Приключения : Путешествия и география : Глава седьмая : Йоханн Висс

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу

Глава седьмая

Охота на страусов и медведей. — Приручение страуса.

После двухчасового марша мы прибыли к месту нашего назначения и остановились на опушке маленькой рощи, прямо у входа в теснину. Здесь царила приятная прохлада, а главное, можно было чувствовать себя защищенными: справа рощица плотно примыкала к отвесной скале, слева находился Кабаний брод на реке, впадающей в большую бухту. Мы разгрузились и быстро разбили лагерь. Собственно теснина, или узкий, ведущий вовнутрь острова проход меж рекой и скалами, находился от нас на расстоянии выстрела.

На следующее утро с рассветом я уже был готов к первой экспедиции и выбрал для сопровождения трех старших мальчиков, потому как считал целесообразным «двинуться в поход с мощными силами», как я в шутку выразился. Матушка и Франц остались сторожить имущество и скот, отправляться со всеми пожитками в путь означало бы делать беспрестанные остановки.

После обильного завтрака мы, то есть участники предстоящей экспедиции, попрощались с родными и вместе с четвероногими друзьями двинулись в глубь острова. Когда теснина оказалась позади, перед нами распростерлась новая, неведомая местность.

Слева, по ту сторону реки, названной ранее Восточной, тянулся длинный горный хребет, поросший красивыми лиственными деревьями, над которыми возвышались еще более красивые пальмы. Справа, на нашей стороне, чередой стояли крутые, голые, достающие чуть ли не до неба скалы, они постепенно уступали место огромной равнине, расширявшейся прямо перед нами и по правую руку. Равнина терялась где-то на горизонте, и в тумане нельзя было точно определить, замыкается ли она горами или просто встречается с небом и облаками.

У Кабаньего брода перешли ручей, чьи берега выглядели весьма причудливо: в направлении гор росло великое множество кустарников и рощиц; но постепенно живописная местность меняла свой характер, становилась все пустыннее и суровее. К счастью, у ручья были благоразумно сделаны запасы воды, ее набрали в тыквенные бутылки. По мере продвижения все отчетливее проявлялись признаки засухи: травы становились скудными, часто попадались высохшие стволы растений, только колючки процветали на раскаленной почве. Однако то тут, то там встречались сочные «ледяные» растения, на которых виднелись водянистые пузырьки, странно контрастирующие с пеклом окружающей местности.

Наконец после двухчасового, крайне утомительного марша мы, изможденные и голодные, достигли своей цели и расположились на отдых на небольшой, слегка возвышавшейся площадке в тени нависающей над ней скалы — усталость и жара не позволяли искать более подходящего места. Мы молча вглядывались в открывавшиеся взору дали. Синеющие гигантские горы стояли почти на линии горизонта на расстоянии пятнадцати — двадцати часов ходьбы от нас. Восточная река петляла по бескрайней равнине, ее берега, покрытые густой весенней зеленью, выгодно отличались от однообразия голой равнины.

Хорошо и плотно поев, мы собирались уже пуститься в путь, как Фриц вдруг поднялся и стал молча вглядываться в даль. Потом он выкрикнул:

— Вижу что-то непонятное. Кажется, два человека… они на лошадях… к ним галопом приближается третий, вот он их настигает, и они втроем направляются… к нам. Вдруг это арабы-кочевники прибыли из пустыни?

— Вряд ли это арабы, сынок, — сказал я. — Но будем осторожны. Возьми подзорную трубу и рассмотри все хорошенько.

— Теперь кажется, будто это кочующие животные, но странные, точно движущиеся грабли, точно… нет, ничего не понимаю.

Подзорная труба переходила из рук в руки; Жаку и Эрнсту показалось, что они распознали всадников на огромных лошадях. Наконец я взял трубу и увидел достаточно ясно, что это не всадники, а громадные страусы.

— Черт возьми! — воскликнул я. — Вот бы поохотиться! Поймать бы одного из этих красавцев! Но как? Как? Вот задача!

— Ой, как здорово, отец! — воскликнул Жак. — Мы приручим страуса и к своим шляпам прикрепим страусовые перья. Перья на шляпах! Красота!

Между тем страусы подошли так близко, что пора было выработать план охоты. Пешие, мы мало что могли предпринять; изловить страусов можно было попытаться, если они окажутся на определенном от нас расстоянии.

В страусовой стае я определил четырех самок и всего одного самца. Самец имел характерное белое оперение, и в предстоящей охоте я рекомендовал мальчикам обратить внимание именно на него.

— Дело довольно трудное, — сказал я. — Неизвестно, как нам подступиться к такой быстроногой птице. На худой конец, пусть Фриц попробует привлечь нам на помощь своего орла, ибо даже лошадь на полном скаку не в состоянии догнать страуса, бегущего быстрее ветра.

Мы разделились и, прячась за холмиками, осторожно стали подкрадываться к безобидным и доверчивым птицам. Они вдруг заметили нас, смешались и забеспокоились. Мы тут же замерли на месте, сдерживая собак. Страусы снова обрели уверенность и даже сделали несколько шагов в нашу сторону, вытянули шеи, наблюдая за непривычными для них существами. Однако собакам было невтерпеж. Обманув нас, они как сумасшедшие рванулись к птицам и набросились на страуса-самца, стоявшего к нам ближе всего.

Страусы побежали врассыпную. Казалось, они не касаются ногами земли. Их раскинувшиеся и поднятые вверх крылья походили на раздутые паруса, способствующие ускорению бега.

Птицы развили такую скорость, что трудно было проследить направление их движения, очень скоро они оказались вне поля нашего зрения. Но Фриц не растерялся. Он снял повязку с глаз орла и выбросил его вслед страусам. Орел расправил крылья и тоже с неописуемой скоростью пустился догонять птиц. Скоро он камнем упал на одну из них, чуть не разорвав птице горло. Мы бросились к месту схватки, но собаки и шакал оказались быстрее нас. Когда мы подбежали, красавица птица уже лежала на земле, а собаки и шакал рвали ее тело. От них не отставал и орел, он работал клювом, слизывая капли пролитой крови.

Спасать уже было нечего. Мы только отогнали наших зверей, выдернули из хвоста и крыльев жертвы красивые перья и вставили в шляпы. Эти перья давали вдобавок еще и тень.

— Что ж, очень жаль столь красивого страуса, — мрачно произнес Фриц, — из него получился бы неплохой помощник, ведь его рост от лап до спины не менее пяти футов, а длина шеи — три фута. Он мог бы носить на себе не одного, а двух таких, как я, и без труда, мы были бы для него пушинками.

Эрнст и Жак между тем незаметно отошли в сторону. Они наблюдали за шакалом и следовали за ним по пятам. Но вот они остановились возле засохшего куста и взмахами шляп призывали нас подойти.

— Страусовое гнездо! Страусовое гнездо! — торжествующе выкрикивали они и радостно подбрасывали в воздух шляпы.

Мы подбежали и увидели на земле в небольшой впадине яйца — штук двадцать пять — тридцать, величиной с голову ребенка.

— Здорово, — восхищенно воскликнул я. — Только не прикасайтесь к яйцам и не нарушайте порядок, в котором они лежат, иначе самка бросит их. Яйца мы оставим нетронутыми — все равно они тяжелые, а идти нам далеко. Пусть лежат до завтра, а позже перевезем их на телеге или на спинах наших животных.

Ребята приуныли. Мое решение явно противоречило их планам. Я понял их тайные вожделения и разрешил взять по одному яйцу. Но скоро послышались охи да ахи. Нести яйца им было не под силу. Пришлось снова дать мудрый совет.

Я рекомендовал мальчикам достать носовые платки, положить в них яйца, завязать и нести, как камень в рогатке, в подвешенном положении. Однако и этот способ оказался чересчур обременительным. Тут мне попались на глаза крепкие стебли степных растений. Я посоветовал сыновьям срезать их и нести подвешенные яйца, как голландские молочницы носят ведра. Ребята послушно вняли моим советам.

Скоро мы подошли к небольшому болотцу и по оставленным там следам поняли, что наши собаки уже побывали здесь и испили водицы. Болотце, по-видимому, подпитывалось подземными ключами. На другом его конце вытекал ручей, через который сбрасывался излишек воды. На земле всюду виднелись отпечатки копыт антилоп, буйволов и квагг — и никаких признаков гигантской змеи. Мы расположились на отдых у ручья: поели, освежились, заново наполнили охотничьи фляги и снова тронулись в путь.

Через какое-то время пришли в долину, насколько можно было судить, весьма и весьма плодородную. Густая зелень и романтические рощицы резко контрастировали с той выжженной однообразной равниной, которую мы пересекли.

Настроение сразу улучшилось. Ни солнце, ни жара теперь не мешали продвигаться по прекрасной долине, которую мы единодушно назвали Зеленой. Словно на картинке, здесь мирно паслись стада буйволов и антилоп. Завидев наших несущихся собак, они спокойно укрылись в бесчисленных оврагах, слева в направлении саванны[60] или полей Карру.[61]

Однако дивная долина незаметно все больше расширялась, упираясь в возвышенность, в которой, к нашему неудовольствию, мы узнали ту самую, на противоположном склоне которой отдыхали в первой половине дня. За целый день не было добыто никакой дичи, и я решил возвратиться к хижине, прихватить яйца и на обратном пути еще чего-нибудь подстрелить. Собак, за исключением Билли, пришлось взять на поводки, чтобы не распугивать дичь. Билли, неся на себе господина Щелкунчика, бежала рядом, не помышляя ни о какой охоте.

Еще полчаса мы шли в направлении шакальей норы, намереваясь немного отдохнуть в прохладной пещере. Эрнст взял Буланку и побежал вперед. Вдруг с той стороны послышались ужасные крики, громкий лай собак и глухое недовольное рычание. Ускорив шаг, мы увидели Эрнста, бежавшего к нам со всех ног. Он был без шляпы, растерянный и бледный.

— Отец, отец! Там медведь, медведь! Он идет сюда! — С этими словами перепуганный мальчик вцепился в меня, дрожа всем телом.

— Ну, ну успокойся! Самое главное — не терять присутствия духа.

С этими словами я решительно взял заряженное ружье и шагнул на помощь спущенным собакам, мужественно атаковавшим врага. Тотчас из пещеры показался огромный медведь, а немного погодя еще один. Они приближались к нам.

Фриц хладнокровно взял одного на мушку, я — другого. Жак стоял, окаменев от ужаса, тоже готовый к стрельбе. Один Эрнст не мог прийти в себя от неожиданной встречи с медведями, он побежал дальше и спрятался.

Фриц и я выстрелили, но, к сожалению, только ранили зверей — нам помешали собаки. Они со всех сторон теснили медведей, ловко прыгали, уклоняясь от страшных ударов острых лап и могучих объятий. Хорошо прицелиться было трудно из-за боязни задеть наших верных друзей и защитников. И все же мой выстрел раздробил нижнюю челюсть одному медведю, кусаться он уже не мог. А Фриц попал в переднюю лапу второму, медведь не мог уже хватать или давить ею с прежней силой. Собаки, кажется, скоро тоже поняли свое преимущество и стали наступать с такой яростью, что на косолапых, казалось, не осталось живого места, так они были искусаны. Однако медведи мужественно защищались и вели бой стоя, сидя, вздымаясь на лапах; от боли и злости они устрашающе ревели. Я боялся выстрелить еще раз, поскольку расстояние было большое. Я мог промахнуться, попасть в собак или — что еще хуже — легко ранить зверя и тем самым привести его в бешенство. Поэтому не оставалось ничего другого, как подойти поближе к крупному медведю и выстрелить ему прямо в голову. Фриц же сразу удачно выстрелил в сердце второго медведя, поднявшегося на дыбы.

— Слава Богу! — воскликнул я, когда оба хищника свалились на землю. — Самое опасное миновало.

Собаки еще продолжали кусать и терзать убитых животных. Я же достал нож, чтобы выпустить кровь из медведей, но главное, для проверки — действительно ли они мертвые. Только теперь Жак издал победный клич и поспешил привести Эрнста на поле боя. Бледный и дрожащий от ужаса, юноша осмелился теперь подойти к нам, но медленно и осторожно.

— Да, отец! — сказал Фриц. — Вот это штучки! Один наверняка футов семи ростом, да и другой немногим меньше.

— Да, — сказал я, — змей мы не встретили, но в природе есть и немало других опасных животных огромных размеров. Нам бы пришлось плохо, если бы медведи неожиданно появились возле нашего жилища.

Ребята, забыв недавние страхи, окружили «наши охотничьи трофеи» и внимательно рассматривали раны, большие зубы, мощные лапы поверженных медведей, удивлялись густоте и красоте их серебристой шерсти. Шерсть на самом деле была темно-коричневая и светло-коричневая, а на кончиках волосков поблекшая, почти белесая. Я вспомнил о так называемых серебристых медведях,[62] которых встретили капитан Кларк[63] и его спутники, путешествуя вдоль северо-западного побережья Америки.

Я спросил сыновей, что нам делать с такой добычей.

— Надо снять шкуры, — предложил Фриц, — получим меха.

Но у нас не оставалось времени, чтобы разделывать туши; следовало возвращаться домой. Мы волоком затащили медведей в пещеру, накрыли ветками и соорудили нечто вроде ограды — защита от шакалов и прочих хищников. Здесь же спрятали страусиные яйца — закопали в песок и сделали пометку, чтобы позже найти без труда.

Когда солнце начало клониться к закату, мы уже были рядом с матушкой и Францем. Нас радовало, что она не забыла собрать хворост для ночного костра и приготовила обильный ужин.

Несмотря на усталость, я все же проснулся на рассвете и разбудил свое любящее поспать семейство. После завтрака мы запрягли тягловый скот и отправились в путь к медвежьей пещере, куда и прибыли без каких-либо происшествий.

Перед пещерой уже сидело несколько грифов, привлеченных падалью. Но им удалось выклевать только медвежьи языки, наша ограда оказалась для них прочным препятствием. Первым же выстрелом Фриц, кажется, попал в одного из грифов. Недовольно хлопая крыльями, стая удалилась, прихватив с собой убитого.

После этого я начал потрошить медведей. Работа была трудоемкой, на это ушел еще один день. В конце концов мне удалось снять обе шкуры. Из туш я вырезал ляжки на окорока, потом разделал лапы: по утверждению гурманов, медвежьи лапы — замечательное лакомство. Остальное мясо было снято длинными полосами или же разрезано на полосы в палец толщиной так, как это делают жители Вест-Индии. Его хорошо посолили и повесили коптиться на дыму. Отдельно я собрал сало и рекомендовал матушке перетопить его и припрятать на потом, не преминув упомянуть, что в северных странах смалец используют для приготовления пищи, а также намазывают на хлеб, подобно свежему сливочному маслу.

С медведей, а также с уже прокопченных свиней у нас набралось почти с центнер чистого топленого смальца. Мы слили его в сосуд из бамбука и плотно закрыли крышкой для лучшей сохранности и для удобства перевозки. Скелеты и потроха на волах отвезли подальше и выбросили на съедение стервятникам, которые, конечно, не замедлили явиться. На пиршество слетелось не только множество птиц, но и приползли различные насекомые. Они так славно потрудились над остатками мяса, что скелеты и два черепа, предназначавшиеся для нашего музея, оказались чистыми, будто выбеленными, и не требовали дополнительной обработки. Хоть сейчас их выставляй на обозрение! Со шкурами убитых медведей пришлось, напротив, повозиться. Мы держали их несколько дней в соли, потом промыли, посыпали золой, снова просушили и затем дочиста выскоблили ножами. Потом уже дома мы продубили их до готовности.

Копчение мяса заняло целых три дня, все это время мы вынуждены были оставаться у медвежьей берлоги. Однако пережитое испытание заставило нас быть начеку. Каждый вечер после ужина разжигались сторожевые костры, держались наготове факелы. Два костра горели постоянно и потому, что мы действительно побаивались диких зверей, и потому, что ради экономии времени коптили медвежье мясо даже ночью.

Спали, слава Богу, спокойно и крепко, как никогда раньше.

На четвертый день я предложил готовиться к возвращению домой. Все дела были завершены, медвежье мясо прокопчено и завялено, сало вытоплено и заделано в трубке бамбука, как в бочонке. Подходило время дождей, и оставаться здесь, вдали от удобного жилья и продовольственных запасов, не имело смысла. Оставалось единственное — вывезти закопанные страусиные яйца; бросать их на произвол судьбы не хотелось. Расстояние предстояло преодолеть немалое, но, если ехать верхом, времени на доставку яиц уйдет немного.

Я спозаранок разбудил ребят, и мы быстро подготовились к второму походу в степные просторы.

Фриц уступил мне свою Быстроножку, а сам, как более легкий, сел верхом на молодого Ветерка. Эрнст остался с матушкой — помощи от него было больше, чем от Франца. В компанию им оставили Каштанку и Буланку.

Мы снова пересекали Зеленую долину, но теперь уже в обратном направлении и вскоре оказались у Черепахового болота, где наполнили наши сосуды свежей водой. Потом, не отдыхая, направились к «Сторожевой вышке арабов», как мы в шутку назвали ту самую возвышенность предгорья, с которой открывались просторы саванны. Именно отсюда мы приняли страусов за конных арабов.

Здесь Жак и Франц пустились вскачь на своих скакунах, и я не препятствовал им. Пусть порезвятся мальчики. Местность была ровной, все видно как на ладони. Да и мы хоть и медленно, но следовали за смельчаками.

В степи всадники проскочили было мимо найденного нами страусиного гнезда, но, очевидно, поняли ошибку и, кажется, собрались повернуть назад, но нет… Они гнали страусов на нас.

Фриц хотел, как я понимал, первым поймать добычу. Он осторожно обмотал клюв орла тканью, почти до самых ноздрей, чтобы тот случайно не заклевал попавшую в плен огромную птицу. Я предоставил в распоряжение сына Быстроножку, поскольку она была резвее молодого Ветерка. Мы встали на некотором расстоянии друг от друга по ту сторону страусиного гнезда и приготовились к встрече.

Ждать пришлось недолго. Из зарослей кустарников, почти рядом с нами, стали выскакивать огромные страусы; их несло прямо на нас, словно ветром. Но мы стояли недвижимые, точно из камня, и бедные птицы в страхе перед собаками, бежавшими за ними по пятам, людей почти не замечали. Жак и Франц продолжали наступать.

Среди птиц мы обратили внимание на одного страуса-самца, теперь в стае он, очевидно, занял место погибшего. Самок было три, они строго следовали за самцом. А тот мчался прямо к нам в руки, на расстоянии пистолетного выстрела я мигом набросил свой метательный снаряд, но, не обладая достаточным опытом, попал не в бедра и ноги птицы, как целился, а захлестнул ремнем грудь и крылья, что не мешало ей бежать дальше. Более того, напуганная непонятным броском, она понеслась быстрее прежнего, но уже в другом направлении.

Самки тотчас разбежались кто куда. Мы оставили их в покое. Нужен был самец. Тут подоспели Жак и Франц, они погнали беглеца на сидевшего в засаде Фрица. Фриц бросил прямо на страуса орла, который сначала из-за прикрытого клюва не мог правильно сориентироваться и только летал над выбранной жертвой, не атакуя ее. Появление нового врага над головой привело страуса в недоумение, в панике он начал метаться по сторонам. Орел тем временем опустился совсем низко и сильным ударом крыла по голове оглушил страуса. Жак, воспользовавшись этим моментом, подошел ближе и ловким броском накинул болас на ноги растерявшейся птицы. Спутанный страус упал. «Ура!» — закричали мы и побежали наперегонки к трепетавшему узнику, во-первых, чтобы уберечь его от нападений орла и собак, а во-вторых, чтобы не дать ему времени освободиться от ремня болас.

Страус, конечно, пытался это сделать, дергался и сильно бился обеими наполовину связанными ногами. Мы забеспокоились: сильная птица вполне могла порвать путы. Подойти к ней тоже было опасно, она била не только ногами, но и крыльями. Что делать, мы не знали. Я порылся в памяти и вдруг вспомнил — нужно что-нибудь набросить ей на голову, и я замотал вокруг ее шеи куртку.

На время ослепленный, страус позволил связать себя. Мы спутали ему ноги так, чтобы он мог вставать и шагать, но не биться и тем более не убегать. Потом я опоясал его тело широким ремнем из тюленьей кожи, который оказался случайно под рукой; в ремне прорезали в определенных местах две дырки, в которые просунули крылья птицы. Получилось что-то похожее на бандаж. Теперь мы легко управляли пленником.

Фриц поначалу засомневался, сумеем ли мы полностью усмирить и обучить сильную птицу.

— А ты не знаешь, — спросил я, — как индийцы и сингалы[64] укрощают только что пойманного дикого слона?

— Знаю! — ответил он. — Дикого привязывают очень крепкими кожаными ремнями между двумя прирученными и подвязывают еще хобот, чтобы строптивец не бил им вокруг себя. Таким образом, хочет ли пленник или не хочет, но ему приходится считаться с присутствием других животных. При плохом поведении два прирученных слона бьют его хоботами с такой силой, что у него трещит хребет, а два погонщика обученных слонов так немилосердно «чешут» за ушами стальными прутьями с буграми, что дикий слон скоро становится ручным и послушным.

— Следовательно, нам надо иметь двух обученных страусов, — выкрикнул Жак, — чтобы заставить нашего пленника маршировать. Надеюсь, ты не думаешь привязать его между мной и Францем?

— Разумеется, не думаю, — засмеялся я. — Но зачем для обучения одного страуса иметь еще двух? Разве у нас нет сильных животных? А Буян? А Ревушка? И свои проводники у нас есть — это ты и Франц; ваши длинные плети быстро призовут страуса к порядку, тем более что ноги у него, как хобот у приручаемых слонов, сейчас связаны.

— Правильно, правильно, — радостно воскликнули все трое. — Замечательно придумано! Мы приручим страуса! У нас получится! Не может не получиться!

Я закрепил по обе стороны широкого, опоясывающего пленника ремня, как раз под крыльями, еще по одному прочному ремню определенной длины; если держать их концы, страуса нечего бояться. Один конец ремня я завязал крепким узлом на рогах Буяна, а другой — на рогах Ревушки. После этого мои юные проводники сели на своих скакунов и стали внимательно наблюдать за страусом. А я занялся тем, что освободил лежащую птицу от ремней болас и снял с ее головы наброшенную куртку. Страус не сопротивлялся.

Он лежал распростершись на земле, не двигаясь, разгневанный, но внешне покорный, только посматривал в разных направлениях. Потом встал на ноги, будто ничего не случилось, и надумал бежать вперед, так как не видел помех на своем пути. Но сразу же снова прилег на землю, потому что сделал слишком длинный прыжок. Но вот он снова быстро поднялся, казалось, несколько образумился, и опять рвался сначала в одну, потом в другую сторону. Но оба дрессировщика были очень тяжелыми и сильными, их нельзя было сдвинуть с места. Он попытался пустить в ход крылья и освободить рывками ноги. Однако воспользоваться крыльями по назначению мешал кожаный пояс, а ноги были стреножены. Страус потерял равновесие и упал. При этом путы, конечно, соскользнули вверх по ногам до их перьев. Как он ни дергался, но изменить свое положение не мог. Теперь начали действовать проводники. Мальчики пустили в ход плети, тогда пленник снова поднялся на ноги и попытался развернуться и убежать. Но мальчики зорко следили за тем, чтобы ремни растягивались на определенное расстояние. Новая попытка к бегству не увенчалась успехом. Так повторялось много-много раз, пока наконец измученная птица не поняла, что единственно удобный и правильный для нее путь — бежать вперед. Довольные мальчики крикнули громкое «ура!», и страус понял это на свой лад — хотел бежать быстрее. Но разными маневрами ребята воспрепятствовали быстрому бегу птицы, они предпринимали все, чтобы угомонить ее. Так продолжалось, пока страус, измученный непривычными ременными растяжками, сам постепенно не перешел на умеренный шаг.

Пока ребята занимались дрессировкой страуса, мы с Фрицем отправились искать страусиное гнездо. Благодаря оставленной метке найти его не составляло особого труда.

Я взял с собой несколько сумок и хлопок, чтобы переложить яйца. Мы были почти у самого гнезда, когда оттуда вдруг выпорхнула наседка; от неожиданности мы не успели схватить ее. Но не важно. Важно было другое: гнездо не покинуто, высиживание птенцов продолжалось. Поэтому мы отобрали только десять яиц, с большой осторожностью упаковали эту добычу, с такой же осторожностью навесили ее на наших животных и отправились в обратный путь, к укротителям страуса. А затем все вместе, включая страуса и его «учителей», пересекли Зеленую долину и благополучно прибыли к медвежьей берлоге, где нам оказали радушный прием.

— Ах, ради бога, скажите, — воскликнула мать, — кого вы еще привели? Опять лишний рот? Новый нахлебник? Вам в самый раз теперь отыскать железный рудник! Говорят, что такие помощники даже железо жуют. Чем мы будем кормить этих птиц, этих громадин? А какая польза от них?

— Спецпочта! Я буду развозить на нем специальную почту, — выкрикнул Жак. — Например, если наша обитель связана сухопутным путем с Азией или Африкой, то мне достаточно несколько дней, чтобы получить помощь в любой европейской колонии. Своего страуса я назову Непоседой. Когда я обучу его верховой езде, то уступлю тебе, Эрнст, моего Буяна.

— Папа, но так несправедливо будет! — чуть ли не со слезами на глазах проговорил Франц. — Жак хочет присвоить себе страуса, а я тоже участвовал в охоте, и Фриц с орлом тоже ловили его.

— Хорошо, — ответил я, — давайте поделим на части несчастную птицу. Каждый получит по заслугам: я получаю туловище птицы, поскольку оно опутано моим снарядом; Фрицу принадлежит голова, потому что его орел устрашающе действовал сверху; Жаку достанутся голень и ноги, так как именно он спутал их, а ты, Франц, по праву возьмешь маленькие перья, которые вытащил из хвоста птицы, когда она лежала на земле.

Мальчики натянуто рассмеялись, но смысл преподанного урока поняли.

— Конечно, — добавил я, — Жак поступил неправильно, эгоистично. Не посоветовался с нами. Но за свою дерзость он должен держать ответ. Отныне воспитание страуса и уход за ним лежат на его совести.

Так незаметно прошел день. Возвращаться в Скальный дом не имело смысла, было уже поздно. Мы распрягли «наставников» страуса, а его самого крепко привязали между двумя деревьями невдалеке от медвежьей пещеры. Упаковали вещи, старые и вновь приобретенные. Не хотелось ничего оставлять на произвол судьбы. Так уж устроен человек: ему жалко терять то, что приобретено с трудом и для чего мысленно уже найдено применение.

Наше выступление на следующий день затянулось из-за страуса. Птица вновь вела себя буйно, не хотела слушаться. Пришлось опять набросить ей на голову платок и обвязать его вокруг шеи. Теперь я закрепил один растяжной ремень на рогах Буяна, поставленного впереди страуса, а второй — на рогах Ревушки позади. Таким образом, пленник не мог вырваться ни вперед, ни назад и вынужден был идти вровень с быками, на которых для подкрепления снова сели наши всадники. Всю тройку, страуса с быками, привязали длинной веревкой к оглоблям повозки, в которую запрягли корову. Эрнст удобно устроился на корове, а матушка села в повозку, я скакал на Быстроножке, а Фриц — на Ветерке. Вот таким караваном мы выступили не спеша в дорогу.

В хижину Лесного бугра было запланировано добраться до наступления ночи, но по дороге пришлось задержаться на плантации сахарного тростника, погрузить на телегу свиные окорока, хорошо сохранившиеся в коптильне.

К месту назначения мы прибыли с небольшим опозданием, усталые, но в добром расположении духа. Сразу распрягли животных и привязали страуса между двумя деревьями. Потом на скорую руку съели холодный ужин и устроились на отдых в хижине на постелях из чистого хлопка.

На следующий день встали рано и быстро позавтракали, чтобы как можно скорее оказаться в Скальном доме. Он был действительно нашим домом, мы тосковали по нему.

Не делая больше остановок, мы до обеда были уже на месте. Распрягли быков, привязали все еще дичившегося страуса в беседке между двумя столбиками. Там он должен был оставаться до полного укрощения и приручения.

Страусиные яйца опустили в теплую воду, но не все. Те, в которых, как нам казалось, зарождалась жизнь, положили на подстилку из хлопка и засунули в сушильную печь, в которой, по возможности, поддерживалась необходимая при высиживании температура.

В последующие дни лично я занимался пашней и всем, что с ней связано. Все вместе мы обрабатывали медвежьи шкуры, ухаживали за страусиными яйцами, не забывая, конечно, и о самом строптивом страусе. Все эти дела, по моему мнению, не терпели отлагательств.

Возделывание почвы оказалось делом нелегким. Подумалось: сколько же усилий затратило человечество, чтобы перейти от пастушества и охоты к земледелию и оседлому образу жизни? Мы выделили под пашню площадь приблизительно в два акра,[65] неподалеку от главной и первой плантации сахарного тростника. На трех отдельных участках поднятой целины засеяли пшеницу, кукурузу и ячмень. Кроме того, мы часто разбрасывали семена просто так, случайно, где придется, если видели взрыхленную почву. Но на настоящие урожаи, конечно, там надеяться не приходилось.

По ту сторону Шакальего ручья было заложено еще две плантации: на одной посадили картофель, на другой — маниок. Неприхотливость этих растений упрощала нам жизнь, из каждого нового урожая отбиралась часть и откладывалась на хранение. Эти плантации находились неподалеку от нашего жилища, мы наблюдали за ними и могли уберечь от бродящих в округе свиней. Быки привыкли к ярму, и вспашка под зерновые прошла по всем правилам; благодатную почву достаточно было пахать на глубину не более четырех вершков.[66] На двух других плантациях требовалась более глубокая вспашка и дополнительные усилия. Тут мы познали правду слов Божьих: «И хлеб твой ты должен есть в поте лица твоего».

Пахотой мы занимались не более двух часов в день, в часы утренней и вечерней прохлады. Днем в центре нашего внимания был Непоседа, как его окрестил Жак. Для его укрощения пришлось принять те же меры, что в свое время оказались необходимыми для орла Фрица: окуривать табачным дымом до потери сознания. Тогда страус опускался на землю и позволял делать с собой все что угодно. Поскольку в оглушенном состоянии он стоял как бы на корточках, мальчики поочередно садились на него верхом и приучали таким образом к верховой езде. Мы сплели для него плотную подстилку из тростника, растяжные ремни подтянули так, чтобы дать возможность легко вставать на ноги, класть голову на твердую грудь, свободно передвигаться. Мы старались ему угодить, подбирая вкусный корм. Первые дни он отказывался, не принимал никаких лакомств, ни крошки пищи и стал таким слабым и хилым, что не сегодня завтра мог умереть. Но наша практичная матушка нашла выход: приготовила из смеси измельченной кукурузы и свежего сливочного масла так называемые каплунные шарики, которые мы засовывали насильно в клюв птицы и осторожно проталкивали дальше. Один раз, второй, третий! Страус стал поправляться, исчезли свирепость и пугливость; перед нами предстало совершенно новое существо — симпатичное, потешное, неуклюжее и преисполненное любопытства. Если раньше он стоял и выбирал, что бы ему попробовать из пищи, то теперь заглатывал даже галечные кругляши. Но больше всего Непоседа любил кукурузу и сладкие желуди. В желудях у нас не было недостатка, мы могли их собрать в любое время и в большом количестве. Вот так и привечали нашего страуса.

Примерно через месяц он стал необычайно послушным, так что я начал обдумывать, как изготовить для него сбрую. Особенно важно было подобрать уздечку и удила. Ничто не подходило для клюва страуса из известных мне образцов, сколько я ни рылся в памяти. Зная, что дневной свет может существенно повлиять на поведение животного, я изготовил из кожи колпачок, который прикрывал голову и часть шеи. По центру колпачка прикрепил два тонких кольца из латуни, по бокам прорезал отверстия для ушей и глаз. Над глазными отверстиями приделал кожаные шоры, в середину которых вшил кусочки внешнего панциря от сухопутной черепахи — их вогнутая сторона была обращена внутрь, чтобы, закрывая шорами глаза, не повредить их. От обеих шор поверх колпака через маленькие колечки тянулись тонкие шнуры, а специальные устройства из рыбьих костей, подобно пружинкам, придавливали шоры, и те закрывались, если их, конечно, специально не оттягивали шнурами. Потом шнуры шор были присоединены к двум крепким ремням, которые, в свою очередь, были прочно пришиты за два больших кольца и протянуты назад, подобно поводьям. Потянешь слегка за правый шнур — откроется шора с правой стороны; потянешь слегка за левый шнур — откроется шора слева. Если держать поводья в руках без напряжения, обе шоры будут открытыми, а если отпустить поводья, обе закрываются. Страус бежал прямо вперед, если шоры не закрывали ему глаза. И тотчас поворачивал в сторону, если свет не попадал хотя бы на один глаз. А если обе шоры закрывали глаза, он немедленно останавливался и не решался ступить ни шагу.

Придуманное снаряжение было довольно сложного устройства. Вопреки ожиданиям, вначале оно вообще не работало. Однако после нескольких тренировок и мелких доделок с каждым днем получалось все лучше и лучше. Потом пришлось переучиваться управлять поводьями: чтобы остановить лошадь, достаточно, например, натянуть поводья, а у страуса нужно было делать наоборот. Мы забывали об этом, допускали ошибки, которые нередко вели к трагикомическим ситуациям.

Теперь следовало изготовить седло особой конструкции. В лучшие времена я, наверное, получил бы патент на звание мастера страусиной упряжи. Не хочу описывать в деталях эту уродливую самоделку. Скажу только, что седло затягивалось ремнями на груди страуса и по обе его стороны на подпругах под крыльями. К передней части седла, которая приходилась на углубление между шеей и корпусом птицы, была пристроена объемная мягкая подкладка. Седло спереди и сзади возвышалось подобно старым турнирным седлам. Для меня было важно предохранить сидящего верхом на страусе от падения.

Естественно, потребовалось немало времени и сил, чтобы приучить страуса к этому новому снаряжению. После всех дрессировок он так уставал, что послушнее привыкал к своей новой роли курьерской лошади. На репетициях он справлялся с заданием великолепно: до Соколиного Гнезда и обратно пробегал в три раза быстрее человека.

Теперь оставалось юридически оформить права на владение страусом. В самом начале Жак хотел получить птицу в собственность. Братья завидовали мальчику. И я воспользовался отцовским авторитетом, чтобы восторжествовала справедливость. Рассудил я так: поскольку Жак был сильнее и взрослее Франца и легче и ловчее Фрица и Эрнста, поскольку он больше других занимался дрессировкой птицы, то он имеет постоянное право пользоваться страусом как всадник. Но в особых случаях, по моему усмотрению, страус мог поступить в мое распоряжение или распоряжение других мальчиков.

Значительно раньше, еще до окончания дрессировки страуса и окончания работ по изготовлению сбруи, Фриц трижды приносил мне из нашей печи-наседки маленьких вылупившихся страусят. Следить за поддержанием в печи нужной температуры входило в его обязанности. Но, к сожалению, два страусиных яйца погибли, один из трех страусят прожил всего день. Выжившие доставили нам много радости. Смешные комочки, неуклюже передвигавшиеся на длинных слабых ногах, серым пушком похожие на гусят. Мы выкармливали их кашей из дробленой кукурузы и сладких желудей, сваренными вкрутую яйцами и размоченным в молоке хлебом, или кассавой.


Содержание:
 0  Швейцарский Робинзон : Йоханн Висс  1  Глава вторая : Йоханн Висс
 2  Глава третья : Йоханн Висс  3  Глава четвертая : Йоханн Висс
 4  Глава пятая : Йоханн Висс  5  Глава шестая : Йоханн Висс
 6  вы читаете: Глава седьмая : Йоханн Висс  7  Глава восьмая : Йоханн Висс
 8  Глава девятая : Йоханн Висс  9  Глава десятая : Йоханн Висс
 10  Глава одиннадцатая : Йоханн Висс  11  Использовалась литература : Швейцарский Робинзон
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap