Приключения : Путешествия и география : Агенство Томпсон и К : Жюль Верн

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45

вы читаете книгу

Увлекательное путешествие, обещанное агентством Томпсона, в конечном счете превращается для туристов в непрерывную цепь приключений, некоторые из которых могли бы иметь более печальные последствия. Однако, несмотря ни на что, четверо молодых людей обрели в результате свое счастье.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПОД ПРОЛИВНЫМ ДОЖДЕМ

Робер Морган минут пять стоял неподвижно перед сплошь усеянной афишами длинной черной стеной, которая тянулась вдоль одной из самых унылых улиц Лондона.

Дождь лил как из ведра.

Рука его медленно опустила зонт, защищавший от дождя, и вода свободно стекала со шляпы на одежду, превратившуюся в губку.

Робер Морган не замечал столь плачевного оборота дел. Он не чувствовал ледяного душа, льющегося на его плечи, – до такой степени он был озабочен тем, во что превратились его ботинки.

Все его внимание захватила таинственная работа, которой была занята его левая рука. Исчезнув в кармане брюк, эта рука ворошила, взвешивала, выпускала и снова прихватывала несколько мелких монет, в сумме составлявших 33 франка 45 сантимов, в чем он уже убедился после многократных повторений этих операций.

Француз, осевший в Лондоне за полгода до того, после внезапного и жестокого потрясения в своей жизни, Робер Морган в это самое утро лишился места воспитателя, дававшего ему средства к существованию. Пересчитав еще раз свои наличные деньги – это потребовало совсем немного времени, – он вышел из дома и шагал по улицам в поисках какой-нибудь идеи до той самой минуты, когда бессознательно остановился на том месте, где мы его и застали.

Вопрос заключался в следующем: что делать одному, без друзей, в этом огромном городе под названием Лондон, имея всего 33 франка 45 сантимов?

Сложная проблема. Настолько сложная, что наш математик, так и не найдя решения, начал уже отчаиваться вообще найти его когда-либо.

Однако Робер Морган, судя по его внешнему виду, не выглядел человеком, которого легко обескуражить.

Светлый цвет лица, чистый и ясный лоб, увенчанный юношеской русой шевелюрой, длинные галльские усы, разделяющие дружелюбный рот, и нос с энергичным закруглением – он был привлекателен во всех отношениях. Более того, он был добр и честен. Это чувствовалось сразу по глазам темной синевы, взгляд которых, впрочем очень мягкий, знал только один путь – самый короткий.

Остальное не противоречило тому, что обещало лицо. Элегантные, хотя и широкие плечи, мощная грудь, мускулистые руки и ноги, гармоничность движений, тонкие холеные пальцы – все выдавало атлетически сложенного аристократа, тело которого, привычное к занятиям спортом, дышит гибкостью и силой.

При виде его люди думали: «Вот красивый, здоровый юноша».

Что он не из тех, кто позволяет нелепому удару обстоятельств выбить себя из седла, Робер доказал. Он и еще мог бы это доказывать, всегда готовый к защите, всегда достойный победы. Тем не менее встречи с судьбой порой бывают жестокими и самый лучший наездник имеет право в какое-то мгновение оставить стремя. Робер, напрасно задавая себе в сотый раз вопрос, что же предпринять, поднял глаза к небу в надежде, быть может, там найти ответ. И только тогда заметил, что идет дождь, и обнаружил, что, поглощенный мыслями, застыл посреди лужи перед стеной, увешанной разноцветными афишами.

Одна из этих афиш, казалось, особенно настойчиво старалась привлечь его взгляд. Машинально, поскольку не так быстро возвращаются из царства грез, Робер бегло пробежал глазами эту афишу, а прочитав, принялся перечитывать второй раз, так и не усвоив ее содержания. Однако на третий раз он вздрогнул. Одна строка, напечатанная мелкими буквами внизу, внезапно бросилась ему в глаза. Живо заинтересовавшись, он перечитал афишу в четвертый раз.

Вот что она гласила:

АГЕНТСТВО БЕКЕР и К°

Лимитед 69, Ньюгейт-стрит,

Лондон

БОЛЬШАЯ ЭКСКУРСИЯ

НА ТРИ АРХИПЕЛАГА АЗОРЫ МАДЕЙРА КАНАРЫ

На превосходном пароходе «Тревеллер»

2500 тонн и 3000 лошадиных сил

Капитан Мэтьюз

Отправление из Лондона: 10 мая в 7 часов вечера.

Возвращение в Лондон: 14 июня в полдень.

Господа путешественники не будут нести иных расходов, кроме обусловленной цены.

Носильщики и экипажи для экскурсий.

Проживание на берегу в первоклассных гостиницах.

СТОИМОСТЬ ПУТЕШЕСТВИЯ,

ВКЛЮЧАЯ ВСЕ РАСХОДЫ,

78 ФУНТОВ

За всеми справками обращаться в контору агентства:

69, Ньюгейт-стрит, Лондон.

Требуется гид-переводчик.

Робер подошел ближе к афише и убедился, что прочитал верно. Действительно требовался гид-переводчик.

Он тотчас решил, что он и есть этот переводчик… если, конечно, агентство Бекера примет его.

Но не может ли получиться, что он не понравится? Или просто место уже занято?

Первый вопрос следовало исключить. Что касается второго, то вид столь счастливо подвернувшейся афиши укрепил его уверенность. Новенькая и свежая, она, должно быть, была наклеена этим же утром или накануне вечером.

Как бы то ни было, не следовало терять ни минуты. Месяц спокойной жизни, гарантирующей досуг, чтобы вновь обрести уверенность в себе, перспектива сэкономить по возвращении приличную сумму (потому что питание на борту, несомненно, обеспечено) и вдобавок интересное путешествие, – Робер не мог пренебречь всем этим.

Он поспешил на Ньюгейт-стрит. Ровно в одиннадцать часов он открыл двери дома номера 69.

Комнаты, которые он пересек, следуя за мальчиком, произвели на него благоприятное впечатление. Видно было, что это серьезное агентство.

Сопровождаемый слугой, Робер был наконец препровожден в комнату, где навстречу ему из-за широкого стола поднялся джентльмен.

– Господин Бекер? – спросил Робер.

– Его сейчас нет, но я полностью заменяю его, – ответил джентльмен, жестом приглашая посетителя присесть.

– Сударь, – сказал Робер, – я увидел афиши, где ваше агентство объявляет о путешествии, которое оно организовало, и из этих афиш я узнал, что вы ищете переводчика. Я хочу предложить вам свои услуги.

Заместитель директора более внимательно оглядел посетителя.

– Какими языками вы владеете? – спросил он после минутного молчания.

– Французским, английским, испанским и португальским.

– Хорошо?

– Я француз. Вы можете сами судить, знаю ли я английский. Я говорю по-испански и по-португальски в такой же степени.

– Очень хорошо. Но это не все. Нужно еще быть хорошо осведомленным насчет стран, включенных в наш маршрут. Ведь переводчик должен быть одновременно и гидом.

Робер колебался не более секунды.

– Разумеется, я это знаю, – ответил он.

Заместитель директора продолжил:

– Перейдем к вопросу о вознаграждении. Мы предлагаем триста франков, включая путешествие, питание, проживание и все издержки. Вас устраивают эти условия?

– Полностью, – заявил Робер.

– В таком случае, – услышал он в ответ, – если вы можете представить мне какие-либо рекомендации…

– Бог мой, сударь, я в Лондоне совсем недавно. Но вот письмо лорда Морфи, которое осведомит вас на мой счет и в то же время объяснит, почему я сейчас без работы, – ответил Робер, протягивая собеседнику письмо, изложенное в весьма лестных выражениях, которое он получил утром.

Чтение длилось долго. Человек в высшей степени пунктуальный и серьезный, заместитель директора взвешивал каждое слово, как будто стремясь извлечь из них всю суть. Зато и ответ был четким.

– Где вы проживаете? – спросил он.

– Кеннон-стрит, двадцать пять.

– Я поговорю о вас с господином Бекером, – заключил заместитель директора, записав адрес. – Если справки, которые я наведу, совпадут с тем, что я уже знаю, можете считать себя служащим агентства.

– Значит, сударь, это решено? – настойчиво спросил обрадованный Робер.

– Решено, – подтвердил заместитель, поднимаясь.

Напрасно Робер пытался вставить какие-то слова благодарности. «Время – деньги». Он едва успел попрощаться, как уже очутился на улице, ошеломленный легкостью и быстротой, с которыми добился успеха.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ПОИСТИНЕ ПУБЛИЧНЫЕ ТОРГИ

Первой заботой Робера на следующее утро, 26 апреля, было пойти еще раз взглянуть на афишу, которая накануне послужила Посредником между ним и Провидением. По правде говоря, ей он был обязан этим путешествием.

Он легко отыскал улицу, длинную черную стену, точнее, место, где под ливнем шлепал по лужам, но найти афишу оказалось затруднительно. Хотя ее размеры не изменились, она стала неузнаваемой. Ее расцветка, вчера такая спокойная, стала раздражающе яркой. Сероватый фон превратился в резкий синий, черные буквы – в кричащие ярко-красные. Агентство Бекера, несомненно, обновило ее, поскольку приход в фирму Робера сделал ненужным приглашение гида-переводчика.

Чтобы удостовериться в этом, он пробежал взглядом по низу листа и вздрогнул.

В самом деле, последняя строка изменилась. Теперь в ней объявлялось, что экскурсию сопровождает гид-переводчик, говорящий на всех языках.

– На всех языках! – воскликнул Робер. – Но ведь я не обмолвился ни словом об этом.

Его прервало в выражении своего неудовольствия неожиданное открытие. Переведя взгляд, он заметил в верхней части афиши название фирмы, в котором имя Бекера уже не фигурировало.

"Агентство «Томпсон и К°», – с удивлением прочитал Робер, осознав, что новость насчет переводчика никоим образом его не касается.

Ему не составило труда разгадать загадку. Если эта загадка и возникла на мгновение, то лишь потому, что кричащие краски, выбранные этим самым Томпсоном, решительно отвлекали взгляд от афиш, расклеенных рядом. Впритык к новой по-прежнему красовалась бекеровская афиша.

«То-то же! – сказал себе Робер, возвращаясь к яркой афише. – Но как же я не заметил ее вчера? И если здесь две афиши, значит, предлагаются и два путешествия?»

Быстрое сопоставление убедило его в этом. Не считая наименования фирмы, названия судна и имени капитана, обе афиши были совершенно одинаковы: превосходный пароход «Симью» {"Чайка" (англ.). – Примеч. пер.} вместо превосходного парохода «Тревеллер» и бравый капитан Пип на месте бравого капитана Мэтьюза – вот и все. В остальном они повторяли друг друга слово в слово.

Так или иначе, речь шла о двух путешествиях, организованных двумя разными компаниями.

«Все-таки это странно», – подумал Робер со смутным беспокойством.

Его беспокойство возросло еще больше, когда он обратил внимание на четвертое, и последнее изменение.

В то время как Бекер и Кo требовали по 78 фунтов со своих пассажиров, «Агентство Томпсон и К°» довольствовалось 76 фунтами. Это легкое снижение на 2 фунта, не может ли оно оказаться достаточным в глазах немалого числа людей, чтобы склонить чашу весов в другую сторону? Робер, как видим, уже принимал близко к сердцу интересы своих патронов.

Он принимал их до такой степени близко, что, находясь во власти беспокойства, во второй половине дня снова прошелся мимо афиш-близнецов. То, что он увидел, полностью успокоило его. Бекер принял вызов.

Его плакат, совсем недавно такой скромный, был заменен новым, еще более ослепительным, чем у конкурирующего агентства. Что до цены, то Томпсон был не только сражен, но и посрамлен. Бекер доводил до сведения urbi et orbi {Всех (латин.). – Примеч. пер.}, что он предлагает за 75 фунтов путешествие на три архипелага.

Укладываясь спать, Робер чувствовал себя достаточно спокойным. Тем не менее этим дело не закончилось. Разве Томпсон не мог нанести ответный удар и еще понизить свой тариф?

Назавтра он убедился, что его опасения были обоснованными. Уже в восемь часов утра афишу Томпсона разделяла надвое белая полоса со следующими словами:

СТОИМОСТЬ МАРШРУТА,

ВКЛЮЧАЯ ВСЕ РАСХОДЫ,

74 ФУНТА.

Однако эта новая скидка обеспокоила его не так сильно. Поскольку Бекер принял вызов, он, несомненно, будет защищаться. И в самом деле, Робер, который с этого момента внимательно следил за афишами, видел, как в течение всего дня белые полосы чередовались и накладывались друг на друга.

В половине одиннадцатого агентство Бекера понизило цену до 73 фунтов; в четверть первого Томпсон объявил ее не выше 72; без двадцати час Бекер заверил, что сумма в 71 фунт более чем достаточна, а ровно в три часа Томпсон заявил, что удовольствуется 70 фунтами.

Прохожие, привлеченные этими торгами, начали интересоваться сражением. Они останавливались на минуту, бросив взгляд, улыбались и шли дальше.

Однако оно продолжалось, это сражение, в котором атака и отпор стоили друг друга.

День закончился все-таки победой агентства Бекера, претензии которого не превысили 67 фунтов.

На следующий день газеты занялись этим случаем и высказали разные мнения. Среди прочих «Таймc» осудила агентство Томпсона. Напротив, «Пэлл-Мэлл Газетт», а за ней и «Дэйли Кроникл» полностью одобряли его. В конечном счете, разве публика не оставалась в выигрыше благодаря снижению тарифов из-за этой конкуренции?

Как бы то ни было, реклама оказалась чрезвычайно выгодной для обоих агентств. Это стало очевидно с утра 28 апреля. В этот день афиши постоянно окружали плотные группы людей, обменивавшихся многочисленными шутками.

К тому же битва продолжалась, еще более жаркая и решительная, чем накануне. Теперь между двумя выпадами проходило не более часа и толщина наклеенных друг на друга полос выросла до значительных размеров.

В полдень агентство Бекера смогло пообедать на отвоеванных позициях. К этому времени путешествие, по его оценке, можно было совершить, уплатив 61 фунт.

– Ха! Смотрите-ка! – воскликнул некий кокни {Прозвище жителей Лондона из средних и низших слоев населения (англ.). – Примеч. пер.}. – Я куплю билет, когда он будет стоить одну гинею. Запишите мой адрес: сто семьдесят пять, Уайт-Чэпел {Район Лондона, населенный беднотой. – Примеч. пер.}, Тоби Лафер {Насмешник (англ.). – Примеч. пер.}… эсквайр! {В старой Англии – дворянский титул. – Примеч. пер.} – добавил он, надувая щеки.

Взрыв смеха пробежал по толпе. Однако люди, осведомленные лучше, чем этот лондонский гаврош, могли, как и он, но с большим основанием рассчитывать на такую же скидку. Подобные прецеденты уже бывали. Например, ожесточенная конкуренция американских железных дорог «Лейк-Шор» и «Никкель Плейт», но прежде всего война, которую развязали «Транк-Лайнз» и в результате которой компании дошли до того, что всего за один доллар можно было проехать 1700 километров, отделяющих Нью-Йорк от Сент-Луиса!

Если агентство Бекера могло обедать на своих позициях, то агентство Томпсона улеглось на своих спать. Но какой Ценой! К этому часу путешествие мог совершить тот, кто располагал всего 56 фунтами.

Когда эта цена была доведена до сведения публики, едва пробило пять часов. У Бекера было время для ответа. Однако он ничего не сделал. Уcтав от этой монотонной борьбы, он, несомненно, собирался с силами, прежде чем нанести решающий удар.

Таково по крайней мере было чувство Робера, которого начинали увлекать не на шутку эти гонки нового типа.

События подтвердили его правоту. Утром 29 апреля он оказался возле афиш: в тот момент, когда расклейщики агентства Бекера прикрепляли последнюю полосу. На сей раз удар оказался более мощным. Разом понизившись на 6 фунтов, цена упала до 50. «Томпсон и К°» с очевидностью были повержены. Могли ли они, будучи в здравом уме, убавить хотя бы шиллинг?

И в самом деле, весь день они не подавали признаков жизни. Робер посчитал, что город завоеван.

Но 30 апреля его ожидало неприятное пробуждение. Ночью афиши Томпсона были сорваны. Их заменили новые, броские до того, что затмевали солнце. И на этих афишах огромного размера было напечатано большущими буквами:

СТОИМОСТЬ МАРШРУТА, ВКЛЮЧАЯ ВСЕ РАСХОДЫ: 40 ФУНТОВ.

Если Бекер надеялся повергнуть Томпсона, то Томпсон хотел раздавить Бекера. И весьма преуспел в этом!

Тысяча франков за путешествие продолжительностью 37 дней составляли около 27 франков в день! Это был минимум, за пределы которого, казалось, выйти невозможно. И таково, видимо, было мнение агентства Бекера, потому что день прошел без каких-либо признаков жизни с его стороны.

Однако Робер еще надеялся. Ему хотелось верить, что назавтра дело примет такой неожиданный оборот, какой, говорят, случается в последнюю минуту. Письмо, которое он получил вечером того же дня, лишило его этой иллюзии.

Без каких-либо объяснений ему назначали встречу на завтра, 1 мая, в девять часов утра. Разве у него не было оснований для опасений в связи с этим приглашением после всех известных ему событий?

Незачем говорить, что на встречу он явился точно в назначенное время.

– Я получил письмо, – сказал он, адресуясь к заместителю директора, принимавшему его вторично.

Но тот прервал его. Он не любил лишних слов.

– Прекрасно! Прекрасно! Я только хотел вам сообщить, что мы отказались от путешествия на три архипелага.

– Как!?.. – воскликнул Робер, удивленный невозмутимостью, с которой ему преподнесли эту новость.

– Да, и если вы видели хотя бы несколько афиш…

– Я их видел, – подтвердил Робер.

– …в таком случае вы должны понять, что мы не можем продолжать в этом духе. При цене в сорок фунтов путешествие становится надувательством для агентства или для путешественников, а может быть, и для тех, и для других. Чтобы осмелиться предлагать его на этих условиях, надо быть либо шутником, либо глупцом. Середины здесь нет!

– А как же агентство Томпсона? – намекнул Робер.

– Агентство Томпсона, – решительным тоном заявил заместитель директора, – управляется либо шутником, совершающим глупости, либо глупцом, выкидывающим шутки. Выбирайте что хотите.

Робер разразился смехом.

– А как же ваши клиенты? – возразил он.

– Почта уже вернула им задаток в двойном размере ради справедливого возмещения ущерба, и я просил вас прибыть сегодня утром, как раз чтобы договориться на этот счет и с вами.

Но Робер не хотел возмещения ущерба. Вознаграждение за выполненную работу – нет ничего более естественного. Что касается спекуляций на трудностях, с которыми столкнулась нанявшая его фирма, – это было не в его вкусе.

– Очень хорошо! – одобрил собеседник, не настаивая ни в малейшей степени. – Впрочем, могу отплатить вам добрым советом.

– Каким именно?

– Да просто отправиться в агентство Томпсона для выполнения той роли, которая предназначалась вам здесь. И я разрешаю вам представиться от имени нашей фирмы.

– Слишком поздно, – возразил Робер. – Место занято.

– Уже? Откуда вы знаете?

– Из афиш. Агентство Томпсона уведомляет о переводчике, с которым я безусловно не могу соперничать.

– Значит, все это только из афиш? – Только.

– В таком случае, – заключил заместитель директора, вставая, – все-таки стоит попытаться, поверьте мне.

Робер вновь очутился на улице, очень разочарованный. Едва полученное место ускользнуло от него. И он снова оказался без работы. Что касается совета заместителя директора агентства Бекера, то к чему он? Какова вероятность, что место свободно? С другой стороны, однако, не следует ли использовать свой шанс до конца?

Пребывая в нерешительности, он доверился случаю. Но определенно небо взяло его под свое особое покровительство, ибо он бессознательно остановился именно перед конторой Томпсона, когда часы по соседству пробили десять.

Не слишком уверенно он постучал в дверь и, открыв ее, попал в просторный зал, довольно роскошный, посередине которого ряд окошечек образовывал полукруг. Их было не меньше пятнадцати. Одно из них, впрочем единственное, открытое позволяло увидеть служащего, поглощенного работой.

В центре пространства, предназначенного для посетителей, большими шагами прохаживался мужчина, занятый чтением и аннотированием какого-то проспекта. На его руке, вооруженной карандашом, красовались три перстня – один на мизинце и два на безымянном пальце, на другой руке их было четыре. Среднего роста, довольно тучный, этот человек вышагивал с живостью, заставляя колыхаться золотую цепочку, многочисленные брелоки которой позвякивали на его слегка выпирающем животе. Он то опускал голову к бумаге, то поднимал ее к потолку, словно ища там вдохновение, и возбужденно жестикулировал. Было видно, что он принадлежит к тем вечно не находящим себе покоя, постоянно пребывающим в движении людям, для которых нормальная жизнь немыслима, если она не приукрашена все новыми переживаниями и непреодолимыми трудностями.

Что самое удивительное – он был англичанин. По его дородности, по насыщенному цвету кожи, по чернильным усам, по всему виду человека, постоянно находящегося под напором распирающей его энергии, его можно было принять за одного из тех итальянцев, которые обожают громкие титулы. Отдельные детали подтверждали это общее впечатление. Смеющиеся глаза, вздернутый нос, покатый лоб под темными вьющимися волосами – все обнаруживало изящество несколько вульгарного пошиба.

При появлении Робера прогуливающийся прервал свое хождение и поспешил ему навстречу, рассыпаясь в поклонах и потоке любезностей, после чего спросил:

– Могли бы мы, мсье, иметь удовольствие быть вам чем-нибудь полезными?

У Робера не было возможности ответить, так как тот продолжал:

– Несомненно, это насчет нашей экскурсии на три архипелага.

– Действительно, – сказал Робер, – но… Он снова был прерван.

– Прекрасное путешествие! Дивное путешествие! – воскликнул собеседник. – И мы довели его, смею сказать, до крайних пределов дешевизны. Вот посмотрите на эту карту, – он указал на карту, висевшую на стене, – посмотрите, какое расстояние предстоит пройти. И за сколько предлагаем мы все это? За двести фунтов? За полтораста? За сто? Нет, за смехотворную плату в сорок фунтов, со всеми расходами. Пища лучшего качества, сударь, удобные каюты, экипажи и носильщики для экскурсий, в портах – первоклассные гостиницы!

Робер тщетно пытался остановить это словоизвержение. Но попробуйте остановить экспресс на всех парах!

– Да… да… Вы знаете эти подробности из афиш? Тогда вам также известно, какую борьбу мы выдержали. Славную, осмелюсь сказать, борьбу!..

Красноречие это могло бы еще так литься целые часы. Робер, потеряв терпение, положил ему конец.

– Господин Томпсон, не так ли? – спросил он сухим вопросительным тоном.

– Он перед вами и к вашим услугам, – отвечал словоохотливый директор.

– Не можете ли вы мне сказать в таком случае, – продолжал Робер, – верно ли, что вы предоставляете переводчика для этого путешествия?

– Как же! – вскрикнул Томпсон. – Вы в этом сомневаетесь? Разве возможно такое путешествие без переводчика? Конечно, мы имеем дивного переводчика, знакомого со всеми языками, без исключения.

– Тогда, – сказал Робер, – мне остается только просить вас извинить меня.

– Как так? – спросил Томпсон изумленно.

– Я пришел именно с тем, чтобы справиться об этом месте… Но раз оно занято…

Сказав это, Робер вежливо поклонился и направился к двери.

Не успел он дойти до нее, как Томпсон бросился за ним.

– Ах, вы насчет этого!.. Наконец-то все выясняется… Что за человек, черт возьми. Послушайте, послушайте, будьте любезны пожаловать за мной.

– К чему? – возразил Робер.

Томпсон настаивал:

– Да ну! Идите же!

Он повел Робера на второй этаж, в кабинет, очень скромная обстановка которого резко отличалась от несколько кричащей роскоши первого этажа. Стол красного дерева с облезшей политурой и полдюжины соломенных стульев – больше здесь ничего не было.

Томпсон сел и предложил Роберу сделать то же самое.

– Теперь, когда мы одни, – сказал он, – я вам открыто признаюсь, что у нас нет переводчика.

– Однако, – возразил Робер, – еще пять минут назад…

– О! – ответил Томпсон. – Пять минут тому назад я принимал вас за клиента!..

И он так добродушно рассмеялся, что Робер вынужден был разделить его веселое настроение.

Томпсон продолжал:

– Место-то свободно. Но прежде всего, есть у вас рекомендации?

– Думаю, они вам не понадобятся, когда вы узнаете, что еще час тому назад я состоял при агентстве «Бекер и К°».

– Вы от Бекера! – воскликнул Томпсон.

Робер рассказал ему подробно, как произошло дело.

Томпсон ликовал. Отобрать у соперничающей компании переводчика – это было верхом успеха! Он смеялся, хлопал себя по бедрам, вставал, садился и не мог удержаться на месте.

– Прекрасно! Превосходно! Чертовски смешно! – восклицал он.

Потом, немного угомонившись, заметил:

– Раз так, то дело сделано! Но скажите мне: прежде чем поступить к этому несчастному Бекеру, что вы делали?

– Я был учителем, – отвечал Робер. – Преподавал свой родной язык.

– То есть?.. – спросил Томпсон.

– Французский.

– Хорошо! – одобрил агент. – А другие языки вы знаете?

– Конечно, – ответил Робер, смеясь, – но я не знаю всех языков, как ваш пресловутый переводчик! Кроме французского я владею, как видите, английским, а также испанским и португальским. Вот и все.

– Это, ей-Богу, очень хорошо! – одобрил Томпсон, знавший лишь английский, да и то не особенно хорошо.

– Если вам этого достаточно, то все к лучшему, – сказал Робер.

Томпсон заметил:

– Поговорим теперь насчет жалованья. Не будет ли нескромностью спросить вас: сколько вы получали у Бекера?

– Нисколько, – отвечал Робер. – Мне положено было вознаграждение в триста франков помимо всех расходов.

Томпсон вдруг принял рассеянный вид.

– Да, да, – бормотал он, – триста франков – это не очень много.

Он встал.

– Нет, это не очень много, в самом деле, – сказал он энергично.

Затем опять присел и погрузился в созерцание одного из своих колец.

– Однако для нас, понизивших плату до крайних пределов, – крайних пределов, понимаете ли! – это, может быть, несколько высокое вознаграждение.

– Значит, придется уменьшить его? – спросил Робер.

– Да… может быть, – прошептал Томпсон, – кое-какое уменьшение… маленькое…

– В каком размере? – допытывался Робер, уже раздраженный.

Томпсон встал и, ходя по комнате, проговорил:

– Ей-Богу, полагаюсь на вас. Вы присутствовали при состязании, которое мы вели с этим проклятым Бекером…

– Так что? – прервал Робер.

– Так что мы в конце концов согласились сделать скидку в пятьдесят процентов с первоначальной цены. Не так ли, сударь? Не так ли это верно, как дважды два – четыре? Ну-с, чтобы позволить себе принести такую жертву, нам необходимо, чтобы наши сотрудники помогли нам, чтобы они последовали нашему примеру…

– …и чтобы сбавили свои притязания на пятьдесят процентов, – сформулировал Робер, между тем как его собеседник сделал знак одобрения.

Робер скорчил гримасу. Тогда Томпсон, остановившись против него, дал волю своему красноречию.

Надо, мол, уметь жертвовать собой для пользы дела, представляющего общественный интерес. А разве это не дело первостепенной важности? Довести почти до пустяка стоимость путешествий, некогда столь дорогих, сделать доступными возможно большему числу людей удовольствия, некогда составлявшие удел немногих привилегированных! Тут, черт возьми, вопрос высокой филантропии, перед которым благородное сердце не может остаться равнодушным.

К красноречию этому Робер, во всяком случае, оставался равнодушен. Он соображал, и если сдался, то с умыслом.

Вознаграждение в полтораста франков было принято, и Томпсон закрепил соглашение горячим рукопожатием.

Робер вернулся домой относительно довольный. Хотя его вознаграждение уменьшалось, путешествие тем не менее было приятное, и, если рассчитать хорошенько, выгодное для человека в таком тяжелом положении. Одного только можно было опасаться – чтобы не появилось третье конкурирующее агентство, потом – четвертое и так далее. Тогда бы нечего было думать, что история эта когда-нибудь кончится.

И до какой ничтожной суммы упало бы вознаграждение чичероне?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В ТУМАНЕ

К счастью, ничему этому не суждено было случиться. 10 мая наступило, и никакого нового события не произошло. Робер явился на пароход, когда тот только что отшвартовался кормой к пристани, откуда вечером должен был выйти в открытое море. Робер хотел пораньше появиться на своем посту, но, взойдя на палубу, понял бесполезность такого чрезмерного усердия. Ни один пассажир еще не прибыл.

Зная номер своей каюты – 17, – он сложил в ней скудный багаж и, выйдя на палубу, оглянулся вокруг.

Человек в фуражке с тремя галунами – очевидно, капитан Пип – ходил по вахтенному мостику от левого борта к правому, жуя сигару вместе с седыми усами. Низкого роста, с кривыми, как у таксы, ногами, с суровой и симпатичной физиономией, – это был превосходный образчик морского волка или по крайней мере одной из многочисленных разновидностей этой породы человеческой фауны.

На палубе матросы приводили в порядок предметы, разбросанные во время стоянки у берега; они укладывали снасти, готовясь к отплытию.

По окончании этой работы капитан спустился с мостика и исчез в своей каюте. Помощник тотчас же последовал его примеру, в то время как матросы присели на деревянной скамейке на носу; только лейтенант, встретивший Робера, оставался у входа. Тишина царствовала на опустевшей палубе.

Чтобы убить время, Робер предпринял полный осмотр парохода.

В носовой части судна помещались каюты экипажа и камбуз, внизу – трюм для якорей, цепей и различных канатов; в середине – машины, а в кормовой части – каюты пассажиров. Тут, в межпалубном пространстве, между машиной и гакабортом {Кормовая часть борта.}, шло в ряд до семидесяти кают. В их числе находилась и отведенная Роберу, достаточно просторная, не лучше и не хуже других.

Под этими каютами властвовал метрдотель в камбузе. Вверху же, между палубой и мостиком, называемым спардеком, была столовая, обширная и довольно роскошно отделанная. Длинный стол, пересекаемый бизань-мачтой, занимал почти весь салон, находясь в середине овала из диванов, обрамлявшего его.

Это помещение, с многочисленными окнами, через которые свет падал из окружающего узкого прохода, оканчивалось у коридора крестообразной формы, где начиналась лестница, ведшая в каюты. Поперечная часть коридора выходила с двух сторон во внешние проходы; продольная же, прежде чем достигнуть палубы, отделяла курительную от читальни, потом большую капитанскую каюту с правого борта от меньших кают помощника и лейтенанта – с левого. Офицеры могли, таким образом, поддерживать наблюдение до самого бака.

Окончив осмотр, Робер поднялся на спардек {Палуба средней надстройки на гражданских судах.} в момент, когда часы где-то далеко пробили пять. Тем временем погода изменилась к худшему. Туман, хотя и легкий, затмевал горизонт. На берегу ряды домов уже становились менее ясными, жесты толпы носильщиков – менее определенными, и даже на самом судне мачты постепенно терялись в неведомой высоте.

Молчание все еще тяготело над пароходом. Только труба, извергавшая черный дым, говорила о происходящей внутри работе.

Робер присел на скамью в передней части спардека, и, облокотившись, стал смотреть и ждать. Почти тотчас подошел Томпсон. Он послал по адресу Робера знак дружеского привета и принялся ходить взад и вперед, бросая беспокойные взгляды на небо.

Туман действительно все сгущался, так что отплытие представлялось сомнительным. Теперь уже не видно было домов и по набережной шныряли лишь какие-то тени. В стороне рубки мачты ближайших судов пересекали мглу неясными линиями и воды Темзы текли, бесшумные и невидимые под желтоватым паром. Все пропитывалось сыростью.

Робер внезапно вздрогнул и заметил, что промок. Он спустился в каюту, надел пальто и вернулся на свой наблюдательный пост.

К шести часам из центрального коридора вышли четыре неясные фигуры слуг, остановились перед каютой помощника капитана и присели на скамью в ожидании своих новых господ.

Только в половине седьмого появился первый пассажир. Так по крайней мере подумал Робер, видя, как Томпсон бросился и исчез, внезапно скрытый туманом. Слуги тотчас же засуетились, послышались голоса, неясные фигуры заходили под спардеком.

Точно по данному агентом сигналу движение пассажиров с этого момента уже не прекращалось и Томпсон непрестанно сновал между коридором салона и сходнями. За ним следовали туристы – мужчины, женщины, дети. Они проходили, исчезали, туманные призраки, которых Робер не мог рассмотреть.

Однако не должен ли он был находиться около Томпсона, чтобы помогать ему и вообще начать входить в свою роль переводчика? У него не хватало смелости. Сразу, точно внезапная и страшная болезнь, глубокая тоска стала леденить его сердце.

Причина? Он не мог бы определить, к тому же он и не думал искать ее.

Несомненно, это туман так парализовал его душу. Это тусклое облако душило его, давило, как стены тюрьмы.

И он стоял неподвижный, растерявшийся в своем одиночестве.

Тем временем пароход оживился. Люки салона сверкали в тумане. Палуба мало-помалу наполнялась шумом. Какие-то люди спрашивали свои каюты, но оставались невидимыми. Матросы проходили, тоже едва заметные.

Часов около семи кто-то в зале громко потребовал грога. Минуту спустя, прервав наступившее молчание, сухой и надменный голос отчетливо донесся с палубы:

– Кажется, я просил вас быть осторожнее!

Робер наклонился. Длинная и тонкая тень, а за ней – две другие, еле заметные, может быть женщины.

Как раз в этот момент мгла рассеялась. Показалась более многочисленная группа. Робер с уверенностью отличил трех женщин и одного мужчину, быстро приближавшихся под эскортом Томпсона, и четырех матросов, занятых переноской багажа.

Он еще больше нагнулся. Но туманная завеса снова упала, густая и непроницаемая. Незнакомцы исчезли.

Наполовину перевалившись через перила, Робер устремил на эту тень широко открытые глаза. Из всех этих людей – ни одного человека, для которого он был бы чем-нибудь.

А завтра кем будет он для них? Своего рода временным слугой, тем, кто договаривается о цене с кучером и не платит за экипаж; тем, кто удерживает комнату и не занимает ее; тем, кто препирается с содержателем гостиницы и хлопочет о пище для других. В эту минуту он очень пожалел о своем решении, и сердце его наполнилось горечью.

Ночь надвигалась, прибавляя к нагнанной туманом тоске еще и свою. Огни судов оставались невидимыми, равно как и огни Лондона. В этой влажной массе отяжелевшей атмосферы замирал даже шум необъятного города, казалось впавшего в сон.

Вдруг, в тени около входа чей-то голос крикнул: «Эбель!..»

Другой позвал в свою очередь, и два других последовательно повторили:

– Эбель!.. Эбель!.. Эбель!.. {Английское произношение имени Авель.}

Послышался ропот. Четыре голоса слились в тоскливых возгласах, в томительных воплях.

Какой-то толстяк пронесся бегом, задев Робера. Он все звал:

– Эбель!.. Эбель!..

И сокрушенный тон казался в то же время таким комичным, ясно выдавая такую непроходимую глупость, что Робер не мог не улыбнуться. Этот толстяк тоже был одним из его новых господ.

Впрочем, все уладилось. Послышался крик мальчика, судорожные рыдания и голос мужчины:

– Вот он!.. Я нашел его!..

Общий смутный гам возобновился, хотя и меньший, чем раньше. Поток пассажиров становился медленней и наконец прекратился. Томпсон появился последним в свете коридора, чтобы тотчас же исчезнуть за дверью салона. Робер оставался на своем месте. Никто не требовал его. Никто не интересовался им.

В половине восьмого матросы поднялись на первые выбленки грот-мачты и зажгли фонари: зеленый на правом борту, красный – на левом. На носу огонь был, конечно, поставлен, но его нельзя было заметить. Все было готово к отплытию, только туман делал его невозможным.

Однако долго так не могло продолжаться.

В восемь часов подул порывистый резкий бриз. Облако сгустилось. Мелкий и холодный дождь разогнал туман. В одну минуту воздух прояснился. Показались огни, тусклые, мутные, но все-таки видимые.

На спардеке появился человек. Блеснул золотой галун. Заскрипели ступеньки. Капитан поднимался на мостик.

Среди тьмы сверху раздался его голос:

– Все на палубу для отплытия!

Топот. Матросы рассыпаются по местам. Двое проходят мимо Робера, готовые по первому сигналу отдать привязанный тут кабельтов.

Голос спрашивает:

– Машина в ходу?

Грохот машины заставляет пароход содрогнуться, пар расплывается, винт делает несколько оборотов, затем несется ответ, глухой, тусклый:

– Готово!

– Отдавай носовой конец! – повторяет невидимый помощник, стоящий на своем посту около кронбалков {Брусья с блоками на носу корабля для поднятия якоря.}.

Канат шумно хлещет по воде. Капитан командует:

– Оборот назад!

– Оборот назад! – отвечает голос из машины.

– Стоп!

Опять водворяется тишина.

– Отдать кормовой с правого борта!.. Вперед понемногу!..

Судно вздрагивает. Машина приходит в движение, но вскоре останавливается, и лодка пристает к борту, после того как отдала концы канатов, оставшихся на берегу.

Тотчас же ход возобновляется.

– Поднять лодку! – кричит помощник.

Глухой стук блоков о палубу, и матросы, подтягивая тали {Грузоподъемный механизм с ручным или механическим приводом.}, тихо подпевают в такт своим усилиям.

– Живей! – кричит капитан.

– Живей! – повторяет машинист.

Уже миновали последние суда, стоящие на якоре. Путь делается свободнее.

– Правь по румбу! Вперед! – командует капитан.

– Вперед, – вторит эхо из глубины машинного отделения.

Винт вертится быстрее. Вода бурлит. Пароход развивает свою обычную скорость.

Робер стоял, склонив голову на руку. Дождь продолжал лить. Он не обращал на это внимания, захваченный всевозраставшей тоской.

Прошлое оживало в памяти его. Мать, которую он недолго видел, гимназия, где он считал себя таким счастливым, отец его… увы! Затем катастрофа, так глубоко расстроившая его существование. Кто мог бы предсказать ему, что в один прекрасный день он окажется одиноким, без друзей, без средств, превратившимся в переводчика, отправляющегося в путешествие, унылое начало которого, среди тумана, сумрака, дождя, быть может, предвещало печальный исход?

Сколько времени предавался он унынию? Шум заставил его вскочить на ноги. Гул, крики, ругательства. Топанье по палубе тяжелых ботинок. Потом страшный скрип железа о железо, и какая-то неясная громада поднялась у левого борта и немедленно канула во мрак ночи.

У люков показались испуганные лица. Палуба наполнилась обезумевшими от страха пассажирами. Но вот раздался успокоительный голос капитана.

«На этот раз ничего», – подумал про себя Робер, взбираясь на спардек, между тем как палуба постепенно опустела.

Погода опять менялась. Дождь внезапно прекратился.

И перемена произошла заметная. Туман точно разогнало взмахом могучего крыла, звезды зажглись в небе, низкие берега реки стали видны.

Робер посмотрел на часы. Было четверть десятого.

Огни Гринвича уже давно исчезли вдали. С левого борта кормы еще замечались вульвичские огни, а на горизонте поднимался маячный огонь Стонмеса. Вскоре он остался позади и вместо него показался маяк Броднеса. В десять часов проходили мимо Тильбюринеса, а двадцать минут спустя обогнули мыс Кольхауз.

Робер заметил тогда, что на спардеке находится еще кто-то. Папироса искрилась в темноте, шагах в десяти от него.

Не обращая внимания, он продолжал прохаживаться, потом машинально подошел к освещенному окну большого зала.

Внутри него не слышно было никакого шума. Путешественники один за другим забрались к себе в каюты. Большой, зал опустел.

Только одна пассажирка, почти напротив Робера, читала, полулежа на диване. Он мог свободно наблюдать за ней, рассматривать при ярком освещении нежные черты, светлые волосы, черные глаза, тонкую талию, маленькую ножку, выступавшую из-под изящной юбки. Он любовался грациозной позой, красивой ручкой, переворачивавшей страницы. Вполне основательно он нашел эту пассажирку восхитительной и на несколько минут забылся в созерцании ее.

Но куривший папироску сделал движение, кашлянул, топнул ногой. Робер, стыдясь своей нескромности, отошел от окна и возобновил прогулку.

Огни продолжали дефилировать. В десять минут двенадцатого пароход находился против сигнальной станции. Вдали мигали теперь проблески Нор и Грейт-Нор, заброшенных стражей океана.

Робер решил отправиться спать. Он оставил спардек, спустился по лестнице, ведущей к каютам, и вступил в коридор. Он шел задумчивый, равнодушный ко всему окружающему.

О чем грезил он? Продолжал ли он свой недавний грустный монолог? Не думал ли он, скорее, о милой женской головке, которой только что любовался?

Он пришел в себя только тогда, когда дотронулся до двери своей каюты. Только тогда он заметил, что он не один.

Две другие двери открылись в то же время. В соседнюю каюту вошла дама, в следующую – мужчина. Оба пассажира обменялись фамильярным поклоном; затем соседка Робера обернулась, бросила на него любопытный взгляд, и прежде чем она исчезла, он узнал в ней видение, которое предстало перед ним в салоне.

Когда он запирал за собой дверь каюты, пароход со стоном поднялся и упал. И в ту же минуту, с первым валом, на палубе пахнуло дыханием моря.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ПЕРВОЕ СОПРИКОСНОВЕНИЕ С ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬЮ

С рассветом земля исчезла. С неба, очистившегося от туч, солнце свободно разливало лучи на необъятный круг моря. Погода стояла прекрасная, и, точно разделяя общее опьянение природы, пароход шел, разрезая в дружелюбной борьбе, короткие и суровые волны, которые гнал на него свежий бриз с северо-запада.

Когда рулевой прозвонил шестичасовую вахту, капитан Пип сошел с мостика, где оставался всю ночь, и передал команду второму офицеру.

– Держать на запад, господин Флайшип, – сказал он.

– Слушаюсь, капитан, – ответил помощник, который, взойдя на мостик, скомандовал:

– Вторая вахта, мыть палубу.

Тем временем капитан, вместо того чтобы отправиться прямо в свою каюту, предпринял обход судна.

Он прошел до самого бака, и, наклонившись над форштевнем {Массивная часть судна, являющаяся продолжением киля и образующая носовую оконечность судна.}, посмотрел, как судно поднимается на волнах. Затем вернулся на корму и там взглянул на след от винта. Отсюда достиг машинных люков и с озабоченным видом прислушался к грохоту металлических частей, к работе шатунов и поршней.

Он собирался удалиться, когда фуражка с галуном поднялась из зияющего отверстия. Старший механик Бишоп вышел на палубу подышать свежим утренним воздухом.

Офицеры пожали друг другу руку. Потом молча постояли, капитан устремил вопросительный взгляд в глубину, где стальные части работали с большим шумом.

Этот немой вопрос был понят Бишопом.

– Да, командир… действительно! – сказал он со вздохом.

Больше он не распространялся. Но капитан, несомненно, нашел, что достаточно осведомлен, ибо не расспрашивал дальше и ограничился тем, что покачал головой с явным недовольством. После этого оба офицера предприняли совместно осмотр, начатый капитаном.

Они еще прогуливались, когда Томпсон тоже вышел и направился на спардек.

Пока он туда поднимался с одной стороны, Робер взбирался с другой.

– А! – вскрикнул Томпсон. – Вот и господин Морган! Хорошо провели ночь, профессор? Довольны вы своей прекрасной каютой? Хорошая погода, не так ли?

Инстинктивно Робер повернул голову, рассчитывая увидеть сзади себя какого-нибудь пассажира. Этот титул «профессора», очевидно, не относился к его скромной особе.

Томпсон вдруг оборвал свое приветствие и, сбежав по лестнице, бросился на палубу.

Робер, оглянувшись, не мог понять причины такого внезапного исчезновения. Кроме двух пассажиров, только что взошедших на спардек, там никого не было. Неужели один вид их обратил Томпсона в бегство? Однако они не представляли собой ничего страшного. Что же касалось их оригинальности и странности, это другое дело.

Если французу трудно подделаться под другую национальность, не возбуждая крайнего недоверия своих импровизированных соотечественников, то подобное превращение еще труднее для англичанина. Сыны Альбиона обыкновенно обнаруживают слишком характерные признаки своей нации, энергичный отпечаток которой носят на своей личности, чтобы можно было ошибиться на их счет.

Один из двух пассажиров, показавшихся на спардеке и приблизившихся теперь к Роберу, представлял разительный пример справедливости этого замечания. Больше нельзя было и быть англичанином.

Его длинное туловище опиралось на длинные ноги, заканчивавшиеся длинными ступнями, с апломбом опускавшимися на землю, которую они, казалось, с каждым шагом забирали в свое исключительное владение. Не должен ли в самом деле англичанин, где бы он ни находился, водружать каким бы то ни было манером знамя своей страны?

По общему виду своему этот пассажир очень походил на старое дерево. Вместо сучков – шероховатые суставы, при малейшем движении скрипевшие и трещавшие, как колеса плохо смазанной машины. У него, наверное, не хватало суставной жидкости, а судя по внешнему виду, пожалуй, не больше было у него и нравственной закваски.

Сначала бросался в глаза его тонкий и длинный нос с заостренным концом. С каждой стороны этого ужасного органа горело по угольку на обычном месте глаз, а внизу имелся маленький разрез, который только знание естественных законов заставляло признать за рот и который отчасти позволял сделать заключение о злом характере. Наконец, рыжий ореол, начинавшийся на макушке тщательно прилизанными и разделенными удивительно прямым пробором волосами и продолжавшийся нескончаемой парой бакенбард потемнее, служил рамкой для картины.

Лицо это было покрыто рядом бугорков и впадин. В результате эта смесь тонкости, злобы, высокомерия не была бы удачной, если бы, в исправление всего этого, не был пролит свет ровной и спокойной души на бугристые, как почва вулканического происхождения, черты. Ибо этот странный джентльмен был спокоен до невообразимой степени. Никогда он не сердился, никогда не горячился, никогда не повышал голоса.

Господин этот был не один на спардеке. Он вел, скорее буксировал, своего рода ходячую крепость – такого же рослого, как и он, человека, но пропорционально толстого и широкого колосса, с виду мощного и кроткого.

Оба пассажира подошли к Роберу.

– Имеем честь обратиться к профессору Роберу Моргану? – спросил первый из них таким мелодичным голосом, точно у него во рту были камни.

– Да, сударь, – машинально ответил Робер.

– Чичероне-переводчик на этом пароходе?

– Совершенно верно.

– Очень рад, господин профессор, – заявил с ледянящей холодностью джентльмен, крутя концы своих бакенбард прекрасного рыжего цвета. – Я – Сондерс, пассажир.

Робер слегка поклонился.

– Теперь, когда формальности соблюдены, позвольте мне, господин профессор, представить вам господина Ван Пипербома, из Роттердама. Вид этого господина, как мне показалось, особенно смутил вашего администратора, господина Томпсона.

Услышав свое имя, Ван Пипербом состроил грандиозный реверанс.

Робер посмотрел на собеседника с некоторым удивлением. Томпсон действительно улизнул. Но почему он смутился при виде одного из своих пассажиров? Почему Сондерс счел уместным сообщить служащему Томпсона такое странное замечание о его хозяине?

Сондерс не объяснил причины. Лицо его оставалось серьезным и холодным.

– Ван Пипербом, – продолжал он, – не знает никакого другого языка, кроме голландского, и тщетно ищет переводчика, как я узнал об этом из карточки, которой он предусмотрительно запасся.

И Сондерс достал визитную карточку, на которой Робер мог прочесть:

ВАН ПИПЕРБОМ

ИЩЕТ ПЕРЕВОДЧИКА.

РОТТЕРДАМ.

Голландец счел, без всякого сомнения, своим долгом поддержать значившееся на карточке требование, так как произнес тонким голосом, представлявшим странный контраст с его размерами:

– Inderdaad, mynheer ik Ken geln woord engelsh…

– Господин Ван Пипербом неудачно попал, – прервал Робер. – Я не больше вас знаю по-голландски.

Между тем толстый голландец продолжал:

– … ach zal ik dikwyls uw raad inwinen op die reis. – И он подчеркнул свою фразу любезным поклоном и обещающей улыбкой.

– Как! Вы не знаете по-голландски! Разве вот это не к вам относится?! – воскликнул Сондерс, вытащив из глубины своего кармана бумагу, которую поднес к глазам Робера.

Последний взял протянутый ему лист, на котором воспроизводилась программа путешествия и внизу первой страницы упоминалось по-прежнему о переводчике, но в следующей видоизмененной форме:

«Профессор французского университета, говорящий на всех языках, согласился быть к услугам господ пассажиров в качестве чичероне-переводчика».

Прочитав это, Робер вскинул глаза на Сондерса, опустил их на бумагу, потом опять поднял и обвел ими вокруг, словно ожидал найти на палубе объяснение факта, ускользавшего от его понимания. Тогда он заметил Томпсона, склонившегося над машинным люком, и, по-видимому, поглощенного созерцанием шатунов и поршней.

Бросив Сондерса и Пипербома, Робер подбежал к нему и, пожалуй несколько резко, протянул ему злополучную программу.

Но Томпсон ожидал этого удара, ибо всегда был готов ко всему.

Рука его дружески скользнула под руку Робера, и с нежным усилием он увел недовольного переводчика. Можно было подумать, что это два приятеля, мирно толкующие о погоде.

Однако Робер был не из тех, кого можно поддеть на эту удочку.

– Я просил бы вас, милостивый государь, объяснить мне заявление, значащееся в вашей программе! – резко крикнул он. – Говорил ли я вам когда-либо, что владею всеми языками?

Томпсон приятно улыбался.

– Те-те-те! – тихо воскликнул он. – Это, сударь, дела!..

– Но они не могут извинить лжи, – сухо ответил Робер,

Томпсон пренебрежительно пожал плечами. Он и не думал о лжи, когда дело шло о рекламе!

– Послушайте! Полноте, сударь, на что жалуетесь вы? В сущности, смею сказать, это заявление верно. Разве вы не француз? Не профессор или учитель вы? Не учились ли во французском университете, не там ли вы получили диплом?

Томпсон упивался силой своих доводов. Он как будто сам заслушивался, оценивал себя.

Робер не был расположен начать совершенно бесполезный спор.

– Да, да, вы правы, – удовольствовался он ироническим ответом. – И я знаю также все языки. Так и быть!

– Ну что ж тут такого? Все языки. Разумеется, все «полезные» языки. Слово «полезные» действительно пропущено. Тоже, можно сказать, велика важность!

Робер знаком указал на Пипербома, издали наблюдавшего эту сцену вместе с Сондерсом. Аргумент этот остался без ответа.

Томпсон, вероятно, не счел его важным, так как ограничился тем, что щелкнул пальцами с небрежным видом. Потом, сложив губы, он беззаботно издал «пф!» и, наконец, развязно попрыгивая на каблуках, оставил на этом своего собеседника.

Робер, может быть, повел бы объяснение дальше, но случай совершенно переменил течение его мыслей. Один пассажир вышел в эту минуту из коридора и направился к нему.

Блондин, со стройной талией, со скромным и рачительным изяществом, этот господин носил отпечаток чего-то «не английского», в чем Робер не мог ошибиться. Поэтому с удовольствием, но без удивления услышал он обращение к нему на родном языке.

– Господин профессор, – сказал незнакомец со своего рода общительным добродушием, – мне указали на вас как на здешнего переводчика.

– Да, сударь.

– И так как мне, наверное, понадобится ваша помощь, когда мы будем в испанских владениях, то я и пришел в качестве соотечественника, чтобы стать под ваше специальное покровительство. Позвольте же представиться: Рожер де Сорг, поручик четвертого стрелкового батальона, в отпуске для поправления здоровья.

– Переводчик Робер Морган, всецело в вашем распоряжении, поручик.

Оба француза распрощались. Соотечественник направился на носовую часть судна, Робер же вернулся к месту, где оставил Сондерса и громадного голландца. Но Сондерс исчез, а вместе с ним и благодушный Пипербом.

Курьезный англичанин, избавившись от своего докучливого компаньона, шатался вокруг капитана Пипа, замашки которого интриговали его.

Капитан Пип, у которого, надо признать, не было недостатка в самых своеобразных уловках, имел особенно странную привычку. Если какое-нибудь чувство волновало его, горестное или радостное, и вызывало в нем то чудовищное состояние, когда люди нуждаются в близком человеке, капитан, так сказать, герметически закупоривался. Ни одно слово не срывалось с уст его. Только после известного промежутка времени, после того как в нем совершалась какая-то таинственная работа, он испытывал потребность в «родственной душе», в лоно которой мог бы излиться. Прибавим, что тогда он без труда находил эту «родственную душу», бывшую в теле на четырех лапках и всегда находившуюся в нескольких шагах от своего хозяина.

Из породы грифонов, но с сильной помесью, этот верный друг живо отзывался на кличку Артемон. Испытывал ли капитан неприятность или удовольствие, он подзывал к себе Артемона и доверял ему свои соображения.

В это утро капитан Пип, несомненно, чувствовал потребность в каком-то признании. Действительно, только Бишоп удалился, как он вдруг остановился у подножия фок-мачты и коротко кликнул:

– Артемон!

Прекрасно выдрессированный шпиц грязно-желтой масти немедленно предстал перед ним. Потом, степенно присев, он поднял на своего хозяина умные глаза, проявляя признаки самого живого внимания.

Но капитан Пип не сразу ударился в откровенность. Готовившееся сообщение еще не созрело. С минуту он оставался неподвижен, безмолвен, с нахмуренными бровями, держа Артемона в томительном неведении.

Во всяком случае, заботу, а не радость желало излить его сердце. Родственная душа не могла в том ошибиться, судя по ощетинившимся усам своего друга, по сверкающим глазам, зрачки которых расширялись от гнева.

Капитан, не переставая жестоко мять кончик носа, долго переводил взгляд от кронбалков к гакаборту. После того, с силой сплюнув в море, он топнул ногой и, убедившись, что Артемон перед ним, заявил сердитым голосом:

– Словом, все это – дешевка, сударь!

– Артемон опустил голову с печальным видом.

– А если нас застукает непогода?.. Что тогда, господин хороший?..

Капитан сделал паузу, прежде чем закончить, и принялся терзать свой ни в чем не повинный нос.

– Вот будет история! – произнес он напыщенно.

Так как признания хозяина никогда не бывали очень длинны, Артемон, вероятно, думал, что отделался, и счел, что может позволить себе какое-нибудь движение. Но голос капитана приковал его к месту.!!!

Он начал издеваться, перечисляя заявления проспекта:

– «Прекрасный пароход». Ах, ах, ах!.. «В две тысячи пятьсот тонн». Этот-то в две тысячи пятьсот тонн?

Какой-то сиплый голос раздался в двух шагах от него:

– Маленьких, командир!

Капитан не обратил внимания на этот возглас.

И «в три тысячи лошадиных сил», – продолжал он. – Хватает же смелости у человека! Три тысячи лошадиных сил!..

– Пони, командир, в три тысячи маленьких пони, – произнес тот же голос.

На этот раз капитан, закончив свой монолог, бросил сердитый взгляд на осмелившегося прервать его и удалился, а его пассивный доверенный, вернувшись к роли собаки, засеменил следом за ним.

Сондерс – ибо это он был дерзким комментатором, – смотря, как капитан Пип уходит, впал в веселое настроение, которое хотя и не выражалось обыкновенным образом, тем не менее должно было быть очень сильным, судя по вздрагиваниям, от которых скрипели его суставы.

После утреннего завтрака спардек стал заполняться пассажирами; одни прогуливались, другие сидели группами и беседовали.

Одна из этих групп вскоре привлекла особенное внимание Робера. Составляли ее три лица, в том числе две дамы, находившиеся поодаль от него, в передней части спардека. В одной из них, собиравшейся читать последний номер «Times», он узнал вчерашнюю соседку по каюте.

Замужняя или вдова, ей на вид было двадцать два-двадцать три года. Кроме того, он не ошибся, приняв ее за хорошенькую: солнце так же лестно выставляло ее, как и свет лампы.

Спутницей ее была девушка девятнадцати – двадцати лет, судя по явному сходству – сестра.

Что касается господина рядом, то он не внушал симпатии с первого взгляда. Маленький, сухопарый, с крючковатым носом, с ниспадающими усами, с неуловимым взглядом бегающих глаз – все в нем не нравилось Роберу.

«Впрочем, какое мне дело до него!» – сказал он себе.

Однако он не мог сразу оторвать от него взгляда. Невольная ассоциация заставила Робера при виде этой антипатичной личности вспомнить о нетерпеливом курильщике, который накануне принудил его к отступлению.

«Вероятно, ревнивый муж», – подумал Робер, пожимая плечами.

В этот момент ветер, с утра все свежевший, подул внезапным и коротким порывом. Газета, которую читала молодая женщина, вырвалась у нее из рук и полетела. Робер бросился за ней и, успев схватить ее как раз когда она чуть было не исчезла навсегда, поспешил передать ее прелестной соседке, поблагодарившей его милой улыбкой.

Оказав эту маленькую услугу, он скромно хотел удалиться, когда Томпсон вмешался, или, вернее, подлетел к ним.

– Браво, господин профессор, браво! – воскликнул он. – Миссис Линдсей, мисс Кларк, мистер Линдсей, позвольте представить вам господина Робера Моргана, профессора французского университета, который был так добр, что согласился взять на себя неблагодарную роль переводчика… Это вам лишний раз докажет, – если бы только доказательство могло принести пользу! – что агентство наше ни перед чем не останавливается, чтобы доставить удовольствие своим пассажирам!

Томпсон был превосходен, произнося эту тираду, превосходен по своей смелости и убежденности. Что касается Робера, он чувствовал себя, наоборот, очень неловко. Благодаря своему молчанию он становился причастным к этой лжи. Но с другой стороны, стоит ли из-за нее затевать ссору? В сущности, Томпсон оказывал ему услугу помимо своей воли. Профессору, конечно, будут оказывать больше внимания, чем простому чичероне-переводчику.

Отложив выяснение этого вопроса, он простился, корректно поклонившись.

– Он очень приличный, этот господин, – сказала Томпсону миссис Линдсей, провожая Робера глазами.

Томпсон ответил выразительной мимикой. Он восторженно кивнул, раздул щеки, выпятил губы, чтобы дать понять, какое важное лицо – переводчик.

– Я тем более признательна ему, – продолжала миссис Линдсей, – за газету, что в ней имеется заметка об одном из наших товарищей по путешествию и, стало быть, отчасти обо всех нас. Судите сами, – прибавила она, читая вслух:

– «Сегодня, одиннадцатого мая, состоится отплытие „Симью“ – парохода, зафрахтованного агентством „Томпсон и К°“ для организованной им поездки. Нам сообщают, что в числе пассажиров находится господин Э.Т., член клуба самоубийц. Вскоре, значит, нам придется отметить какое-нибудь оригинальное происшествие».

– Гм! – воскликнул Томпсон. – Виноват, любезная миссис Линдсей, вы позволите мне?..

И, взяв из ее рук газету, он еще раз внимательно прочел это место.

– Это уж слишком! – вскрикнул он наконец. – "Что надо здесь этому оригиналу? Но, прежде всего, кто бы это мог быть?

Томпсон быстро пробежал список пассажиров.

– Единственный, – заключил он, – отвечающий инициалам Э. Т. – Эдуард Тигг, который… А вон он как раз… Видите, облокотился на ванты фок-мачты, один, устремив глаза в море? Это не кто иной, как он. Он, конечно… Я не заметил его… Однако же вид у него зловещий!..

Говоря это, Томпсон указывал на господина лет сорока, брюнета с вьющимися волосами, с заостренной бородкой, вообще очень приличного с виду.

– А что, – спросила мисс Кларк, – представляет собой этот клуб самоубийц?

– Прелестная мисс Кларк как американка действительно не может знать этого. Клуб самоубийц – учреждение вполне английское, осмелюсь доложить, – отвечал Томпсон с очевидной гордостью. – Состоит он исключительно из людей, которым приелась жизнь. Выпало ли им исключительное горе или дошли они до того благодаря простой тоске – все члены близки к самоубийству. Разговоры их всегда вертятся около этого предмета, и время их уходит на придумывание оригинальных способов покончить с собой. Нет сомнения, что господин Тигг рассчитывает на какой-нибудь несчастный случай в продолжение путешествия" чтобы умереть трогательной смертью.

– Бедный малый! – произнесли разом обе сестры, взоры которых перенеслись на отчаявшегося человека.

– Ах, положим, – воскликнул Томпсон, по-видимому гораздо меньше тронутый, – мы не позволим этого! Самоубийство здесь – вот было бы весело, с позволения сказать! Позвольте покинуть вас, миссис Линдсей. Хочу разгласить эту новость, чтобы смотрели в оба за этим интересным пассажиром.

– Какой любезный господин этот Томпсон! – сказала, смеясь, мисс Кларк, когда общительный администратор удалился. – Он не может произнести вашего имени без того, чтобы не пристегнуть к нему какого-нибудь лестного эпитета: прелестная мисс Долли Кларк, любезная миссис Алиса Линдсей… Комплименты не иссякают.

Тем временем туристы один за другим заполнили спардек.

Желая по возможности осведомиться насчет спутников, которых послал ему случай, Робер сел в кресло и развлекался этим зрелищем, продолжая просматривать список пассажиров.

В списке этом значился сначала штаб-экипаж и персонал «Симью». Тут Робер мог увидеть, что он значится на хорошем месте.

Всякому почет по заслугам: шествие открывал Томпсон, наделенный пышным титулом «главного администратора». За ним следовал капитан Пип, потом Бишоп, первый механик. Непосредственно за Бишопом отмечалось присутствие профессора Робера Моргана. Главный администратор положительно старался для своего чичероне.

За этим высшим пароходным начальством следовало второстепенное, затем мелкая сошка – матросы и слуги. Робер прочел имена второго офицера Флайшипа, лейтенанта Ская и пятнадцати юнг и матросов, второго механика и шести кочегаров, шести лакеев и четырех горничных, наконец, двух метрдотелей, двух негров самого черного цвета; один из них очень толстый, другой – очень худой, уже получили от какого-то шутника прозвища – мистер Ростбиф и мистер Сандвич.

Но Робер, интересуясь только пассажирами, число которых, по официальному подсчету, доходило до 63, прервал чтение скучного списка. Он развлекался отгадыванием фамилий тех лиц, что проходили перед ним.

Трудное занятие, вдобавок обещавшее много ошибок, если бы Томпсон, обменявшись ролями, не обратился любезно в чичероне для своего переводчика и не явился ему на помощь.

– Вижу, что вас занимает, – сказал он, садясь около него. – Хотите, я помогу вам? Вам не мешает иметь кое-какие сведения о наиболее важных гостях «Симью». Излишне говорить вам о семье Линдсей. Я представил вас ей сегодня утром. Вы уже знаете миссис Алису Линдсей, очень богатую американку, мисс Долли Кларк, ее сестру, и мистера Джека Линдсея, ее деверя.

– Ее деверь, говорите вы? – прервал Робер. – Миссис Линдсей, значит, не замужем?

– Вдова, – отвечал Томпсон.

Почему Робер остался доволен этим ответом, ему трудно было сказать.

– Перейдем, стало быть, дальше и, если хотите, начнем с этой старой дамы, что шагах в десяти от нас. Это леди Хейлбутз, никогда не путешествующая без дюжины кошек и собак. За ней слуга, навытяжку, в ливрее, несущий под мышкой наиболее лелеемую шавку. Немного дальше – молодая чета, которую я мало знаю. Но не надо быть особенно наблюдательным, чтобы догадаться: это новобрачные, совершающие свадебное путешествие. А тот толстый господин, невозмутимо толкающий всех, зовется Дясонсоном. Ужасный пьяница! Перейдем теперь к корме. Видите вы вон то длинное тело, закутанное в складки широкого сюртука, – преподобный Кулей, почтенный священник.

– А тот, такой чванный, прогуливающийся со своей женой и дочерью?

– О! – многозначительно произнес Томпсон. – Это благороднейший сэр Джордж Хамильтон, леди Эванджелина Хамильтон и мисс Маргарет. Как они сознают свое высокое положение! Как они прохаживаются – безмолвно, важно, одиноко! Кто здесь, кроме, пожалуй, лэди Хейлбутз, достоин того, чтобы быть допущенным в их родовитое общество?

Робер с интересом посмотрел на своего собеседника. Потешен, право, этот человек-флюгер. Льстец в случае надобности, он оказывается зубастым, когда это можно позволить себе безопасно.

Пустив стрелу, Томпсон встал. Он не любил долго останавливаться на одном и том же предмете.

– Не вижу больше ничего важного, чтобы указать вам, господин профессор, – сказал он. – С другими вы познакомитесь при встречах. Теперь вернусь к своим делам.

– А тот толстый господин, – любопытствовал, однако, Робер, – тот, что как будто ищет чего-то, в сопровождении трех дам и мальчика?

– Этот… – начал Томпсон. – Впрочем, предоставляю вам удовольствие познакомиться с ним, потому что, если не ошибаюсь, он вас-то именно и ищет.

Человек, о котором шла речь, в самом деле быстро и прямо направлялся к Роберу. Пока Томпсон ретировался, пассажир подошел к переводчику.

– Черт возьми, сударь, – вскрикнул он, утирая себе лоб, – с трудом отыскал вас! «Господин Морган?..» – спрашиваю у всех. «Господин Морган… Не знаю», – вот что мне, поверите ли, неизменно все отвечали.

Робер несколько удивился этому своеобразному вступлению. Тем не менее сердиться не было основания; намерения обидеть его, конечно, не существовало. В то время как мужчина говорил, три женщины отвешивали поклоны, а мальчик таращил глаза, в которых читалось явное удивление.

– Могу ли я знать, милостивый государь, с кем имею дело? – холодно спросил Робер.

Это была вполне естественная холодность. Ничего особенно соблазнительного не представляло знакомство с этим толстым, простоватым человеком, от которого разило глупостью и самодовольством, а также с семьей его, состоявшей, не считая мальчика, из жены, особы более чем зрелого возраста, и двух дочерей, сухих и некрасивых, должно быть лет под тридцать.

– Конечно, конечно, сударь! – отвечал дородный господин.

Однако, прежде чем дать требуемое сведение, он принялся искать складные стулья для себя и членов своей семьи. Вскоре вся семья удобно устроилась.

– Садитесь же, – сказал незнакомец Роберу ласковым голосом.

Робер последовал этому приглашению.

– Сидя-то лучше, не так ли?! – воскликнул толстяк смеясь. – А! Вы, значит, спрашивали, кто я такой. Мистер Блокхед – хорошо известный в своем квартале, и с почетной стороны, сударь! Всякий скажет вам это. Бакалейная торговля Блокхеда, Трафальгар-стрит. Сам же – душа нараспашку.

Робер улыбнулся в знак согласия.

– Теперь вы, может, спросите меня, как это я, Блокхед, почтенный бакалейщик, нахожусь в эту минуту на пароходе? Я отвечу вам, что до вчерашнего дня я никогда не видел моря… Это уж слишком. А? Что поделаешь, любезный, в коммерции надо много работать, если не хочешь кончить работным домом. Вы скажете, воскресенье. А что ж воскресенье!. Короче, за тридцать лет и ноги нашей не было за городом… Так что, наконец, когда достаток явился, мы и удалились от дел.

– И захотели наверстать потерянное время? – спросил Робер, делая вид, что живо интересуется.

– Не угадали. Сначала мы отдохнули. Потом начали сильно скучать. Ругать приказчиков, служить покупателям -не хватало нам этого! Я частенько говаривал жене: «Миссис Блокхед, надо бы нам совершить маленькое путешествие». Но она и слышать не хотела, потому – расход, понимаете. Пока, наконец, дней десять тому назад не заметил я афиши агентства Томпсона. Это как раз было в тридцать первую годовщину нашей свадьбы с Джорджиной – так, сударь, зовется миссис Блокхед, это ее уменьшительное имя… Тогда я, ничего не говоря, взял билеты. Но кто был доволен – это мои дочери, которых представляю вам… Кланяйся, Бесси! Кланяйся, Мэри!.. Миссис Блокхед, правда, немного ворчала. Но когда узнала, что я заплатил только полбилета за Эбеля… Эбель – сынишка мой, сударь… Поклонись же, Эбель. Вежливость всегда отличает джентльмена… Да, полместа… Эбелю только второго июня исполнится десять лет. Ведь вот какой счастливый случай! А?

– И вы довольны вашим решением? – спросил Робер, чтобы что-нибудь сказать.

– Доволен?! – вскричал Блокхед. – Скажите – очарован. Море! Пароход! Каюты! И слуг сколько душе угодно! Удивительно все это! Говорю что думаю, сударь. Блокхед – человек откровенный, душа нараспашку!

Робер повторил свой жест, выражавший согласие.

– Но это не все, – продолжал неистощимый болтун. – Когда я узнал, что буду путешествовать с французским профессором, так у меня сердце и забилось. Я никогда и не видывал французского профессора.

Робер, превращенный в феномен, скорчил гримасу.

– Потом я подумал одним ударом двух зайцев убить. Что бы вам мешало, в самом деле, дать моему сыну несколько уроков французского языка? Он уже начал было…

– А! Ваш сын уже…

– Да. Он знает только одну фразу, но зато знает ее хорошо. Эбель, скажи-ка фразу господину.

Эбель тотчас же встал и тоном школьника, отвечающего урок, но, очевидно, не понимая смысла, произнес на довольно чистом французском языке следующую неожиданную фразу:

– «Ну и потешные же эти почтенные бакалейщики, нечего сказать!»

Робер разразился смехом, к великому смущению Блокхеда и его семьи.

– Ничего тут нет смешного, – заметил тот с жеманным видом. – Эбель не мог скверно произнести. Французский художник научил его этой фразе.

Оборвав этот потешный инцидент, Робер извинился, что не может принять сделанное ему предложение, так как его обязанности не оставляют ему свободного времени, и собирался во что бы то ни стало избавиться от назойливого господина, как вдруг случай пришел ему на выручку.

Уже несколько минут, как Пипербом из Роттердама ходил взад и вперед по спардеку, неутомимо продолжая охотиться за переводчиком. Он подходил к пассажирам и расспрашивал одного за другим, не получая, однако, друтого ответа, кроме знака беспомощного незнания. После каждой неудачной попытки лицо Пипербома вытягивалось, становилось еще более грустным.

Несколько слов, произнесенных беднягой, дошли до слуха Блокхеда и заставили его навострить уши.

– Кто этот господин, – спросил он у Робера, – и на каком это странном языке он говорит?

– Это голландец, – ответил Робер, – положение его не очень-то приятное.

При слове «голландец» Блокхед встал.

– Эбель, иди за мной! – приказал он.

И он быстро удалился, сопровождаемый всей своей семьей.

Когда Пипербом заметил эту семью, приближавшуюся к нему, он устремился навстречу ей. Уж не жданный ли, мол, переводчик тот господин.

– Mynheer, kunt u my den tollt van het ship wyzen? – обратился он к Блокхеду, вежливо подойдя к нему.

– Милостивый государь, – торжественно отвечал Блокхед, – я никогда и в глаза не видел голландца. Я счастлив и горжусь тем, что сын мой может видеть представителя народа, знаменитого своим сыром.

Пипербом лишь вытаращил глаза. И он, в свой черед, ничего не понял. Но продолжал:

– Ik versta u miet, mynheer. Ik vraag u of gymy den tolk van het ship wilt…

– wizen, – закончил Блокхед с примирительным видом.

Услышав последнее слово, Пипербом просиял. Наконец-то! Но Блокхед продолжал:

– Это, вероятно, по-голландски. Я чрезвычайно доволен, что слышу этот язык. Вот какие случаи предоставляют нам большие путешествия, – прибавил он, обращаясь к своей семье, ловившей каждое его слово.

Пипербом омрачился. Очевидно, и этот не больше других понимал его.

Но вдруг у него вырвалось ворчание. Он заметил Томпсона внизу, на палубе. Его он знал. Он видел его, когда имел глупость взять билет… Теперь он найдет что ищет или…

Томпсон, который мог скрыться от него, как он это сделал утром, стойко ждал врага. Объяснение, в конце концов, было необходимо. Лучше теперь, чем позже.

Пипербом подошел к нему в крайне вежливо произнес неизбежную свою фразу: «Mynheer kunt u my den tollt van het ship wizon?» Томсон знаком показал ему, что не понимает.

Пипербом, упорствуя, заговорил, повысив тон. Томпсон хладнокровно проделал прежний жест.

В третий раз повторил голландец свой вопрос, но уже так громко, что все пассажиры обернулись в его сторону. Даже мистер Флайпгип на капитанском мостике, казалось, заинтересовался столкновением. Только Томпсон не волновался. Спокойный и гордый, он с самым мирным видом опять Повторял тот же знак неведения.

Тогда перед этой невозмутимостью, перед бесплодностью всех своих усилий Пипербом потерял всякую меру. Голос его возвысился до крика. Он задыхался в нечленораздельном клохтанье, подчеркиваемом жестами негодования. Наконец, в виде последнего довода он бросил к ногам Томпсона пресловутую программу, гневно смятую в руке, – программу, которую ему, вероятно, перевел приятель и полагаясь на которую он сел на пароход.

В этом случае Томпсон, как и всегда, оказался тем, кем должен был быть. Движением, не лишенным достоинства, он подобрал смятую программу, разгладил, сложил и сунул в карман. Только по окончании этой операции он соизволил поднять глаза на лицо Пипербома, в котором читалась страшная ярость.

Томпсон не струсил.

– Милостивый государь, – сказал он сухим тоном, – хотя вы и говорите на непонятном жаргоне, я вполне понимаю вашу мысль. Вы сердитесь на эту программу. Вы почему-то недовольны. Но разве это дает основание приходить в такое состояние? Фу! Не джентльменские это манеры, сударь!

Пипербом ничего не возражал против этого замечания. Весь обратившись в слух, он истощался в сверхчеловеческих усилиях понять хоть что-нибудь. Но томительный взгляд достаточно говорил, что он потерял надежду уловить смысл.

Томпсон торжествовал над поверженным противником и смело сделал два шага вперед, в то время как Пипербом попятился на два шага назад.

– И в чем упрекаете вы ее, эту программу? – продолжал он более резким голосом. – Недовольны вашей каютой? Жалуетесь на стол? Кто-нибудь не угодил вам? Говорите же! Говорите!.. Нет, ничего такого? Тогда зачем гнев? Только оттого, что вы не находите переводчика!

Томпсон произнес последние слова с нескрываемым презрением. Он был превосходен, распространяясь в сильных выражениях, пылких жестах, все оттесняя своего противника, заметно укрощенного. Выпучив глаза, опустив руки, несчастный слушал, ошеломленный, растерянный.

Пассажиры, образовав круг около обеих воинствующих сторон, интересовались этой шумной сценой. Улыбки играли на их лицах.

– Но разве моя в том вина? – воскликнул Томпсон, призывая небо в свидетели. – Что? Как? Вы говорите: программа объявляет переводчика, говорящего на всех языках?.. Да, это значится в ней полностью! И что ж, кто-нибудь жалуется?

И Томпсон обвел вокруг себя торжествующим взглядом.

– Нет! Только вы один. Да, сударь, на всех языках, но не на голландском, конечно! Это диалект, жаргон– самое большее. Если голландец хочет, чтобы его понимали, то он, знайте это, должен сидеть дома!..

Взрыв страшного хохота пронесся между пассажирами, захватил офицеров, распространился среди экипажа, спустился до дна трюма. В течение двух минут весь пароход сотрясало от смеха, не очень доброго, но неудержимого.

Что касается Томпсона, то, оставив своего врага окончательно поверженным, он поднялся на спардек и стал расхаживать среди пассажиров, утирая себе лоб, с важным и победоносным видом.

Общий смех еще не улегся, когда звонок позвал пассажиров к полуденному завтраку.

Томпсон тотчас вспомнил о Тигге, про которого его заставил забыть случай с Пипербомом. Если желательно было, чтобы он отказался от своих мыслей о самоубийстве, то, следовательно, нужно сделать так, чтобы он был доволен, а пока хорошо поместить его за столом.

Но то, что Томпсон увидел, успокоило его. История Тигга уже принесла свои плоды. Добрые души интересовались несчастным. Сопровождаемый двумя сестрами Блокхед, он направлялся в столовую. Между ними сел он за стол. И чуть ли не борьба завязывалась из-за того, кому сунуть подушку ему под ноги, отрезать хлеба, передать самые лакомые кусочки. Они проявляли истинно евангельское рвение и ничего не упускали, чтобы внушить ему вкус к жизни и… к браку.

Томпсон сел в середине стола, капитан Пип – напротив него. По сторонам их – леди Хейлбутз, леди Хамильтон и еще две важные дамы.

Другие пассажиры разместились по личному усмотрению, как пришлось или сообразно со своими симпатиями. Робер, скромно отодвинутый к концу стола, случайно очутился между Рожером де Сортом и Сондерсом, недалеко от семьи Линдсей. Он не жаловался на эту случайность.

Завтрак начался в молчании. Но только первый аппетит был удовлетворен, как разговоры, сначала частные, потом общие, не замедлили завязаться.

К десерту Томпсон счел уместным произнести прочувствованную речь.

– Обращаюсь ко всем присутствующим! – воскликнул он в опьянении своим торжеством. – Не прекрасно ли так путешествовать? Кто из нас не променял бы столовую на суше на эту плавучую столовую?

Вступление встретило всеобщее одобрение. Томпсон продолжал:

– И сравните наше положение с положением одинокого путешественника. Предоставленный исключительно своим собственным ресурсам, принужденный к вечному монологу, он переезжает с места на место в самых плачевных условиях. Мы же, напротив, пользуемся роскошной обстановкой, каждый из нас находит любезное и избранное общество. Чему, скажите, обязаны мы всем этим, чему обязаны мы возможностью совершать за незначительную плату несравненное путешествие, если не дивному открытию экономических поездок, которые, будучи новой формой кооперации, этой надежды будущего, делают общедоступными эти драгоценные преимущества?

Утомленный такой длинной речью, Томпсон перевел дыхание. Он собирался перейти к новым рассуждениям на ту же тему, как вдруг маленький инцидент все испортил.

Уже несколько минут, как молодой Эбель Блокхед заметно бледнел. Если на открытом воздухе он еще не испытал приступов морской болезни, этого обычного действия волн, которые к тому же с каждой минутой увеличивались, то оно не замедлило сказаться, лишь только он оставил палубу. Из розового он сначала превратился в белого, а из белого уже делался зеленым, когда крутой вал ускорил развязку. В тот момент, когда пароход погружался, мальчик склонился лицом в тарелку.

– Крепкая доза рвотного корня не подействовала бы лучше, – – флегматично заявил Сондерс среди общего молчания.

Этот случай охладил сидевших за столом. Многие пассажиры благоразумно отвернулись. Для семьи же Блокхед это послужило сигналом к отступлению. Вмиг лица ее членов прошли через все цвета радуги, девушки встали и убежали с крайней поспешностью, оставив Тигга на произвол судьбы. Мать, унося на руках несчастное чадо свое, устремилась по их следам, а за ней – мистер Блокхед, держась за свой возмутившийся желудок.

Когда слуги привели все в порядок, Томпсон пытался продолжать свою восторженную речь, но было не до того. Каждую минуту кто-нибудь из присутствующих поднимался с натянутым лицом и исчезал, отправляясь искать на открытом воздухе сомнительного спасения от жестокой и смешной болезни, начинавшей умножать число своих жертв. Вскоре стол очистился на две трети, только самые крепкие оставались на своих местах.

Между последними находились и Хамильтоны. Смела ли морская болезнь пристать к таким важным особам? Ничто не могло нарушить их степенности. Они ели с видом, полным достоинства, абсолютно не интересуясь существами, копошившимися вокруг них.

Вскоре и леди Хейлбутз должна была предпринять отступление. Слуга следовал за ней, неся излюбленную собачку, тоже обнаруживавшую недвусмысленные признаки болезни.

Среди переживших поражение находился также Элиас Джонсон. Подобно Хамильтонам, он не занимался остальными. Но к его индифферентности не примешивалось презрение. Он ел и особенно пил. Стаканы перед ним наполнялись и опорожнялись точно чудом, к великому соблазну его соседа, священника Кулея. Джонсона это нисколько не беспокоило, и он без всякого стеснения удовлетворял свою страсть.

Джонсон пил, Пипербом из Роттердама ел. Если один с удивительной ловкостью подносил стакан к губам, то другой с замечательным умением работал вилкой. На каждый стакан, выпитый Джонсоном, Пипербом отвечал огромным куском проглоченной пищи. Совершенно отделавшись от недавнего гнева, он обнаруживал спокойный и невозмутимый нрав. Очевидно, он примирился с судьбой и, отбросив всякую заботу, просто питался.

Пассажиров осталось всего двенадцать. Робер, семья Линдсей, Рожер и Сондерс одни занимали обширный стол, за которым продолжали председательствовать Томпсон и капитан Пип.

Немногочисленность публики, однако, не мешала Томпсону продолжать свою речь, так злополучно прерванную.

Но судьба была против него. Только он хотел открыть рот, как среди общего молчания раздался скрипучий голос.

– Официант! – позвал Сондерс, пренебрежительно оттолкнув свою тарелку. – Нельзя ли получить яичницу? Неудивительно, что среди нас столько больных. Желудок морского волка и тот не выдержал бы такой пищи.

Суждение, правду сказать, было немного суровое. Пища, хотя и посредственная, в общем, была сносной. Но что мешало высказаться так человеку всегда недовольному? Характер Сондерса положительно отражался на его лице. Как и позволяла предполагать внешность, в нем должен был таиться неисправимый брюзга. Нечего сказать, приятный характер! Разве что – хотя какая вероятность? – у него имелась скрытая причина сердиться на Томпсона и что он умышленно искал случая быть дерзким и сеять раздор между главным администратором и его подчиненными.

Сдавленный смех пробежал между поредевшими собеседниками. Один Томпсон не смеялся. И если он, в свой черед, позеленел, то морская болезнь, наверное, была тут ни при чем.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В ОТКРЫТОМ МОРЕ

Мало-помалу жизнь на пароходе приняла нормальное течение. В восемь часов звонили к чаю, потом в полдень звонок звал пассажиров к завтраку и в семь часов – к обеду. Томпсон, как видно, усвоил французские привычки. Под предлогом, что во время намеченных экскурсий английский обычай есть много раз в день будет невозможен, он упразднил его на «Симью». Не пощадил он и five o'clock {Пять часов, время чаепития у англичан.}, столь дорогой английским желудкам. Охотно хвастал он полезностью этой гастрономической революции и хотел приучить своих товарищей по путешествию к роду жизни, который им придется усвоить, когда они будут объезжать острова.

Предосторожность действительно гуманная и в то же время экономная.

Жизнь на пароходе была монотонная, но не скучная. Перед глазами вечно меняющееся море. Иногда встречаются суда, показывается земля, пересекая геометрически правильный горизонт.

В этом отношении гостям «Симью», правда, не особенно везло. Только в первый день через туманную дымку виднелся на южной стороне небосклона берег Шербура. Позже ни одной полоски земли не выступало на обширном жидком диске, подвижным центром которого являлся пароход.

Пассажиры, по-видимому, приноравливались к этому существованию. Они развлекались, беседуя, прогуливаясь, не покидая спардека, служившего одновременно салоном и общественной площадью.

Понятно, речь идет здесь о здоровых пассажирах, число которых, к несчастью, не увеличилось с тех пор, как аудитория Томпсона подверглась такому жестокому опустошению.

Пароходу, однако, еще не пришлось бороться ни с какой действительной трудностью. Погода все время заслуживала эпитета «хорошая» в устах моряка. Но скромный обыватель имел все-таки право быть недовольным, а обыватели, попавшие на «Симью», не пропускали этого случая и не стеснялись проклинать ветер, слишком свежий и делавший море если не злым, то буйным и вздорным.

Этого буйства, надо признаться, пароход не принимал всерьез. Налетала ли волна спереди или сзади, он вел себя всегда как хорошее и порядочное судно. Неоднократно капитан Пип замечал это, и «родственная душа» в установленной позе принимала выражение его удовольствия, как раньше выражение его огорчения.

Тем не менее мореходные качества «Симью» не мешали людям быть больными, и главный администратор благодетельствовал своими талантами сильно поредевшую публику.

Между бесстрашными всегда фигурировал Сондерс. Он переходил от одного к другому, хорошо встречаемый всеми своими товарищами по столу, которых забавлял его жестокий задор. Каждый раз, как он и Томпсон сталкивались, они обменивались взглядами, подобными сабельным ударам. Главный администратор не забыл обидного замечания, сделанного в первый день, и затаил горькую злобу. Сондерс, впрочем, ничего не делал, чтобы загладить свою выходку. Напротив, он пользовался всяким случаем, чтобы учинить неприятность. Не подавался ли вовремя завтрак или обед, он появлялся с программой в руках и изводил Томпсона раздражающими требованиями. Несчастный администратор доведен был до того, что решил искать способа избавиться от этого ненавистного пассажира в ближайшем порту.

Особенно Сондерс сошелся с семьей Хамильтон. Чтобы победить их пассивную надменность, талисманом послужило ему сходство во вкусах. Хамильтон оказался столь же неприятным, как и Сондерс, ибо принадлежал к тем, которые рождаются привередливыми и такими же умирают, которые всегда находят к чему придраться и довольны лишь тогда, когда имеют мотив, чтобы жаловаться. Во всех своих требованиях Сондерс встречал в нем сторонника. Хамильтон был его постоянным подголоском. По всякому поводу и без оного на Томпсона набрасывались эти вечно недовольные пассажиры, ставшие его кошмаром.

Трио Хамильтон, обратившееся в квартет после присоединения Сондерса, вскоре выросло в квинтет. Тигг стал также привилегированным счастливчиком, получившим свободный доступ к высокомерному баронету. Отец, мать и дочь Хамильтон ради него отступились от своей чопорности. Надо полагать, что они не действовали необдуманно, а навели справки, и что существование их дочери, мисс Маргарет, допускало немало гипотез!..

Как бы там ни было, Тигг, охраняемый подобным образом, не подвергался никакой опасности. Бесси и Мэри Блокхед были замещены. Ах, если бы они тут были! Но девицы Блокхед не показывались, равно как их отец, мать и брат. Эта интересная семейка продолжала терпеть все муки морской болезни.

Два здоровых пассажира составляли контраст с Сондерсом и Хамильтоном. Они ничего никогда не требовали и казались совершенно довольными.

Один из этих счастливцев был Пипербом. Благоразумный голландец, отказавшись от преследования неосуществимого, практически катался как сыр в масле. По временам для очистки совести он испытывал еще действие своей знаменитой фразы, которую большинство пассажиров уже знали наизусть. Остальное время он ел, переваривал пищу, курил и спал страшно много. Жизнь его определялась этими четырьмя глаголами. Отличаясь возмутительным здоровьем, он переносил свое громадное тело из одного кресла в другое, всегда вооруженный большущей трубкой, из которой вырывались настоящие облака дыма.

Джонсон приходился под пару этому философу. Два или три раза в день он появлялся на палубе. В продолжение нескольких минут он быстро ходил по ней, фыркая, плюя, ругаясь, катясь как бочка. Потом возвращался в столовую, и вскоре слышно было, как он шумно требовал какой-нибудь коктейль или грог. Если этот господин и не был приятен, то по крайней мере не был никому в тягость.

Среди всех этих людей Робер вел мирное существование. Порой он обменивался несколькими словами с Сондерсом, иногда также с Рожером де Соргом, по-видимому очень расположенным к своему соотечественнику. Последний, если и колебался до сих пор разрушить лживую легенду, выдуманную Томпсоном, то намерен был не особенно пользоваться ею. Он остановился на благоразумной сдержанности и не выдавал себя.

Случай не сводил его больше с семьей Линдсей. Утром и вечером они обменивались поклоном, и больше ничего. Однако, несмотря на незначительность их отношений, Робер помимо собственной воли интересовался этой семьей и испытывал нечто вроде смутной ревности, когда Рожер де Сорг, представленный Томпсоном и поддерживаемый легкостью сближения на пароходе, в несколько дней близко сошелся с пассажирами-американцами.

Почти всегда одинокий и незанятый, Робер с утра до вечера оставался на спардеке, воображая, что найдет там развлечение среди непрестанного движения пассажиров. В действительности некоторые из них особенно интересовали его, и взгляд его невольно направлялся в сторону семьи Линдсей. Но если вдруг замечали это нескромное созерцание, он тотчас же отводил глаза, чтобы через полминуты опять перевести взгляд на гипнотизировавшую его группу. В силу частых дум о них он без ведома последних стал другом обеих сестер. Он угадывал не выраженные ими мысли, понимал не высказанные ими слова. Издали он сроднился с хохотуньей Долли, а особенно с Алисой, под восхитительной внешней оболочкой которой он постепенно узнавал чудную душу.

Но если спутницами Джека Линдсея он занимался инстинктивно, то последний служил для Робера объектом преднамеренного изучения. Первое его впечатление не переменилось, далеко нет. Изо дня в день он склонен был к более строгому суждению. Он удивлялся этому путешествию, предпринятому Алисой и Долли в компании такой личности. Как не видели они того, что видел он?

Робер еще больше удивился бы, если бы знал, при каких условиях предпринята была поездка.

Братьям-близнецам Джеку и Уильяму Линдсеям было двадцать лет, когда отец их умер, оставив им значительное состояние. Но, хотя и одинакового возраста, они были различного характера. В то время как Уильям продолжал занятие отца и увеличил свое наследство до громадных размеров, Джек, наоборот, расточал свое. Меньше чем в четыре года он все промотал.

Доведенный тогда до крайности, он не преминул прибегнуть к предосудительным средствам. Поговаривали обиняками о его нечистых приемах в игре, о нечестных комбинациях в спортивных кружках, о подозрительных биржевых операциях. Если не совершенно обесчещенный, он по меньшей мере был крайне скомпрометирован, и благоразумные семейства избегали его.

Таково было положение, когда Уильям в двадцать шесть лет повстречал, полюбил и взял в жены мисс Алису Кларк, сироту, восемнадцати летнюю девушку, очень богатую.

К несчастью, Уильям был отмечен злым роком. Почти ровно через полгода после женитьбы его принесли домой умирающим. Несчастный случай на охоте, жестокий и глупый, сделал молодую женщину вдовой.

Перед смертью Уильям, однако, успел дать необходимые распоряжения насчет своих дел. Он знал своего брата и осуждал его. В силу последней воли Уильяма состояние перешло к жене, которой он словесно поручил выдавать щедрое содержание Джеку.

Для последнего это был страшный удар. Он бесился, ругал своего брата. Из обиженного судьбой он обратился в человеконенавистника, из злого – в жестокого.

Размышление угомонило его. Вместо того чтобы глупо расшибиться о препятствие, он решил предпринять осаду его. Один способ, который он считал практичным, представлялся ему для изменения его положения к лучшему: воспользоваться неопытностью своей невестки, жениться на ней и таким образом завладеть состоянием, которое, по его убеждению, было отобрано у него.

Согласно этому плану, он немедленно переменил образ жизни, перестал быть вечным предметом скандалов. Однако уже пять лет протекло с тех пор, а Джек еще не смел признаться в своих проектах. Холодность Алисы всегда была непреодолимой преградой. Он счел благоприятным случай, когда невестка, пользуясь американской свободой, решила предпринять с сестрой путешествие в Европу, к которому под влиянием невзначай прочитанной и внушившей внезапный каприз афиши они пожелали добавить еще и экскурсию агентства Томпсона.

Джек смело вызвался сопровождать Алису. Она приняла его предложение не без неприязни, однако сделала над собой усилие. Джек уже давно, казалось, исправился, вел более правильную жизнь. Быть может, настала минута принять его в семью.

Она отказала, если бы знала его проекты, особенно если бы могла убедиться, что он остался тем же или пожалуй, стал хуже, чем раньше, – словом, сделался человеком, который не отступил бы ни перед чем на свете – ни перед подлостью, ни перед низостью, ни даже перед преступлением, – лишь бы завоевать состояние.

Впрочем, со времени отъезда из Нью-Йорка Джек не позволил себе никакого намека на то, что он дерзко называл своей любовью, и в бытность на «Симью» не выходил из благоразумной сдержанности. Молчаливый, он скрывал свою мысль и выжидал. Его настроение стало еще мрачнее, когда Рожер де Сорг был представлен американкам и заручился их расположением благодаря своей приветливости и веселости. Однако он успокоился, видя, что Рожер гораздо больше занимался Долли, чем ее сестрой.

Что касается других пассажиров «Симью», то он о них совсем не думал. Он едва замечал их существование и пренебрежительно игнорировал Робера.

Алиса была менее заносчива. Ее проницательные глаза женщины заметили явный контраст между подчиненным положением переводчика и его внешним видом, с ровной вежливой холодностью, с которой он встречал предупредительность со стороны многих пассажиров и особенно Рожера де Сорга.

– Что думаете вы о вашем соотечественнике? – спросила она однажды последнего, только что сказавшего несколько слов о Робере. – У него малообщительный характер, мне кажется.

– Это гордое существо, желающее оставаться на своем месте, – отвечал Рожер, не стараясь скрыть своей очевидной симпатии к скромному соотечественнику.

– Надо быть много выше своего положения, чтобы держаться с таким твердым достоинством, – просто заметила Алиса.

Однако Робер поневоле вскоре должен был отказаться от этой сдержанности. Приближался момент, когда ему предстояло действительно вступить в исполнение своих обязанностей. Теперешний покой способен был заставить его забыть настоящее положение вещей. Но маленький случай напомнил о нем, и случай этот произошел даже раньше, чем пароход в первый раз пристал к берегу.

С тех пор как путешественники оставили Ла-Манш, они постоянно следовали в направлении немного менее южном, чем следовало бы, чтобы достигнуть главной группы Азорских островов. Капитан Пип действительно держал курс на самые западные острова с целью дать пассажирам осмотреть их. Однако казалось, что они не особенно-то хотели воспользоваться любезностью Томпсона.

Несколько слов, услышанных по этому поводу Рожером, возбудили его любопытство.

– Не можете ли вы мне сказать, господин профессор, – спросил он Робера через четыре дня после отъезда, – какие первые острова на пути «Симью»?

Робер стоял ошарашенный. Он совсем не знал этих подробностей.

– Хорошо, – сказал Рожер, – капитан сообщит нам об этом. Азорские острова, кажется, принадлежат португальцам? – спросил он опять после короткого молчания.

– Да, – пролепетал Робер, – кажется…

– Признаюсь вам, господин профессор, я совершенно невежествен во всем, что касается этого архипелага, – продолжал Рожер. – Вы думаете, мы найдем на нем что-нибудь интересное?

– Конечно, – заявил Робер.

– В каком роде? – допытывался Рожер. – Может быть, естественные достопримечательности?

– Естественные, конечно, – поспешно проговорил Робер.

– И постройки, несомненно?

– И постройки, само собой разумеется.

Рожер с некоторым удивлением смотрел на собеседника. Лукавая улыбка играла на его губах. Он продолжал расспрашивать:

– Последняя справка, господин профессор. Программа объявляет о высадке на трех островах: Файаль, Терсер и Святого Михаила. Других островов нет в архипелаге? Миссис Линдсей хотела знать, сколько их всего; я не мог сообщить ей.

Робер страдал. Поздно убедился он в абсолютном незнании того, что обязан был объяснять другим.

– Пять, – заявил он смело.

– Большое спасибо, господин профессор, – сказал наконец насмешливо Рожер, прощаясь с соотечественником.

Как только он остался один, Робер бросился к себе в каюту. Перед отъездом из Лондона он позаботился о том, чтобы запастись комплектом книг, сообщающих сведения о краях, которые входили в маршрут. Почему он так глупо забросил эти книги?

Он пробежал сочинение Бедекера об Азорских островах. Увы, он допустил грубую ошибку, сообщив, что островов только пять. Их было девять. Робер сильно сконфузился и покраснел, хотя никто не мог его видеть. Отныне он проводил целые дни, уткнув нос в книги, и его иллюминатор оставался освещенным до поздней ночи. Рожер заметил это и подтрунивал.

«Подзубри-ка, дружище, подзубри! – говорил он себе, потешаясь. – Тоже профессор! Как я – папа!»

На седьмой день, 17 мая, утром в восемь часов, Сондерс и Хамильтон подошли к Томпсону, и первый заметил ему сухим тоном, что согласно программе «Симью» должен был в прошлую ночь бросить якорь у Орты, главного города Файаля. Томпсон оправдывался как мог, сваливая все на состояние моря. Мог ли он предвидеть, что ему придется бороться с противным ветром и с такой сильной зыбью?

Придиры не стали рассуждать. Они констатировали неправильность – этого пока было достаточно. Они удалились с достойным видом, и Хамильтон излил свою желчь перед семьей.

Впрочем, надо полагать, что пароход, да и сами стихии, прониклись недовольством такого важного пассажира. Ветер, с раннего утра проявлявший склонность смягчиться, постепенно стих. Естественно, и зыбь упала в то же время. Пароход продвигался вперед быстрее, и килевая качка уменьшалась. Вскоре ветер, все еще оставаясь противным, стал лишь легким бризом, и пассажирам «Симью» казалось, что они вернулись на тихую Темзу.

Результат этого затишья тотчас же дал себя почувствовать. Несчастные путешественники, которых не видно было в продолжение шести дней, один за другим выходили на палубу. Они показывались с бледными лицами, заострившимися чертами – в общем, производя впечатление жалких руин.

Равнодушный к этому оживлению, Робер, опираясь о борт, устремлял глаза к горизонту, тщетно ища полоски суши.

– Извините, господин профессор, – сказал вдруг голос позади него, – не находимся ли мы на месте, которое некогда занимал исчезнувший континент – Атлантида?

Робер, обернувшись, очутился лицом к лицу с Рожером де Соргом, Алисой Линдсей и Долли.

Если Рожер надеялся «посадить» своего соотечественника этим неожиданным вопросом, то напрасно терял время. Предыдущий урок принес свои плоды. Теперь Робер был очень сведущ.

– Действительно, – сказал он.

– Эта страна, значит, в самом деле существовала? – спросила, в свою очередь, Алиса.

– Как знать? – отвечал Робер. – Полная неизвестность окружает существование этого материка.

– Но все-таки есть свидетельства, подтверждающие возможность существования Атлантиды?

– Много, – отвечал Робер, принявшийся декламировать свой путеводитель. – Не говоря о Меропиде, о которой Мидас после Теопомпа из Хиоса узнал от старого и бедного Силена, остается еще по крайней мере повествование божественного Платона. Начиная с него предание становится рассказом, легенда – историей. Благодаря ему цепь воспоминаний сохраняет все свои звенья. Она переплетается из года в год, из столетия в столетие и восходит из мрака веков. События, летописцем которых стал Платон, он черпал у Крития, который сам, в семилетнем возрасте, слышал рассказ о них из уст своего прадеда Дропида, тогда девяностолетнего старика. Что касается последнего, то он рассказывал лишь то, что слышал от своего закадычного друга Солона, одного из семи греческих мудрецов – афинского законодателя. Солон говорил ему, как, принятый жрецами египетского города Саиса, имевшего тогда за собой уже восемь тысяч лет существования, он узнал от них, что их памятники повествовали о блестящих войнах, которые некогда вели жители древнего греческого города, основанного на тысячу лет раньше Саиса, против бесчисленных народов, пришедших с необъятного острова за Геркулесовыми столбами. Если это предание верно, то за восемь или десять тысяч лет до Рождества Христова жила исчезнувшая раса атлантов и здесь именно находилась их земля.

– Как мог исчезнуть этот материк? – заметила Алиса после минутного молчания.

Робер сделал уклончивый жест.

– И от этого материка не осталось ничего, ни одного камня?

– Да, – ответил Робер. – Пики, горы, вулканы еще поднимаются. Острова Азорские, Канарские, Мадейрские, Зеленого Мыса – не что иное, как вершины этого материка. Остальное поглощено океаном. Все, кроме самых гордых вершин, провалилось в неизмеримую глубь, все исчезло под волнами – города, дома, люди, из которых никто не явился рассказать собратьям об ужасной катастрофе.

Этого уже не было в путеводителе. Робер прибавил это от себя. Впрочем, результат получился очень удачный. Слушатели, казалось, были тронуты. Если катастрофа и случилась десять тысяч лет тому назад, то все же она была ужасной, подобной которой не знают летописи мира.

Устремив глаза в волны, Алиса и Долли думали о тайнах, сокрытых бездной. Тут некогда желтели жатвы, распускались цветы и солнце бросало свои лучи на эти местности, теперь погруженные в вечный мрак. Тут пели пташки, жили люди, любили женщины, плакали девушки, матери. И над этой тайной жизни, страсти, страдания теперь разворачивается, как необъятная могила, непроницаемый саван моря!

– Извините, сударь, – произнес чей-то голос, – я уловил лишь конец того, что вы говорили. Если я верно понял вас, ужасное несчастье случилось в этом самом месте. Большая земля была смыта морем. Право же, удивительно, что газеты об этом ничего не писали.

Оглянувшись с некоторым смущением, собеседники увидели любезного мистера Блокхеда в сопровождении своей семьи. О, как побледнели они! Как похудела эта курьезная семейка!

Рожер взялся ответить:

– А, это вы, милостивый государь! Выздоровели наконец? Поздравляю!.. Как, вы не читали в газетах рассказа об этом случае? Могу, однако, уверить вас, что о нем много писали.

Звонок, возвещавший завтрак, прервал ответ Блокхеда.

– Вот сигнал, который я с удовольствием слышу! – вскрикнул он. И быстро устремился в столовую, а за ним последовали миссис Джорджина и Эбель.

Странное явление! Мисс Бесс и мисс Мэри не сопровождали их с поспешностью, которая была бы естественной после столь продолжительного поста. Минуту спустя они уже конвоировали Тигга, снова наконец отвоеванного у Хамильтонов. В нескольких шагах от них, в свою очередь, двигались Хамильтоны со злыми глазами и стиснутыми губами.

Тигг походил, таким образом, на нового Париса, оспариваемого тремя богинями в новом стиле. По пословице «На безрыбье и рак рыба» мисс Маргарет действительно была Венерой этого небесного трио. Надменная мисс Мэри исполняла тогда роль Юноны, роль же Минервы оставалась за Бесс вследствие ее воинственного взора. В эту минуту было очевидно, что, вопреки общепринятой традиции, Минерва и Юнона торжествовали. Венера позеленела от бешенства.

Впервые после долгого промежутка стол оказался занятым от одного конца до другого.

К концу завтрака Блокхед обратился прямо к Томпсону.

– Милостивый государь, – сказал он, – я только что узнал, что в этих местах случилось страшное несчастье. Целый край был затоплен. Поэтому считаю уместным предложить открыть подписку в пользу жертв катастрофы. Я охотно подпишу фунт стерлингов.

Томпсон, по-видимому, не понимал, в чем дело.

– О какой катастрофе говорите вы? Черт возьми, я ничего не слышал об этом!

– Однако не сочиняю же я, – настаивал Блокхед. – Об этой истории я узнал из уст господина профессора, а вон тот господин, француз, который сидит около него, уверял меня, что об этом писалось в газетах.

– Конечно! – вскрикнул Рожер, видя, что его вмешивают. – Конечно! Но не теперь же произошло это событие. Прошло уже несколько лет с тех пор. Это было… Подождите!.. Два года тому назад… Нет, больше… Ах да, помню… Это было… Теперь знаю… Ровно восемь тысяч четыреста лет исполнилось в Иванов день, как Атлантида исчезла под волнами. Честное слово, я читал об этом в газетах древних Афин.

Весь стол разразился смехом. Блокхед же остался с разинутым ртом. Может быть, он и рассердился бы, потому что шутка выходила немного грубая, но вдруг голос с палубы сразу подавил смех и гнев.

– Земля впереди, с левого борта! – кричал один из матросов.

В мгновение ока зал опустел. Только капитан Пип остался на своем месте, спокойно заканчивая еду.

Пассажиры поднялись на спардек и, устремив взоры на юго-запад, пытались разглядеть возвещенную землю. Только четверть часа спустя перед их неопытными глазами стало вырисовываться пятно, точно облако на горизонте.

– Судя по направлению, которому мы следовали, – сказал Робер стоявшим около него, – это, должно быть, Корво, самый северный и западный остров архипелага.

Азорский архипелаг подразделяется на три группы, отчетливо отмеченные. Одна, центральная, заключает пять островов: Файаль, Терсер, Св. Георгия, Пико и Грасиоса; другая, северо-западная, образуемая двумя островами – Св. Михаила и Св. Марии, вместе с рядом рифов, именуемых Дезертас. Находясь в тысяче пятистах пятидесяти километрах от ближайшего пункта континента, эти острова, очень неодинаковых размеров и занимающие более ста морских миль, все вместе заключают двадцать четыре тысячи квадратных километров земли и имеют всего сто шестьдесят тысяч жителей. Надо заметить, что широкие морские пространства отделяют упомянутые острова и что редко с одного из них можно видеть другой.

Открытие этого архипелага, как это обыкновенно водится, приписывают себе разные народы. Но, каковы бы ни были тщеславные споры, португальские колонисты устроились здесь между 1427 и 1460 годами; острова получили от них свое название вследствие породы птицы, водившейся там во множестве и ошибочно принятой первыми поселенцами за коршуна или ястреба.

Эти общие сведения Робер сообщил по просьбе Томпсона. Успех был действительно полный: только он открыл рот, как большая часть пассажиров остановилась около него, жадно слушая французского профессора. Одни привели других, и он вскоре стал центром кружка. Собственно, он не мог отказаться от импровизированной лекции. Это входило в его обязанности.

В первый ряд слушателей Робера Блокхед, чуждый злопамятства, протолкнул свое чадо. «Слушай хорошенько господина профессора, – говорил он ему, – слушай!» Другой слушатель, уж совсем неожиданный, был Пипербом из Роттердама. Какой интерес мог он питать к этой речи, совершенно непонятной для его нидерландских ушей? Это оставалось тайной. Во всяком случае, он находился тут, тоже в первом ряду, с навостренными ушами, с открытым ртом, не пропуская ни одного слова. Понимал он или нет, но, очевидно, хотел за свои деньги и послушать.

Через час остров Корво перестал представляться облаком, определился, хотя смутной еще массой, на расстоянии двадцати пяти миль. В то же время другая земля неясно выступала на горизонте.

– Флорес, – объявил Робер.

Пароход шел быстро. Мало-помалу отдельные части показывались, прояснялись, и скоро можно было различить высокий и отвесный утес, поднимавшийся больше чем на триста метров над островками. «Симью» приблизился почти на три мили; потом капитан, повернув на юг, направил судно вдоль берега.

Утес уходил вдаль, оставаясь таким же высоким и бесплодным, с бесчисленными скалами у основания, о которые море ударяло с яростью. Вид, в общем, был страшный и дикий. У пассажиров сжалось сердце, и не все верили Роберу, когда он утверждал, что этот грозный остров укрывает и кормит около тысячи человеческих существ. Кроме нескольких долин, немного зеленевших, глаз везде встречал следы самого ужасного запустения. Никаких признаков жизни не было заметно на этих черноватых базальтах, на этих оголенных и грандиозных скалах, нагроможденных, разбросанных по капризу какой-то безмерной силы.

– Вот работа землетрясений, – заметил Робер. При этом слове толпа пассажиров пошатнулась, и Джонсон, расталкивая всех, с сердитым видом остановился против переводчика «Симью».

– Что вы сказали, сударь?! – вскричал он. – Вы говорили о землетрясениях. Они, значит, бывают на Азорских островах?

– Они бывают во всем свете, – отвечал Робер.

– И теперь?

– Теперь, – сказал Робер, – если они совершенно прекратились на Флоресе и Корво, то нельзя того же сказать о других островах, особенно об островах Святого Георгия и Святого Михаила.

Услышав этот ответ, Джонсон, казалось, воспылал гневом.

– Это гадость! – крикнул он, обернувшись к Томпсону. – Надо предупреждать людей, черт возьми! Напечатать об этом в программе. Ну, сударь, вольно вам сойти на берег и всем тем, кто будет иметь глупость следовать за вами! Но заметьте себе вот что: моей ноги там не будет!

Сделав это заявление, Джонсон так же внезапно удалился, как и пришел, и вскоре слышно было, как он орал в столовой.

Через полчаса «Симью» подошел к южной оконечности пустынного острова. В этом месте гордый утес понижается и берег заканчивается довольно низменным мысом, который Робер называл Пейшкейро. Тогда капитан повернул немного к западу и прямо подошел к Флоресу, отделяемому от Корво проливом в десять миль.

С тех пор как Флорес был замечен, он необыкновенно вырос. Теперь можно было охватить его общие очертания. Ясно различалась вершина Моро-Гранде, высотой в девятьсот сорок два метра, и окружающие ее горы, холмы, террасообразно спускающиеся к морю.

Будучи больше, чем соседний остров, Флорес имеет пятнадцать миль в длину и девять в ширину, или около ста сорока квадратных километров, и население его не меньше девяти тысяч душ. Вид его мягче и приятней. Холмы, скатывающиеся в океан, покрыты обширным ковром зелени, перерезанной там и сям купами деревьев… На вершинах блестят на солнце тучные пастбища. Ниже тянутся поля, обрамленные и поддерживаемые стенами из лавы.

Пассажиры просветлели при виде этой приветливой природы.

Когда пароход оказался на небольшом расстоянии от мыса Альбернас, образующего северо-западную оконечность острова, капитан Пип повернул его прямо к востоку. «Симью» проследовал таким образом через канал, отделяющий острова-близнецы, идя вдоль берега веселого Флореса, между тем как Корво понемногу стушевывался на горизонте. Капитан последовательно принял направление на юго-восток, потом на юг. Часам к четырем пополудни «Симью» находился против главного города Санта-Крус, дома которого, ярко освещаемые солнцем, легко можно было различить.

Направление тогда еще раз было изменено, и «Симью», оставив позади себя два первых Азорских острова, на всех парах продвигался к Файалю.

От Санта-Крус до Орты, столицы Файаля, расстояние приблизительно в сто тридцать миль, что требует для переправы около одиннадцати часов. Незадолго до семи часов вершины Флореса были едва видны; вскоре они окончательно растаяли во мраке.

Так как на другой день предстояла довольно обширная экскурсия по острову, то палуба в этот вечер опустела с раннего часа. Робер тоже собирался покинуть ее, когда Рожер де Сорг подошел к нему обменяться несколькими словами и дружески пожелать спокойной ночи.

– Кстати, – сказал он в момент расставания, – будет ли нескромностью спросить вас, любезный соотечественник: в каком французском лицее состоите вы профессором?

Робер, нисколько не смутившись, рассмеялся.

– В воображении господина Томпсона, – весело ответил он. – Исключительно ему я обязан этим назначением, хотя, поверьте мне, и не хлопотал о нем.

Оставшись один, Рожер посмотрел ему вслед и подумал:

«Не профессор, – в этом он сам признался. Случайный переводчик – ясно. Интригует меня этот господин».

Временно отложив занимавший его вопрос беспечным жестом, Рожер спустился в каюту последний. Загадка эта, однако, продолжала его интриговать и, растянувшись на койке, он бормотал:

– Из головы у меня не выходит, что я где-то видел это лицо. Но где, тысяча карабинов, где?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

Когда на другой день около семи часов утра Робер поднялся на палубу, пароход неподвижно стоял на якоре в порту Орты, главного города острова Файаль. Со всех сторон земля граничила с горизонтом.

На западе, имея по бокам два форта, город шел амфитеатром, громоздя колокольни своих церквей одну на другую, увенчанный вверху обширной постройкой, некогда иезуитским монастырем.

На севере взгляд останавливала Понта-Эспаламака, доходившая до одного из берегов бухты, на юге – две скалы, соседние с другим берегом – Монте-Кеймадо (Сожженная Гора), на который опирается коса, образующая порт, и Понта-да-Гийя (Мыс Путеводителя), древний вулкан, отбитый кратер которого, Адский Котел, залит морем и служит иногда убежищем рыбакам в бурную погоду.

К северо-востоку вид свободно простирался до западной оконечности острова Св. Георгия, отстоящей приблизительно на двадцать миль.

На востоке находилась громадная масса Пико. Под этим названием сливаются город и гора. Из волн резко выступают берега острова и по прерывистому склону на две тысячи триста метров вырастают горы.

Этой вершины Робер не мог рассмотреть. Приблизительно в тысяче двухстах метрах туманная завеса останавливала взгляд.

Над этой непроницаемой завесой по склону, спускающемуся до самого моря, луга, поля, деревья окружали многочисленные «кинты», куда богатые обыватели Файаля бегут от летней жары и москитов.

Робер любовался этой панорамой, как вдруг голос Томпсона вывел его из созерцания.

– Доброе утро, господин профессор! Интересен, скажу вам, этот край! Пожалуйста, сегодня утром я нуждаюсь в ваших услугах. Пассажиры должны, как всем известно из программы, высадиться здесь в восемь часов. Предварительно же необходимы кое-какие приготовления.

Приглашенный в такой вежливой форме, Робер покинул пароход в компании с Томпсоном.

Следуя по берегу моря, они достигли первых домов Орты. Вскоре Томпсон остановился, показывая пальцем на довольно большое здание, снабженное вывеской на португальском языке, которую Робер тотчас же прочел.

– Гостиница, – сказал он. – «Гостиница Девы».

– Отлично. Зайдем-ка и поговорим с хозяином.

Но последний, по-видимому, не страдал от чрезмерного наплыва путешественников. Он еще не встал. Пришлось ждать четверть часа, прежде чем он показался, полуодетый, с еще заспанными глазами.

Робер переводил вопросы и ответы, составившие следующий диалог между хозяином отеля и Томпсоном.

– Можете ли вы приготовить нам завтрак?

– Сейчас?

– Нет, к одиннадцати часам.

– Конечно. Но из-за этого не стоило будить меня.

– Дело в том, что нас довольно много.

– Двое. Вижу хорошо.

– Да, нас двое, а с нами еще шестьдесят три человека.

– Черт возьми! – воскликнул хозяин, почесывая голову.

– Ну как же? – добивался Томпсон.

– Что же, – ответил хозяин, – к одиннадцати часам вы будете иметь завтрак на шестьдесят пять персон.

– По какой цене?

Хозяин с минуту соображал.

– Вы будете иметь, – сказал он наконец, – яйца, рыбу, цыпленка, десерт – за двадцать три тысячи рейсов, с вином и кофе.

Двадцать три тысячи рейсов, то есть около двух франков с человека, было невероятно дешево. Иного мнения, конечно, держался Томпсон, затеявший через своего переводчика ужасный торг. Наконец сошлись на семнадцати тысячах рейсов, или приблизительно на ста франках.

Когда уладили этот вопрос, начался новый торг, насчет необходимых перевозочных средств. После десятиминутных переговоров хозяин взялся за тридцать тысяч рейсов, или сто восемьдесят франков, предоставить на следующее утро в распоряжение туристов шестьдесят пять верховых животных – лошадей и ослов, больше – последних. Об экипажах нечего было и думать, так как на всем острове не имелось ни одного.

Свидетель и участник этих переговоров, Робер с удивлением и беспокойством убедился, что Томпсон, веря в свою счастливую звезду, решительно ничего не подготовил.

«Ну и предстоят нам еще сюрпризы!» – подумал он про себя.

Договорившись обо всем, Томпсон и Робер поспешили вернуться к пассажирам, которые уже по крайней мере с полчаса должны были ожидать своего администратора.

Действительно, они все были в сборе, образуя жестикулирующую группу. Все, кроме одного. Элиас Джонсон, как он и заявлял, остался на пароходе, категорическим отказом выразив свой страх по поводу землетрясений.

Среди пассажиров дурное настроение было очевидно, но оно само прошло при виде Томпсона и Робера. Один лишь Сондерс счел своим долгом протестовать. Да и то сделал он это с крайней скромностью. Он молча вынул свои часы и издали показал пальцем Томпсону, что большая стрелка значительно миновала половину восьмого. Вот и все.

Томпсон прикинулся, что ничего не видит. Взволнованный, любезный, утирая лоб широкими размахами, чтобы внушить представление о своей кипучей деятельности, он спешил. Мало-помалу под его руководством толпа пассажиров сформировалась, вытянулась, обратилась в правильно выстроенный взвод.

Англичане, привыкшие к этой своеобразной манере совершать экскурсии, впрочем, легко подчинялись требованиям такого воинского строя. Это казалось им вполне естественным, и они сами сгруппировались в шестнадцати шеренг, каждая по четыре человека.

Только Рожер де Сорг был немного удивлен и сдерживал неуместное желание рассмеяться.

Во главе партии, в первом ряду, фигурировали леди Хейлбутз с сэром Хамильтоном. Это почетное место им, конечно, полагалось. И таково, несомненно, было личное мнение баронета, потому что он явно сиял от удовлетворения. Другие ряды составились сообразно случаю или симпатиям. Рожеру без труда удалось восполнить составленную Линдсеями шеренгу.

Томпсон, естественно, выключил себя из этой комбинации. Находясь во фланге отряда, на месте замыкающего офицера, поправляя неправильное равнение, сдерживая личные склонности к независимости, он шествовал, точно капитан, или, употребляя более верное сравнение, точно надзиратель, следящий за партией дисциплинированных школьников.

По его сигналу колонна тронулась. В полном порядке она проследовала вдоль морского берега, мимо «Гостиницы Девы», хозяин которой, стоя у двери, следил за туристами с довольным видом. Шагах в ста далее по приглашению Робера они свернули влево и проникли за черту Орты.

Насколько менее приветлив этот город вблизи, чем вдали! Состоит он почти исключительно из одной улицы, разветвляющейся в конце. Крутая, узкая, неправильная, плохо вымощенная, она представляет собой не очень-то приятное место для прогулки.

В этот утренний час солнце, уже жгучее, пронизывало ее всю, прижигая затылки и спины, что вскоре вызвало жалобы, с трудом подавленные строгим взглядом Томпсона.

Дома, обрамляющие улицу Орты, не представляют достаточного интереса, чтобы из-за них стоило подвергать бренное тело стольким напастям. Грубо построенные, имеющие стены большой толщины из лавы, чтобы лучше противостоять землетрясениям, они были бы очень обыденными, если бы не оригинальность, которой они достигают благодаря своей грязи. Нижние этажи всегда заняты либо магазинами, либо конюшнями, либо хлевами. Верхние жилые этажи благодаря жаре и соседству конюшен наполняются самыми отвратительными запахами и самыми гадкими насекомыми.

Каждый дом имеет широкий балкон, веранду, закрытую деревянной решеткой. Смотря отсюда на улицу, следя за соседями и прохожими, за поступками и движениями всех, кого приводит случай, местные граждане подолгу простаивают в своем укрытии. Но в этот утренний час балконы еще «не имели глаз», так как их хозяева отличаются обыкновением затягивать дольше всякого вероятия часы, посвященные сну.

При прохождении партии туристов немногие прогуливавшиеся обыватели оборачивались с изумлением, лавочники выходили из дверей. Что бы могла означать эта высадка? Уж не вторжение ли неприятеля, как во времена узурпатора дона Мигеля?

В общем, экскурсия пользовалась успехом. Томпсон имел право гордиться. И гордился. Но сэр Хамильтон – еще больше него. Шествуя впереди, чванный, прямой, с далеко устремленным взглядом, он точно всем своим существом вопил: «Я!» Эта гордая поступь даже чуть было не сыграла с ним злую шутку. Не смотря себе под ноги, благородный баронет споткнулся о камень и вытянулся во всю длину. Простой смертный мог бы сделать то же самое. К несчастью, если члены сэра Хамильтона вышли невредимыми из этого злоключения, не то было с одной безусловно необходимой принадлежностью. Сэр Хамильтон сломал свой монокль. Ужасная катастрофа! Какое удовольствие отн


Содержание:
 0  вы читаете: Агенство Томпсон и К : Жюль Верн  1  ГЛАВА ПЕРВАЯ ПОД ПРОЛИВНЫМ ДОЖДЕМ : Жюль Верн
 2  ГЛАВА ВТОРАЯ ПОИСТИНЕ ПУБЛИЧНЫЕ ТОРГИ : Жюль Верн  3  ГЛАВА ТРЕТЬЯ В ТУМАНЕ : Жюль Верн
 4  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ПЕРВОЕ СОПРИКОСНОВЕНИЕ С ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬЮ : Жюль Верн  5  ГЛАВА ПЯТАЯ В ОТКРЫТОМ МОРЕ : Жюль Верн
 6  ГЛАВА ШЕСТАЯ МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ : Жюль Верн  7  ГЛАВА СЕДЬМАЯ НЕБО ЗАВОЛАКИВАЕТ : Жюль Верн
 8  ГЛАВА ВОСЬМАЯ ПРАЗДНОВАНИЕ ТРОИЦЫ : Жюль Верн  9  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ВОПРОС ПРАВА : Жюль Верн
 10  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ В КОТОРОЙ ДОКАЗЫВАЕТСЯ, ЧТО ДЖОНСОН – МУДРЕЦ : Жюль Верн  11  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ СВАДЬБА НА ОСТРОВЕ СВ. МИХАИЛА : Жюль Верн
 12  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ СТРАННОЕ ВЛИЯНИЕ МОРСКОЙ БОЛЕЗНИ : Жюль Верн  13  ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ РЕШЕНИЕ АНАГРАММЫ : Жюль Верн
 14  ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ КУРРАЛЬ-ДАС-ФРЕЙАШ : Жюль Верн  15  ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ ЛИЦОМ К ЛИЦУ : Жюль Верн
 16  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Жюль Верн  17  ГЛАВА ВТОРАЯ ВТОРАЯ ТАЙНА РОБЕРА МОРГАНА : Жюль Верн
 18  ГЛАВА ТРЕТЬЯ СИМЬЮ СОВЕРШЕННО ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ : Жюль Верн  19  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ВТОРАЯ ПРЕСТУПНАЯ ПОПЫТКА : Жюль Верн
 20  ГЛАВА ПЯТАЯ НА ВЕРШИНЕ ТЕЙДА : Жюль Верн  21  ГЛАВА ШЕСТАЯ СЛУЧАЙ, ПРОИСШЕДШИЙ ВОВРЕМЯ : Жюль Верн
 22  ГЛАВА СЕДЬМАЯ ПО ВОЛЕ ВЕТРА : Жюль Верн  23  ГЛАВА ВОСЬМАЯ СИМЬЮ ГАСНЕТ КАК ЛАМПА : Жюль Верн
 24  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ТОМПСОН ПРЕВРАЩАЕТСЯ В АДМИРАЛА : Жюль Верн  25  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ В КАРАНТИНЕ : Жюль Верн
 26  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ТОМПСОНУ ПРИХОДИТСЯ РАСКОШЕЛИВАТЬСЯ : Жюль Верн  27  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ ЛИШЬ ПЕРЕМЕНИЛИ ТЮРЕМЩИКОВ : Жюль Верн
 28  j28.html  29  ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ОТДЕЛАЛИСЬ : Жюль Верн
 30  ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ ЗАКЛЮЧЕНИЕ : Жюль Верн  31  ГЛАВА ПЕРВАЯ АПРЕЛЬСКИЕ УТРЕННИКИ : Жюль Верн
 32  ГЛАВА ВТОРАЯ ВТОРАЯ ТАЙНА РОБЕРА МОРГАНА : Жюль Верн  33  ГЛАВА ТРЕТЬЯ СИМЬЮ СОВЕРШЕННО ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ : Жюль Верн
 34  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ВТОРАЯ ПРЕСТУПНАЯ ПОПЫТКА : Жюль Верн  35  ГЛАВА ПЯТАЯ НА ВЕРШИНЕ ТЕЙДА : Жюль Верн
 36  ГЛАВА ШЕСТАЯ СЛУЧАЙ, ПРОИСШЕДШИЙ ВОВРЕМЯ : Жюль Верн  37  ГЛАВА СЕДЬМАЯ ПО ВОЛЕ ВЕТРА : Жюль Верн
 38  ГЛАВА ВОСЬМАЯ СИМЬЮ ГАСНЕТ КАК ЛАМПА : Жюль Верн  39  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ТОМПСОН ПРЕВРАЩАЕТСЯ В АДМИРАЛА : Жюль Верн
 40  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ В КАРАНТИНЕ : Жюль Верн  41  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ТОМПСОНУ ПРИХОДИТСЯ РАСКОШЕЛИВАТЬСЯ : Жюль Верн
 42  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ ЛИШЬ ПЕРЕМЕНИЛИ ТЮРЕМЩИКОВ : Жюль Верн  43  j43.html
 44  ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ОТДЕЛАЛИСЬ : Жюль Верн  45  ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ ЗАКЛЮЧЕНИЕ : Жюль Верн
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap