Приключения : Путешествия и география : Глава пятая : Йоханн Висс

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу

Глава пятая

Прядение пряжи. — Скальный дом. — Косяки сельди. — Открытие хлопка. — Новое поселение. — Строительство лодки. — Голубиный приплод. — Приручение голубей.

Трудно передать словами охватившие нас радость и восторг, когда после долгих, показавшихся почти вечностью ненастных дней небо вдруг прояснилось и выглянуло солнышко. С каждым днем становилось теплее и теплее. Мы выползали из душных покоев с криками ликования, жадно вдыхая свежий воздух. Было невозможно отвести взгляд от свежей, буйно пробивающейся из-под земли молодой зелени. Природа оживала, природа просыпалась от зимней спячки. Каждое божье творение свидетельствовало о нарождающейся жизни. Вмиг забылись недавние горести и печали. Хотелось думать только о лете; предстоящие работы казались детской забавой.

Все наше садово-огородное хозяйство говорило о благополучии; доверенные земному царству семена дали первые всходы, свежие светло-зеленые листочки и веточки украшали деревья; цветы и травы покрыли богатым разноцветным ковром землю. Воздух был напоен запахами и благовониями молодого цветения, птицы оставляли зимние квартиры, порхали и весело щебетали, возвещая многоголосым пением, что грядет весна.

С новыми силами и с новым оптимизмом мы принялись за работу — убирать и чистить Воздушный замок, ибо дожди и опавшие листья основательно его подпортили. Несколько дней потребовалось для наведения порядка: освободили проход по винтовой лестнице, придали помещениям меж корнями прежний вид, подправили все, что пришло в негодность. И наше жилище вновь приобрело вполне пристойный вид.

Затем занялись обработкой льна. На этом настаивала матушка. Я принес вязанки отсыревшего льна и разложил их на сколоченные кое-как козлы возле печи для просушки, а ребятам велел пока заняться скотиной — выпустить ее пастись на свежем воздухе. Когда лен подсох, начали мять его и чесать. Мальчики стояли у стола и били палками льняное волокно, до тех пор пока не отделилась твердая основа. Матушка разминала ее, а я обрабатывал дальше льночесалкой. Получился добротный, можно даже сказать высококачественный, продукт.

— А теперь, дорогой муж, — попросила раскрасневшаяся от работы матушка, — изготовь мне, пожалуйста, еще и веретено, чтобы сучить нитки.

Я опять не посмел отказать нашей хозяйке. И смастерил, как умел, не только веретено, но и мотовило.[37] Довольная матушка тотчас же принялась за работу и так увлеклась, что отказалась идти в поход — не хотела терять драгоценного времени. В кратчайшие сроки она вознамерилась обеспечить нас и нитками, и шнурками, и чулками, и полотном. А чтобы выполнить обещанное, просила на всякий случай оставить ей в помощь кого-нибудь из ребят. Остался Франц.

Остальные направились к Палаточному дому. После зимы и там надлежало навести порядок.

К сожалению, Палаточный дом пострадал намного сильнее Соколиного Гнезда. Палатка лежала на земле, часть парусины унесло ветром. Многие припасы пришли в полную негодность, оставшиеся необходимо было немедленно сушить. Пинаса, к счастью, стояла невредимая, а вот катамаран, напротив, готов был в любую минуту развалиться.

Порох тоже основательно подпортился. И виновен в этом был я, потому что не спрятал как следует три бочонка — оставил под козырьком палатки. Потеря, безусловно, невосполнимая. Но ничего не поделаешь! Пришлось смириться.

Однако нет худа без добра. Частичное разрушение хозяйства побудило меня к активным действиям. Стало совершенно ясно: нужно искать надежное помещение на зимнее время — для людей, для скота, для провианта. Медлить больше нельзя. Припомнилось, что Фриц давно предлагал проделать углубление в скале, а я все колебался, боялся, что не управимся собственными силами, что для такой работы потребуется минимум три или четыре летних сезона. Но теперь я преисполнился решимости — будь что будет! Попытка не пытка.

И вот в один прекрасный день я и мои верные помощники Жак и Фриц снова отправились к Палаточному дому, прихватив необходимые для работы инструменты: кирки, ломы, зубила. На этот раз дома остались матушка, Эрнст и Франц.

Я выбрал подходящее, как показалось, место: обрывистая, вертикально уходящая ввысь скальная стена. Хорошо просматривается бухта Спасения и берег между Шакальим ручьем и выступом в скале. Углем было размечено предполагаемое отверстие, и мы принялись за тяжкий труд каменотесов.

Первый день не дал желаемых результатов — не удалось просверлить ни дырочки, а сил потратили много. Даже отчаялись. Но продолжали упорно свое: сверлить и долбить, день за днем. Со временем появилась надежда.

Непонятно по какой причине порода становилась все мягче. Вскоре, не прилагая особых усилий, ее можно было откалывать и отбрасывать. Поэтому мы быстро продвинулись внутрь на несколько футов. И вот, когда Жак сидел на корточках в глубине пробитой дыры и работал ломом, послышалось:

— Папа, папа! Я пробил ее насквозь, насквозь!

— Насквозь? — переспросил я. — Но ведь гору трудно пробить насквозь.

— Правда, правда! Ура, ура, ура!.. — продолжал кричать сын.

— Отец, подойди, — попросил Фриц. — Жак прав. Смотри, лом прошел сквозь породу, а за ней, кажется, пустое пространство. Видишь, лом крутится во все стороны.

Я подошел к ребятам и ухватился за торчащий в породе лом. И догадался. Начал лихорадочно колотить по скале и через пятнадцать — двадцать минут пробил отверстие в человеческий рост. Мальчики хотели тотчас войти, но я преградил им дорогу — изнутри вырвался поток тяжелого воздуха… дыхание перехватило.

— Отойдите, быстро! — приказал я и сам отпрянул. — Осторожно, в пещеру не входить!

— Почему? — недоумевали сыновья.

— Воздух нехороший.

— А чем он нехорош?

— В нем много вредных испарений. И прежде всего горючий или углекислый газы, опасные для жизни человека. Можно задохнуться.

— Что же теперь делать? — сразу погрустнели мальчики.

— Попытаться очистить воздух в пещере.

— А как? — полюбопытствовал Жак.

— Сначала нужно выяснить причину затхлости. Может, мы и трудимся напрасно. Дело ведь непростое, требует контроля. Давайте проверим сначала огнем. Соберите и принесите побольше сухой травы.

Ребята послушно исполнили мою просьбу. Затем я взял большой пучок травы, поджег его и бросил в пещеру. Он мгновенно погас. Требовалось другое, более действенное средство. Задумались.

— А может, порох попробовать? — предложил Жак.

— Нет, порох не подойдет, — запротестовал я, — но у нас есть ящик с ракетами и гранатами, предназначенными для подачи сигналов с корабля ночью; он должен находиться в палатке.

Я побежал к Палаточному дому. Да, ящик стоял там. Вооружившись сигнальными ракетами, мы встали пред зияющим отверстием.

— Теперь покажем, на что мы способны, — сказал я и поджег первую.

Светясь и сверкая, ракета влетела в темную расщелину, прокатилась по пещере до задней стенки, отскочила от нее и взорвалась, выталкивая наружу потоки опасного воздуха.

На всякий случай бросили еще несколько ракет, устроив в пещере настоящий фейерверк. Потом подожгли пучок сухой травы, он сгорел, оставив кучку золы. Теперь воздух был очищен, можно было входить, не опасаясь за свою жизнь. Правда, в темноте легко натолкнуться, к примеру, на выступ; к тому же в пещере могла скопиться вода, а значит, реальна угроза оступиться, упасть и захлебнуться…

Я велел Жаку мчаться в Соколиное Гнездо, сообщить нашим радостную весть про пещеру, взять свечи и привести сюда матушку, Эрнста и Франца для совместного ознакомления и обследования подземного пространства.

Я и Фриц остались и продолжали расширять ввысь и вширь проход в пещеру, вынесли обломки породы, проложили как бы дорожку к чудесному и сказочному гроту.

Через несколько часов мы все были в сборе. Зажгли восковые свечи и торжественно вступили под темные своды загадочной пещеры. В правой руке у каждого была горящая свеча, в левой — тот или иной инструмент, в карманах — запасные свечи, а за поясом — зажигалки на случай, если свечи погаснут. Я возглавлял шествие, а матушка его замыкала, между нами двигались присмиревшие ребята, по обеим сторонам бежали доги, немного испуганные и озабоченные незнакомой обстановкой.

Оказавшись в центре пещеры, мы смогли хорошо ее рассмотреть. Это было необыкновенное, волшебное зрелище: стены и своды усыпаны сверкающими, искрящимися и переливающимися в пламени свечей кристаллами. Огоньки то разбегаются по кругу, то собираются вместе, ослепительно поблескивая. Казалось, над нами раскинулось звездное небо. На смену этому впечатлению приходило другое — мы в пышно убранном и ярко освещенном королевском дворце или на утренней мессе[38] в готическом соборе, где одновременно зажигались многочисленные лампады.

Пол в пещере был твердым, почти везде ровным, посыпан будто специально для нас песком, причем сухим. Сырость не ощущалась, значит, пещера годилась для жилья.

Я отбил несколько кристаллов, они оказались нетвердыми и солеными на вкус. Напрашивался вывод — в пещере выкристаллизовалась каменная соль, под которой залегает обычный гипсовый шпат.[39]

Известие обрадовало всех. Соль в больших количествах нужна и нам, и животным. Добывать ее на морском берегу — дело тяжкое и не особенно приятное. А тут — протяни руку и возьми готовое.

Пораженные и восхищенные окружающим нас великолепием, мы стояли и фантазировали, строили планы насчет того, что делать и как быть дальше. Пришли к следующему соглашению: Соколиное Гнездо оставить на нынешнее лето местом постоянного проживания, а здесь работать каждый день и подготовить к зиме удобное хорошее помещение; прежде всего пробить окна, чтобы получить свет и свежий воздух, причем настоящие окна, а не узкие бойницы.

Точить и шлифовать стены начали изнутри. Хотя под соляным слоем порода оказалась довольно мягкой, труд был не из легких. Поэтому, когда в подготовленные отверстия были вставлены предварительно вымытые окна из офицерских кают, мы устроили себе день отдыха. Вход в пещеру нашими стараниями соответствовал размерам двери в Соколином Гнезде: ее сняли и перевезли в Палаточный дом, а в древесном жилище вставили взамен новую, сделанную из коры; она маскировала вход у винтовой лестницы и в случае непредвиденного нападения дикарей предохраняла от первого разграбления.

Поскольку пещера была достаточно просторной, мы разделили ее столбиками на две половины прямым и широким, уходящим вглубь коридором. Помещение справа от входа определили для нашей квартиры, а слева — для кухни и для рабочей комнаты. В глубине, там, где не было окон, отвели место для погреба, склада и для скота. Понятно, что со временем необходимо было соединить все перегороженные отсеки дверьми, дабы создать уют и видимость нормального жилого дома.

Нам повезло в том смысле, что природа будто специально создала эту пещеру для человеческого жилья. Оставалось лишь украсить и прибрать ее по собственному усмотрению. Благодарные за столь необычную щедрость и милость, мы работали рьяно, как никогда прежде.

Выбранное для жилья помещение было разделено еще на три отдельные комнаты: та, что находилась поближе к входу, стала спальней для меня и матушки, вторая — столовой, а третья — спальней для ребят. Окна в спальнях были застеклены, а в столовой вставлены только решетки. На кухне между двумя световыми пробоинами у стены соорудили печь, а над ней — нечто вроде дымохода, тягу, уносившую дым наружу. Рабочую комнату — большое помещение, предназначенное для исполнения разных работ в зимнее время, — снабдили широкой дверью, чтобы, если понадобится, можно было через нее протащить и телегу, и санки. Здесь и в спальне детей соорудили стенные шкафы, как принято у нас на родине. Помещение для скота разделили перегородками на множество небольших отделений, протянувшихся вдоль боковых стен и задней стены пещеры и соседствующих с погребком для хранения пороха и кладовкой для хранения продовольствия. Воздух туда поступал через окна-пробоины в самой скале; перегородки между комнатами, естественно, были невысокими в сравнении с высотой сводов пещеры и потому не препятствовали прохождению воздушных потоков. Кроме того, учитывая находящиеся в глубине помещения, вырубили над окнами на должном расстоянии еще дополнительные отверстия, загородив их решетками. Перед ними соорудили нечто вроде чердака шириною в несколько футов, опирающегося на крепкие опоры. Помимо всего прочего он служил нам превосходным наблюдательным пунктом. На чердак вели с обеих сторон грубо высеченные в камне ступеньки, хорошо укрепленный канат заменял перила. Размещение скота вблизи жилых помещений требовало соблюдения самых строгих правил гигиены, хорошего надзора и правильного ухода за животными.

Однажды мы стали свидетелями необычного явления. Дело было так.

Как-то ранним утром мы отправились из Соколиного Гнезда в Палаточный дом. Шли своим обычным ходом. Вдруг увидели, как вдалеке поверхность моря будто бы закипела, подогреваемая каким-то таинственным подземным огнем. Она пенилась и клокотала. Пронзительно кричали морские птицы — чайки, фрегаты, альбатросы, олуши. Они то бросались стрелой вниз, то устремлялись в выси, то кружили вихрем, то, напротив, разлетались в стороны. Непонятно, было ли это выражением радости или, напротив, тревоги?

В бурлящей воде мы заметили множество светящихся точек, которые то вспыхивали, то почти исчезали, словно язычки пламени, двигаясь при этом прямо к бухте Спасения. Бросив все, мы стремглав помчались туда, подгоняемые, конечно, прежде всего любопытством.

По дороге каждый старался сочинить свою версию увиденного. Матушка полагала, что это не замеченная нами ранее песчаная отмель; Фриц уверял, что начал действовать вулкан; Эрнст вполне серьезно заявил, что на волнах раскачивается страшное морское чудовище. Его предположение понравилось всем, особенно ребятам, поскольку давало простор фантазии. Я, поразмыслив, пришел к выводу, что идет косяк сельди, сопровождаемый, как это обычно бывает, птицами и тюленями. И оказался прав.

Мы подбежали к палатке и едва успели освободить телегу. Косяк стремительно входил в бухту, рыбины налетали одна на другую, переворачивались, показывая брюхо и отсвечивая мокрой чешуей; эти блестки в открытом море и привлекли наше внимание в самом начале.

Но сейчас было уже не до праздного созерцания. Добыча сама шла к нам в руки. Без особого труда мы могли значительно пополнить зимние запасы.

Я быстро распределил роли, зная, кто на что способен: Фриц встал в воде с корзиной и вылавливал рыбу, Эрнст и Жак потрошили ее, матушка толкла соль, Франц был на подхвате, я укладывал селедки в бочки и солил — здесь требовалась особая сноровка: сначала нужно посыпать солью дно бочки, затем уложить один ряд рыбы головой к середине, другой — к стенкам бочки и так, пересыпая слой за слоем солью, дойти почти до самого верха. Заполненную бочку нужно прикрыть крупными листьями с дерева, парусиной, полукруглыми досками и придавить увесистыми камнями. Некоторое время наши готовые бочки охлаждались под сводами скалы и лишь затем перевозились в запасники.

Работа с ловлей и засолкой сельди продолжалась целых четыре дня — трудились с раннего утра и до позднего вечера, стараясь успеть заготовить как можно больше деликатесной рыбы.

Но несмотря на такое незапланированное занятие, мы не забывали о нашем жилище в скале и его устройстве. В зависимости от обстоятельств эта работа становилась то главной, то на время приостанавливалась.

Еще я непрестанно думал о гипсовом шпате, о том, как можно использовать его при оснащении нового дома. Шпат в пещере решено было не трогать, пока не будут обследованы близлежащие скалы. И вот нам в который раз повезло. Неподалеку от порохового склада, рядом с тростниковыми посадками отыскалось местечко с достаточно податливой породой. Собрать здесь шпат не составляло труда.

Добытый минерал мы складывали возле очага Палаточного дома, прокаливали на огне, охлаждали, размельчали до порошка и оставляли лежать до той поры, пока вплотную не займемся внутренним убранством пещеры. Теперь для этой цели я решил использовать гипс, а доски приберечь.

Приблизительно спустя месяц после лова сельди, давно уже покинувшей бухту Спасения, в наших краях появилась другая рыба — осетры,[40] белуги[41] и лососи, такие огромные, что Жак принял их за молоденьких китов. Они шли к пресной воде, поднимались вверх по течению к истокам реки, откладывали там икру меж камнями, а потом удалялись в море.

Нам снова выпала удача, снова представилась возможность пополнить зимние запасы продовольствием. Да еще каким! Не знали только, чем эти рыбины ловить. Каждый придумывал свое средство. Фриц сделал из веревки и веретена нечто вроде гарпуна. Я, словно Нептун,[42] взял трезубую мотыгу. Эрнст схватил первый попавшийся большой рыболовный крючок, а Жак привязал свои стрелы к круглым поплавкам, чтобы раненая рыба не ушла под воду.

Вооружившись так, мы снова направились к берегу. Эрнст насадил на крючок в качестве наживки потроха пойманного недавно лосося, забросил его в воду и терпеливо ждал, когда начнет клевать. Жак послал несколько стрел на врага, но каждый раз промахивался, а когда попал в конце концов в цель, так чуть не задохнулся, волоча к берегу сопротивляющуюся рыбину. Мне повезло пронзить двух, но, чтобы окончательно усмирить их, пришлось войти в воду. Эрнст поймал тоже на крючок молодую белугу и притащил ее на берег, естественно, при содействии матушки и Франца. Труднее всего было несчастному Фрицу: он загарпунил одного преогромного осетра, которого едва удерживал на привязанной к веретену веревке. Я подбежал, вогнал в тело великана еще два гарпуна и утихомирил таким образом строптивого. Мы вытащили его на мелководье, набросили петлю, пропустив через жабры, а потом с помощью буйвола доставили на берег.

Что и говорить, вся наша добыча была великолепна. Мы потрошили ее и делили. Я разрезал каждую рыбину на равные доли, солил и укладывал в бочки точно так, как это делал с селедками. Матушка отваривала тушки в соленой воде, закладывала в бочонок и заливала растительным маслом для длительного хранения. Приблизительно так консервируют тунца в странах Средиземноморья.

Рыбьи пузыри мы тщательно чистили, промывали и кипятили в воде; потом клейкую массу собирали, охлаждали и высушивали. Получался прекрасный клей, годный не только для простого склеивания, но и для изготовления оконных стекол. Точнее, я намеревался использовать его в будущем вместо настоящего стекла.

Возделанный нами огород у Палаточного дома буйно разросся и, против всякого ожидания, дал богатый урожай овощей отличного качества. Особенность этого огорода состояла в том, что растения здесь развивались как бы независимо от времени года. К примеру, в летний период некоторые из бобовых и посевной горох находились еще в поре цветения, другие же давали вполне зрелые плоды. Занимались мы грядками не особенно много, а вознаграждены были по-царски: кроме обычной, служащей приправой к пище зелени получили великолепные огурцы и дыни, турецкие зерна, или кукурузу необыкновенной величины. Хорошо принялся сахарный тростник, посаженные на выступе скалы ананасы пустили корни и в будущем обещали дать хороший урожай.

Были у нас еще и другие плантации. Но из-за дальности и недостатка времени посещали мы их редко. Теперь же, когда основные работы в Скальном доме были закончены, появилась возможность осмотреть и эти владения. Но сначала хотелось посетить Соколиное Гнездо, чтобы немного отдохнуть и запастись нужными инструментами. Путь наш лежал мимо поля, где матушка выкапывала картофель и заполняла освободившиеся лунки семенами зерновых культур, обычных для стран Европы: пшеницы, ржи, ячменя, вики, проса, чечевицы… И все это теперь созревало, колосилось — любо-дорого смотреть! Как тут было не поблагодарить матушку за усердие и предусмотрительность!

Отдельно следует сказать о кукурузе особого сорта, называемой иначе турецкими зернами. В свое время мы посадили для пробы всего лишь два зернышка этой культуры возле Палаточного дома, а здесь, у Соколиного Гнезда, она разрослась сейчас так, что заполнила всю огромную плантацию, привлекая к себе тех, кто любит не трудиться, а лакомиться. Подойдя поближе, мы увидели не менее двадцати дроф, жадно клюющих початки. Завидев нас, птицы, недовольно хлопая крыльями, обратились в бегство. Собаки наши, почуяв добычу, ринулись в кукурузу и вспугнули другую стаю более мелких птиц. Фриц тоже не медлил — сорвал повязку с глаз орла, сидевшего у него на ягдташе, указал рукой на убегающих дроф и сбросил пернатого охотника им вслед. Сам же вскочил на кваггу и помчался как угорелый за своим воспитанником.

Мы стали свидетелями захватывающего боя, разыгравшегося в воздухе. Орел скоро заметил добычу, взлетел ввысь и закружил над беглецами, выбирая жертву. Дрофы тоже его увидели, забеспокоились и стали принимать меры — то собирались вместе, то разлетались, то опускались почти до земли, явно ища укрытия и спасения от зоркого орлиного взгляда и страшных когтей. Но орел продолжал преследование; он выбрал самую большую и самую красивую дрофу и принудил ее спуститься к земле. Та пыталась уйти, вывернуться, но напрасно — орел почти сразу настиг беглянку, вцепился когтями ей в спину, стал бить крыльями, ударять клювом, ослабляя силы своей жертвы.

Тут показался Фриц. Он соскочил с Быстроножки, набросил носовой платок на голову дрофы, связал ей ноги, снова надел повязку на орла и посадил его на прежнее место. Потом издал клич, призывающий нас поторопиться.

Остаток дня мы провели в Соколином Гнезде. Занимались шелушением и упаковкой привезенного на хранение зерна и подготовкой к походу. Еще было решено выпустить на свободу стайку кур и петухов, четырех молодых свинок и нескольких коз — пусть растут и размножаются на воле, а позже послужат нам дичью. Принятая мера была вынужденной — стадо непомерно быстро разрослось, и мы больше не могли обеспечить его кормом.

На следующее утро встали ни свет ни заря, уложили груз на телегу, дали корм и питье оставшимся животным, вооружились и отправились в путь. В телегу запрягли корову, буйвола и серого осла. Фриц на Быстроножке скакал впереди, он обязан был выбирать дорогу и предупреждать об опасности, если таковая возникнет.

Мы снова пошли не прямо, а в обход и, оказавшись между берегом и отвесной скалой, решили наконец получше познакомиться с окрестными местами — от Соколиного Гнезда до залива по другую сторону, от Вышки и до мыса Обманутой Надежды.

После довольно утомительного марша мы достигли опушки леска на той стороне и увидели небольшую, поросшую низкорослым кустарником равнину, изумившую всех своим необычным видом. Первым опомнился Франц, воскликнув:

— Боже мой, снег! Смотрите, снег! Как красиво! Здесь настоящая зима!

Мы посмеялись над фантазиями младшенького, однако сами удивились не меньше него: все кусты и земля вокруг были усыпаны белыми и легкими, искрящимися, точно снег, хлопьями. Я, конечно, сразу догадался, что это такое, а исследовательский дух Фрица подтвердил мою догадку. Это был хлопок! Семенные коробочки на кустах созрели и потому лопнули, обнажив пушистое содержимое, а ветер подхватил пушинки и разнес их по сторонам, развесил снежными шариками на зеленых ветках. Радость была всеобщей, но каждый выражал ее по-своему. Матушка сразу принялась перечислять, что можно теперь изготовить из хлопка, и потребовала безотлагательной поставки ей необходимого оборудования.

Оправившись от удивления и восхищения, мы принялись за работу — собирали хлопок, очищали и складывали его в мешки, а матушка наполнила целую сумку семенами, чтобы высеять их возле Палаточного дома. Полезным растениям, по ее мнению, надлежало расти поближе к дому.

Закончив убирать хлопок, мы двинулись дальше и вышли к невысокому живописному холму. Деревья разных пород покрывали его склоны, один из них переходил в плодородную, орошаемую ручейком долину. Мое предложение обосновать здесь поселение было принято единодушно.

Пока все располагались на отдых, я внимательно осмотрел местность и обнаружил группу деревьев, находящихся на таком расстоянии друг от друга, что я, ничего не изменяя, мог использовать их в качестве опорных столбов для строительства молочной фермы, убрав лишь несколько растущих рядом кустарников.

Выбранная для строительства группа деревьев образовывала естественный прямоугольник, обращенный к морю длинной стороной. На трех ближних стволах на высоте почти в десять футов я сделал надрезы и положил на них две поперечные балки диаметром приблизительно в пять дюймов. То же самое сделал с тремя дальними стволами, только на высоте восьми футов. Затем общими усилиями мы протянули две балки от передних угловых деревьев к задним, они легли наискосок, наклон составил два фута и равнялся разнице в высоте надрезов. Далее пришел черед тонких планок. Их положили между деревьями в том же направлении и прикрепили деревянными гвоздями к передним и задним поперечинам, в результате получилась решетка, которую оставалось покрыть высушенной на солнце древесной корой, уложенной наподобие черепицы.

Пообедав, мы снова продолжили строительство лесной избушки и так работали несколько дней подряд. Боковые стены до высоты пяти футов переплели лианами, вьющимися растениями и гибкими прутьями, оставшееся свободное пространство до крыши покрыли решеткой, во-первых, чтобы ветер и свет свободно проникали через нее, а во-вторых, чтобы сохранялась возможность наблюдать за тем, что происходит наверху. В главной, обращенной к морю стене домика сделали дверной проем. Потом обустроили все внутри, стараясь как можно меньше использовать дерево. Сделали не очень высокую, не до самого потолка, перегородку, делившую избушку на две неодинаковые части: большая с главным входом служила овчарней, меньшая — для нас самих, если понадобится провести здесь несколько дней. В овчарне оборудовали курятник, прикрыв его штакетником так, чтобы ни куры не могли выйти к овцам, ни овцы к курам. В обоих отсеках установили кормушки для животных, между овчарней и нашей половиной приделали плетеную дверь.

Работали на износ. В кратковременные перерывы собирали картофель и кокосовые орехи, просто бродили, изучая окрестности.

Однажды, поднимаясь вверх по течению ручья вдоль отвесной скалы, мы вышли на хорошо, казалось бы, знакомую дорогу. Но неожиданно увидели большое болото и маленькое озерцо. Болотистая почва до самого края воды поросла диким, почти уже созревшим рисом. Как тут было не обрадоваться! Правда, мы оказались не единственными любителями дармового лакомства — при нашем приближении в воздух поднялась большая стая птиц. Нескольких удалось подстрелить. Но, если бы не шакал, не видать бы нам дичи. Всякий раз он стремглав бросался в заболоченные заросли и прямо в руки доставлял нам добычу.

Чести нести целый сноп рисовых колосьев удостоился господин Щелкунчик. При этом никакой особой радости он не испытывал, напротив, всячески выказывал неудовольствие. Но избавиться от ноши не получалось. Все только посмеивались над его ужимками.

Рано утром следующего дня, накормив животных, мы покинули сие славное место, назвав его Лесным бугром. В дороге в одном лесочке наткнулись на обезьян, встретивших нас жутким визгом и градом сосновых шишек. Утихомирило их только несколько выстрелов мелкой дробью.

Фриц долго изучал шишки, которыми забросали нас обезьяны, и в конце концов подошел ко мне. Я определил, что это плоды пиний, или итальянских сосен. Они приятны на вкус, из них выжимают масло, которое очень пригодилось бы и нам. Собрав побольше этих шишек, мы двинулись дальше, дошли до Обезьяньего леска и, не останавливаясь, направились к мысу Обманутой Надежды. Выйдя из леска, я заметил небольшой холм. Казалось, с него должен был открываться великолепный вид на окрестности. Решили подняться и удостовериться в своем предположении. Да, мы не ошиблись — взгляд всюду радовался дивной красоты пейзажам. Я предложил основать здесь тоже поселение. Отдохнув немного, мы принялись за работу — начали строить хижину. Опыт у нас уже был, пусть и небольшой, так что работа спорилась и через шесть дней удалось завершить начатое дело. По предложению Эрнста новое поселение получило звучное имя Хоэнтвил.[43]

Откровенно говоря, я затеял этот поход с определенной целью — хотел отыскать дерево, кора которого годилась бы для строительства легкой, но довольно большой лодки. До сих пор ничего подходящего не находилось, но надежда, как говорится, умирает последней.

Завершив строительство хижины, мы принялись обследовать местность вокруг. После долгих поисков и проверок — на ощупь и постукиванием топором — я выбрал несколько высоких и красивых, похожих на дубы деревьев, только с более мелкими плодами-желудями; внешне их кора походила на пробку, но отличалась большей прочностью и по-моему вполне годилась для осуществления задуманного.

Выбрав дерево получше, я поступил следующим образом: натянул небольшую, принесенную с собой веревочную лестницу на самый нижний сучок, Фриц взобрался наверх и ручной пилой пропилил ствол по окружности, я сделал то же самое, только сверху вниз. Потом мы сняли узкую продольную полоску коры, а после, постепенно и неторопливо, деревянным долотом и всю остальную часть, поскольку дуб был молодым, древесина оказалась мягкой, и кору удалось снять без малейших повреждений. Ее разложили на траве: ведь известно, что, пока она сохраняет естественную влажность и гибкость, ее легче обработать, ей легче придать желаемую форму, в нашем случае — форму лодки. Чтобы помешать свертыванию, на одном конце я вставил крепкий колышек, потом приблизительно на пять футов в длину сделал сквозную прорезь; затем осторожно сдвинул разъединенные половины так, чтобы они сошлись и образовали острые концы спереди и сзади. Дабы они не распадались, скрепил их гвоздями. При этом носовые части торчали сами по себе кверху. При движении они должны были свободно рассекать воду. Середина суденышка, однако, оказалась слишком плоской, и я попытался привести в вертикальное положение борта, перетягивая их веревками. Чтобы переправить лодку для завершения строительства на более удобное место, Фриц и Жак помчались в Палаточный дом за санями (сани у нас теперь были на колесах, снятых с корабельных пушек, и потому больше походили на телегу).

Тем временем мы с Эрнстом отправились на поиски коряг и сучков для общего крепления лодки и для вертикального поддержания ее бортов. Удача и на сей раз сопутствовала нам: кустарники со сросшимися вкривь и вкось ветками как нельзя лучше подходили для нашей цели. Но как часто бывает: ищешь одно, а находишь попутно и другое. На одном из деревьев мы обнаружили смолу, необычайно крепкую и вязкую при высыхании. Матушка и Франц немедленно собрали ее, чтобы потом просмолить лодку.

Фриц и Жак возвратились поздно, поэтому продолжать работу было бессмысленно. Разумнее было просто отправиться на покой. А рано утром все снова принялись за дело, потом взяли лодку, собранные кривые сучки и тронулись в путь.

Но скоро бамбуковые заросли стали такими густыми, что пришлось топориками-тесаками расчищать дорогу, причем не только для себя, но и для тащившего тяжести осла. Один из бамбуковых стеблей необычной толщины мы срубили для сооружения мачты на новой лодке.

Когда наконец удалось выползти из чащи на свет божий, слева от нас оказалась большая река, справа — причудливо изгибающиеся скалы с едва различимой узкой тропинкой, которую решено было назвать Лазейкой. В двух-трех шагах от нее вытекал из расселины ручей. Шумя и пенясь, он пересекал Лазейку и впадал в реку. Мы построили здесь земляной вал, защищавший нас и одновременно преграждавший путь к равнинным пространствам с сочной травой за ручьем. Дорожка оставляла за собой карликовые пальмы, фиги-д’Индия и другие колючие кустарники. Не приходилось сомневаться: если колючки сильно разрастутся, будет немудрено оступиться или, еще хуже, упасть в скрытые ямки. Позже, конечно, следовало соорудить подъемный мостик через ручей и через вал, чтобы тем самым замкнуть наше укрепленное сооружение и полностью обезопасить себя от нападения хищников.

Мы попробовали переправить на противоположную сторону ручья поросенка и назвали это место Кабаний брод. Потратив на все про все несколько дней самоотверженного труда, мы продолжили путь. На несколько часов задержались только в Соколином Гнезде, чтобы пообедать и дать корм птицам. Затем отправились к Палаточному дому и прибыли туда без всяких происшествий — не слишком поздно, но совсем обессиленные.

Немного отдохнув и выполнив спешные дела по хозяйству, мы все-таки приступили к завершению строительства лодки и, пока не закончили, не присели. Носовой отсек получился изрядным, спереди и сзади я приспособил коленчатый изгиб для укрепления суживающегося носа; по всей длине суденышка шел килевой брус, а вдоль борта были положены гибкие стержни и рейки, на которых укрепились железные кольца, протяжки снастей мачты. На дно в качестве постоянного балласта[44] я наложил своеобразный пластырь из тяжелых камней, прочно скрепленных глиной. А над ними устроил настил из досок, на котором можно было стоять и лежать, оставаясь сухим. Поперек суденышка находились съемные банки,[45] в середине мы поставили бамбуковую мачту с треугольным парусом, а на корме укрепили на дверных петлях руль, довольно податливый в управлении благодаря длинной, заходящей в лодку рукоятке.

Хочется упомянуть еще о некоторых важных событиях.

Вскоре после сезона дождей наша корова отелилась бычком, мы сразу приняли необходимые меры для его приручения: прокололи ему, как некогда буйволу, носовую перегородку, позже вставили железное кольцо и деревянную палочку для поводка.

Теперь бычок уже подрос, набрался силы. Наступила пора приучать его к определенным обязанностям. Но каким? Однажды вечером решили обсудить этот вопрос сообща. Фриц считал, что надо готовить бычка к верховой езде, как это делали готтентоты. Возражений не было. Постановили доверить животное малышу Францу, который согласился воспитывать бычка и приучать его к верховой езде.

Далее думали-гадали, как назвать бычка. Вспомнили даже швейцарские пастушьи песни, чтобы мальчику — хозяину бычка легче было сделать выбор.

— Я хочу назвать его Ревушкой или Ревуном, он же будет реветь, когда я начну усмирять его.

Против такого логичного объяснения было трудно устоять, все согласились. Заодно дали имена буйволу и двум щенкам-догам.

Жак заявил, что имеет право придумать кличку своему любимцу буйволенку. Он хотел называть его Буяном, поскольку думал, что звучит красиво и связано с представлением о чем-то сильном и мятежном. Ребячье тщеславие рассмешило меня.

— Хотелось бы посмотреть, как ты, хвастунишка, будешь носиться на своем Буяне!

Двух щенят назвали сразу, не раздумывая, Каштанкой и Буланкой в соответствии с цветом их шерсти. На том крестины и закончились.

И еще несколько слов насчет хлопка. Ребята хотели немедленно использовать хлопок в домашнем хозяйстве. Но возникли трудности. Собранные белые комочки перепутались нитями и семенами из коробочек, чтобы разъединить их вручную, требовалось много сил и терпения. Я подумал об изготовлении механического приспособления, знакомого аборигенам Азии и Северной Африки. Индийцы, персы и бухарцы[46] нечто подобное называют «чуркой». В Лондоне, в музее Ост-Индской компании, я видел такое устройство: два тонких, толщиной в палец и длиной немногим более одного фута валика насажены один на другой на две вертикальные, укрепленные на толстой и тяжелой доске стойки так, что выступают наружу только на ширину ладони. Верхний валик на одном внешнем конце четырехгранный, там помещается пусковая ручка; на обоих концах, выступающих по другую сторону механизма, винтовые валики — они приводят друг друга в движение.

Матушка и ребята не могли сначала понять, что такое я сотворил. Но через два дня кропотливой работы, вбив клинья для установки механизма, я выставил свое детище на площадку перед пещерой и скомандовал:

— Ну-ка, хлопок!

Жак не заставил себя долго ждать, побежал и принес целую охапку.

— Пускаем в ход валики! — С этой новой командой я крутанул правой рукой пусковую ручку, а левой поднес к валикам белую волокнистую массу. Валики захватывали ее и тащили за собой, отбрасывая круглые зернышки вниз на доску. Громкое «ура!» означало, что труд мой оценен по заслугам. Матушка подбежала к валикам и тоже захотела попробовать, но от возбуждения крутила то назад, то вперед. Жак, сидевший рядом, повторял:

— Мамочка, ну не так! Хлопок ведь ползет назад!

Машинка, конечно, с точки зрения столяра-мастера, казалась грубоватой, но все же не хуже, по-моему, чем у индийцев или у бухарцев. Кроме того, приятно было наблюдать, как искренне и неподдельно радуется матушка. Она, наверное, уже представляла себя за прялкой. И вскоре мы действительно увидели, как веретено закрутилось-завертелось в ее руках быстрым веселым танцем. Она расщепила верхний конец бамбуковой палки, превратив ее таким образом в прялку, и вставила толстый пучок очищенного хлопка.

Почти два месяца мы занимались благоустройством соляной пещеры. Хотелось успеть до наступления зимы с ее проливными дождями управиться с главным, а именно: установить, хотя бы предварительно, дощатые перегородки и стены-плетенки между нашими покоями и помещениями для животных, настелить, где надо, полы…

В ход пошли балки, доски, фанера с разбитого корабля, хватало и бамбука, и всевозможных вьющихся растений для плетения. Что же касается прилежания, так его нам было не занимать. Строительными материалами мы пользовались бережливо и аккуратно. В целях значительной экономии на плотницких работах перегородки наших комнат покрывались гипсом, оштукатуренные, они выглядели чище и приветливее; кроме того, гипс отчасти задерживал холодный воздух и препятствовал проникновению неприятных запахов из помещения для животных. Пол мы равномерно покрыли толстым слоем глины, предварительно хорошо ее вымесив, как это обычно делают на гумне. Для уюта и тепла изготовили из овечьей шерсти и козьего волоса большую войлочную подстилку и расстелили ее в комнате, служившей одновременно столовой и гостиной. (В нескольких словах все-таки сообщу, как мы это сделали: хорошенько промыв, высушив и прочесав шерсть и волос, мы разложили их равномерно тонким слоем на парусине, размер которой соответствовал размеру будущего «ковра»; растворили в кипящей воде рыбий клей и залили им парусину, свернули ее валиком и стали колотить что есть мочи деревянными дубинками, потом еще раз залили все кипящим раствором и мяли ногами эту мешанину сильно и долго, пока от парусины не отделилось вполне приличное войлочное покрытие, — оставалось только разложить его на солнце для высыхания.)

Закончив эти работы, мы почти сразу принялись за «голубиную жатву» — год назад у Соколиного Гнезда мы настреляли много диких голубей, которых матушка зажарила и, залив маслом, законсервировала. Таких «консервов» нам хватило надолго. Славное получилось кушанье! Однако запасы его уменьшались, пришла пора их пополнить. К тому же дикие голуби опять появились на деревьях Соколиного Гнезда. В нас вновь проснулся охотничий азарт, а вот интерес к строительству заметно поутих.

Итак, всем семейством — к Соколиному Гнезду. Поохотиться, пострелять. Но при этом израсходовать, конечно, поменьше пороха. Что делать? Размышляя над тем, как выполнить задуманное, вспомнил вдруг об обычаях вест-индского населения или жителей островов Палау:[47] они готовят из сока каучука или смолы, разбавленных жидкими маслами, такой сильный птичий клей, что в нем увязают даже большие птицы — павлины и индюки. Фриц и Жак немедленно отправились в лес за смолой. Возвратились они только под вечер, собрав смолы больше, чем я предполагал.

— Подъем, дорогие мои, — провозгласил я, лишь начало светать. — Дел у нас по горло!

Все быстро встали и после обычного утреннего туалета и завтрака взялись за работу. Ребят я послал наломать побольше прутиков, а сам взялся готовить клей: смешал стоявшую на слабом огне жидкую смолу с довольно большим количеством растительного масла, добавил на свой страх и риск скипидара и как следует перемешал — получилось сильно вязкое и липкое вещество. Когда мальчики возвратились из лесу, я показал им, как обмазывать клеем прутья, а сам пошел прикинуть, где лучше установить липучки. Год назад мы, по всей вероятности, пришли к концу голубиного перелета; теперь же на всех деревьях сидело столько птиц, что даже слепой и тот не мог бы промахнуться. Совершенно ясно: слетелись они за сладкими желудями в соседнюю дубраву; помет на земле указывал, что голуби ночевали здесь и не собираются улетать. Нам это было на руку. «Если не хватит прутиков, — решил я, — организуем ночную охоту на манер американских поселенцев в Виргинии: будем отлавливать голубей при свете факелов». Поэтому пошел за лучинами и сухим хворостом.

Когда я возвратился с лучинами и сухим хворостом, ребята уже заготовили достаточно прутиков с клеем. Теперь Жак должен был взобраться на наше большое дерево и укрепить силки на сучках.

Но едва он привязал первую дюжину и слез, чтобы взять новый запас, голуби, не подозревая подвоха, расселись на самых опасных для них местах. Приклеиваясь, они начинали дергаться, крутиться и взмахивать крыльями. Прутики от этих резких движений обрывались и падали вниз — голуби становились нашей легкой добычей. Прутики мы не выбрасывали, снова смазывали клеем и запускали в «повторное производство». Ребята так наловчились, что могли уже без меня заниматься голубиной охотой; матушка и Франц начали общипывать птиц, а я занялся приготовлением факелов для предстоящей ночной охоты — за неимением смолы использовал в работе свежий скипидар.

Неожиданно подбежал Жак, держа в руках голубя необычайной красоты, отличного по виду от других особей.

— Папа, — воскликнул мальчик, — посмотри, какой большой! И словно ручной! Кажется, я его знаю.

Подошедший Эрнст не преминул заметить:

— Конечно, знаешь! Это ведь наш голубь, выпущенный на свободу. Его следует оставить для расплода.

Взяв пленника в руки, я согласился с умником Эрнстом, протер золой перепачканные маховые перья европейского голубя и посадил в корзину, наказав ребятам выловить еще пару-тройку таких же красавцев.

Ребятишки успешно справились с заданием — уже к вечеру в нашей импровизированной клетке поместилось две пары европейских голубей. Что касается голубей диких, то тут нечем было особенно хвастаться — охотничьи трофеи оказались не столь богатыми, как ожидалось, — бочка заполнилась только до половины. Вполне возможно, птиц пугало беспрестанное лазанье ребятни вверх-вниз по дереву.

Когда наступил вечер, я решил опробовать иной способ охоты. В дубовом лесу, по моим прикидкам, расположилась на ночлег большая стая. Мы выступили в поход, вооружившись длинными бамбуковыми палками, факелами и мешками. Юные нимвроды,[48] конечно, считали, что с таким снаряжением отправляться за добычей более чем странно. Но вот маленькая экспедиция прибыла на место. Как и положено в южных широтах, сразу после захода солнца наступила темень. Пришлось зажечь факелы, и тут перед нашим взором предстала удивительная картина: все деревья вокруг были буквально облеплены голубями. Разбуженные и ослепленные светом факелов, птицы забеспокоились, начали метаться по сторонам, прыгать, путаться в листве и ветках. Они получали раны, разбивали головы о сучки и падали на землю. Оставалось только подбирать их и засовывать в мешки.

Для большей неразберихи мы били по веткам, создавая шум и беспорядок, увеличивая свои шансы на победу. Злодеи! Ужас!

Основательно пополнив запасы дичи, я велел прекратить охоту и предложил, пока факелы не погасли, отправиться в обратный путь. Мешки с добычей, уложенные на два шеста с перевязанными поперечинами, несли поочередно. Свободные от груза освещали дорогу факелами. Со стороны это ночное зрелище напоминало, наверное, шествие после тайного средневекового судилища.

До Соколиного Гнезда добрались без происшествий.

На следующий день мы сразу же принялись за разделывание добычи: ощипывали, варили, парили, жарили, тушили. Работа кипела, напоминая на сей раз праздничные приготовления на хорошем постоялом дворе.

Случилось и непредвиденное: вдруг в траву, прямо перед нами что-то упало с соседних деревьев. Сначала мы испугались, а потом обрадовались — это какие-то красивые птицы случайно приклеились к застрявшим в кронах деревьев прутикам. После тщательного изучения я пришел к выводу, что это голуби редкой породы — крупный голубь с Молуккских островов[49] (в его зобу оказался мускатный орех) и никабарский голубь.[50] На радостях я хотел сразу приступить к сооружению голубятни. Но Фриц остановил меня, сказав, что не уверен в том, можно ли вот так просто приручить этих пернатых.

— Немного волшебства — и все будет в порядке! — успокоил я его.

Матушка меня поддержала. Она клятвенно заверила, что будет помогать во всем — и новую голубятню строить, и другие работы выполнять, как только мы окажемся в Палаточном доме. Так и сделали. Взяли продовольствие с запасом, необходимые инструменты для работы и тронулись в дорогу.

Прибыв в Палаточный дом, я тотчас же начал выискивать подходящее для голубятни место и нашел, что лучше всего ее вырубить в скале наверху, над нашей самой внешней комнатой, обращенной к Шакальему ручью.

Работа закипела. Она продолжалась с перерывами всего несколько недель — мягкость породы облегчала наш труд. В скале разместилась малая часть голубятни; там прорубили одно входное отверстие с тремя летками, а над ними — крошечное оконце для света. С внешней стороны мы приделали несколько насестов и подъемную доску, из окошечка спустили для удобства веревочную лестницу. Больше всего пришлось потрудиться внутри — соорудить одну боковую стенку-перегородку и одну заднюю, одну дверь и еще наверху дополнительно настелить пол, а потом отделать все гипсом. Получилось уютно и симпатично. В голубятне имелись места для отдыха, насесты и шестки, деревянные ячейки с перегородками для гнезд, выложенные мягкими плетениями.

Когда все было полностью готово, я сказал, оставшись с Фрицем наедине:

— А теперь, мой дорогой помощник, настало время обещанного волшебства, ведь нужно приманить новых поселенцев на их квартиру да еще, возможно, найти им пары.

Фриц не понял сей замысловатой речи, а я продолжал:

— Хочу испробовать один хитрый прием, которым пользуются торговцы голубями — сделать так, чтобы не только наши голуби оставались верными родному гнезду, но чтобы они еще и чужих привели с собой. Для этого необходимы анис, глина и соль; из них приготовляется приятная для голубей смесь, ее-то запах и должен привлечь чужих птиц.

— Но ведь мы недавно нашли анис! — воскликнул Фриц. — Я принесу сейчас все, что нужно!

— Именно открытие аниса и натолкнуло меня на эту мысль, — продолжал я, — но сначала необходимо получить анисовое масло и смазать летки голубятни. Влетая и вылетая, голуби обычно всегда слегка их касаются и, таким образом, уносят с собой запах, который манит других голубей и приводит их в голубятню.

Для получения масла мы растолкли в ступке немного зерен аниса, добавили растительного масла, хорошенько все смешали и отжали через тонкую парусиновую тряпочку. Изготовленное таким путем сырье не имело сильного запаха, но все-таки могло сработать.

Затем в ход пошла хорошо вымешанная глина с анисом и солью, ее положили подле огня для затвердевания; снова полили анисовым маслом и бросили ее в голубятню. Только после этого голубям было позволено занять места в новой квартире. Остатком масла были покрыты новые анисовые зернышки и спрятаны в прохладном уголке на два дня, чтобы анисовый запах стал покрепче.

Когда собрались все наши, мы с Фрицем с гордостью продемонстрировали плоды своего труда. Каждый, конечно, захотел увидеть собственными глазами, как выглядит наша голубятня изнутри: в дверное отверстие шириною в ладонь, к которому я приделал задвижку, заглядывали по очереди, удивлялись и радовались. Голуби не обращали на нас никакого внимания, даже если кто и входил в голубятню, они вели себя спокойно — расхаживали важно, летали, лакомились разбросанными зернышками и как бы между прочим поклевывали глиняный комочек.

Прошло два дня. Одолеваемый любопытством и нетерпением, я хотел поскорее увидеть результаты «волшебства» и потому встал пораньше, разбудил Фрица и велел ему подняться по веревочной лестнице, чтобы хорошенько пропитать новым, более сильным по запаху анисовым маслом все летки и насесты вне голубятни, а также проверить прочность веревки, с помощью которой можно было снизу закрывать и открывать голубятню. Совершив задуманное, мы пробрались в палатку и разбудили всех, сделав, естественно, вид, что никуда не отлучались. Как только ребята узнали, что после завтрака будем выпускать голубей на свободу, они, не мешкая, оделись и быстренько управились с едой.

Потом все выстроились перед голубятней. Напустив на себя важный и таинственный вид — дескать, вот и пришло время показать силу волшебства, — я взмахнул прутиком и пробурчал себе под нос:

— Ну держитесь, негодники! Будете знать, как улетать! — И сразу же попросил Жака открыть при помощи веревки голубятню.

Ждать пришлось недолго. Сначала показались головки, взиравшие с любопытством на мир; потом осторожные пернатые расселись на шестках и насестах, повозились там некоторое время; снова прошествовали внутрь и снова показались вне голубятни, почистили перышки, расправили крылья и наконец одним махом, всей стаей поднялись в воздух — на такую высоту, что ребята заахали в изумлении, а матушка заявила, что наших питомцев мы больше не увидим. Но, сделав несколько кругов в небе, будто желая с высоты взглянуть на землю и море, птицы повернули к своему домику и, довольные первой удачной вылазкой, мирно опустились на голубятню.

Самое время было похвастаться:

— Я знал, знал, что они не улетят!

— Ах, папа, ну что ты говоришь! — немедленно возразил Эрнст. — Как ты мог знать?

— Я же их околдовал.

— Значит, ты волшебник? — спросил Жак с недоверчивой улыбкой.

— Как бы не так, — снова вмешался в разговор Эрнст. — Человеку не дано творить чудеса.

— А вот и нет, нет! — воскликнул Фриц. — Ты еще увидишь чудо, Фома неверующий!

Голуби в голубятне снова начали копошиться, и вдруг три, не наших, вырвались из домика, будто увлеченные шквальным ветром, взметнулись в воздух в сторону Соколиного Гнезда, а потом и вовсе исчезли в небесной выси, даже подзорная труба не помогла их отыскать.

— Прощайте, господа! — прокричал Жак вслед улетевшим пернатым, снял шляпу и, размахивая ее, поклонился и шаркнул ногой.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Эрнст. — Ну и чудо! Я сразу понял, отец, что ты пошутил.

Я сделал вид, что меня нисколько не трогают эти насмешки скептика; наоборот, постарался придать лицу таинственное выражение и стал дуть на ладонь вслед улетевшим птицам, приговаривая:

— Спеши-поспеши, беглецов возврати, сегодня или завтра! Да будет так!

Затем, чтобы отвлечь внимание ребят, я сказал:

— Дорогие мои! Увидите, с чужаками у нас не будет отныне хлопот. Давайте займемся лучше нашими голубями, мы совсем забыли о них, а их ведь у нас немало — целых четыре.

Ребята прислушались к моему совету и стали наблюдать за оставшимися голубями.

Те вели себя согласно своим привычкам — вылетали, кружились неподалеку и снова прилетали, садились на шестки, отдыхали, важно расхаживали, поклевывали зернышки, чистили перышки. И явно чувствовали себя как дома.

— Хорошо, что остались эти трусливые зайцы, — сказал наконец Жак. — Понятно, что в незнакомой местности они ищут надежное укрытие, но трем чужим голубям мы слишком рано дали волю.

— Ты не прав, — возразил ему Фриц. — Не видел, что ли, как отец послал вдогонку беглецам некое существо. Это ведь Spiritus familiaris,[51] невидимый домовой, он служит папе и помогает ему. Наберись терпения.

— Ну уж! — Жак недоверчиво пожал плечами.

Эрнст только покачал головой.

Весь день прошел в ожидании: возвратятся беглецы или нет? Думали только об этом. Старались все время находиться вблизи голубятни и наблюдать за ней. Работали, конечно. Но неохотно, постоянно отвлекались, то и дело смотрели ввысь. Так наступил вечер. Настроение у всех было сумрачное, даже я засомневался в успехе.

На следующее утро мы, будто сговорившись, ни словом не обмолвились по поводу голубей. Молча работали внутри пещеры. Все переменилось, когда Жак зачем-то отлучился ненадолго из пещеры. Возвратился он, прыгая и размахивая руками.

— Здесь, здесь, правда здесь! — кричал он.

— Кто? Кто, скажи! — не поняли мы.

— Чудо-голубь! — закричал Жак еще громче. — Чудесный-расчудесный!

— Глупости, — не поверил Эрнст. — Кто может прилететь в пустую голубятню?

— Глупости? — переспросил я. — Нет, умник. Я знал, что голубок прилетит, а два других, не сомневаюсь, уже в пути.

Мы выбежали из пещеры, чтобы убедиться собственными глазами в свершении чуда. И что же увидели? Увидели восседающего на насесте голубя-беглеца, а рядом — его милую спутницу. Они нежно ворковали.

Затем самец перелетел на шесток, что-то произнес на своем голубином языке, исчез в голубятне, снова появился, явно приглашая подружку войти в домик, и та, хотя и помедлив, все же вступила в голубиный дворец.

Ребята хотели тотчас же закрыть голубятню, дабы не допустить нового побега, но я отговорил:

— Ни в коем случае, мы можем вспугнуть нашего доброго домового. Кроме того, сегодня прилетит еще парочка беглецов, нельзя же закрывать дверь перед их носом.

Матушка удивленно посмотрела на меня и рассмеялась:

— Дорогой муженек, ты, оказывается, не только хорошо управляешься с едой, но действительно кое-что смыслишь в колдовских делах.

— А я полагаю, что это чистая случайность! — стоял на своем Эрнст. — Что тут особенного: отец подул на ладонь… ветерок — и ничего более.

— Но скажи честно, — спросил я, — если сегодня прилетят еще два голубя, ты тоже назовешь это случайностью?

— Нет, — покачал головой Эрнст. — В один и тот же день не может произойти три случайных события…

Вот так мы сидели, перебрасывались репликами, шутили, хотя думали об одном и том же: прилетят или не прилетят? Вдруг Фриц, разглядев своими зоркими глазами нечто в синеве небес, закричал:

— Летят, летят!

Через несколько минут мы рассмотрели второго беглого голубя с подругой. Чрезмерный восторг ребят, по-видимому, вспугнул птиц, они хотели лететь дальше, но усталость явно дала о себе знать, об этом можно было судить по вялому взмаху их крыльев.

— Ну что скажешь теперь? Видишь, вторая пара тоже прибыла, — подтрунивал я над Эрнстом.

— Странно, и даже очень, — не сдавался наш философ. — Но волшебство здесь ни при чем. Возможно, необъяснимое в данный момент разъяснится позже.

— Молодец! — наконец похвалил я сына. — У тебя есть мнение, и ты его просто так не меняешь. Это заслуживает одобрения. Но что, если к вечеру появится третья пара? Надеюсь, тогда ты не откажешь мне в славе и почестях?

Поскольку из-за прилета птиц мы прервали работу, я попросил матушку и Франца заняться приготовлением ужина. Но малыш почти сразу же возвратился назад и, сложив руки крестом, возвестил торжественным голосом, подражая глашатаям:

— Высокочтимые господа и другой люд низшего сословия! Я принес вам весть от нашей любезнейшей матушки! Имею честь сообщить, что прекрасный молуккский златокрылый голубь вместе с супругой появились в здешней резиденции. Они пребывают в добром здравии и остановились, кажется, на постой в новом подворье голубятни.

Мы засмеялись и помчались к тому месту, где восседала матушка, — как раз напротив голубятни. Всем своим видом она подтверждала последние новости. На шестке восседали два красивейших голубя, две другие пары кивали им, как бы приглашая без боязни войти в гнездышко. Наконец все пришлые голуби, поурчав немного, исчезли в голубятне.

— Сдаюсь! — поднял руки вверх Эрнст. — Возразить нечего. Мой ум, мои знания здесь мне не в помощь. Но скажи все-таки, отец, в чем тут дело?

— А разве ты не слышал, как я прошептал магические заклинания? Разве не видел, как я дунул вслед голубям?

— Ах, папа, оставь свои шутки! Признаю свое поражение, но, надеюсь, ты не запретишь мне думать головой?

Слова сына радовали. Хорошо, что юноша мыслил самостоятельно и не позволял себя одурачивать. Я похвалил его и рассказал всю подноготную истории с голубями.

Еще несколько недель мы только тем и занимались, что наблюдали, как приживаются чужаки. Скоро их подруги принесли приплод. Европейские голуби тоже не отставали от своих молуккских собратьев. Прилетело еще несколько новых пар. С одной стороны, мы радовались такому ходу дела, но с другой — беспокоились: голубятня не могла вместить всех желающих, да и кормить тунеядцев оказалось непросто. Мы не имели права разбрасываться нашими запасами. Поэтому решили уменьшить количество голубиной стаи. Иногда мы ловили пришельцев с помощью обмазанных клеем тростинок, когда голубятня была еще закрыта; иногда, когда наша стая улетала, а дикие голуби заглядывали в голубятню, мы тотчас захлопывали вход в нее. Таким образом голубиное жаркое стало нашим дежурным блюдом, кое-что доставалось еще и орлу Фрица. В голубятне в конце концов для разведения было оставлено только пять самых лучших пар.

Теперь другая работа казалась мне чрезвычайно важной. Я послал Жака к Фламинговому болотцу и попросил наломать побольше толстых камышинок. Жак выполнил поручение с большим прилежанием и принес домой большую охапку. Я выбрал две прямые, одинаковой длины камышинки толщиной с палец, расщепил их точно посредине, сложил вместе и перевязал, дабы, высыхая, они не искривились.

Спросите, для чего они понадобились мне?

Дело в том, что я давно уже обдумывал, как помочь матушке переработать пряжу в добротные, необходимые нам нитки. Иначе говоря, вынашивал план создания ткацкого станка. А выбранные камышовые палочки как нельзя лучше подходили для обрамления так называемой ткацкой лопасти. Потом я вырезал из дерева палочку, которая должна была служить зубцом или поперечиной решетки ткацкой лопасти, и велел ребятам изготовить по этому образцу еще несколько таких же. Ребята, однако, хотели знать, зачем нужны эти «зубочистки». Пришлось пойти на хитрость. Поскольку я намеревался сделать матушке сюрприз и не хотел раньше времени никоим образом выдать своей тайны, то отделался шуткой, сказав, что собираюсь соорудить готтентотский музыкальный инструмент, называемый «гом-гом», — стоит на нем заиграть — и матушка сразу пустится в пляс.

В эти дни квагга разродилась красивым, хорошей стати малышом. Единодушно постановили отдать его мне. Я окрестил его Ветерком, надеясь, что в будущем он оправдает эту кличку и на нем можно будет лихо скакать верхом. И действительно, Ветерок меня не подвел: очень скоро он превратился в рысистого скакуна, изящного и легкого в движениях, с буйным темпераментом.

Еще мы занимались тем, что собирали и складывали в пещеру сено и другие корма, дабы на время дождей содержать в помещении некоторых животных. Наши четвероногие научились откликаться на зов хозяев: на голос, на постукивания по железной свае, даже на выстрел, поскольку знали, что в награду получат соль или другое лакомство. Игнорировали нас только свиньи. Они сами находили себе корм по вкусу. Но собаки всегда отыскивали их и, если хрюшки уходили далеко, возвращали их домой.

Погода становилась все неустойчивей. На горизонте нередко собирались грозовые тучи, быстро гонимые сильными порывами ветра. И тогда на нас обрушивались невероятные ливни. Иногда нежданно-негаданно ненастье надвигалось из-за гор: ветер свирепствовал, гремел гром, полыхали молнии, дождевые потоки грозили смыть все на своем пути. Оставалось одно — укрыться в самые дальние уголки пещеры. Море, конечно, тоже бушевало. Оно вздымалось из своих глубин гигантскими волнами, которые пенились и разбивались со стоном об утесы и отвесные скалы. Все, все говорило о том, что время дождей не за горами. Это была грозная увертюра к предстоящим зимним «концертам» природы.

Непогода застала нас несколько врасплох, поскольку, по моим подсчетам, ненастье должно было наступить значительно позже. Хотя водяные потоки низвергались не каждый божий день, но рассчитывать на лучшее не приходилось. По всей вероятности, нам предстояло провести в зимней квартире недель двенадцать.

На это время мы оставили в пещере только корову, Быстроножку, осла и Буяна. Корову — из-за молока, Быстроножку — из-за ее малыша, а Буяна с ослом — дабы при надобности ребята могли поскакать в Соколиное Гнездо. Там находился наш скот, почти вся птица, там хранилось сено. Необходимо было время от времени кормить животных, давать им соль и кукурузу. Собаки, шакал, обезьяна и орел остались с нами, помогая, несмотря на трудности, которые они создавали, коротать дождливые зимние вечера.

Появилось время навести порядок в пещерных покоях. Эрнст и Франц занялись библиотекой, занимавшей часть их комнаты. Ребята сколотили из досок каркасы и рядами установили на них книги. Матушка и Жак порядком потрудились в зале. Я и Фриц занялись мастерской, поскольку там требовалась физическая сила.

Прежде всего мы передвинули на освещенное место отличный токарный станок, принадлежавший ранее капитану, и ящик с необходимыми приборами. Развесили по стенам инструменты. Рядом, в небольшом гроте, определенном под кузницу, сложили из булыжников необходимый очаг. И еще внесли в мастерскую верстак и все инструменты, некогда находившиеся в ведении корабельного плотника.

Хотя мы в общем и целом справились с неотложной работой, но все же, как всегда, оставалось что-то недоделанным. Где-то не хватало дощатого настила или креплений, а где-то табуреток и столов, где-то шатались ступеньки. Зато настенные шкафы вызывали единодушное восхищение.

Снаружи перед пещерой по всей протяженности покоев и входа-выхода постепенно возникло нечто вроде террасы, образовавшейся из обвалившейся породы, щебня и разных отходов, выброшенных из пещеры. Над этой террасой мы сделали крышу из бамбука, защищавшую от солнца и дождя.

Эрнст и Франц между тем великолепно справились с подборкой книг. Их оказалось предостаточно — своих собственных и принадлежавших капитану корабля и господам офицерам. Особенно много книг было о путешествиях, некоторые — с красочными иллюстрациями, которые казались нам подлинными сокровищами. Еще больше поучительного содержали труды по естественным наукам. Также мы обнаружили морские карты, довольно большое количество математических и астрономических инструментов, великолепный глобус. Наличие словарей и учебников по грамматике должно было помочь нам объясниться при встрече с незнакомым кораблем или с людьми разных национальностей.

Теперь все стали прилежно заниматься языками. Немецкий и французский, само собой, стоял у нас на первом месте; голландский и английский интересовали матушку и двух старших сыновей; Эрнст, проходивший в школе латинский, продолжил его изучение, необходимое для понимания трудов по медицине и естествознанию преимущественно из библиотеки корабельного врача. Сам я взялся за малайский язык, поскольку считал, что встреча с аборигенами островов Ост-Индии, где этот язык весьма распространен, вполне допустима.

Так в нашем узком семейном кругу образовался маленький Вавилон,[52] звучание отдельных фраз на разных языках было для нас хорошим развлечением.

И наконец, у нас нашлось свободное время, чтобы распаковать все богатства с потерпевшего крушение корабля и определить каждой вещи свое место. Здесь были зеркала, комоды, несколько полок с мраморными плитами, несколько кресел, как удобных, так и не очень, два красивых письменных стола, большие часы и малые, часы с боем и без, часы с колокольным звоном; были и морские часы для определения географической долготы, с которыми я, конечно, едва умел обращаться. Одним словом, вещей и предметов, необходимых в нашем бедственном положении, оказалось вдоволь. Они помогли нам пережить скучный период дождей. Я едва успел изготовить за это время бычье ярмо и несколько продольных лент для прочесывания хлопка, колесо для прялки, да и потому только, что мне об этом неустанно напоминала матушка. Но зато после всех работ мы чувствовали себя по-княжески в новом жилище, любовались им и не могли налюбоваться. В связи с этим домочадцы выказали недовольство по поводу названия нашего дома и потребовали переименовать его, хотя мне хотелось оставить старое — Палаточный дом, оно ведь напоминало о первых днях спасения. Однако я уступил просьбам домочадцев, которые единодушно решили назвать новое жилье Скальным домом.

К концу августа, к завершению сезона дождей, я надеялся на улучшение погоды. Но увы! Природа гневалась и протестовала. Против кого или чего? Море устрашающе бушевало, выл ураганный ветер. Гром, молнии и дождь сопровождали неистовство океана. Но в Скальном доме мы находились в безопасности, Соколиное Гнездо не выдержало бы такого ненастья.

Но бури постепенно стихали, небо прояснялось, и мы наконец смогли покинуть наши покои.


Содержание:
 0  Швейцарский Робинзон : Йоханн Висс  1  Глава вторая : Йоханн Висс
 2  Глава третья : Йоханн Висс  3  Глава четвертая : Йоханн Висс
 4  вы читаете: Глава пятая : Йоханн Висс  5  Глава шестая : Йоханн Висс
 6  Глава седьмая : Йоханн Висс  7  Глава восьмая : Йоханн Висс
 8  Глава девятая : Йоханн Висс  9  Глава десятая : Йоханн Висс
 10  Глава одиннадцатая : Йоханн Висс  11  Использовалась литература : Швейцарский Робинзон
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap