Приключения : Путешествия и география : Глава десятая : Йоханн Висс

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу

Глава десятая

Десять лет спустя. — Борьба с кабаном, со львами. — Разгадка тайны Дымящейся горы. — Спасение мисс Дженни.

Неожиданно я вспомнил о нашем дневнике. Вот уже почти восемь лет мы не открывали его. Я полистал страницы, прочитал старые записи и подумал о новых. Они будут похожи на старые: охота, путешествия, ежедневный труд. Стало вдруг грустно. Наши открытия и успехи всегда сменялись разочарованием. Твердость и хладнокровие в минуты опасности, надежда во времена бедствий и постоянная благодарность матери-Природе за щедрые дары — такова суть наших переживаний здесь. Десять лет миновало, десять лет одиночества, тяжелого труда, мира и счастья. Конечно, они не прошли бесследно. Волосы мои начали серебриться. Привыкшие к труду руки огрубели, стали твердыми, мозолистыми. Волосы матушки превратились в белоснежные. Она больше всех страдала от непривычных условий жизни и непривычного климата. Иногда мы опасались за ее жизнь, часто она плохо себя чувствовала. Но при этом никогда не жаловалась. В ее глазах всегда светилась одна лишь доброта.

— Матушка, — сказал я, — ты прекрасно выглядишь. Загар тебе к лицу, красиво оттеняет белизну волос. Ты оправилась после тяжелой болезни. Помнишь, в прошлом году?

— Да, — сказала она с довольной улыбкой, — тогда мне было не очень весело, а теперь в работе я еще могу поспорить с любым из вас.

Мои маленькие сыновья выросли, стали настоящими взрослыми мужчинами. Борьба за выживание — эти слова следует понимать прямо, не как метафору — развила их и физически, и умственно. Постоянное общение с прекрасной природой, у которой мы порой отбирали ее блага силой, а она продолжала тем не менее щедро одаривать нас, сохранило чистоту и доброту душ моих мальчиков, сделало их дальновидными и мудрыми. Они могли бы расти грубыми в силу своей молодости, бьющей через край жизненной энергии, а также в силу необычных жизненных обстоятельств, но рядом с ними была их мать — чуткая, благородная и строгая женщина. Дети слушались ее. Это она заложила в них доброе и разумное, которое пребудет с ними вовек. Настоящим дополнением к чисто физическим занятиям было с самого начала обучение наукам. Великолепный запас книг с годами все больше становился для нас настоящим сокровищем, источником вдохновения, знаний и нравственного совершенствования. Совместный труд, разделение труда по способностям только стимулировали стремление к учебе. Наш маленький естественнонаучный музей содержал ряд таких экспонатов, которым позавидовал бы любой профессор из Европы. Таким образом, взращенные в тиши и при поддержке души и сердца великой природы, вдали от суеты шумного мира, — здесь я не говорю о дурном или хорошем его влиянии, — дети мои имели весьма специфичные религиозные убеждения. Мальчики здесь всегда находились ближе к Господу, нежели многие из их сверстников, выросших в беспрерывной спешке и сутолоке больших городов. Нигде Бог не проявляет себя так полно, любвеобильно, серьезно, как на природе, благодаря ее звучному, то тихому, то громкому, голосу. Навстречу ее покою, величественному великолепию раскрываются людские сердца. Перед ее угрозами и катаклизмами вздрагивает душа. В ней пребывает Он, Всемогущий и Всемилостивый. Его присутствие мы ощущаем, Его мудрости мы поклоняемся. И еще в одном смысле возмужание моих сыновей в полном одиночестве оказало определенное влияние на их развитие. Они не стали теми, о ком говорят «молодые господа». Они не умели танцевать вальсов, шаркать ножкой и изъясняться пышно и велеречиво. Они были также не способны поддерживать долгую беседу, которую ведут в обществе, подчас на пустячную тему. Если им нечего было сказать, они молчали. В их облике наряду с возмужалостью чувствовалась мальчишеская естественность. Они были более сильными и находчивыми, но, понятно, также и более стеснительными в сравнении с теми, кто находился в Европе. Давно ушло то время, когда по любому поводу они спрашивали у меня совета и разрешения. Часто я полдня, а то и весь день, даже не знал, где они. Особенно двое старших. Любопытство и жажда познания уводили, к примеру, Эрнста в дальние края.

Эрнст преодолел свою медлительность и детскую забавность и по хладнокровию сравнялся с Фрицем, который от природы был таковым. В свои двадцать шесть лет Фриц выглядел сильным и мужественным. У него были черные усы, темные волнистые волосы, ниспадавшие локонами на плечи, красивые карие с ореховым оттенком глаза. Блондин Эрнст, будучи на два года моложе брата, перегнал его в росте. Он был стройнее, тоньше, но не такой сильный. В физическом развитии он уступал старшему брату. Двадцатитрехлетний Жак был столь же невысокого роста, что и Фриц. У него были изящные ноги и руки, не столько сильные, сколько цепкие и ловкие. Франц, малютка Франц, — ему исполнилось теперь двадцать лет — как бы совмещал в себе физические и духовные качества старших братьев. Он был впечатлительнее, нежели Фриц и Эрнст, и умнее любящего покривляться Жака — возможно, потому, что как младшему в семье ему приходилось нередко отстаивать свою самостоятельность. У него не было еще ни бороды, ни усов — повод для подтруниваний со стороны Жака, хотя у того самого лишь недавно стал пробиваться темный пушок, который он горделиво поглаживал, подражая Эрнсту.

А теперь что касается нашего хозяйства. Оно оставалось в своей основе неизменным, хотя с течением времени подвергалось, конечно, различным усовершенствованиям и улучшениям. Скальный дом по-прежнему был нашей зимней резиденцией или, если хотите, нашим правительственным дворцом, а Соколиное Гнездо оставалось летней квартирой и служило местом отдыха. Под неусыпным контролем находились стойла, где размещалась скотина, ульи с сильно разросшимся пчелиным хозяйством, новая голубятня для разведения европейских голубей. В Скальном доме появились некоторые новые удобства. Вдоль всей передней стены квартиры теперь проходит крытая галерея, которая под наклоном начинается у скалы и опирается на четырнадцать мощных деревянных столбов. По ним поднимаются вверх и разрастаются по всей крыше усики вьющихся ванильных и перечных растений. Попытка вырастить виноградную лозу под палящими лучами солнца не удалась. Мы обычно сидим и отдыхаем после работы на открытой веранде-галерее, рядом с протекающим ключом, воды которого собираются в большую чашу из черепашьего панциря. Чаще всего это происходит по вечерам перед поздним ужином. В другом крыле веранды — его можно было бы назвать по праву коридором — также обустроен проточный ключ, струя которого, однако, сейчас бьет в кувшин из бамбука. В зависимости от потребности можно при помощи водопровода из бамбука направить течение обоих ключей на орошение близлежащих плантаций. Над обоими внешними концами коридора, там, где под ними протекают ключевые воды, мы сделали крышу более высокой, благодаря чему она приобрела форму китайских построек и производит впечатление изящества и цельности. Снаружи веранды проложены две массивные широкие ступени, по которым можно войти внутрь. Они плавно переходят в более высокое крыльцо — естественно, оно находится в середине перед главными воротами в квартиру. Мы, конечно, сильно изменили окружающий ландшафт. Помню, какое безрадостное впечатления произвел на меня берег после высадки в бухте Спасения. Сегодня картина другая. Благоприятный климат и наш неустанный труд создали на месте некогда дикого и пустынного края, ограниченного справа бурным Шакальим ручьем, а слева — отвесной скалой и вытянутым Утиным болотом, маленький рай, прибежище для людей.

То же самое можно сказать и об Акульем острове по другую сторону бухты. Это давно уже не голая скала, которая удручала нас своей суровостью и неприветливостью. На морском ветру теперь покачивают пышными кронами кокосовые пальмы и пинии, а густые мангровые заросли на берегах защищают песчаное дно от размыва накатывающихся морских волн. На острове стоит симпатичная сторожевая будка, а рядом — грозная тяжелая пушка и высокий флагшток, который хорошо просматривается в морских далях.

Между пещерой и Шакальим ручьем вплоть до его истока расположены ставшие обширными плантации и огороды, к ним примыкает небольшая пашня. Определенная тоже под пашню, но гораздо бóльшая по площади территория находится на другой стороне ручья. Прямо, вплоть до Шакальего ручья, протянулась ограда, служащая продолжением галерейных столбов. Она представляет собой живую изгородь из бамбука и колючих растений и защищает плантации там, где скала и ручей не создают надежную защиту. Внутреннюю площадь этого треугольника занимает, наряду с небольшим полем с зерновыми культурами и еще меньшим, засеянным хлопком участком, маленький огород, поставляющий продукцию для кухни: участок сахарного тростника, одна грядка с редкими овощами и садик из европейских фруктовых деревьев.

Фруктовые деревья в основном росли и приживались удовлетворительно. Хорошо принялись фисташка, миндаль, фундук, персики, апельсины и лимоны. Винограда было у нас мало и не очень хорошего качества. Неплохо развивались деревья, образующие аллею от Скального дома до Соколиного Гнезда, морские ветры несли прохладу, смягчали жару. Должен признаться, мы выращивали фруктовые деревья из Европы главным образом из любви к нашему отечеству: яблони, груши, вишни и сливы давали незначительные урожаи. Но это не страшно. У нас были апельсины, лимоны, ананасы и коричное дерево, приносившие обильные урожаи.

Естественно, с годами увеличилось и количество устройств и приспособлений для переработки получаемых урожаев. Все они имели несколько неказистый вид, но исправно и хорошо служили своему предназначению. В первую очередь это был пресс для отжима сахарного тростника. Собранный из разных деталей с остатков корабля, он приводился в действие при помощи запряженных тягловых животных. Четыре медных котла, использовавшихся ранее под хранение пороха, применялись теперь для варки сахара. Мы вмонтировали котлы в сложенные специально очаги. Одна терка и пресс для выжимки масла из орехов миндаля и оливок заменили старый, малопроизводительный аптекарский пресс, доставлявший одни только муки. Другая терка служила различным целям. Иногда с помощью круглого камня в ней мяли лен, иногда, взяв деревянный пестик, применяли для раздавливания виноградных ягод. Или растирали зерна какао, бобы, вставив плоский, медленно передвигаемый терочный камень. Основанием, или чашей, для этой терки служил жировик,[76] он легко поддавался обработке, а после просушки на воздухе и в огне быстро приобретал необычайную твердость. У этого каменного основания был почти девятидюймовый рант, основание покоилось на устроенной в земле печи и в случае надобности подогревалось. Наученные опытом, мы устроили над такими, расположенными под открытым небом, сооружениями крышу и обнесли их оградой, чтобы защитить от непогоды в сезон дождей.

Все грязные работы и обработку дурно пахнущих объектов, например, дубление или изготовление свечей из сала, проделывались на Китовом острове. Мастерские размещались в одном углублении скалы и были хорошо защищены от ненастья. На Лесном бугре раскинулась регулярная плантация хлопчатника, а тамошнее Рисовое болото превратилось в настоящее рисовое поле, отплатившее нам за наши старания великолепными урожаями.

Не забывали мы и Хоэнтвил. Каперсы оттуда перекладывались перцами, заливались уксусом и оставлялись для зимнего употребления. Здесь же вскоре после окончания сезона дождей всегда распускались листья чайных кустов, да в таком изобилии, что мы усердно общипывали их, собирали, высушивали и хранили в герметичной посуде. Непосредственно же перед сезоном дождей мы постоянно принимались за заготовку спелого сахарного тростника и сорго.[77] От Хоэнтвила временами делались вылазки к теснине, чтобы проверить, не поломали ли слоны или другие опасные звери тамошние ограждения и не попал ли какой-нибудь зверь в наши силки и волчьи ямы.

Домашние животные — и пернатые и четвероногие — находятся сейчас в прекрасном состоянии и сильно расплодились. В особенности это относится к голубям и курам, причем численность последних, облагороженных с помощью замечательных местных пород, разрослась до такой степени, что удовлетворила бы потребности целого государства. Наш обед никогда не обходился без вкусно зажаренного цыпленка или голубя, а нашему постоянному запасу яиц мог бы позавидовать иной владелец поместья. Из всех ежегодно рождаемых телят мы оставили и выкормили только двух — одного мужественного быка, обладающего огромной силой, и одну красивую веселую дойную корову. В соответствии с мастью ее назвали Белянкой, а быка из-за его ревущего голоса — Ревушкой. Оба животных, естественно, были приучены и к верховой езде, и к ходу в упряжке с грузом точно так же, как и оба малыша — Стрелка и Белка, которыми нас одарила бодрая квагга. Естественно, свиньи так сильно размножились, что мы вынуждены были отселить старых особей с побережья в глубь острова, в его степную часть. Соответственно, во много раз увеличилось, ко всеобщей радости, поголовье прочего мелкого скота. Пища у нас, таким образом, была самая разнообразная — кроме овощей и фруктов, мясо откормленных домашних животных и дичи.

Части скота мы позволили уйти на природу, где они вперемежку с газелями частенько встречаются во время наших выходов на охоту. С большим рвением и любовью мы ухаживаем за нежными изящными антилопами на Акульем острове. Вот только они медленно размножаются. Недавно мы перевели одну пару в заросший кустарником двор перед Скальным домом, с тем чтобы иметь возможность любоваться их обликом и забавными прыжками. У ловкого шакала Поспешилки в свое время был оставлен только один отпрыск. Жак назвал его Коко. Это короткая и звучная, слышимая на большом расстоянии кличка. Она рождает ответное эхо в лесах и среди скал.

После экскурса в прошлое и общего описания я наконец снова продолжаю мой прежде начатый рассказ.

Я уже упоминал, что мои сыновья, получившие полную свободу передвижения, почти полностью вышли из-под отцовской опеки. В общем и целом такое положение меня устраивало. Они уже не были детьми, и самостоятельность в поведении им не помешает. Кто знает, как еще сложится наша жизнь!

Вот так однажды Фриц уже с утра исчез из Скального дома. Мы только к вечеру заметили отсутствие каяка, подумали, что он выехал, вероятно, на прогулку в море. Отправились к Сторожевой будке на Акульем острове, чтобы определить местонахождение нашего беглеца, подняли весело затрепетавший на ветру флаг и зарядили сторожевую пушку для салюта. Сначала мы ничего не видели. Наконец различили маленькую черную точку на освещенной солнцем поверхности моря. Еще несколько минут, и мы могли через подзорную трубу распознать нашего господина гренландца в каяке. Он равномерно загребал веслом по морской зеркальной глади и приближался к побережью Скального дома, почему-то медленнее, чем я ожидал.

— Номер один, огонь! — скомандовал теперь Эрнст, исполнявший роль дежурного офицера, и Жак выстрелил. Затем все мы прокричали бодрое «ура!» и быстренько спустились с вершины к берегу, чтобы по возможности на лодке опередить Фрица и встретить его на суше рядом с домом.

Едва он достиг бухты Спасения, как я сразу увидел, что мешало ему быстро продвигаться вперед: рядом с каяком плыла тяжелая, привязанная к борту добыча. Кроме того, каяк вел на буксире по воде еще и довольно увесистый мешок, тоже тормозивший продвижение лодки.

— Добро пожаловать, Фриц! Добро пожаловать! — кричал я. — Из каких заморских стран изволили прибыть? Видно, добыча досталась хорошая, гружен как ломовая лошадь. Куда забросила тебя судьбина? Ладно, ладно, не отвечай! Главное, возвратился целым и невредимым.

— Да, — ответил Фриц, — чувствую себя отлично. Во всяком случае, приехал с добычей и новостью, которая вас, несомненно, заинтересует.

Едва лодка Фрица коснулась берега, как три брата вытянули ее вместе с гребцом на берег и дотянули с ликующими возгласами до дома, а потом сразу же на носилках принесли туда же бесформенную, похожую на надутую жабу тушу морского зверя и мешок, наполненный большими плоскими и тяжелыми моллюсками. Затем все уселись вокруг Фрица и стали с нетерпением ждать рассказа о его путешествии. Долго упрашивать добытчика не пришлось. Ему и самому не терпелось поведать обо всем случившемся.

— Дорогой отец, надеюсь, ты не сердишься на меня за то, — начал он, — что я уехал не попрощавшись, — уж очень захотелось осмотреть места по ту сторону утесов, где я добыл моржа. Боясь, что ты не позволишь мне совершить такую прогулку одному, я решил действовать на свой страх и риск и отправиться туда тайком. А потом уж как-нибудь искупить свою вину. Конечно, я загрузил лодку, как полагается, съестными продуктами, питьевой водой, боеприпасами, снастями для лова и стал ждать ближайшего благоприятного случая. И дождался. Сегодня выдалось такое прекрасное утро, а море было так спокойно! Когда вы занимались своими делами в пещере, я потихоньку вышел, взял топорик и орла, сел в каяк и отдался на волю Шакальего ручья, который не замедлил унести меня в морские дали. По компасу я внимательно следил за курсом, чтобы потом найти обратный путь.

Проплывая мимо взорванного корабля, я рассмотрел на дне, поскольку вода была чистейшая, множество пушек более крупного калибра, чем наши, ядра, металлические штанги. Жаль, нет возможности поднять все это, пригодились бы!

Потом я резко повернул наискосок в западном направлении — снова в сторону побережья, между скалами какого-то разрушенного предгорья, каменная порода там образовала причудливые формирования, где-то возвышавшиеся над водой, где-то громоздившиеся под ней. В самых недоступных местах пронзительно галдели стаи морских птиц, вероятно, высиживавших птенцов.

На более пологих склонах, греясь на солнце, кричали, пищали, фырчали, ревели кто во что горазд крупные морские звери. Лежали они группами — морские львы, морские котики и морские слоны, неподалеку резвились киты.

Признаюсь, стало немного не по себе при виде таких гигантов. Поэтому я старался пробраться мимо утесов так, чтобы не вступать в контакт со всей этой живностью. Лишь часа через полтора я почувствовал себя в полной безопасности. В этот момент великолепные каменные сводчатые ворота в готическом стиле, естественное творение природы, были открыты. Они напоминали опорную арку огромнейшего моста, а сама скала с другой стороны уходила далеко в море.

Я с большой осторожностью проплыл через ворота, благополучно миновав высокую каменную арку, и оказался в заливе с низким берегом, за которым начиналась почти необозримая степь. Слева ее замыкало нагромождение скал, а справа — спокойное течение орошающей эту степь реки. За рекой, похоже, простиралось большое заболоченное пространство. И наконец, совсем вдали виднелись мощные кедровые деревья.

Я двигался вдоль живописного побережья и рассмотрел в глубине вод на каменистом грунте обширные россыпи довольно крупных моллюсков, похожих на обычные устрицы. На вид они казались более жирными и питательными, нежели маленькие устрицы в бухте Спасения. Чтобы убедиться в этом, я подхватил багром несколько экземпляров, сложил в сетчатый мешок, выбросил на берег, не вылезая из каяка, и поплыл обратно за новыми; хотелось привезти лакомство в Скальный дом, поэтому ради сохранности я сложил добычу в обычный заплечный мешок и потащил по воде за кормой лодки. Когда я снова возвратился к прежнему месту на берегу и осмотрел моллюсков на суше, то оказалось, что все они на жгучем солнцепеке подохли и полностью раскрылись… пропало всякое желание их пробовать. Однако любопытство все-таки взяло верх… я начал резать ножом моллюсков, но мясо оказалось жестким, я даже засомневался, пригодны, ли они вообще к употреблению, даже после варки. Кроме того, лезвие ножа все время натыкалось на что-то твердое как камень; наконец я кончиком ножа вытащил несколько горошин — крупных и небольших — словно выточенных из перламутра. Блестящие горошины размещались между мясистой массой и крышкой раковины. Один шарик оказался даже величиной почти с орех. Я сложил перламутровые камешки в бамбуковую коробочку. Отец, посмотри, это настоящие жемчужины?

— Фриц, дай поглядеть! — закричали братья в один голос. — Ух ты! Какие красивые! И блестят! Настоящий клад!

— Да, — согласился я, — ты действительно нашел сокровище. Любой позавидует. Нам, правда, жемчужины пока без надобности. Но позже предлагаю исследовать это место. Возможно, в будущем открытие Фрица сослужит добрую службу.

— Потом я поел, выпил воды, отдохнул, — продолжал Фриц, — и поплыл дальше без всякой цели вдоль низкого берега, изрезанного многочисленными бухточками. Продвигался вперед не спеша, так как тащил на буксире мешок с устрицами. Увидел несколько мелких речек, медленно несущих свои воды и заросших красивыми водорослями, такими густыми, что порой казалось, это не реки, а заливные луга, тем более что по ним, будто по земле, сновали туда-сюда водоплавающие птицы. Пополнив запас питьевой воды, я решил закончить осмотр границ большого залива, который назвал Жемчужным. Вскоре я добрался до лежащего на другой стороне предгорья, почти симметрично противостоящего опорной арке. Они отстояли друг от друга на расстоянии полутора-двух часов пути, если идти по прямой линии, и оба объекта выступали далеко в море; между их крайними точками смыкания находился скалистый риф, отсекающий почти полностью залив от открытого моря, оставляя лишь узкий, но удобный проход. Остальное пространство занимали утесы и песчаные отмели. Таким образом, залив представлял собой прекрасную естественную гавань, недоставало только города.

Я попытался воспользоваться проходом и выйти из залива в море, однако начался прилив, каяк мог перевернуться, поэтому вынужден был отказаться от задуманного. Пришлось плыть вдоль рифа, повернуть в сторону предгорья, затем снова двигаться вдоль огромной скалистой стены в направлении суши. Почему-то не встретил ворот, виденных раньше на противоположной стороне. Зато скоро заметил множество зверей, по виду напомнивших обычных тюленей. Они лежали на скалах, играли, резвились, ныряли, плавали. Захотелось заполучить одного такого зверя. Но как? Выстрелом не достать, далековато. Незаметно подкрасться? Тоже рискованно: могу не убить, а ранить, и зверь уйдет под воду. Решил действовать иначе: подвел лодку за выступ скалы, взял гарпун и метнул его. Гарпун, пролетел стрелой и попал в одну прекрасную взрослую особь. Это произошло почти мгновенно. По камням я подбежал к месту ранения зверя и добил его лодочным багром. Интересно, что другие тюлени словно сквозь землю провалились. Исчезли, будто по мановению волшебной палочки.

— А как тебе удалось, — спросил я Фрица, — доставить добычу домой? Ведь тяжесть-то какая!

— Да, пришлось поломать голову, — ответил он. — Вспомнил о методе гренландцев надувать зверя, но у меня не было трубочек — на голой скале не сыщешь ни стержня, ни крючка. В полном унынии я раздумывал, что же делать, и случайно обратил внимание на стаи морских птиц, беззастенчиво кружившихся надо мной. Это были чайки, морские ласточки, альбатросы, фрегаты. Я бросил в них орла, он очень удачно ударил в одну большую птицу, и она, оглушенная, тотчас упала, распростерши крылья. Передо мной лежал большой альбатрос, килевые перья хвоста которого вполне годились для исполнения моего замысла. Их я и использовал для надувания морского зверя; вскоре тот был готов к плаванию. Я перетащил каяк к стенке рифа, обращенной к морю, и прикрепил перевязанного зверя к лодке, удачно преодолел прибой и вышел в открытое море. Вскоре я снова оказался в знакомых водах, откуда мог различить наш весело развевающийся флаг и услышать пушечный выстрел, засвидетельствовавший, что вы находитесь поблизости.

Таков был рассказ Фрица. По окончании его все, не сговариваясь, подбежали к привезенной добыче. Фриц же подал мне знак отойти в сторонку к дальней скамейке.

— Отец, послушай, что я скажу! — возбужденно прошептал он. — Альбатрос был не простой. Одна нога его была обмотана льняной тряпочкой. Я снял тряпочку, и знаешь, что увидел? На ней красной краской было написано на английском языке: «Спасите несчастную англичанку с Дымящейся горы».

— Неужели правда?! — всплеснул я руками.

Фриц схватил меня за плечи.

— Невероятно? — произнес он дрожащим голосом и оглянулся, чтобы удостовериться, что мы по-прежнему одни. — А что почувствовал я, дорогой отец, снова и снова перечитывая эти несколько строк! Меня будто током ударило. Боже мой, думал я, не сон ли это? Неужели на нашем безлюдном острове есть еще одна живая душа? Кто она? Каким ветром ее занесло? Причина, вероятно, та же: шторм, кораблекрушение! Если бы я только мог найти несчастную, спасти или хотя бы утешить! Бедное создание!

Думая так, я вынул перо из альбатроса, обмакнул его в кровоточащую рану убитого тюленя и попытался написать на тряпочке несколько слов, но выходило плохо, буквы расплывались, тогда я разорвал носовой платок и четко вывел на английском: «Не теряйте веру в Бога! Надеюсь, помощь близка». Потом привязал обе тряпочки к ногам альбатроса, с тем чтобы несчастная англичанка поняла, что птица побывала в чужих руках. Я размышлял так: вероятно, потерпевшая кораблекрушение приручила птицу, а значит, рано или поздно альбатрос возвратится назад к Дымящейся горе, которая, возможно, находится не так уж и далеко.

С помощью крепкого медового напитка мне удалось привести оглушенную птицу в чувство. Она поднялась, стала топотать ногами, расправлять крылья, несколько раз взмахнула ими, а потом вдруг стремительно взлетела и понеслась в западном направлении. Я думал, что смогу на каяке проследить ее движение, но альбатрос исчез из виду.

А теперь, отец, все мои мысли о том, дойдет ли послание до адресата? Где находится несчастная англичанка? Можно ли ее спасти?

— Дорогой сын, — сказал я, — то, что ты рассказал, пожалуй, самое важное из всех пережитых нами событий. Ты вел себя достойно и благоразумно. Спасибо, что доверил мне свою тайну, пусть пока она останется нашей общей, не будем беспокоить других. Ведь не известно, когда написана записка и жив ли ее автор. Альбатрос — сильная птица, возможно, она прилетела из дальних краев. А теперь пойдем к нашим, мне надо кое-что сказать.

Я взял Фрица за руку, и мы подошли к остальным. Родные, словно что-то почувствовав, выстроились в ожидании полукругом. И я начал весьма торжественно:

— Матушка, вот твой старший сын. Ребята, вот ваш старший брат. Вы хорошо его знаете, знаете, что он всегда вел себя мужественно, разумно и инициативно. Отныне я объявляю его взрослым мужчиной. Он волен теперь всегда и во всем поступать так, как ему подсказывает совесть и здравый смысл. Я освобождаю его от отцовской опеки. Отныне он мой друг, ровня мне.

Фриц был потрясен услышанным. Мать со слезами на глазах обняла его, расцеловала и тотчас удалилась — по такому случаю нужно было накрыть праздничный стол.

Братья от всего сердца поздравили Фрица с возведением в статус взрослых. Мы отпраздновали это событие вкусной едой, песнями и беседами.

На следующее утро, после завтрака, исполнив необходимое, ребята тотчас же обратились ко мне с просьбой не мешкая поехать за жемчужинами.

— Повремените, — посоветовал я, — следует запастись подходящими инструментами. Я не против экспедиции, но к ней нужно хорошо подготовиться.

Все принялись за работу. Я выковал двое граблей, снабдив их деревянными черенками, на которых закрепил по два металлических кольца. За эти кольца их можно было веревкой привязывать к лодке и во время плавания волочить по дну, где предположительно находились устрицы с жемчужинами.

Франц помогал матери в изготовлении длинного сетчатого мешка, который намечалось закрепить на больших граблях, — в него должны были попадать содранные со дна моллюски.

Фриц очень старался, но был молчалив и держался особняком, по собственному усмотрению обустраивая второе сиденье в передней части своей лодки. Он явно надеялся… Ничего не подозревавшие братья, правда, полагали, что это для них сооружается местечко для отдыха. Фриц же не возражал, но и не давал никаких пояснений.

Когда все было подготовлено и установилась благоприятная погода, мы отправились в путь. Дома на хозяйстве остались матушка и Франц. За довольно короткое время был проделан весь путь, описанный ранее Фрицем, и еще до наступления вечера мы прибыли в бухту с устрицами. Поужинав, приготовились ко сну. Собаки остались на берегу у разложенного для них костра. Сами мы спали в лодке, бросив, однако, якорь неподалеку от берега, чтобы в случае нужды защитить наших оружейным огнем. Спать было тепло и мягко. Беспокоил поначалу только вой шакалов, доносившийся с суши.

Днем мы причалили к берегу, съели холодный завтрак и без промедления погребли к устричной банке, где с помощью граблей с сетчатым мешком и других снастей быстро выловили множество моллюсков. Воодушевленные успехом, мы целых два дня занимались этим несколько однообразным делом. Потом разложили устриц рядами на берегу.

Вечером перед ужином состоялась прогулка по окрестным местам, сопровождавшаяся добычей устриц, ловлей птиц, похожих на куропаток или маленьких куликов. Ну а напоследок мы вознамерились посетить ближний лесок, где предположительно водились дрофы, павлины и другая живность. Первым тронулся в путь Эрнст в сопровождении шустрого Буланки, за ним, чуть позади, шел Жак с Поспешилкой. Я и Фриц задержались у лодки, чтобы привести в порядок снасти.

Вдруг раздался выстрел, крик и потом второй выстрел.

Билли и Каштанка сразу же помчались к месту происшествия.

— Без мужчины там не обойтись! — крикнул Фриц и бросился вперед, срывая на ходу повязку с орла. Вот он подбросил его в воздух, потом выстрелил из пистолета, после чего вместо прежнего крика о помощи послышался ликующий возглас: — Ура, победа!

Само собой разумеется, победоносный крик несколько успокоил меня, и я умерил свой стремительный бег. Не прошло и двух минут, как показался между деревьев Жак, поддерживаемый с двух сторон Эрнстом и Фрицем. Он какими-то странными жестами пытался что-то объяснить. «Слава Богу, может идти, значит, ничего страшного, — подумал я и решил: — Надо бы собраться всем вместе в лагере на берегу, где стояли сбитые стол и несколько скамеек».

Когда троица приблизилась ко мне и крутившемуся рядом Поспе-шилке, Жак стал еще жалобнее охать, стонать и с самым мрачным видом приговаривать:

— И тут болит, и там болит… Ни одного живого места на мне. Калека я!

Осмотрев сына, я, к счастью, не нашел ни ран, ни серьезных ушибов; на теле были заметны только несколько пятен — следов от сильного толчка или удара. Парень жаловался на боль в мышцах.

— Перестань, — попросил я, — ведь ничего страшного не случилось. Ты жив, ты вне опасности. Скажи лучше, что же произошло с бравым молодым охотником?!

— Да, я как пришибленный, — причитал Жак, — как через мясорубку прокрученный! Окажись зверюга хоть на сантиметр ближе, он вспорол бы мне живот, и тогда прощай молодой охотник… Но смелые собаки и гарпун Фрица показали чудовищу, где раки зимуют.

— Ну говори же яснее! Без всяких околичностей. Что случилось?!

— Страшный африканский кабан, — взял инициативу на себя Эрнст. — С отвратительными мясными наростами под глазами, с полуфунтовыми клыками до висков и пятачком размером в ладонь. Он пропахал землю точно лемех плуга, оставив после себя порядочную борозду.

— Теперь понимаю. Опасность была действительно немалая. Что ж, придется заняться несчастным пострадавшим. Помочь ему прийти в себя, восстановить силы…

Я дал больному бокал Канарского шампанского, еще раз осмотрел ушибы и отнес в лодку, уложив где помягче. Жак почти тотчас же заснул. Более о его здоровье нечего было беспокоиться.

Сойдя на берег, я обратился к Эрнсту:

— Ну, а теперь, расскажи все поподробнее, внеси наконец ясность!

— Когда я с Буланкой первыми вошли в лесок, — начал он, — собака неожиданно рванула в кустарник. Там, должно быть, и отдыхал этот зверь. Сильно хрюкая и сопя, он показался из-за кустов, остановился неподалеку и стал тереться клыками о дерево. Я рассмотрел его — страшилище. Между тем подтянулся и Жак. И как только Поспешилка с Буланкой учуяли поблизости дичь, они завыли и стали ходить кругами, примеряясь к нападению. Я осторожно перебегал от дерева к дереву, чтобы незаметно приблизиться к кабану на расстояние выстрела. Но Поспешилка вдруг неожиданно подскочил слишком близко к зверю и получил сильный удар, от которого с визгом перевернулся. Тогда Жак разозлился, прыгнул вперед и выстрелил, но то ли не попал, то ли слегка задел хряка. Тот, конечно, взбесился и помчался на обидчика. Жак бросился бежать. Чтобы помочь ему, я выстрелил, но тоже промахнулся и еще больше разъярил зверя. Наш отважный молодой охотник так быстро улепетывал, что споткнулся о корень и упал. Зверь мог наброситься на него, но Буланка и Поспешилка уже пошли в атаку, и кабану самому пришлось защищаться. А потом подоспели Билли и Каштанка. Они стали таскать зверя за уши, а сверху на него налетел орел. Оставалось только выстрелить и прикончить кабана.

Мы помогли стонущему Жаку подняться и возвратились с поля битвы как настоящие герои, хотя и пострадавшие.

При этих словах я не удержался и рассмеялся, вспомнив, как наш герой смело расправлялся с ужином.

Незаметно наступила ночь. Пора укладываться спать. Собаки остались лежать возле убитого кабана. Как всегда, мы разожгли костер, перекусили бутербродами, возвратились к лодке и спокойно проспали в ней до утра, так, словно ночевали в своем Скальном доме.

Утром встали, прихватили оружие и отправились к месту схватки, чтобы обследовать убитого кабана и решить, что же делать дальше. Жак остался лежать в лодке — герой явно нуждался в дополнительном отдыхе.

Едва мы приблизились к роще, как Поспешилка и собаки радостно бросились нам навстречу. Они, наши верные помощники, провели всю ночь на страже у туши кабана. Меня изумили размеры хряка и его устрашающий вид. Думаю, этот кабан мог бы оказать достойное сопротивление и дикому буйволу, и даже самому льву.

Пока я разглядывал добычу, раздался веселый голос Фрица:

— Вот и представилась возможность пополнить запасы вестфальской ветчины, которая уже на исходе. Неплохие окорока получатся. Большущие!

— Надо не забыть о голове, — заметил Эрнст, — Жак хотел использовать ее в качестве музейного экспоната. Давайте потащим тушу на берег и там разделаем ее.

— Я готов, — заявил Франц.

— Согласен, — отозвался я, — только, боюсь, мясо старого африканского кабана не годится для жаркого.

Между тем Фриц срубил с ветвистого, покрытого густой листвой дерева много веток. Мы соединили их в вязанки, разложили рядком на земле, перетянули веревками, прихваченными с собой в большом количестве. Договорились, что четыре окорока и голова будут для нас. Соорудили из ветвей пять волокуш. В три впрягли трех собак, я взял на себя четвертую, Эрнст и Фриц — пятую. Каждая собака тянула за собой окорок, достался и мне окорок, а братьям — огромная кабанья голова, которой они хотели порадовать Жака. Сказать откровенно, мы не особенно годились на роли тягловых животных, но в общем-то справились с заданием и без остановок дошли до берега. Распрягли себя и собак; собаки тотчас бросились назад, так как поняли, что остатки добычи — в их полном распоряжении.

Фриц быстро взял лопату и начал копать яму, ему помогал Эрнст.

— Мы хотим, — сказали они, — преподнести Жаку сюрприз и зажарить кабанью голову по-таитянски. Должно всем понравиться.

Молодые люди разожгли в яме костер и развесили над ним окорока, чтобы опалить щетину с помощью докрасна раскаленных металлических прутиков.

Жак между тем проснулся и включился в общую работу. В основном он занимался головой кабана. Очищать окорока от паленой щетины — занятие не из приятных! — взялся я.

Когда стало смеркаться, раздался вдруг страшный, оглушительный рев. От неожиданности все застыли на месте. Что это? Грозные рычания повторялись с небольшими перерывами снова и снова — то сильнее, то слабее. Потом наступила тишина. Мы стали надеяться на лучшее, но все же всматривались в темноту. Рычали явно из леса. Скоро все повторилось снова, казалось, рев вырывался из груди гигантского животного. Фриц выжидающе выпрямился, в глазах его загорелся огонек.

— Должно быть, лев! — промолвил наконец он. Схватил ружье и прыгнул в свою лодку. — Раздувайте огонь, — крикнул он нам, — подготовьте ружья к бою, я зайду с другой стороны.

И он стрелой помчался вдоль берега к устью ручья. Мы, не раздумывая, бросились выполнять его план. Подбросили в костер дров — сколько успели второпях, схватили ружья, достали охотничьи ножи, прыгнули в лодку и стали ждать, готовые в любую минуту принять бой или плыть в сторону открытого моря. Неожиданно из лесу прибежали собаки, а вместе с ними Поспешилка и Щелкунчик. Обезьянка скалила зубы, металась по берегу, пытаясь прыгнуть в лодку. Собаки и шакал с вздыбленной шерстью и навостренными ушами встали позади костра и уставились в сторону леса, иногда громко лая, иногда жалобно поскуливая. Рев не прекращался, исходил он приблизительно с того места, где лежала туша кабана, потом стал приближаться к нам. Вероятно, хищника привлек запах кабаньих кишок.

Но действительно ли нам предстояло сразиться со львом? Я в том почти не сомневался. Хотя за все годы, проведенные на острове, мы ни разу не встретили хищника. Но вот почти рядом с костром промелькнула чья-то тень. Свирепый рев, два стремительных прыжка — и вот перед нами царь зверей! Стало по-настоящему страшно. У костра лев свернулся почти клубком и сверкающими глазами поводил то на собак, то на подвешенные окорока. Потом он медленно, как бы нехотя, поднялся, потоптался, остановился, издал грозное рычание и закружил вокруг костра. Несколько раз он удалялся в сторону ручья, пил воду, потом снова возвращался. И каждый раз, угрожающе рыча, все ближе подходил к огню — осторожно, но уверенно. Собаки позади костра скулили, поджав хвосты. Я не решался стрелять; неровное пламя костра, непредсказуемые движения льва не позволяли спокойно прицелиться. И вот теперь лев остановился, прогнулся, подобрался к костру, прилег, опустил голову на вытянутые передние лапы: глаза искрятся, хвостом бьет по земле… Я поднял ружье… И тут прозвучал выстрел — откуда-то из темноты. Я понял: это Фриц! Лев хрипло проревел, очевидно в последний раз, привстал на несколько секунд, потом покачнулся и рухнул на землю.

— Спасены! — крикнул я, почти задыхаясь от волнения. — Фриц, кажется, попал ему в сердце! Мастерский выстрел! Оставайтесь пока в лодке и держите наготове оружие, все может случиться. Я побегу туда.

Несколько взмахов веслом — и я оказался почти у берега. Подбежали, радостно повизгивая, собаки, но потом снова стали всматриваться в ту сторону, откуда пришел лев. Значит, опасность не миновала? Из темноты двигался к нам прыжками зверь, такой же большой, как и убитый. Да, это была львица! Перед костром она остановилась, начала подвывать и кружить вокруг огня, не обращая внимания на собак. Очевидно, искала своего друга. Какое счастье, что они не пришли вместе! Но вот она увидела его, прыгнула, тронула лапой, лизнула рану. Потом высоко подняла свою голову и протяжно, жалобно завыла. Мы вздрогнули. И в ту же секунду раздался выстрел, и правая передняя лапа зверя опустилась. Я тотчас поднял ружье, прицелился и выстрелил. И снова страшный вой — выстрелом львице раздробило нижнюю челюсть. Теперь вперед бросились собаки. Они напали на раненую и стали кусать ее. Все закрутилось в едином клубке тел — прыгающем, катающемся, извивающемся в свете догорающего костра. Яростный рев мешался с визгом собак. Стрелять я не мог, боялся задеть собак. Львица вдруг сильно ударила Билли, отчаянно вцепившуюся ей в горло, и разорвала бедняге живот. Вне себя от горя я подскочил и всадил охотничий нож прямо в грудь зверя, но было поздно. Скоро появился Фриц. Враг был мертв, но за его смерть пришлось заплатить дорогой ценой.

Мы позвали Эрнста и Жака и, потрясенные случившимся, все еще не верили, что потеряли столь дорогое нам существо.

— Сходите, — наконец произнес я, — принесите факелы. Давайте внимательно обследуем поле битвы.

Да, Билли погибла, она лежала все еще судорожно вцепившись челюстями в горло львицы. Рана ее была ужасна. Билли пала жертвой собственного мужества и верности.

— Вот что, Эрнст, — сказал Фриц после долгого молчания, — ты обязан написать добрую эпитафию в честь Билли. Она заслужила это.

— Согласен, — ответил Эрнст, — только дайте мне опомниться, оправиться от потрясения. Видите, какие у зверей лапы, а пасти какие! Плохо бы нам пришлось.

— Да, — согласился я, — без снайперского выстрела Фрица дело, похоже, обернулось бы катастрофой. Спасибо тебе, сын! И сегодня ты вел себя как полагается!

Фриц покраснел от радости и смущения.

— Давайте завтра снимем с убитых врагов шкуры, — предложил он, — а что касается Билли, то похороним ее немедленно при свете факелов, воздадим ей честь, она того заслужила.

Фриц и Жак быстро вырыли могилу, грунт был нетвердым. Я высвободил челюсти собаки, осмотрел раны Каштанки, Буланки, Поспешилки — они оказались неопасными.

Мы уложили павшую героиню в готовую могилу, засыпали землей и поклялись, что со временем возведем над ней величественный курган.

— А когда же будет готова эпитафия? — спросил Фриц.

— Пожалуйте, — сказал Эрнст и начал с пафосом читать:


Вот здесь могила Билли.
Собаки? Что с того?
Не часто встретишь в мире такое существо!
Она была охотницей, защитницей, подругой,
На ласку отзывалась, сражалась без испуга.

Она в борьбу вступила и смерь свою нашла,
Но жизнь своих хозяев такой ценой спасла.
Шла, как идут герои, на зов судьбы своей,
Пока в крови не пала от львицыных когтей.

— Очень хорошо, парень, — сказал Жак и пожал руку брату.

Решено было позже поместить на могиле эту эпитафию, на вечную память.

— Что, так и будем всю ночь стоять как на вахте? — спросил вдруг Жак. — Не знаю у кого как, а у меня уже бурчит в животе. Не откушать ли нам мяска? Свиная голова ни в коем случае не должна превратиться в мумию.

Мы все тоже вдруг почувствовали голод, но когда подошли к кострищу, то вместо жаркого обнаружили обугленные головешки. Ребята приуныли. Только я решительно проткнул несъедобный верхний слой до самого рыла. Оно оказалось вкусным и приятным, хватило на всех. Насытившись, мы решили отдохнуть в лодке. Но было холодно, поэтому пришлось утепляться.

Резкая смена дневной жары ночным холодом часто опасна для человека; кстати, перепадом температур, скорее всего, объясняется то, что многие звери теплых зон, такие, например, как гиена и лев, имеют густую шерсть…

Встали с восходом солнца и, бодрые и веселые, принялись снимать шкуры с животных. На это ушло несколько часов. Звериные туши остались лежать на месте. Незамедлительно, откуда ни возьмись, налетели птицы. Солнце грело довольно сильно, запахло гнилым, зловоние исходило от наших устриц на берегу. Оставив все как есть, мы поспешили домой.

Жак посчитал, что шкура льва отлично заменяет пальто, и набросил ее себе на голову и плечи. Братья смеялись и называли его Геркулесом.[78]

Еще он не захотел плыть в каяке, уверяя, что от двухлопастного весла у него болят руки, а от ударов кабана саднят раны. Жак и Эрнст сели ко мне в лодку, где благодаря парусу можно было плыть, не прибегая к особым физическим усилиям.

Фриц поместил в каяк провиант и всем своим видом дал понять, что предпочитает плавание в одиночестве.

Мы тоже загрузили лодку охотничьей добычей, подняли якорь и покинули Жемчужную бухту. Двигались в направлении к рифу, к уже упомянутому проходу, соединявшему бухту с открытым океаном. Мы потратили почти два часа, чтобы выйти в океан, и это произошло из-за Фрица. Он причалил к нам и передал мне письмо, якобы полученное с утренней почтой, когда я еще спал.

Я не особенно удивился, так как привык к «почтовым» шуткам ребят и розыгрышам. Однако все же спустился в «каюту», чтобы изучить содержание послания. Конечно, голова моего сына была забита мыслями о несчастной англичанке, о необходимости помочь ей. Чтобы отговорить парня от авантюрных планов, я покинул «каюту», но дать доброе напутствие Фрицу не удалось — он был уже далеко и греб в противоположном нашему курсу направлении. Я взял рупор и прокричал ему вслед: «Доброго пути, Фриц, будь осторожен и поскорее возвращайся!» Но он, кажется, не слышал моих слов, поскольку не отозвался и скоро скрылся за предгорьем, которое, находясь напротив мыса с аркой, служило границей для прекрасного Жемчужного залива. Я предложил назвать этот выступ мысом Прощания.

Фрица решили не ждать, чтобы не волновать матушку поздним возвращением; курс взяли на восток и к вечеру благополучно прибыли в бухту Спасения. Матушка радовалась нашему прибытию, но опечалилась отсутствием Фрица. Франц горевал из-за гибели славной Билли. Но свиные окорока и львиные шкуры смягчили боль утраты.

На следующее утро я сам отвез шкуры животных в дубильню на Акульем острове. Там заложил их в кислый раствор на протравливание. Захотелось сохранить на шкурах ворс и изготовить из них мягкую пушнину. Миновало пять дней со дня отъезда Фрица, он не появлялся и не посылал вестей. Мы обеспокоились. Наконец я не выдержал и предложил ехать ему навстречу — во всяком случае до Жемчужного залива, куда Фриц, по всей вероятности, уже прибыл. Мой план одобрили, даже матушка решилась ехать с нами. Она всех поторапливала. Я принялся готовить пинасу к отплытию. Без промедления приступили к делу: мы положили судно на бок, начисто оскоблили и проконопатили днище, кое-что подправили на киле. Двое из братьев были моими подручными, а третий помогал матушке, которой предстояло со многим управиться: привести в порядок паруса, изготовить большие и маленькие мешки, собрать провиант. Через несколько дней все было готово к отплытию, к тому же и погода установилась хорошая. Вот мы и отправились ранним утром в путь под крики «ура!» и радостный лай собак. Свежий ветерок подхватил нас и понес из тихой бухты Скального дома в открытое море. Не успели мы оглянуться, как были уже почти на месте; убрали парус и повернули вправо в сторону суши. Более крупное судно могло пройти здесь с большой осторожностью, мы же вошли в бухту и тихо заскользили по зеркальной глади вод. Скоро нашу лодку окружили игривые дельфины. Вдруг я заметил дикаря в каноэ;[79] он выплыл из-за рифов, понаблюдал за нами, а потом скрылся за прибрежными скалами.

Я испугался, велел зарядить пушки, подготовить к стрельбе ружья и поскорее соорудить из мешков с кукурузными початками заслон, на случай если дикари станут метать стрелы, копья или камни.

Снова появилось каноэ, в нем сидел гребец, он тоже чего-то выжидал. Самым разумным было поднять на судне белый флаг, чтобы дать дикарям знак о наших мирных намерениях. Правда, вскоре появилась еще лодка. Создавалось впечатление, будто сменяющие друг друга разведчики наблюдают за нами и поочередно удаляются для донесения о результатах разведки. Мы подошли ближе к тому месту, где заметили последнего разведчика. Я схватил рупор и прокричал несколько приветствий на малайском языке, позаимствованных из книг о путешествиях. Однако ответа не последовало. Тогда Жак, смеясь, отпустил несколько сочных матросских ругательств. Казалось, они подействовали, так как тотчас появился дикарь с зеленой ветвью в руке. Греб он прямо к нам. Прошло еще несколько минут. И вдруг Жак громко захохотал:

— Ох, да это же Фриц! И чего он дурачится!

И действительно, мы узнали Фрица. Он плыл на своей лодке, украшенной моржовой головой, его лицо и руки были черными, одежда очень странной. Он кланялся, кивал головой, посылал воздушные поцелуи и вел себя, по словам Жака, как сумасшедший.

Скоро мы подняли его и лодку на палубу. Объятиям и приветствиям не было конца. Все даже перепачкались в черную краску, что послужило поводом для новых шуток и прибауток.

— Юноша, как ты выглядишь и что за представление ты устроил! — наконец воскликнул я.

— Все расскажу, — пообещал он, — дайте только срок.

Я отвел его в сторону и быстро спросил:

— Ты достиг цели своей поездки? Говори, не тяни!

— Да, — ответил он, — я очень счастлив, отец.

— Так, а что означает сей маскарад?

Он засмеялся:

— Я принял вас сначала за настоящих малайских морских разбойников и попытался с помощью всяких приемов удержать на расстоянии от того островка, где вы увидели меня в первый раз. А ночью хотел забрать мою подопечную и доставить в Скальный дом.

Разговор наш прервала матушка, которой я рассказал о цели поездки Фрица. Она потребовала от сына прежде всего привести себя в порядок, ей не по нраву было видеть перед собой «мавра». С большим усердием мы чистили и скребли Фрица, пользуясь всеми доступными средствами, пока наконец не увидели перед собой европейского человека, готового удовлетворить наше любопытство.

Но сначала нужно было найти подходящее место и поставить пинасу на якорь — начинался прилив. Фриц настоятельно рекомендовал именно тот маленький островок, на котором он высадил свою спутницу. Я с радостью одобрил это предложение, сердце забилось сильнее, как только представилось, что скоро поздороваюсь с другим существом, попавшим, как и мы, в беду. После стольких лет одиночества! И вдруг… человек! Я взглядом дал понять Фрицу, что согласен. И Фриц сразу развил бурную деятельность: подскочил к мачте, развернул парус, там — подтянул тали, а здесь — что-то ослабил, кричал мне, куда править, и, наконец, соскочил с палубы в каяк, уже снова спущенный на воду.

Он шел впереди, определяя нужное направление, и привел нас к маленькому, романтическому островку в большом Жемчужном заливе, где две узкие полоски земли окаймляли с двух сторон глубокую бухточку, так что судно можно было с помощью каната надежно привязать к ближайшему дереву.

Фриц проворно выпрыгнул из своей лодки и, не оборачиваясь и не сказав ни слова, ринулся в ближний лесок, где под сенью высоких пальм стоял шалаш, построенный почти по готтентотскому[80] способу. Мы, конечно, шагали следом и вскоре увидели перед шалашом очаг из крупного кругляка, посередине которого вместо сковородки или кастрюли лежали красивейшие створки моллюска.

Фриц не заметил, что мы пришли с ним почти одновременно. Он шел по лесу и кричал: «О-го-го-го» и «Ау-ау». Когда наконец он обернулся и увидел нас, то сильно покраснел.

Почти сразу же послышался шорох в листве ближайшего дерева — по стволу спускался на землю стройный молодой подросток в матросском одеянии. Увидав нас, он испугался.

А мы? Мы стояли, словно пригвожденные, не смея дышать, не смея верить собственным глазам. Человек! После десяти лет одиночества, и вот — человек! После десяти лет — посланец из далекого большого мира! Ощущение небывалого счастья охватило нас, мы и слова были не в силах вымолвить. Незнакомец в смущении тоже застыл на месте. Фриц горделиво смотрел то на нас, то на своего подопечного, а потом сорвал с головы шляпу, подбросил ее вверх и с ликованием возвестил:

— Да здравствует молодой лорд Монтроз с Дымящейся горы; мы приветствуем его как друга и брата в нашем семейном кругу!

Когда первое напряжение спало, мы окружили незнакомца. Я как мог сдерживал бурные проявления чувств своих ребят, так как понял, что Фриц не хотел пока раскрывать правду, не хотел говорить, что это — девушка. Я обменялся понимающим взглядом с женой, потом взял юного лорда за обе руки и подвел к матушке, которая встретила его с распростертыми объятиями, улыбкой и всхлипываниями.

Растроганный до слез, я сказал:

— Добро пожаловать, дорогое дитя.

— Иди сюда, — воскликнула матушка, притянула его к себе и поцеловала в губы.

Юный лорд тоже не удержался от слез и спрятал лицо на груди матушки. Фриц старался не смотреть на нас, он волновался, радовался, беспокоился. Тогда я обратился к ошалевшим от радости ребятам и сказал, что расспрашивать спасенного еще не наступило время, прежде нужно позаботиться о еде, помочь незнакомцу освоиться с новой средой, отдохнуть. Таков долг хозяина.

— Трудно, конечно, сдерживаться, — высказался Жак. — Я страшно счастлив, не знаю что и делать. Такое небывалое событие, попробуй вести себя прилично!

— Пошли, — сказал Эрнст, — принесем еду и питье из лодки. А после сытного праздничного обеда послушаем рассказ Фрица.

Ребята побежали к пинасе. Достали походный стол, стулья, посуду и столовые приборы. Был настоящий праздник! Матушка принялась колдовать над стряпней, не скупясь, расходовала фисташки, изюм, миндаль, сахар и выпечку кассавы. Получился, по словам Жака, «пир богов». При этом молодой лорд Эдуард так умело и ловко помогал матушке в приготовлении праздничного стола, что чуть не выдал себя. Ведь у мальчиков, как они ни старались, все равно получалось иначе, слишком по-мужски. После выпитого шампанского из кубков местного производства ребята не в меру развеселились, стали шутить и поддразнивать молчаливого, скромного незнакомца. Одним словом, вели себя так, как принято у молодых людей в компании, когда они хотят кому-то понравиться. Фриц забеспокоился, но старался скрыть свою озабоченность под маской наигранной веселости.

Я понял, что требуется мое вмешательство, и строго скомандовал: «Пора спать!» Сэр Эдуард хотел было снова устроиться на дереве, но матушка запротестовала: согласно правилам гостеприимства гостю предоставили ночлег на нашем корабле. Там было удобно, тепло и уютно.

— Ах, наш новый друг нисколько не избалован, — сказал по этому поводу Фриц, — он спал на дереве, когда я отдыхал в шалаше. Во время переезда сюда мы почти всегда ночевали на скалах в море, боясь нападения хищных зверей. Иногда ночевали в лодке — вытаскивали на сушу и прятались в отверстиях для сидений, укрываясь камышами. На головы надевали большие шляпы из тростника, а заряженное оружие всегда клали рядом с собой. На этом островке мы тоже провели несколько дней, так как нужно было починить лодку.

Матушка заявила, что нашему новому другу нужен покой. По всему видно, он очень устал. Она повела гостя к кораблю. Ребята, разгоряченные вином и возбужденные встречей с незнакомым человеком, остались у огня, щелкали орехи, лакомились ядрышками из шишек пинии и старались получить как можно больше информации о случившемся.

Фриц добродушно отвечал на все подковыристые вопросы. Он подробно рассказал об альбатросе и настолько увлекся, что не заметил, как несколько раз назвал сэра Эдуарда мисс Дженни, а потом, забывшись, стал с жаром рассказывать о несчастной англичанке и ее страданиях. Братья тотчас поняли, в чем дело, многозначительно переглянулись, но ничего не сказали. Когда же Жак спросил, почему Фриц не понял обращения на малайском языке, тот ответил:

— Конечно же понял! Однако испугался, вспомнив о морских разбойниках, промышляющих именно в этих местах. О них мне рассказал сэр Эдуард. Поэтому я и принял все меры предосторожности. Ну а когда услышал английские слова, а точнее — очень грубые матросские выражения, то подумал, что сюда на розыски доброй мисс Дженни прибыл корабль, и тут…

— Ха-ха-ха, — не удержались теперь ребята, — выдал, выдал себя с головой, господин Фридрих![81] Значит, сэр Эдуард превратился в мисс Дженни, а будущий брат — в будущую сестру. Да здравствует и еще раз да здравствует сестра!

Фриц оторопел оттого, что его так просто раскусили, ему ничего не оставалось, как радоваться вместе с братьями и кричать «Виват!». Наконец всех сморила усталость, и мы отправились на покой.

Утром ребята с лукавыми улыбками и ухмылками приветствовали маленькую фрейлейн,[82] назвав ее просто сестрой Дженни. Девушка смутилась, покраснела, не смела глаз поднять, но потом тоже улыбнулась и подала насмешникам руку для поцелуя, заявив, что надеется на братскую любовь с их стороны.

Завтрак прошел в дружеской и веселой атмосфере. Фриц приготовил горячий шоколад, особенно понравившийся молодой мисс, так как напомнил ей о прошлом в родительском доме.

За обедом обсуждались планы на будущее. Было решено возвращаться в Скальный дом, чтобы познакомить мисс Дженни с нашим жилищем и бытом. После обеда стали готовиться в путь. Имущество Дженни было упаковано в посудину, специально изготовленную Фрицем еще на Дымящейся горе. После кораблекрушения удалось спасти немного. Ее багаж состоял преимущественно из предметов, которые она сама изготовила на острове в пору своего полного одиночества. Изготовила с большим вкусом и умением. С помощью одного лишь большого ножа, который всегда был при ней, ей удалось смастерить за три с половиной года отшельнической жизни множество полезных вещей. Материалом служили кости, перья, клювы, лапы, кишки и шкуры различных животных, которые она заполучала хитростью или силой. На некоторых искусно сплетенных из собственных волос лесках были перламутровые рыболовные крючки; из крупных рыбьих костей с прожженным в них ушком она наделала разных по размерам иголок. Большая, похожая на сердце раковина с фитилем из нитей от хлопчатобумажного шарфа служила ей лампой; более крупная, такого же типа раковина — кухонной кастрюлей. Здесь были симпатичные кисточки из тюленьего волоса, укрепленные в основания птичьего пера; маленькие раковинки из вьюнков, наполненные прекрасной пурпурной краской. Эту краску она использовала для писания. Из тюленьего меха, а также из птичьих шкур с перьями девушка изготовила себе жилет, пояс и чулки и, наконец, из вдвое сшитой кожи тюленя — две пары сандалий.

Мы перенесли этот драгоценный скарб на наше судно и бережно упаковали его.

Утром Дженни проснулась первой и приготовила сюрприз для нас. Оказывается, она прибыла к нам с бакланом, которого приучила ловить рыбу по китайскому способу. Пищу она спрятала по причине ее неприятного запаха невдалеке от места причаливания.

Наконец мы поднялись на корабль и взяли курс на Жемчужный залив, намереваясь отдохнуть там перед возвращением в Скальный дом.


Содержание:
 0  Швейцарский Робинзон : Йоханн Висс  1  Глава вторая : Йоханн Висс
 2  Глава третья : Йоханн Висс  3  Глава четвертая : Йоханн Висс
 4  Глава пятая : Йоханн Висс  5  Глава шестая : Йоханн Висс
 6  Глава седьмая : Йоханн Висс  7  Глава восьмая : Йоханн Висс
 8  Глава девятая : Йоханн Висс  9  вы читаете: Глава десятая : Йоханн Висс
 10  Глава одиннадцатая : Йоханн Висс  11  Использовалась литература : Швейцарский Робинзон
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap