразделе двух больших речных систем? В обе стороны от вас тянутся искривленные по разным направлениям и уходящие в неизвестность ущелья. Через пять — десять километров каждое из этих извивающихся ущелий выпрямится струной, и река помчится по нему в нужном направлении, как раз к той главной долине, которая и собирает все воды своего бассейна и несет их к океану. Но прежде чем такое ущельице выпрямится, оно может много раз обмануть вас своими извивами, и путник невольно дает увлечь себя на север, хотя ему нужно идти к югу.

Именно так произошло с Цареградским и его спутниками. Не имея точной карты, не зная местности и запутавшись в затянутых туманом многочисленных ущельях, которые веером расходились от плоского, как стол, водораздела, они пошли в ложном направлении. Ущелье оказалось очень трудным. Задернованный и покрытый мхом склон быстро сменился каменистым руслом, под которым глухо шумел поток. Лошади непрерывно скользили по заснеженному щебню и с трудом перепрыгивали через глыбы и промоины. Вдобавок вскоре на пути им стали попадаться сперва небольшие, а затем все более крутые водопады и водоскаты. Местами их удавалось обойти где-то сбоку, поминутно рискуя тем, что какая-нибудь из лошадей соскользнет вниз и переломает себе ноги. Чаще такой обход был невозможен, и они прорубали ступеньки в каменистом грунте и осторожно спускали развьюченных лошадей, придерживая их за уздечки, седла и хвосты. К полудню лошади сбили копыта до крови, а люди уже еле двигались от усталости. В довершение всех бед они окончательно убедились в том, что ущелье шло в северо-восточном, а не в южном направлении. Иначе говоря, отряду грозила явная опасность спуститься не к Хете, а к Талой и оказаться, таким образом, в системе Буюнды, а не Бахапчи.

Цареградский остановил караван и под сыплющейся снежной крупой вновь раскрыл свою карту. Несмотря на ее бесполезность в деталях, общую ориентировку главных долин она все же показывала. Теперь, когда ущелье распрямилось, стало ясно, что они идут по ложному пути. Пройди они еще километров пятнадцать, и перед ними показалась бы долина Талой. Игнатьеву даже померещились знакомые очертания тальских вершин на прояснившемся горизонте.

— Ну что же, товарищи, — тяжело вздохнув, произнес Цареградский. — Как это ни печально, но мы заблудились. Придется возвращаться назад, к перевалу, и выбирать ущелье, идущее на юг.

— Сразу нам не выбраться, — возразил промывальщик. — Давайте выберем площадку с травой и дадим роздых коням да и сами попьем чайку. Все равно день потерян.

— Нет, нельзя нам этого делать, Евгений Иванович. Мы не

успеем тогда спуститься в долину Хеты и поневоле заночуем на перевале без дров и воды. Посидим немного, покурим и тронемся обратно!

К счастью, подъем оказался более легким, чем спуск, и к четырем часам дня весь караван благополучно выбрался обратно на перевал. Потеряв почти целый день, путники были все же рады, что у них остается по крайней мере еще два-три часа, чтобы спуститься в долину Хеты. Теперь, наученный горьким опытом, Цареградский тщательно осмотрел все начала отходящих от водораздела ущелий. В поздние сумерки они спустились к опушке леса и заночевали на ровной, густо заросшей травой поляне. Направление долины, а также то, что темные глинистые сланцы сменились хорошо знакомыми светлыми вулканическими породами, показывало, что они находятся на правильном пути и что их лагерь действительно разбит в долине Хеты. Теперь руководитель отряда мог спокойно вздохнуть. Страх непоправимо заблудиться наконец спал с его души, и он знал, что за оставшееся время доберется до Олы. Кроме того, он убедился, что перевал с Мякита на Хету вполне проходим, и был уверен, что проверенный им вариант шоссейной трассы в будущем окажется самым благоприятным благодаря выигрышу в расстоянии и по условиям рельефа.


Содержание:
 0  У истоков Золотой реки : Е Устиев  1  Вместо введения : Е Устиев
 2  Рождение мечты : Е Устиев  3  Первая Колымская экспедиция : Е Устиев
 4  Непреодоленный перевал : Е Устиев  5  Борискин шурф : Е Устиев
 6  Вторая попытка : Е Устиев  7  Кипящий источник : Е Устиев
 8  Среди колымских снегов : Е Устиев  9  База в Среднекане : Е Устиев
 10  Среднеканское россыпное золото : Е Устиев  11  Среднеканские золотоносные жилы : Е Устиев
 12  Весновка : Е Устиев  13  Река — лучшая дорога : Е Устиев
 14  Золотое колымское лето : Е Устиев  15  Колымская осень : Е Устиев
 16  вы читаете: Путь на юг : Е Устиев  17  Последние переходы : Е Устиев
 18  Море вместо гор : Е Устиев  19  Шторм : Е Устиев
 20  Заключение : Е Устиев  21  Послесловие : Е Устиев
 22  Иллюстрации : Е Устиев  23  Использовалась литература : У истоков Золотой реки



 




sitemap