Приключения : Путешествия и география : Глава восьмая : Йоханн Висс

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу

Глава восьмая

Сооружение каяка. — Обмолот зерновых по-итальянски. — Борьба Фрица со штормом. — Подготовка к большой экспедиции.

Климатические условия очень часто диктуют людям род их занятий. Точно так же обстояло и с нами. Начался сезон дождей. Мы заблаговременно закончили все работы, потому что трудились на совесть. А теперь получалось, что нам и делать нечего. Вопреки правилам хорошего тона мальчики могли превратиться в настоящих бездельников. Я предложил обсудить вопрос о новом, полезном в нашем положении занятии.

Предложений поступило много. Дебаты велись жаркие. Фриц настаивал на строительстве гренландского каяка.[67] Он думал приблизительно так: «Непоседа будет доставлять экстренную почту по суше. Но необходимо иметь еще почту на воде. Тогда можно получать сообщения из самых дальних уголков нашего королевства и далее, пожалуй, сделать еще немало полезных открытий».

Всем нам мысль Фрица показалась интересной. Решение строить каяк было единогласным и с радостью и охотой мы взялись за работу, чтобы к моменту прекращения дождей успеть изготовить хотя бы остов. Я предпочел, как и раньше, строить лодку по собственному разумению, вообразив, что любой умный европеец, конечно, превзойдет судостроение жалких гренландцев.

Соответственно, я изготовил сначала два киля из слегка изогнутого деревянного бруса и соединил их друг с другом в единый киль с противоположно поставленными искривлениями так, чтобы дуги, отстоящие на расстоянии друг от друга, походили бы на санки и смотрели вверх. Затем обтесал место соединения, чтобы киль в этом месте не был толще других частей. Для прочности пропитал соединение твердой смолой, которой прежде уже проконопатил нашу лодку. Окончания дуг на обоих концах отстояли друг от друга примерно на двенадцать футов. В обеих половинах киля я по всей длине снизу прорезал желобок, прикрепил к килю металлические колесики от старых талей, но так, чтобы они почти на два дюйма[68] выступали из желобка и служили для удобного перемещения и продвижения лодки по суше.

После этого два готовых полных киля были параллельно, на расстоянии около полутора футов друг от друга, прочно скреплены поперечинами из бамбука так, что за исключением загнутых окончаний походили на лестницу-стремянку. Концы дуг были притянуты одна к другой и крепко соединены так, что и спереди и сзади образовалось по одинаковому кончику. Между двумя выступами я вертикально вставил еще и кусок китового уса для соединения высоких бортов каяка; потом прикрепил железные кольца там, где медным обручем соединил заострения киля, чтобы суденышко можно было тянуть или, наоборот, удерживать на месте. Борта лодки, за исключением носовых окончаний из цельного испанского тростника, имевшегося в изобилии на Утином болоте, были изготовлены из расщепленных бамбуковых трубок. Для выпуклого носа каяка прекрасно подошел расколотый на две половинки гибкий и податливый тростник. Из него была сформирована необходимая трехфутовая выпуклость в середине, уменьшавшаяся книзу и кверху. Борта лодки в направлении к носу и корме утончались, и все суденышко прикрывала палуба, за исключением довольно узкого лаза, или места для сидения, расположенного посередине, которое я обил самым легким деревом, имевшимся в моем распоряжении. Возле этого лаза была сделана насечка для закрепления спасательного жилета. Таким образом, гребец составлял некое единство с лодкой и вода при ударе волн не проникала через отверстие. Прямо по центру лаза находилась маленькая скамеечка, на которой гребец мог сидеть. В лодке гренландской конструкции скамейка отсутствует и гребец стоит на коленях.

Так или иначе, но остов моего каяка был мне больше по вкусу. Вот только из-за встроенной скамеечки лодка была, пожалуй, высоковата, зато благодаря эластичности материалов обещала хорошо послужить нам в будущем. Когда я на пробу со всей силой бросил каркас на каменистый грунт, он отскочил, подобно кожаному мячу, а на воде оказался таким легким, что даже при довольно сильной нагрузке ни на один дюйм не погрузился в воду.

Теперь предстояли отделочные работы, они отняли тоже немало времени. Я отобрал две самые большие шкуры, снятые со зверей через голову и не разрезанные вдоль. Они после соответствующей обработки были, подобно эластичным мешкам, натянуты на остов лодки посередине и на концах и самым тщательным образом сшиты; швы были промазаны каучуковым клеем для водонепроницаемости.

Однако прежде чем обшить лодку, мы изнутри обили ее мехом, дно между килями покрыли пробкой и швы просмолили и проконопатили, опять же чтобы добиться полной водонепроницаемости. Наконец очередь дошла и до конусного покрытия. Поперечные бамбуковые крепления тоже были обиты мехом так, что верхний ряд тростника на бортах с обеих сторон выступал маленьким валиком и одновременно создавал надежную опору для лучшего закрепления покрытия. Чтобы повысить прочность, все щелочки также были залиты смолой.

Отверстие для сиденья я несколько сместил назад относительно центра, так как намеревался использовать переднюю часть лодки для установки небольшого паруса. Пока передвижение лодки происходило при помощи несколько более длинного, чем полагалось, двухлопастного весла из бамбуковых досок. На одну лопасть я поместил хорошо просмоленный воздушный пузырь, который помог бы удержаться некоторое время на поверхности воды, если случится вдруг несчастье и каяк опрокинется.

В конце концов отделочные работы закончились. И настал черед матушки показать себя в швейном искусстве. Ей поручалось сделать выкройку накидки для гребца. Я сказал, что ни один из нас не сядет в лодку без этой накидки. Волна в любое время может проникнуть в отверстие для сиденья и заполнить лодку водой, и гребец, даже если на нем пробковый спасательный жилет, может не выбраться из отверстия для сиденья и, следовательно, вместе с лодкой пойдет на дно.

Накидка, по моему указанию, должна состоять из слегка приталенной подкладки, не зашитой сверху и снизу. Ее следовало надевать через голову с вытянутыми вверх руками, а низ заправлять под поясной ремень. На эту подкладку нашивался широкий покров, сидящий свободным мешком на спине, груди и животе; проймы для рук и шеи можно было очень плотно затягивать шнурками. По всей окружности бедер я велел нашить еще широкую кайму. Когда гребец садился в лодку, ободок насечки на сиденье в каяке вклинивался между каймой и подкладкой накидки. Теперь можно было кайму протащить в насечку и затянуть шнуром, чтобы не допустить проникновения воды. Получалось, тот, кто сидит в каяке, своим одеянием связывался с верхним конусом лодки, и вместе они составляли единое целое. Поскольку потом подкладка была плотно сшита с верхом по окружности через подмышки, грудь и лопатки гребца, а я все швы добротно просмолил, то между грудью и бедрами образовалась своего рода камера. К ней я пришил трубочку из пленки кишки с пробочкой наверху. Трубочку можно было легко взять в рот, она не пропускала воздух. Теперь сидящий в лодке мог по своему усмотрению, выходя в плавание, надувать воздухом свободное пространство между подкладкой и верхом и закрывать трубочку пробкой. Если лодка случайно опрокидывалась, гребец оставался на поверхности воды.

Вот такими делами мы занимались в сезон дождей, не по принуждению, а с большим удовольствием. В свободное от работы время читали полезные книги, учили иностранные языки и, конечно, не избегали обязанностей по дому. Как только погода улучшалась, мы сразу выходили в поле, чтобы подышать свежим воздухом.

Первое спасательное одеяние было сшито для Фрица, и в один прекрасный день он должен был его опробовать. Гренландский каяк местного производства был спущен на воду, и Фриц облачился в странное одеяние гребца. Мы, зрители, разразились хохотом, когда он стал надувать себя. Спереди и сзади у него появились такие большие бугры, какие бывают только у сказочных верблюдов. Фриц величественно прошествовал мимо и в таком верблюжьем виде вошел в воду. Он удалился далеко, но вода была ему всего лишь по грудь. Потом Фриц поплыл и скоро достиг песчаной отмели. Почувствовав под ногами дно, он с ликованием повернулся к нам, замахал руками, стал кричать и прыгать, брызгая во все стороны. Ребята тоже радовались успеху горбатого «водопроходца» и умоляли матушку сшить для них немедленно точно такие же накидки.

Однако неожиданно и не совсем ко времени появились неотложные дела, начинался ход сельди и всегда сопровождающая его миграция тюленей. Матушка вдруг начала бесконечно жаловаться, что мы только тем и занимаемся, что собираем, ловим, объезжаем, засаливаем и обмолачиваем. Спешим все и спешим. Как бы между прочим она сказала, что пора выкапывать картошку и маниок. Я мягко возразил ей и напомнил, что она всегда говорила о своей любви к земле, а картофель на здешней почве копать не столь уж затруднительно. Я напомнил ей о глинистых или каменистых огородах в Швейцарии. Заметил также, что нет необходимости снова обрабатывать поле под корнеплоды, достаточно оставлять на нем мелкие или маленькие экземпляры для последующего роста.

— А что касается зерновых культур, — заключил я свою утешительную речь, — так будем отныне собирать и обмолачивать урожай на итальянский манер. И пусть это невыгодно, зато сбережем время и силы. А о потерях нечего беспокоиться, все равно будем снимать два урожая в году.

Тотчас же рядом с нашим жильем я расчистил под гумно довольно большой участок с твердой глинистой почвой и полил его навозной жижей из отстойника для отходов скота. Для утрамбовки запустили скот, сами также колотили землю изо всех сил веслами, лопатами и досками. Сильное солнце быстро высушило навозную жижу; потом мы еще раз полили «пол» на нашем гумне, топтали его, мяли, пока наконец почва не спеклась до такой степени, что на ее поверхности не осталось ни единой трещины. Мне даже показалось, что получилось гумно как на нашей родине.

Когда мы вскоре, вооружившись серпами, двинулись на уборку урожая, то нас сопровождали Буян и Ревушка. Они тащили большую корзину, а в ней восседал Эрнст.

По прибытии на место матушка вдруг спросила смущенно, почему мы не взяли с собой ивовые ленты для перевязывания снопов, а мальчики спросили, почему не взяли грабли, нужные для сгребания срезанных колосьев в кучи.

— Нечего заниматься расточительством! — выкрикнул я. — Сегодня все будет по-итальянски, а итальянец не любит тратить деньги на полевые машины или инструменты и даже на солому. Он не любит тратить силу на то, чтобы скручивать солому в жгуты.

— Ах, боже мой! А как же связывают снопы? И как их доставляют домой? — спросил Фриц.

— Очень просто, — ответил я, — снопов они не вяжут вообще, молотят прямо в поле.

— Вон оно что! — сказал Фриц и смешался, поскольку не знал, как следует понять слова отца.

Тут я показал, как можно левой рукой захватывать несколько колосьев и обрезать их, держа в правой руке на определенном расстоянии серп, как можно обвязывать полученный пучок одной соломиной и бросать его в корзину. Такой способ уборки был еще и потому хорош, что он очень удобен: не надо наклоняться — спина остается распрямленной.

Итальянский метод понравился мальчикам. Вскоре все поле превратилось в жнивье, а корзина для сбора урожая дважды наполнилась пучками колосьев.

Домой возвращались довольные, распевая песни жнецов. Прибыв на место, мы начали тотчас готовить гумно для молотьбы пот итальянски: рассортировали зерновые и сложили по кучкам, затем Эрнст и Франц под руководством матушки разбросали колосья на гумне по кругу.

Вот теперь, собственно, и начался этот радостный праздник урожая. Ребята сели верхом на животных, включая страуса. Смелая «четверка» медленно шагала по колосьям, топтала и мяла их, верховые перебрасывались шутками и прибаутками. Я и матушка, вооруженные деревянными вилами, подбрасывали колосья под копыта ходивших по кругу «молотильщиков». Пахло зерном, пыль стояла столбом.

Естественно, не все шло гладко, как задумывалось. Животные иногда испражнялись прямо здесь на гумне; все они были не прочь полакомиться обмолоченными зернами. Мальчики смотрели на меня с хитрецой и спрашивали: «Отец, это тоже по-итальянски?» А матушка язвительно замечала: «Да, да такой способ кормления животных нельзя назвать экономичным. Он, конечно, прост, но существенно уменьшает запасы зерна».

Я как мог отговаривался, придумывал объяснения типа: «В здешнем климате нечистоты животных превращаются мгновенно в пыль. Воровство животных нужно прощать, об этом даже говорится в Священном Писании. При таком богатом урожае, — заключил я, — не следует проявлять скупость, лишняя пригоршня хорошего корма удвоит силы наших помощников».

После того как зерно было хорошо вылущено, мы приступили к его очистке. Обмолоченные, а точнее сказать вытоптанные, колосья и зерна вместе с мякиной сгребли в кучки и потом стали лопатами высоко подбрасывать, чтобы мусор и мякину вместе с пылью и отходами животных относило в сторону, а тяжелые зерна падали вниз. Естественно, во время этой работы неприятно щекотало в носу, забивало рот. Ребята сменялись поочередно.

Наши пернатые тоже проявили интерес к этой работе. С гоготаньем и кудахтаньем они прибежали на открытое гумно и начали с большим прилежанием склевывать зерно. Матушка не выдержала и хотела пресечь тем или иным путем безобразное поведение птицы. Ребята стали прогонять их, иногда уж чересчур воинственно. Тогда я вмешался и сказал: «Оставьте птицу в покое. Пусть клюют, бедняги! За наше добро они отплатят нам позже тоже добром! Жаркое получится отличное!»

Мое заступничество возымело воздействие. Только самых прожорливых мы отгоняли прутиками. Приличие следует соблюдать всегда и везде.

Наконец мы перемерили весь наш урожай и определили, что он, вопреки всем потерям в поле и на гумне, все-таки получился в шестьдесят или даже в восемьдесят раз больше. Мы поставили на хранение в нашу кладовую около ста мер пшеницы и около двухсот мер ячменя.

Кукуруза требовала иного способа обработки. Мы сломали ее большие початки прямо на поле, очистили их, а потом рассыпали на гумне для просушки. После просушки початки стали хрупкими, стоило хорошенько поколотить их длинными хлыстами — и зерна вылетели. Удивительно, но из одного посаженного кукурузного зерна мы получили восемьдесят зерен. Из этого следовал вывод, что кукуруза более всего подходит к здешним климатическим и почвенным условиям.

Но для получения второго урожая надо было немедленно приступать к новой обработке пашни. Мы собрали выхолощенную солому в кучи, нашли колья и сложили вокруг них остроконечные копны и скармливали постепенно скоту. Кукурузные стебли без початков свезли домой, они годились на отопление. Кукурузными листьями набили спальные мешки, в которых ранее была солома; листья оказались очень эластичными и не ломались, в отличие от обычной соломы. Наконец, сожженные кукурузные стебли дали много золы, содержащей накопленные растением соли, и матушка хранила ее для предстоящих стирок.

После обработки поля я решил сменить сельскохозяйственные культуры и выбрал для посева на этот раз рожь, овес и пшеницу-однозернянку. Все они дали урожай до наступления сезона дождей.

Едва закончились важные полевые работы, как начался ход сельди, на который мы не хотели особенно отвлекаться, потому что съестных припасов было вдоволь — и для нас самих, и для наших животных. Поэтому засолили только одну бочку сельди, а другую заполнили копченой селедкой. А еще наполнили ею все садки, чтобы полакомиться свежей рыбкой.

Не было пропущено и время появления тюленей. Оно началось сразу же за ходом сельди. Пришлось снова заняться каяком и полностью завершить его оформление. Под палубой мы приделали водонепроницаемый ящичек, который можно было снимать и оставлять дома. Он предназначался для хранения парочки пистолетов, кое-каких боеприпасов, продуктов питания, а также пузыря с пресной водой. Еще я изготовил два гарпуна, привязал к ним по надутому тюленьему пузырю и на ремнях подвесил на бортах лодки.

Перед выходом на каяке в море Фриц должен был пройти последнее испытание на суше. На генеральной репетиции с переодеванием каждый хотел помочь ему, чтобы рыцарь на водном коне выглядел красивым. Кто-то поправлял штаны из тюленьих кишок для гребца, и знаменитую накидку, и гренландский водостойкий чепец из толстого тюленьего пузыря, кто-то подавал двухлопастное весло и гарпун. Потрясая в воздухе гарпуном, Фриц изображал бога Нептуна с трезубцем и грозил всем чудищам моря знаменитыми словами поэта Вергилия: «Quos ego!»[69]

Потом он втиснулся в стоящую наготове лодку, вложил слева и справа от себя гарпуны в их ремни, закрепил верх своей накидки в насечке сиденья и надул себя, точно гигантскую лягушку. Эрнст и Жак потянули каяк вперед за веревку, а Франц изо всех силенок толкал его сзади. И лодка, будучи на колесиках, двинулась по твердому грунту берега к воде. Зазвучали звуки триумфального марша, исполнявшегося на ракушках. Мои ребята страшно фальшивили. Мы смеялись от души, смеялись по поводу того, как комично выглядел Фриц — будто морской идол в кожаном футляре. Даже матушка улыбалась, хотя и с беспокойством. Я понял ее тревогу. Сам я не волновался. Фриц хорошо греб, был ловким и сильным, на него можно было положиться в трудной ситуации. Но для успокоения матушки я привел в состояние готовности нашу лодку, чтобы, если понадобится, немедленно выйти в море.

Каяк довели по отлогому берегу к воде и с криками «ура!» столкнули в воду. Лодка легко соскользнула со стапеля и своим ходом поплыла по спокойной воде бухты, потом остановилась, покачиваясь на зеленоватом зеркале морских вод. Фриц совершенно серьезно взял весло и начал грести на гренландский манер, выделывая разные трюки и пируэты. То несся стрелой вдаль, то резко поворачивал вправо, влево и снова влево, потом двигался кругами, и опять вправо, и опять назад. Вдруг он отклонился в сторону всем телом. Казалось, лодка вот-вот перевернется. Матушка испуганно вскрикнула, но Фриц ловко ударил веслом, принял вертикальное положение и спокойно направил лодку вперед.

Мы радостно аплодировали гребцу, поощряя его к новым и смелым попыткам. Вот он решился войти в течение Шакальего ручья, вот лодку понесло почему-то со страшной быстротой в открытое море.

Мне это не понравилось. Я сел в нашу готовую к отплытию лодку, разрешил Эрнсту и Жаку тоже подняться на борт, и мы пустились догонять каяк Фрица. Однако Фрица видно не было, пришлось выйти из бухты в открытое море, чтобы лучше осмотреться. Мы неслись по воде, словно морские чайки, и довольно быстро подошли к рифу, на который в свое время наскочил наш корабль. Течение должно было вынести Фрица именно сюда.

Но здесь его не было. Всюду скалы, скалы, скалы. Одни вода еле прикрывала, другие чуть торчали над поверхностью. Волны перекатывались через камни, бились о них и распадались, пеня и бурля. Мы отыскали проход меж рифами, прошли к тем местам, где было поглубже, и обнаружили целый лабиринт утесов и маленьких скалистых островков, примыкающих к горному хребту, который находился довольно далеко и закрывал панораму.

Вдруг я случайно заметил дымок невдалеке. Потом послышался слабый звук выстрела. Казалось, выстрел был произведен из пистолета.

— Там Фриц! — сказал я облегченно.

— Где, где? — спрашивали мальчики, поворачивая головы в разные стороны.

Еще один столб дыма поднялся в воздух, а за ним раздался еще один выстрел. Я сказал ребятам, что Фриц находится неподалеку. Мы просигналили выстрелом в направлении ползущих к небу облачков дыма и спустя минут пять получили ответ.

Обрадованные, осторожно поплыли в указанную сторону. Эрнст по своим серебряным часам следил за временем. Минут через десять мы увидели Фрица, а еще через пять приветствовали друг друга по морскому обычаю громкими выкриками и добрыми пожеланиями.

Теперь вдруг предстало то, что называют морским чудом. Герой Фриц уложил двумя гарпунами совсем еще молодого моржа. Морж лежал на небольшом, возвышающемся над водой камне, к которому и пристала наша лодка.

Сначала я пожурил новоявленного гренландца за быстрое исчезновение и заметил между прочим, что мы переживали за него, беспокоились. Фриц оправдывался тем, что сильное течение Шакальего ручья не позволило ему повернуть назад к берегу.

— Потом, — сказал он, — я встретил нескольких непуганых моржей, догнал их и запустил гарпуном в спину самого последнего в стае. Надувной пузырь на стержне не дал ему уйти на глубину. К тому же, очевидно, рана саднила. Я следовал за ним, пока не запустил в него второй гарпун. Вот тогда он пытался укрыться от меня в этих рифах. Но беднягу занесло на мель, где он и погиб. Кстати, море здесь мне показалось опасным. Из воды торчат верхушки скал, каяк то и дело ударялся о них. К счастью, повреждений никаких, обивка лодки достаточно упруга. Как ты, отец, великолепно построил лодку! Потом я подплыл сюда и всадил в моржа еще один гарпун и разрядил две пули из пистолета. Так надежней.

— Ты, Фриц, рисковал, и напрасно, — взял теперь я слово. — Хорошо, что все обошлось благополучно. Не знаю, что делать с моржом. Он же почти три метра в длину, хотя еще и молодой.

— Отец, — попросил Фриц, — если не удастся вывезти огромного моржа, разреши мне, по крайней мере, забрать домой его голову с двумя белоснежными клыками! Очень хочется установить ее на корме каяка. И тогда лодку можно будет назвать — «Морж».

— Да, сынок, конечно. Грех не воспользоваться такими прекрасными зубами, — ответил я, — хотя они еще не достигли двух полных футов, то есть величины зубов взрослых моржей; но все равно представляют такую же ценность, как, к примеру, китовый ус. Ведь моржей убивают именно из-за клыков, точно так же как слонов убивают из-за слоновой кости, бивней. Правда, из шкуры моржа можно получить несколько крепких ремней. Пока я буду их вырезать, займись головой. Ее нужно отделить от тела. Поторопись! Становится душно, гроза, очевидно, надвигается.

— Прикрепи голову к своему каяку, — попросил Жак, — чтобы все думали, будто ты несешься по морю на спине моржа.

— Но как быть, — спросил Эрнст, — если голова начнет гнить? Что тогда делать гребцу?

— Этому не бывать, не беспокойся! — сказал Фриц. — Я протравлю, вычищу и высушу голову; она будет твердой, словно деревянная, как та, что находится в музее нашего родного города. Ведь от нее-то ничем не пахло!

Перебрасываясь репликами, мы занимались тем, что каждый отрезал себе на память что-то от моржа. Фриц заметил, что со временем надо снабдить каяк копьем, топориком и маленьким компасом. Компас для лучшего ориентира в море в штормовую погоду, следовало, по его мнению, хранить перед сиденьем гребца в ящичке со стеклянной крышкой. Я согласился с вполне уместными пожеланиями Фрица и пообещал выполнить их: копье и топорик в моем представлении были необходимы, чтобы окончательно прикончить крупное морское животное и разделать его тушу. К тому же они еще позволяли экономить порох.

После благополучного завершения всех работ с моржом я предложил Фрицу перебраться вместе с каяком в нашу лодку. Но Фриц наотрез отказался, заявив, что как морской курьер он обязан возвратиться раньше всех и доложить матушке о новостях. И он устремился снова в море. Мы вышли после него.

Черные облака, замеченные нами еще ранее, становились все грознее. Стоило мне заговорить о них, как разразилась страшная гроза с дождем и штормом. К сожалению, сквозь дождевую завесу мы не могли уже видеть Фрица, а кричать при сильном шуме бьющих волн и порывах ветра — бессмысленно. Чем тут поможешь? Я велел мальчикам надеть на себя спасательные жилеты и пристегнуться к ремням лодки, чтобы не оказаться смытыми случайной волной. С трудом, но они выполнили приказание. Я тоже предпринял необходимые меры безопасности. Но судном больше не мог править — оно вышло из подчинения. Оставалось одно — уповать на милость Божью.

Гроза свирепствовала долго. Волны вздымались до самых черных туч, низко нависших над всем пространством моря. Огненные молнии разрезали темноту, их мгновенные вспышки освещали мертвенно-грозным светом то гребни волн, то разверзающиеся пропасти меж ними. Удары ветра с ревом обрушивались на пенящееся море и выворачивали все буквально наизнанку. Водная бездна вскипала столбами до самого небосвода и, ударившись, стремительно возвращалась обратно, подобно клочьям туч. Вот на таких «столбах», если говорить образно, мы находились не один раз, а потом не раз опускались в водную пропасть. Потоки воды омывали лодку, мчались вдогонку за нами и грозили уничтожить. А потом, словно одумавшись, исчезали и уступали место другим.

Чем яростнее разыгрывалась непогода, тем сильнее бушевал ветер. Казалось, идет спор между тучами, штормовым ветром и морскими волнами о том, кто из них сильнее. И шторм наконец улегся. Однако темные тучи и вздымающиеся волны еще долго не успокаивались.

Несмотря на ниспосланное свыше испытание, я с удовлетворением отметил, что удары волн не могли опрокинуть лодку, тяжелый киль снова и снова выправлял ее. Воду мы тотчас откачивали, если она к нам попадала. Казалось, волны несли ее в нужном направлении. Я иногда успевал сделать необходимый поворот рулем и держать курс.

Положение не было радостным и веселым, но не было и опасным. Я успокоился. Но думал о Фрице. Где он? Что с ним? Было ясно: он тоже попал в шторм. Я рисовал себе в уме страшные картины: вот он разбился о скалы, вот его выносит в безбрежный океан. Одним словом, я был уверен, что Фриц попал в беду, и поэтому готовился к худшему.

Наконец мы оказались на линии бухты Спасения. Я облегченно вздохнул, точно упал камень с сердца. Взял твердо руль и удачно выбрал момент для прохода между двумя хорошо знакомыми скалами. И сразу же ветер и волны прекратились, мы шли по слегка рябившей воде, благостное чувство безопасности переполняло нас.

Но кого мы увидели на берегу? Матушку, обнимающую Фрица. «Мальчик мой!» — только и мог выговорить я, слезы хлынули из глаз ручьями. Быстрыми ударами весел мы погнали лодку к суше. Я спрыгнул на берег первым. Фриц бросился ко мне, и мы молча обнялись. Другие тоже молчали. Матушка, дрожа всем телом, только гладила детей, не в состоянии произнести ни слова.

— Матушка, прости, — сказал я наконец. — Ты сердишься и смотришь с упреком. Правильно, мы причинили тебе боль и страдание.

Она покачала головой, слезы выступили у нее на глазах:

— Главное, вы здесь, со мной! И живые. Это — главное!

— А я вот что скажу! — воскликнул теперь Жак, который снова ожил после пережитых страхов. — Неплохо было бы переодеться и поесть чего-нибудь горяченького!

— Да-да, верно! — воскликнула матушка. — Бедные вы мои, совсем вымокли! Пойдемте, переоденьтесь, а я сварю тем временем такой суп, что пальчики оближете.

Не прошло и получаса, как мы уже сидели за столом и обсуждали все пережитые опасности.

— Могу сказать, — начал Фриц, — как только я понял, что моя лодка выдержит испытания, страх покинул меня. Когда накрывало волной, я на некоторое время задерживал дыхание, а потом свободно выдыхал, сидя на гребне следующей волны. Единственное, чего я ужасно боялся, так это потерять весло. Тогда бы действительно пришлось плохо. Ветер и волны несли меня к обломкам разбитого корабля. На гребне волны я видел землю, но она исчезала, когда меня бросало вниз, в морскую пучину. Я еще успевал иногда работать веслом. И вот едва я вошел в бухту Спасения, как услышал, что начался мощный ливень — там, где меня уже не было. Я был в безопасности. А потом мы вышли на берег, чтобы встречать вас. Я, мама и Франц.

— А мне было страшно, и даже очень, — вступила в разговор матушка, — я уже не знала, что и думать.

— Бедная ты наша матушка, — сказал я, — хорошо тебя понимаю. Но опасность миновала. Шторм послужил нам наукой. Но испытание также показало, что наши лодки прочные и надежные. Если бы сейчас я увидел терпящий бедствие корабль, то немедленно отправился бы к нему на помощь в нашей лодке. Без страха и сомнения.

— Мой каяк тоже блестяще выдержал испытание! — закричал Фриц. — И я не отстал бы от тебя, папа, если бы пришлось идти на помощь тонущему судну!

— Да, — заметил Жак, — верно говорите. Вот если бы этот тонущий корабль можно было бы зацепить за нос длинным, в несколько тысяч локтей,[70] канатом и подтянуть в нашу тихую бухту Спасения!

— Это, конечно, не получится, — засмеялся Фриц. — Но мы могли бы на скале Китового острова установить маленькую сигнальную пушку и флагшток, чтобы во время непогоды и сильных штормов давать выстрелами терпящему бедствие кораблю знак о нашем существовании, а при ясной погоде простым размахиванием флага подсказать удобное место постановки на якорь в бухте Спасения.

— О-о, это было бы здорово! Прекрасно, замечательно! — наперебой закричали все.

— Не хватает только, — взял теперь слово я, — волшебного ковра-самолета, который доставил бы пушечки на остров. Ой как не хватает! Вы фантазируете и просите, чтобы отец обратил придуманное вами в реальность. Так?

— Мой милый муженек, — заговорила матушка и погладила меня по голове. — Твои планы всегда реальны, всегда обоснованы. Тебе верят, тебе доверяют. Ты должен гордиться.

— Спасибо за такие слова, — ответил я с улыбкой, — я готов и на сей раз послужить, если бы кто-нибудь взобрался на вершину скалы на этом острове.

Плотно пообедав и хорошо отдохнув, мы принялись за работу. Вытащили лодку со всем грузом — головой моржа и ремнями — на берег, пригнали животных, чтобы дотащить ее к Скальному дому. Потом спрятали лодку в кладовом помещении, где уже лежал каяк Фрица. Голову моржа и ремни принесли в мастерскую; ремни продубили и промяли для эластичности; голову забальзамировали и выставили сушиться, чтобы потом, по желанию Фрица, закрепить ее на высоком носу каяка.

Так прошло несколько спокойных дней. Но как-то однажды тихой лунной ночью я проснулся от громкого лая собак. Потом услышал топот, храп и писк. Мгновенно припомнились страшные сцены нападения шакалов, случаи с медведем, гигантской змеей, буйволами. Надо было выяснить ситуацию. Я встал, оделся и взял первое попавшееся под руку ружье. Подошел к двери, которая, как обычно, летом была закрыта внизу на щеколду, а вверху оставался зазор для воздуха.

Едва я выглянул наружу, чтобы осмотреться, как открылось верхнее окно. Показался Фриц. Он спросил:

— Отец, это ты там внизу? Скажи, ради бога, что происходит?

Я ответил, что надо готовиться к худшему.

— Кажется, свиньи безобразничают опять. По-иному, нежели раньше. Видно, собакам не понравились их проделки, они хватают проказников за ноги, а может, и за ребра. Давай выходи!

Фриц, как был полуодетый, сразу выскочил из окна, мы поспешили к месту сражения и обнаружили стадо наших одичавших свиней, пробравшихся сюда по мосту через Шакалий ручей и намеревавшихся вторгнуться в матушкины плантации. Однако собаки хорошо исполняли свою роль строгих полицейских. Две из них крепко держали слева и справа за уши хряка, две другие преследовали нашу свиноматку и весь ее молодняк, скрывшийся в ближайшем кустарнике.

Фриц занялся убегающими свиньями. Я решил помочь хряку освободиться от насильников. Сделать это было не так просто. Пришлось прибегнуть к палке, чтобы оторвать собак от ушей несчастного. Но хряк воистину оказался неблагодарной свиньей. Фырча и хрюкая, он тоже бросился удирать через мост.

Тут я слегка выбранил себя за то, что забыл, очевидно, разобрать мост на ночь. Однако когда я пошел посмотреть, верно ли мое предположение, то увидел, что доски с моста убраны, но свиньи с невероятной ловкостью прошли по трем балкам основания. Балки, конечно, мы не могли убирать на ночь. Мириться с таким положением дел больше было нельзя, следовало немедленно приступать к превращению обычного моста в подъемный, чтобы оградить себя от ночных нежелательных посетителей. Матушке и детям идея понравилась.

Получив их одобрение, я в тот же день принялся за дело. Заготовил два крепких столба и соединил их вверху и внизу двумя поперечными балками — получился продольный четырехугольник. На некотором расстоянии друг от друга в столбы врезал короткие ступеньки, чтобы при необходимости подниматься и спускаться. Далее в верхней части каждого столба выдолбил место для плеча подъемного моста. Затем продольный прямоугольник врубил в подобный же прямоугольник, положенный в горизонтальном положении на землю, и с другого конца так крепко закрепил кольями, что подъемный мост, опускаясь на берег ручья, мог уверенно покоиться на таком основании.

Затем от старого моста было оттесано и отпилено столько, чтобы внешняя сторона большой подъемной части ложилась поверх него с зазором в восемь — десять дюймов. После этого дошел черед до двух балок, составлявших противовес и прикреплявшихся с помощью металлического стержня в верхних вырезах таким образом, что их сравнительно легко можно было поднимать и опускать. Своими внутренними сторонами эти два «шлагбаума» опять же связывались массивной поперечиной для равномерности движения. Сзади столбы тоже подкреплялись распорками, дабы не сдвигаться с места при подъеме или опускании моста.

Таким образом, подъемный мост после завершения строительства мог служить надежной преградой, по крайней мере, для зверей. От нападения людей мы могли обезопасить себя, если были дома, при помощи пары цепей — стоило подняться по ступенькам на опорные столбы и там, наверху, привязать подъемную часть к поперечным балкам или заклинить балки-противовесы поднятого моста столбиками, для чего я сделал тоже соответствующее устройство.

Итак, мост получился великолепным, несмотря на внешнюю грубость и неказистость. За ним можно было чувствовать себя как за каменной стеной. Хотя, конечно, обрушить его мог один-единственный пушечный выстрел, да и к тому же ни ширина, ни глубина ручья не были достаточным препятствием для переправы настойчивого противника. Со временем мы намеревались усовершенствовать сооружение.

Когда шло строительство моста, мальчики часто залезали на оба столба новых мостовых ворот, иногда ради удовольствия, а иногда, чтобы посмотреть на антилоп и газелей по ту сторону ручья, забежавших на некоторое время в наш прибрежный парк. Порой они паслись в одиночку, порой маленькими группами — на опушке леса либо в зарослях кустарника напротив Соколиного Гнезда. Антилопы, к удовольствию ребят, резвились и весело прыгали, но при малейшем шорохе испуганно вздрагивали и моментально скрывались в чащобе.

— Все-таки жаль, — сказал однажды Фриц, — что эти грациозные существа не приручены! Представляете такую картину: мы тут работаем, строгаем и пилим, а они приходят на водопой.

— А что, если положить им солевой лизунец? — спросил Эрнст. — Может, газелям придется по вкусу?

— Что еще за солевой лизунец? — удивился Фриц.

— Лизунец, — объяснил я ему, — это большой ящик из досок или балок, высотой до четырех футов, солидной емкости. Его сооружают в глухом месте леса или парка, где собираются поохотиться. Ящик специально заполняют соленой глиной, плотно ее утрамбовывают и втыкают в нее еловые ветки, чтобы ввести зверей в заблуждение. Дичь сразу собирается, лижет с удовольствием глину, а вблизи стоит охотник и выжидает. Иногда строят шалаш, чтобы иметь возможность понаблюдать за дичью, например, это важно для художника-анималиста.

— Ой, о-о, отец, — в один голос вскричали все, — надо обязательно заложить такой же лизунец! Можно будет отстреливать или отлавливать даже оленей, кабаргу, газелей, буйволов, короче, целый зоопарк великолепной дичи.

— Ну хорошо, горе-охотники! — сказал я. — Увидите, что лизунцы пригодны и в наших условиях. А теперь дайте мне передохнуть, устал от ваших бесконечных просьб и вопросов.

— Хорошо, отец, давай мы тебе поможем. Принесем, что скажешь, и сделаем все, что только тебе угодно, — вырвалось почти одновременно у моих ребят. — Ведь охотничий промысел выгоден, да и для здоровья полезен.

— Ну, добро, раз уж не терпится, сделаем, — ответил я. — Но помните, что придется отъехать на далекое расстояние. Готовьтесь!

— Спасибо, спасибо, дорогой отец! Тысячу раз спасибо! — возликовали все. — Снова будем путешествовать, охотиться и открывать новое и неизведанное. Строительство моста оказалось скучным делом!

— Тогда я хочу отыскать место, — взял слово Эрнст, — где можно с наибольшим успехом заложить лизун.

— А я хочу подготовить на дорогу пеммикан, — заметил Фриц, — для этого у нас еще достаточно медвежатины.

— А я хочу подобрать голубей и держать их наготове, — вступил в разговор Жак. — И я знаю для чего, но пусть это останется государственной тайной.

— А я позабочусь о средствах передвижения, — сказал Франц. — Или, если Фриц хочет, погрузим его каяк, тогда можно будет проплыть вокруг Лесного бугра.

По этим репликам я догадался: мальчики уже давно обсудили между собой такую вылазку. Но я не возражал и не спорил. Время года было подходящим для походов, погода стояла прекрасная. Кроме того, была важна перемена в занятиях.

Фриц отправился к матушке, работавшей неподалеку на плантации, и очень вежливо попросил выделить ему несколько кусков медвежатины для приготовления пеммикана.

— Сначала, мой дорогой, — сказала матушка, — ты должен мне объяснить, что это за пеммикан и для чего он.

— Это североамериканский сухой паек, — объяснил Фриц, — его берут с собой канадские торговцы пушниной, когда отправляются в дальние торговые поездки к дикарям. Он состоит из медвежатины или оленины, размолотой в муку, и даже в малых дозах очень сытный. Его легче и удобнее нести с собой, нежели другие продукты.

— А ты тоже готовишься в длительный вояж? — продолжала расспросы матушка.

— Да, мы надумали прогуляться, — ответил Фриц, — и не хотели бы, чтобы наши запасы еды понапрасну пропадали бы дома.

И хотя матушка отнюдь не была в восторге от предстоящей экспедиции, она все же, как обычно, уступила нашим уговорам и даже помогла, вызвав всеобщее любопытство, приготовить пеммикан. Оказывается, мясо следовало нарезать, мелко порубить, размять и растереть, потом еще просушить и просеять. Мы приготовили так много продуктов, что я запротестовал. Можно было подумать, что человек двадцать отправляется на все лето на заработки. Особенно много получилось пеммикана — блюда не только съедобного, но и вкусного, как показала дегустация.

Позже мальчики отыскали много мешков, засунули в них корзины, в которых обычно носят некрупную живую птицу, изготовили из тонкой проволоки петли или силки для поимки птиц и вообще вооружались, будто заправские браконьеры. Я с улыбкой наблюдал за их приготовлениями. Для перевозки такого великолепия определили старые сани-волокушу, которые еще раньше были поставлены на колеса от пушек. Выбрал сани только потому, что легче везти. Их смазали, укрепили и под вечер в канун отъезда загрузили съестным, боеприпасами, походной палаткой, каяком Фрица и массой других вещей.

Наконец наступило долгожданное утро, все уже были на ногах. Я обратил внимание, что Жак с таинственным видом пронес к повозке две пары европейских голубей и осторожно поместил в корзину с мешком. Это были крупные, темного окраса, с короткими носами и с красными кругами вокруг глаз «турецкие голуби»,[71] получившие, если не ошибаюсь, такое наименование от Бюффона.[72]

«Ага, — смекнул я, — кажется, парень умно придумал. Если пеммикан придется ему не по вкусу, будет замена. Только какое это лакомство — мясо старых голубей?»

Я дал сигнал выступать в поход. Неожиданно матушка заявила, что хочет провести день в мире и покое и желает остаться дома-Потом Эрнст, пошептавшись и посмеявшись предварительно с Фрицем и Жаком, отказался от экспедиции. Тогда и я решил не идти, а взамен с помощью Эрнста выполнить одну из просьб матушки — например, изготовить сахарную мельницу, или, точнее, пресс для отжимания сока сахарного тростника.

В поход мы отпустили оставшуюся отчаянную троицу, дали ей в дорогу много наказов и советов. Конечно, мальчики, выслушав все, тотчас о них забыли. И вот уже Фриц и Франц на тягловых животных, а Жак на страусе проскакали через мост. Рядом с ними с грозным лаем бежали Буланка, Каштанка и Поспешилка. Их лай долгим эхом звучал в скалах, пугая и поднимая в воздух дичь.

Я сразу принялся обдумывать устройство пресса для сахарного тростника. Он должен был состоять из трех покоящихся один на другом цилиндров наподобие пресса виноградного. Приводить их в движение могли наши собаки или Буян с Ревушкой. Поскольку за основу бралась известная конструкция так называемой сахарной мельницы, я не счел уместным пускаться в пространные объяснения. Достаточно сказать, что на всю работу ушло несколько дней прилежного труда, причем мне усердно помогал Эрнст, а иногда на помощь приходила и матушка.


Содержание:
 0  Швейцарский Робинзон : Йоханн Висс  1  Глава вторая : Йоханн Висс
 2  Глава третья : Йоханн Висс  3  Глава четвертая : Йоханн Висс
 4  Глава пятая : Йоханн Висс  5  Глава шестая : Йоханн Висс
 6  Глава седьмая : Йоханн Висс  7  вы читаете: Глава восьмая : Йоханн Висс
 8  Глава девятая : Йоханн Висс  9  Глава десятая : Йоханн Висс
 10  Глава одиннадцатая : Йоханн Висс  11  Использовалась литература : Швейцарский Робинзон
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap