Приключения : Путешествия и география : Глава 2 ПОЗИЦИЯ АЛЬСИДА ЖОЛИВЭ : Жюль Верн

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  35  36  37  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  65

вы читаете книгу

Глава 2

ПОЗИЦИЯ АЛЬСИДА ЖОЛИВЭ


Иван Огарев привел эмиру целый армейский корпус. Эти кавалеристы и пехотинцы составляли часть той колонны, которая захватила Омск. Так и не овладев верхним городом, где — как все помнят — нашли укрытие губернатор и гарнизон, Иван Огарев решил проследовать дальше, не желая откладывать действий, Целью которых было покорение Восточной Сибири. В Омске он оставил достаточный гарнизон. А сам во главе своих орд, усиленных по дороге отрядами победителей под Колыванью, прибыл на соединение с армией Феофара.

Солдаты Ивана Огарева остановились у передовых постов лагеря. Приказа расположиться биваком не последовало — командующий решил, очевидно, не делать остановки, но продолжать путь вперед и в кратчайший срок войти в Томск, очень важный город, самой природой предназначенный стать центром дальнейших операций.

Вместе с солдатами Иван Огарев привел и конвой с российскими и сибирскими пленниками, захваченными в Омске или в Колывани. Этих несчастных не отвели за ограждение, слишком тесное и для прежних пленников, так что им пришлось остаться возле передовых постов, без крова и почти без пищи. Какую судьбу уготовил этим людям Феофар-хан? Собирался ли он поселить их в Томске или частично извести, выбрав какой-нибудь привычный для татарских властителей способ кровавой расплаты? Свои намерения своенравный эмир хранил в секрете.

По пятам за этим армейским корпусом из Омска и Колывани притащилась и огромная толпа нищих, мародеров, торговцев и цыган, что всегда образует арьергард любой армии на марше. Весь этот сброд жил за счет захваченных земель, и после него грабить было уже нечего. Отсюда и необходимость нового броска вперед — хотя бы для того, чтобы обеспечить питанием экспедиционные войска. Вся местность между Иртышом и Обью, уже полностью разоренная, не могла предложить ровно ничего. Татары оставляли за собой настоящую пустыню, и пересечь ее стоило бы русским тяжких трудов.

Среди бродяг, что сбежались из западных губерний, находилась и та труппа цыган, которая ехала вместе с Михаилом Строговым до Перми. Была здесь и Сангарра. Эта шпионка — дикарка, беззаветно преданная Ивану Огареву, — не оставляла своего господина. Вдвоем они плели свои интриги еще в самой России, в Нижегородской губернии. Перебравшись за Урал, они расстались всего на несколько дней. Иван Огарев поспешил в Ишим, в то время как Сангарра и ее труппа направились в Омск через южные земли Тобольской губернии.


Легко представить себе, какую помощь оказывала эта женщина Ивану Огареву. Через своих цыганок она проникала всюду, слушая и передавая ему все услышанное. Сангарра держала Ивана Огарева в курсе всего, что творилось даже в глубине захваченных провинций. Это были сотни глаз и ушей, всегда настороже в интересах его дела. К тому же он щедро оплачивал их шпионские услуги, извлекая из них большую пользу.

Когда-то русский офицер спас Сангарру, пойманную с поличным в очень серьезном деле. Она не забыла этого и отдалась ему душой и телом. А Иван Огарев, встав на путь предательства, тотчас сообразил, какую из этой женщины можно извлечь выгоду. Что бы он ни повелел, Сангарра неукоснительно исполняла. Какой-то необъяснимый инстинкт, еще более властный, чем чувство признательности, подвиг ее сделаться рабой этого человека, к которому она привязалась с первых месяцев его ссылки в Сибирь. Став его наперсницей и сообщницей, Сангарра, не имевшая ни родины, ни семьи, с радостью отдала свою бродячую жизнь на службу захватчикам, которых Иван Огарев подбил на завоевание Сибири. С неистощимой хитростью, свойственной ее расе, сочеталась в ее натуре свирепая энергия, не знавшая ни снисхождения, ни жалости. Это была дикарка, достойная делить вигвам какого-нибудь апачи [79]. Прибыв в Омск, Сангарра вместе со своими цыганками вновь присоединилась к Ивану Огареву и больше не покидала его. Обстоятельства встречи Михаила и Марфы Строговой были ей известны. Она знала и разделяла опасения Ивана Огарева насчет возможного проезда царского гонца. Доведись ей иметь дело с Марфой Строговой, Сангарра, с ее изощренностью краснокожей женщины, не остановилась бы ни перед какими пытками — лишь бы вырвать у пленницы нужную тайну. Но еще не пришел час, когда Иван Огарев собирался заставить старую сибирячку заговорить. Сангарре пришлось ждать, и она ждала, не спуская глаз с той, за кем незаметно шпионила, подстерегая малейшие жесты, случайные высказывания, следя за ней денно и нощно в надежде услышать, как сорвется с ее уст слово «сын», — однако — увы! — Марфа Строгова оставалась неизменно бесстрастной.

Тем временем с первым звуком фанфар командующий артиллерией и главный конюший эмира в сопровождении блистательного эскорта узбекских конников направились к аванпостам навстречу Ивану Огареву.

Приблизившись на подобающее расстояние, они оказали ему высочайшие почести и пригласили следовать за ними к шатру Феофар-хана.

Иван Огарев, как всегда невозмутимый, холодно ответил на почтительные излияния сановников. Одет он был очень просто, но при этом, из какого-то бесстыдного молодечества, по- прежнему носил форму русского офицера.

Когда он уже тронул коня, собираясь пересечь лагерное ограждение, к нему, проскользнув меж всадников эскорта, приблизилась Сангарра и замерла в ожидании.

— Ничего нового? — спросил Иван Огарев.

— Ничего.

— Потерпи еще.

— Близок ли час, когда ты заставишь старуху заговорить?

— Близок, Сангарра.

— И когда же старуха заговорит?

— Когда мы будем в Томске.

— А мы там будем?…

— Через три дня.

Большие черные глаза Сангарры ярко сверкнули, и она неспешно удалилась.

Иван Огарев пришпорил коня и в сопровождении своего штаба, состоявшего из офицеров-татар, направился к шатру эмира.

Феофар-хан ждал своего первого заместителя. Совет, куда входили хранитель монаршьей печати, ходжа и несколько высоких сановников, занял в шатре свои места.

Иван Огарев спешился, вошел в шатер и оказался перед эмиром.


Феофар-хан был мужчина сорока лет, высокого роста, весьма бледный, со злобным взглядом и свирепым выражением лица. Черная, завитая борода рядами спускалась ему на грудь. В своем военном одеянии — кольчуге из золотых и серебряных колец, с перевязью, блиставшей драгоценными каменьями, и с кривыми, как ятаган [80], сабельными ножнами в оправе из ослепительных бриллиантов, в сапогах с золотыми шпорами и в шлеме с султаном, искрившимся россыпью огней, — Феофар-хан являл взору не столько внушительный, сколько странный вид татарского Сарданапала [81], безраздельного владыки, который по собственному усмотрению распоряжается жизнью и состоянием своих подданных; чья власть не имеет пределов и кому, в силу особой привилегии, дан в Бухаре титул эмира.

При появлении Ивана Огарева высокие сановники остались сидеть на своих подушках с золотыми гирляндами; однако Феофар-хан, возлежавший на роскошном диване в глубине шатра, где землю скрывал густой ворс бухарского ковра, поднялся навстречу.

Подойдя к Ивану Огареву, эмир запечатлел на его щеке поцелуй, в значении которого невозможно было ошибиться. Этот поцелуй возвышал первого заместителя до главного лица в совете и временно ставил его над ходжой.

Затем, обращаясь к Ивану Огареву, Феофар произнес:

— Мне не к чему задавать тебе вопросы. Говори, Иван. Ты найдешь здесь уши, готовые выслушать тебя.

— Такшир [82], — отвечал Иван Огарев, — вот что хочу я поведать тебе.

Иван Огарев выражался по-татарски и украшал свои фразы пышными оборотами, отличающими речь жителей Востока.

— Такшир, теперь не время бесполезных слов. То, чего я достиг во главе твоих войск, тебе известно. Рубежи Ишима и Иртыша ныне под нашей властью, и туркменские всадники могут купать своих лошадей в их водах, отныне ставших татарскими. Киргизские орды поднялись по слову Феофар-хана, так что главная сибирская дорога от Ишима до Томска принадлежит тебе. Теперь ты можешь посылать свои войска как на восток, где солнце всходит, так и на запад, где оно заходит.

— А если я отправлюсь вместе с солнцем? — спросил эмир, слушавший с совершенно бесстрастным лицом.

— Отправиться вместе с солнцем, — ответствовал Иван Огарев, — это значит направиться в сторону Европы, то есть быстро покорить сибирские края от Тобольска до Уральских гор.

— А если я двинусь навстречу небесному светилу?

— Двинуться навстречу — значит подчинить татарскому владычеству вместе с Иркутском еще и богатейшие земли Центральной Азии.

— А как же армии петербургского султана? — спросил Феофар-хан, обозначив этим странным титулом императора России.

— Его тебе нечего бояться — ни на восходе, ни на закате, — ответил Иван Огарев. — Нападение было внезапным, и прежде чем русская армия сможет прийти на помощь, Иркутск или Тобольск уже падут к твоим ногам. Царские войска раздавлены у Колывани, и так они будут раздавлены везде, где твои солдаты вступят в бой с безрассудными солдатами Запада.

— А какую мысль подсказывает тебе твоя преданность татарскому делу? — помолчав немного, спросил эмир.

— Моя мысль, — живо отозвался Иван Огарев, — идти навстречу солнцу! Отдать травы восточных степей на съедение туркменским коням! Взять Иркутск, столицу восточных владений царя, а вместе с ней — заложника, захват которого стоит целой страны. Пусть, за отсутствием царя, в твои руки попадет Великий князь, его брат.

В этом заключалась главная цель, которую преследовал Иван Огарев. Слушая эти речи, можно было подумать, что перед вами один из жестоких потомков Степана Разина, знаменитого разбойника, опустошавшего в XVII веке Южную Россию. Захватить Великого князя и беспощадно с ним расправиться — значило бы полностью удовлетворить свою ненависть! Кроме того, взятие Иркутска вело к незамедлительному переходу под татарское господство всей Восточной Сибири.

— Так тому и быть, Иван, — ответил Феофар.

— Каковы твои повеления, такшир?

— Уже сегодня наша штаб-квартира будет перенесена в Томск.

Иван Огарев поклонился и, сопровождаемый хуш-беги, удалился — распорядиться о выполнении приказов эмира.

Когда он уже собирался сесть на коня, чтобы вернуться к аванпостам, неподалеку, в той части лагеря, которая была отведена для пленных, поднялась неожиданно какая-то суматоха. Послышались крики, прогремело два или три выстрела. Что это — попытка бунта или побега, которую следовало незамедлительно пресечь?

Иван Огарев и хуш-беги сделали несколько шагов вперед, и почти тут же перед ними появились два человека, которых солдатам не удалось удержать.

Хуш-беги, не дожидаясь разъяснений, сделал жест, означавший предание смерти, и головы двух пленников должны были вот-вот скатиться наземь, но Иван Огарев произнес несколько слов, и занесенные сабли замерли.

Русский — он понял, что эти пленники были иностранцы, и приказал подвести их ближе.

Это были Гарри Блаунт и Альсид Жоливэ.

Как только Иван Огарев прибыл в лагерь, они потребовали, чтобы их к нему провели. Солдаты отказались. Отсюда и драка, и попытка побега, выстрелы, которые лишь по счастливой случайности не задели журналистов. Однако — не вмешайся первый заместитель эмира — их казнь была бы неминуема.

Какое-то время Иван Огарев разглядывал пленников, которые были ему совершенно незнакомы. Они, как все помнят, присутствовали при известной сцене на ишимской почтовой станции, когда Иван Огарев ударил Михаила Строгова; однако на этих путников, находившихся в тот момент в общем зале, он тогда никакого внимания не обратил.

Гарри Блаунт и Альсид Жоливэ, напротив, сразу же его узнали, и француз вполголоса произнес:

— Вот те на! Похоже, полковник Огарев и ишимский грубиян — одно и то же лицо!

Затем, на ухо своему спутнику, он добавил:

— Изложите ему наше дело, Блаунт. Вы окажете мне услугу. Этот русский полковник в татарском стане вызывает у меня омерзение, и, хотя благодаря ему голова моя все еще цела, глаза мои, боюсь, с презрением отвернутся, не захотят его лицезреть!

И, сказав это, Альсид Жоливэ изобразил полное, высокомерное безразличие.

Понял ли Иван Огарев, насколько оскорбительной была для него позиция, занятая пленником? Во всяком случае, он никак этого не обнаружил.

— Кто вы, господа? — спросил он по-русски и очень холодно, но без привычной для него грубости.

— Корреспонденты из английской и французской газет, — лаконично ответил Гарри Блаунт.

— У вас, конечно, есть бумаги, удостоверяющие личность?

— Вот письма, аккредитующие нас в России при английской и французской государственных канцеляриях.

Иван Огарев взял письма, которые протягивал ему Гарри Блаунт, и внимательно их прочел. Потом спросил:

— Вы требуете разрешения следить за нашими военными операциями в Сибири?

— Мы требуем свободы, вот и все, — сухо ответил английский корреспондент.

— Вы свободны, господа, — объявил Иван Огарев. — И я с интересом почитал бы ваши заметки в «Daily Telegraph».

— Это будет вам стоить, сударь, — сообщил Гарри Блаунт с самым невозмутимым равнодушием, — шесть пенсов номер плюс почтовые расходы.

После чего он повернулся к своему компаньону, который, по всей видимости, полностью одобрил его ответ.


Иван Огарев, не моргнув глазом, сел на коня, занял место в голове своего эскорта и вскоре исчез в облаке пыли.

— Итак, господин Жоливэ, что вы думаете о полковнике Иване Огареве, главнокомандующем татарскими войсками? — спросил Гарри Блаунт.

— Я думаю, дорогой собрат, — с улыбкой ответил Альсид Жоливэ, — что у этого хуш-беги получился очень красивый жест, когда он приказывал отсечь нам головы!

Как бы там ни было и каков бы ни был мотив, побудивший Ивана Огарева проявить к журналистам сдержанность, оба они были теперь свободны и могли посещать театр военных действий по своему усмотрению. А намерение их состояло как раз в том, чтобы не бросать начатую партию. Антипатия, которую они некогда испытывали друг к другу, уступила место искренней дружбе. После того как обстоятельства сблизили их, они уже не думали расставаться. Мелочное соперничество утратило всякий смысл. Гарри Блаунт уже не мог забыть, чем он обязан своему спутнику, а тот вовсе не хотел об этом вспоминать. К тому же, облегчая репортерскую деятельность, это сближение должно было обернуться и к пользе читателей.

— А теперь, — спросил Гарри Блаунт, — что нам делать с нашей свободой?

— Злоупотребить ею, черт возьми, — ответил Альсид Жоливэ, — и преспокойно отправиться в Томск — поглядеть, что там происходит.

— До той поры — и, я надеюсь, очень близкой — когда мы сможем присоединиться к какому-нибудь русскому корпусу, не так ли?…

— Как скажете, дорогой Блаунт! Не хотелось бы слишком отатариться! Пока что благую роль играют в этой жизни те, кто своим оружием служит цивилизации. Ведь очевидно, что для народов Центральной Азии это нашествие обернулось бы одними потерями без какой-либо пользы, но русские, слава Богу, сумеют его остановить. Это лишь вопрос времени!

Между тем прибытие Ивана Огарева, благодаря которому Альсид Жоливэ и Гарри Блаунт только что обрели свободу, представляло, напротив, серьезную опасность для Михаила Строгова. Стоило случаю свести царского гонца с Иваном Огаревым, как тот непременно узнал бы в нем путника, с которым грубо обошелся на станции в Ишиме, и, хотя Михаил Строгов не ответил тогда на оскорбление, как поступил бы в любых иных обстоятельствах, это все равно привлекло бы к нему внимание — и очень затруднило бы осуществление его планов.

В этом состояла опасная сторона присутствия Ивана Огарева. Благоприятным же следствием его приезда был приказ эмира в тот же день сняться с места и перенести штаб-квартиру в Томск.

Это отвечало самому страстному желанию Михаила Строгова. Его намерение состояло, как известно, в том, чтобы добраться до Томска в общей толпе с другими пленниками, не рискуя попасть в руки лазутчиков, которыми кишели подступы к этому важному городу. Опасаясь, однако, что Иван Огарев его опознает, он задумался: не стоит ли отказаться от первоначального плана и не попытаться ли по дороге бежать.

По всей вероятности, Михаил Строгов собирался уже остановиться на последнем решении, когда узнал, что Феофар-хан и Иван Огарев во главе нескольких тысяч всадников отправились в город.

«Что ж, подожду, — сказал он себе, — разве что для побега представится совсем уж исключительный случай. По эту сторону от Томска опасность неудачи слишком велика, зато потом счастливых шансов будет куда больше — ведь за несколько часов я успею миновать даже самые выдвинутые к востоку посты. Итак, еще три дня терпения — а там, да поможет мне Бог!»

И действительно, под надзором большого отряда татар, пленникам предстояло проделать трехдневный переход через степь. Ведь от города лагерь отделяло сто пятьдесят верст. Переход нетрудный для ни в чем не нуждавшихся солдат эмира, но мучительный для несчастных, ослабленных лишениями людей. Не одному трупу суждено было остаться вехой на этом отрезке сибирского тракта!

В два часа пополудни все того же 12 августа в самую жару при безоблачном небе топчи-баши отдал приказ выступать.

Альсид Жоливэ и Гарри Блаунт, купив лошадей, уже ехали по дороге в Томск, где сама логика событий собирала главных героев этой истории.

Среди пленников, приведенных Иваном Огаревым в татарский лагерь, была одна старая женщина, уже своей молчаливостью отличавшаяся от прочих женщин, разделявших ее судьбу. Ни одной жалобы не слетело с ее губ. Она казалась скульптурным изваянием боли. Эта женщина почти все время пребывала в неподвижности, и стерегли ее строже, чем остальных; она-то и была, о том, видимо, не подозревая и не думая, предметом пристального внимания цыганки Сангарры. Несмотря на возраст, ее заставляли следовать пешком за конвоем пленных, никак не снисходя к ее страданиям.

И все же, волей Провидения, рядом оказалось смелое и милосердное существо, способное понять ее и поддержать. Среди ее спутниц по несчастью одна юная девушка, выделявшаяся своей красотой, а невозмутимостью никак не уступавшая старой сибирячке, сочла, по-видимому, своим долгом заботиться о ней. Меж ними не было произнесено ни слова, но в нужный момент, когда помощь ее могла оказаться полезной, девушка всегда оказывалась рядом со старой женщиной. Первое время та принимала молчаливое участие незнакомки с некоторым недоверием. Но понемногу открытый взгляд девушки, ее сдержанность и то таинственное сочувствие, что возникает при общем горе у равно обездоленных судьбой, взяли верх над высокомерной холодностью Марфы Строговой. И не будучи с нею знакома, Надя — ибо это была она — смогла таким образом отплатить матери за те заботы, которые некогда ее сын проявлял к ней самой. Неосознанная, инстинктивная доброта внушила девушке вдвойне удачный выбор. Отдаваясь служению старухе пленнице, Надя обеспечивала своей молодости и красоте покровительство мудрого возраста. Среди толпы обездоленных и озлобленных страданием людей обе молчаливые женщины, одна из которых казалась бабкой, а вторая внучкой, внушали окружающим почтительное уважение.

После похищения при переправе через Иртыш татарскими разведчиками Надя была отвезена в Омск. Оказавшись в городе пленницей, она разделила участь всех тех, кого колонна Ивана Огарева уже полонила ранее, а значит, и участь Марфы Строговой.

Если бы не сила духа, девушка не выдержала бы двойного удара, который нанесла ей судьба. Прерванный путь и смерть Михаила Строгова отозвались в ее душе бессилием отчаяния и взрывом возмущения. После стольких успешных усилий, приближавших ее к отцу, оказаться вдруг отрезанной от него, и, возможно, навсегда, а в довершение всего потерять бесстрашного спутника, словно самим Богом ниспосланного ей, чтобы довести до цели, — она разом лишилась всего. Образ Михаила Строгова, на ее глазах сраженного копьем и утонувшего в водах Иртыша, не шел у нее из головы. Неужели такой человек и впрямь мог так просто погибнуть? Для кого же тогда Бог приберегает свои чудеса, если этот праведник, кого уверенно вела вперед благородная судьба, мог потерпеть в своем стремлении столь нелепый провал? Порой в ее душе гнев брал верх над горем. На память приходила обидная стычка в Ишиме, когда ее спутник странным образом стерпел нанесенное оскорбление. При этом воспоминании кровь вскипала в ее жилах.

«Кто же отомстит за погибшего, который уже не может отомстить за себя сам?» — задавалась она вопросом.

И в сердце своем взывала к Богу: «Господи, сделай так, чтобы это была я!»

Эх, если бы еще Михаил Строгов успел перед смертью доверить ей свою тайну, если бы, при всей своей женской, даже детской натуре, она могла довести до конца незавершенное дело брата, которого Бог не должен бы ей и дарить, коли собирался тотчас забрать назад!…

Погруженная в эти мысли, Надя — и это можно понять — оставалась словно бесчувственной даже к мучениям плена.

Вот тогда-то случай и свел ее, ничего о том не подозревавшую, с Марфой Строговой. Откуда девушке было знать, что эта старая женщина, такая же пленница, как и она сама, приходится матерью ее спутнику, который всегда был для нее только купцом Николаем Корпановым? А с другой стороны — как Марфа могла догадаться, что узы признательности связывают юную незнакомку с ее сыном?

С самого начала Надю поразило в Марфе Строговой какое-то таинственное сходство их натур, проявлявшееся в том, как каждая из них переносит удары судьбы. И стоическое безразличие старой женщины к материальным лишениям повседневной жизни, и презрение к телесным мучениям — все это Марфа могла черпать только в моральных страданиях, сходных с ее собственными. Вот что думала Надя, и она не ошибалась. Именно инстинктивное сочувствие тем горестям, которые Марфа Строгова от всех скрывала, и привлекло к ней Надю на первых порах. Такое умение переносить горе нашло живой отклик в гордой душе девушки. Она не стала предлагать Марфе своих услуг, она их оказывала. Марфе не пришлось ни отклонять их, ни принимать. В трудные моменты пути девушка оказывалась рядом и своей рукой помогала ей. В часы раздачи пищи старая женщина не двинулась бы с места, но Надя делилась с ней своей жалкой порцией, и таким вот образом все трудности этой мучительной дороги они переносили вместе. Благодаря своей юной спутнице Марфа Строгова смогла не отстать от солдат, конвоировавших толпу пленных, и избежала участи многих несчастных, которых привязывали к луке седла и волокли по дороге страданий.


— Бог да вознаградит тебя, доченька, за заботы о моей старости! — сказала как-то Марфа Строгова, и то были первые слова, которые за все это время были произнесены между спутницами.

За эти несколько дней, которые показались им долгими как столетия, старая женщина и молодая девушка должны бы, казалось, завести разговор об их общей участи. Но Марфа Строгова, из-за вполне понятной осторожности, рассказала, причем очень кратко, лишь о самой себе, ни словом не обмолвившись ни о сыне, ни о роковой встрече с ним лицом к лицу.

Надя тоже очень долго если и не молчала, то, по крайней мере, не произносила праздных слов. И все же как-то раз, почувствовав перед собою душу простую и возвышенную, не смогла удержаться и, ничего не скрывая, поведала обо всем, что произошло с ней после отъезда из Владимира — вплоть до гибели Николая Корпанова. И то, что она рассказала о своем молодом спутнике, живо заинтересовало старую сибирячку.

— Николай Корпанов! — повторила она. — Расскажи мне еще об этом Николае! Среди нынешней молодежи я знаю лишь одного человека, для которого такое поведение было бы естественным и меня бы не удивило. Его точно зовут Николай Корпанов? Ты уверена, дочка?

— А зачем бы ему обманывать меня на этот счет? — спросила Надя. — Ведь он со мной во всем был открыт и честен.

Тем не менее, движимая странным предчувствием, Марфа Строгова расспрашивала Надю еще и еще.

— Ты говорила, дочка, что он не знал страха! И ты убедила меня, что он бесстрашен.

— Да, он был бесстрашен! — ответила Надя.

«Так вел бы себя и мой сын», — повторила про себя Марфа Строгова.

И продолжила расспросы:

— Ты еще говорила, что ничто не могло его ни остановить, ни удивить, и даже силу свою он проявлял с такой нежностью, что ты видела в нем столько же сестру, сколько и брата, и что он смотрел за тобой, словно мать?

— Да, да! — согласилась Надя. — Он был для меня всем — и братом, и сестрой, и матерью!

— И львом, чтобы защищать?

— И львом, само собой!

«Это мой сын, мой сын!» — повторяла про себя старая сибирячка.

— И все же он, как ты говоришь, стерпел ужасное оскорбление на станции в Ишиме?

— Да, стерпел, — ответила Надя, потупившись.

— Неужели стерпел? — прошептала, задрожав, Марфа Строгова.

— Матушка! Матушка! — воскликнула Надя. — Не осуждайте его. Тут была какая-то тайна, тайна, в которой один Бог ему судья!

— И что же ты — в тот миг унижения, — продолжала Марфа, подняв голову и поглядев на Надю так, словно хотела проникнуть ей в самую душу, — ты стала этого Николая Корпанова презирать?

— Я не могла его понять, но почувствовала восхищение, — ответила девушка. — Он никогда не казался мне более достойным уважения!

Старая женщина секунду помолчала.

— Он был высокого роста? — спросила она.

— Очень высокого.

— И очень красив, не так ли? Да отвечай же, дочка.

— Да, очень красив, — ответила Надя, заливаясь румянцем.

— Это был мой сын! Говорю тебе — это был мой сын! — воскликнула старая женщина, обнимая Надю.

— Твой сын, — повторила ошеломленная Надя, — твой сын!

— Послушай, дитя мое, — сказала Марфа, — расскажи все до конца! У твоего спутника, друга и покровителя, была мать! Разве он никогда не говорил тебе о своей матери?

— О своей матери? — переспросила Надя. — Он говорил о своей матери, как и я о моем отце, очень часто, постоянно! Свою мать он обожал!

— Ох, Надя, Надя! Ты только что поведала мне историю моего сына, — сказала старая женщина.

И порывисто добавила:

— А разве, проезжая через Омск, он не должен был повидать ее, свою старую матушку, которую, по твоим словам, так любил?

— Нет, — ответила Надя, — нет, не должен.

— Нет? — вскричала Марфа. — Ты посмела сказать мне «нет»?

— Я сказала «нет», но мне осталось еще добавить, что по каким-то соображениям, — которые были для него превыше всего, но которых я не знаю, — Николай Корпанов вроде как должен был пересечь страну в полнейшей тайне. Для него это был вопрос жизни и смерти, даже более того — вопрос долга и чести.

— Долга, именно так — настоятельного долга, — согласилась старая сибирячка, — того долга, ради которого жертвуют всем, отказываются от всего — даже от радости зайти и поцеловать — возможно, в последний раз — свою старую мать! Все, чего ты, Надя, не знаешь и чего не знала и я сама, — теперь я это знаю! Благодаря тебе я поняла все! Но, увы, того света, которым ты осветила самый потаенный мрак моего сердца, я не могу тебе вернуть. Тайну моего сына, Надя, раз он сам ее тебе не открыл, я должна сохранить! Прости меня, Надя! За добро, которое ты для меня сделала, я не могу ответить тем же!

— Матушка, я вас ни о чем и не прошу, — ответила Надя.

Теперь старой сибирячке стало понятно все — вплоть до необъяснимого по отношению к ней поведения сына на омском постоялом дворе, в присутствии свидетелей их встречи. Конечно же спутником девушки был Михаил Строгов, и некая секретная миссия, какое-то важное послание, которое надлежало пронести через захваченную врагом страну, вынуждали его скрывать, что он — царский гонец.

«Ах, славный мой мальчик, — подумала Марфа Строгова. — Нет, я не выдам тебя, даже пытками им не вырвать у меня признания, что это тебя я видела в Омске!»

Марфа Строгова могла одним словом отблагодарить Надю за ее преданность, сообщив ей, что ее спутник, Николай Корпанов, а точнее — Михаил Строгов, не погиб в водах Иртыша, ведь она встретила его и говорила с ним через несколько дней после этого происшествия!…

Но она сдержалась, замолчала и ограничилась лишь словами ободрения:

— Не теряй надежды, дитя мое! Несчастье не вечно будет преследовать тебя! Ты повидаешь своего отца, я это предчувствую, и, быть может, тот, кто называл тебя сестрой, не погиб! Бог не может допустить, чтобы твой славный спутник погиб!… Не теряй надежды, дочка! Поступай как я! Траур, который я ношу, еще не траур по моему сыну!



Содержание:
 0  Михаил Строгов : Жюль Верн  1  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ : Жюль Верн
 2  Глава 2 РУССКИЕ И ТАТАРЫ : Жюль Верн  4  Глава 4 ОТ МОСКВЫ ДО НИЖНЕГО НОВГОРОДА : Жюль Верн
 6  Глава 6 БРАТ И СЕСТРА : Жюль Верн  8  Глава 8 ВВЕРХ ПО КАМЕ : Жюль Верн
 10  Глава 10 БУРЯ В ГОРАХ УРАЛА : Жюль Верн  12  Глава 12 ПРОВОКАЦИЯ : Жюль Верн
 14  Глава 14 МАТЬ И СЫН : Жюль Верн  16  Глава 16 ПОСЛЕДНЕЕ УСИЛИЕ : Жюль Верн
 18  Глава 1 ПРАЗДНИК В НОВОМ ДВОРЦЕ : Жюль Верн  20  Глава 3 МИХАИЛ СТРОГОВ : Жюль Верн
 22  Глава 5 ПОСТАНОВЛЕНИЕ ИЗ ДВУХ ПУНКТОВ : Жюль Верн  24  Глава 7 ВНИЗ ПО ВОЛГЕ : Жюль Верн
 26  Глава 9 В ТАРАНТАСЕ ДЕНЬ И НОЧЬ : Жюль Верн  28  Глава 11 ПУТНИКИ, ПОПАВШИЕ В БЕДУ : Жюль Верн
 30  Глава 13 ДОЛГ ПРЕВЫШЕ ВСЕГО : Жюль Верн  32  Глава 15 БАРАБИНСКИЕ БОЛОТА : Жюль Верн
 34  Глава 17 СТИХИ И ПЕСНИ : Жюль Верн  35  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Жюль Верн
 36  вы читаете: Глава 2 ПОЗИЦИЯ АЛЬСИДА ЖОЛИВЭ : Жюль Верн  37  Глава 3 УДАРОМ НА УДАР : Жюль Верн
 38  Глава 4 ТРИУМФАЛЬНОЕ ВСТУПЛЕНИЕ : Жюль Верн  40  Глава 6 ДРУГ С БОЛЬШОЙ ДОРОГИ : Жюль Верн
 42  Глава 8 ЗАЯЦ, ПЕРЕБЕЖАВШИЙ ДОРОГУ : Жюль Верн  44  Глава 10 БАЙКАЛ И АНГАРА : Жюль Верн
 46  Глава 12 ИРКУТСК : Жюль Верн  48  Глава 14 НОЧЬ С 5 НА 6 ОКТЯБРЯ : Жюль Верн
 50  Глава 1 ТАТАРСКИЙ ЛАГЕРЬ : Жюль Верн  52  Глава 3 УДАРОМ НА УДАР : Жюль Верн
 54  Глава 5 ГЛЯДИ ВО ВСЕ ГЛАЗА, ГЛЯДИ! : Жюль Верн  56  Глава 7 ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ЕНИСЕЙ : Жюль Верн
 58  Глава 9 В СТЕПИ : Жюль Верн  60  Глава 11 МЕЖ ДВУХ БЕРЕГОВ : Жюль Верн
 62  Глава 13 ЦАРСКИЙ ГОНЕЦ : Жюль Верн  64  Глава 15 ЗАКЛЮЧЕНИЕ : Жюль Верн
 65  Использовалась литература : Михаил Строгов    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap