Приключения : Исторические приключения : ГЛАВА 33 : Марина Александрова

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33

вы читаете книгу




ГЛАВА 33

Мстислава, как только оправилась после родов, уехала вместе с дочерью к своей родне и, видимо, не собиралась возвращаться. Слишком памятно ей оказалось то светлое августовское утро, когда муж вошел к ней с налитыми яростью глазами и железной рукой схватил за горло. Чудом спаслась, что и говорить!

Эрик нимало не огорчился отъездом жены. За последнее время никто не стал ему нужен, а уж дражайшая супруга тем более. В Киеве ходили слухи, что княжеский воевода повредился в уме. И раньше-то был нелюдим, а теперь и вовсе не разговаривает с людьми, никого у себя не принимает, и сам ни к кому не ходит. Князь, зная участь воеводы, не тревожил его, к службе не призывал.

Целыми днями лежал Эрик в опочивальне, лицом к стене. Завел себе этот обычай с тех пор, как вернулся с казни. Пролежал тогда целые сутки, наконец изголодался и кликнул ключницу. Но не пришла на зов старая бабка Преслава, верная служанка. Пришла, не спеша, глупая толстая девка и, робея, едва выговорила, что бабки и след простыл – неведомо куда исчезла, собрав нехитрые пожитки, а с нею и Нюта, и Дар, и малютка-правнучка.

Эрик молча выслушал известие и повернулся опять к стене. Приезжал кто-то из старших бояр, просил воеводу прийти в разум, вернутся к делам. Наехала сестрица. Долго плакала на груди у Эрика, но тот отстранил ее спокойно, улыбнулся, сказав: «Ну-ну, ничего». Так и уехала, не поговорив с ним по душам.

Какие мысли занимали разум воеводы в то время, пока в бездействии находилось тело? Какие грезы проносились в душе его? Неведомо. Но говорили холопы и просто прохожие люди, что неспокойно ему было в опочивальне своей. Ночами часто видели у него в оконце свет. Черная тень металась по комнате, доносились оттуда сдавленные мольбы и рыдания. Кто знал, говорили: скорбит воевода о своей подруге, рабыне-фряженке, что сжили со свету злые люди. Говорили и иное, да то были досужие выдумки. Вроде бы странные звуки доносятся ночами из терема воеводы, и не одна тень видна в окне, а много. Багровые всполохи видели люди и слышали, что с кем-то говорит Эрик, и этот невидимый собеседник отвечает ему гласом ужасным...

Но все было ложь, ложь, выдумки досужей дворни! Как-то поутру решил все ж воевода прервать свое затворничество – видать, решился на что-то. Выбежал из опочивальни, да не мрачный и страшный, как в последние дни, а светлый, веселый, в новом платье, что только для праздников было приуготовлено. Велел запрягать, в ожидании нетерпеливо расхаживал по двору. Смотрел вокруг и насмотреться не мог.

Несказанно прекрасна была та осень. Небо над Киевом было чистым, безоблачным, и по-летнему жарко пригревало солнышко. Только к вечеру подбиралась стужа, и на зеленоватом закатном небе загорались яркие звезды. Их очень много падало в тот сентябрь – ночами все небо прочерчено было сверкающими следами упавших звезд...

Возничего Эрик не взял, сам схватил поводья и, гикнув, помчался в родные пределы – в гости к матери. С того страшного дня, как узнал Эрик о смерти Лауры, не виделись они. Ирина приезжала, правда, чтоб проводить невестку, да Эрик не вышел к ней – затворился в опочивальне. Тогда только, словно почуяв что-то, выглянул в оконце и увидел мать. Как потерянная, ходила она по саду. Остановилась под кустом калины, что горел яркими, вызревшими уже ягодами, сорвала одну. Сморщилась – горька, знать, была ягода. И пошла какой-то новой, старческой походкой, скорбно склонив плечи.

Теперь Эрик ехал к ней. Все, о чем думал он, все, что перенес за время своего добровольного заточенья, свелось к одному: жизнь кончена. Не осталось в ней надежды и радости, ни капельки. Что ж, может, это и к лучшему. Был ведь когда-то и он, Эрик. Порадовался – и будет. А теперь одна у него заботушка – сын, Лаурой от него рожденный. В нем одном теперь счастье и радость.

Пока изживал свою муку, словно позабыл о сыне. Да и не позабыл вовсе, а просто места ему не было в сердце, наполненном страданиями. Теперь же жизнь свое взяла. Нужно ехать к матери – не зверь же она, не скроет, куда дела младенца. В том, что он жив, Эрик не сомневался.

За раздумьями словно и не заметил, как дорога привела к материнскому терему. Да и хорошо вышло, что так задумался, иначе бы беспременно припомнил, как первый раз и последний вез этим же путем Лауру. Какой же забавной была она тогда! Не Лаура последних недель их жизни – спокойная, уверенная, а испуганная девочка в роскошной шубе, ни языка, ни обычая здешнего не знавшая...

Эрик спешился, огляделся. Здесь все было вроде по-прежнему, да и не совсем. Старела мать, ее хозяйского догляду не хватало, чтоб следить за хозяйством. Забор покосился, свиньи бродят по саду, а выгнать некому. Из погребка выбежала босая девчонка, в подоле рубашонки – огурцы. Увидев разряженного господина, взвизгнула, сверкая грязными пятками, кинулась бежать. Гулко забухали в тереме двери, послышались голоса.

Ирина, услышав о приезде сына, выбежала на крыльцо простоволосая, в чем была. Как и он, многое за это время передумала, о многом жалела одинокими ночами. Вот, вроде бы, всем добра хотела, а что вышло? У сына с Мстиславой все одно жизнь не задалась, все на нее обижены. Придется ей, старухе, одиноко доживать свой век. Уж сама собиралась ехать к Эрику – каяться ему, предоставить ему сына Владимира...

Мать и сын обнялись – впервые за много-много лет и так, обнявшись, и пошли в терем. Вот диво – не нашел в своем сердце Эрик ненависти к матери. Сказала бы, где Владимир, что с ним...

Но даже и спрашивать не пришлось – только сесть успели, Ирина сама все сказала. Взахлеб говорила, сквозь слезы. Всю гордость и спесь с нее как рукой сняло.

– Жив, значит... – молвил сын, когда кончила она свою речь.

– Жив, я и говорю тебе... – начала Ирина и осеклась.

– О себе говорю я, мать. Я – жив. Во Владимире теперь жизнь моя.

– А-а, ну и ладно. Только уж и про доченьку ты помни, сынок. Знаю, не люба тебе Мстислава, да только дитя все же невиноватое.

Эрик усмехнулся.

– Вот что, мать... Пришла и тебе пора правду узнать. Знали это Лаура и старая моя ключница, и обе они ничего уж никому не расскажут. Не мое дитя родила Мстислава.

Ирина только руками всплеснула, и Эрик продолжал окрепшим голосом:

– Оженил меня князь, чтоб ему пусто было, с полюбовницей своей, а она уж с начинкой была.

– Ах она... – у Ирины и слов не нашлось, как обозвать вероломную невестку. – А я-то ее за путевую считала, помочь ей хотела в твоем сердце местечко занять! А она, тварь подзаборная...

Эрик прервал поток брани.

– Мне это уж все равно, мать. Но сама видишь – дитя-то я своим признавать не желаю. А коль и признаю, много ль девке нужно? Приданое только. А вот сыну... Нужен он мне, мать! Очень нужен!

– Так и о чем разговор! – вскинулась мать. – В деревеньке он живет, у верной женщины. Ничем его не обижают, сладко ест, мягко спит. Коль душа у тебя лежит к нему, забирай к себе в терем, при себе и расти. Оно так и лучше будет.

– Вестимо, лучше, – отвечал Эрик.

Немного помолчали, потом мать встала. Эрик поворотился к ней и удивился – словно молодым блеском засияли ее уж давно потухшие глаза.

– Вот что, сын! Ты теперь поезжай восвояси...

Эрик было открыл рот, но она пресекла возражения взмахом руки.

– ... У тебя наверняка в тереме разор сплошной. Холостяцкое хозяйство, дело известное. Вели все прибрать, светелку приготовить для младенца и для няньки. Да няньку подыщи у вас в Киеве, чтоб здоровая была. Попроси лекаря, какого ни на есть, пусть поможет. А я за Владимиром поеду. Завтра приедешь, а он уж здесь!

Эрик пожал плечами. Хотелось ему немедля видеть сына, но он чуял – мать дело говорит. Пока хворал он, холопы распустились, везде разор, пыль, припасы подъедены... Куда дитя везти? И согласился с матерью.

Уж на пороге стоял, когда огнем пожирающим подкатила к сердцу давешняя хворь – словно в левый бок раскаленный меч вогнали и крутят, продыху не дают. Ухватившись за бок, переждал немного – отпустило. Сквозь кровавый туман в глазах обратился к матери – та с тревогой на него смотрела.

– Вот что, мать. Как увидишь Владимира, дай ему... – и потянул с пальца перстень заветный, отцов оберег.

– Ты что, ты что! – замахала на него руками мать. – Нешто помирать собрался? Чай, только перед смертью отец сыну отдать должен!

– Кто такое сказал? – окончательно справившись с хворобой, шутливо спросил Эрик. – Я-то в своей жизни попользовался им уже. Долго он меня оборонял, да вот последнее время, видать, немил я оберегу своему. А Владимиру и жизни-то было, а уж успел горюшка хлебнуть. Ну-ну, не мельтеши. Надень ему на гайтан, к крестику.

И, сунув Ирине перстень, вышел. Мать долго смотрела Эрику вослед, пока он не скрылся из виду. Качала головой, потом, перекрестясь, принялась собираться в путь.

... Преслава, Нюта с дочерью Ладой и Дар приютились в старой, заброшенной землянке на берегу Днепра, в зарослях. Горе, постигшее эту семью, несказанно изменило ее. Преслава, такая деятельная, шустрая, за один день превратилась в древнюю старуху, у которой и сил-то остается только на то, чтоб дышать да ноги кое-как передвигать. Нюта же, тихая, мирная Нюта, проводившая дни словно в сладкой дремоте своего счастья, словно очнулась. Она разговаривала громко, ходила быстро, работа горела у нее в руках. Скорби о безвременно погибшем муже не видно было по ней, и Преслава, знавшая, как любила она Плишку, крепко насторожилась. Как-то вечером, когда Лада и Дар уже спали, она подсела к внучке и взяла ее за горячую руку.

– Скажи мне, внученька... – старые глаза Преславы пронизывали насквозь, словно постигали самые потаенные движения души. – Скажи своей старой бабке, что ты надумала.

– Я? – удивилась будто Нюта. – Я ничего, бабушка. Что ж мне надумывать, прожить бы как-нибудь...

– Э, меня не обманешь. Я вижу: что-то есть у тебя на сердце. Коль баба по своему мужику не плачет, значит, загорелась ее душенька местью...

Нюта резко подняла голову, так что мотнулась с плеча на плечо богатая коса.

– Душенька загорелась, говоришь? Да не душенька, а он сам у меня загорится, Ирод треклятый!

Преслава выпустила руку внучки и вновь вгляделась в ее лицо.

– Что ж... – сказала она, помолчав. – Отговаривать тебя не стану. По нонешней вере, считается, грех. А по-старому, по нашему, так только и надо. Отговаривать не стану, а спрошу только: как ты мыслишь себе, что с нами станется, коль тебя схватят за преступление такое? Куда я одна денусь с дитями? Дар-то в возраст не вошел, да и не приохочен он к работе. А Лада младенчик совсем.

– Не схватят, – горячо зашептала Нюта. – Я денег сберегла... Завтра лодьи из Киева плывут. Возьмут нас туда купцы, я уж говорила с ними. Пойдем в наш старый дом, снова хозяйством обзаведемся. Денег у нас в достатке. Госпожа Лаура, не считая, меня дарила за верную службу... И ее приморил, пес! Ждите меня на берегу, а коль не вернусь я, ищите у лодий купца Викулу. Ему уж плочено, он обещался, не обманет. Поезжайте без меня.

Поохала, постонала Преслава, но не посмела прекословить внучке. Не хватило старухе прежней воли. А, может, и не хотела она прекословить? Кто знает...

В тереме было тихо. Добрую половину холопов, из тех, что были из деревни, Эрик распустил, остальные уже полегли спать, приморившись после трудного дня. Мыли, чистили терем, изгоняли пыль и паутину из запущенных углов, стирали на реке белье. Хозяин строго наказал, чтоб везде была чистота, в дому дитя жить будет!

Сам хозяин тоже устал, но заснуть не мог. Впервые за многие дни покой царил в его душе. Завтра все будет ладно, все хорошо. Привезут Владимира и заживут они вдвоем – в тиши, в непрестанной радости! В эту минуту размышлял Эрик, чему обучит своего единственного сына, что станет рассказывать ему о своей жизни и о жизни его матери... Когда дошел в мыслях до смерти Лауры, глаза защипало, но печаль уже не была горькой, словно много-много лет прошло.

В ночной тишине послышались шаги – словно кто-то ходил по двору. Эрик насторожился было, но успокоился – лошадь, поди, с ноги на ногу переступила. Но шаги слышались уже в нижних горницах. Эрик лениво встал – жаль было прерывать сладкие мечты. Как был, босой, спустился по узкой лестничке. Миновал трапезную, кухню и понял – звуки доносятся из каморки ключницы. Кто туда пробрался, кому понадобилось? Там и воровать-то нечего!

Дверь каморки скрипнула, приоткрылась. В щели показался блестящий глазок, она приоткрылась еще чуть.

– Нюта! – с облегчением воскликнул Эрик. – Ты что здесь делаешь? Куда вы все подевались? Где Преслава? Что ж вы, покинуть меня решили?

– Т-шш, тихо, господин, – прошептала ночная гостья. – Скрылись мы от злых людей. Бабушка Преслава меня послала к тебе – тайну открыть...

– Какую еще тайну? – застыв, вопросил Эрик и подумал, что, верно, преданные слуги позже него проведали, что жив остался Владимир и спешили порадовать его. – Какую еще тайну? – повторил он весело.

– Иди, иди, загляни сюда, господин, – шептала Нюта и потянула его за руку своей горячей рукой. Глаза у нее блестели, на щеках играл румянец.

– Да что ты, красавица? – усмехнулся Эрик. – Да иду, иду!

И, повинуясь настырным Нютиным подталкиваниям, вошел в Преславину бывшую каморку.

Продолжая шептать что-то, Нюта подцепила кочергу, прислоненную к стене, и, не давая себе опомниться, с неженской силой опустила ее на голову господина. Но крепок оказался княжеский воевода – с рассеченным затылком успел еще обернуться и кинуть удивленный взгляд на свою убийцу. Окаменев, стояла Нюта, крепко сжав свое оружие, изготовясь ударить еще. Но Эрик, тихо вздохнув, упал, как подкошенный.

Нюта бережливо отставила кочергу и нагнулась над телом господина. Задержала дыхание, пытаясь услышать дыхание его. Услышала – слабое, едва слышное, усмехнулась радостно и вышла, не забыв замкнуть замок.

Под утро терем воеводы полыхнул с четырех сторон. Погоды стояли сухие, все дерево посохло и горело яростно. Челядь все ж успела спастись – дворовые псы подняли вой. Но княжеский воевода пропал, как и не был, даже косточек не нашли. Многие после толковали, что сам в помутнении рассудка поджег терем и спасся, многие же говорили, что поджог учинили лихие люди, но виновников так и не нашли. Жалели молодую жену с дочерью, что приезжали на пожарище, да недолго – князь не поскупился для племянницы, выделили ей богатый надел. Даренное же воеводе при жизни определил в наследство его сыну.

До Ирины страшная весть дошла с опозданием. Утром того дня, когда киевляне глазели на страшное пожарище, она отправилась в дальнюю деревеньку за внуком. С трудом нашла избенку, куда сама же определила Владимира на жительство.

– Есть кто-нибудь? – громко крикнула, вылезая из возка.

Тишина, только мухи жужжат над навозными кучами. Прошла в избу. Долго оглядывалась по сторонам, пока в темном углу, на груде соломы не увидела хозяйку – та крепко спала, открыв рот, храпела утробно. Нагнулась над ней и отшатнулась с отвращением – от женщины исходил густой запах хмеля, вонь давно немытого тела. Только сейчас почуяла, как смердит в хате.

Снова вышла на двор. Отчаяние уже комом подступало к горлу, как увидела – шевельнулись лопухи у забора. И точно – там, в теньке, сидел Владимир. За считанные дни он исхудал так, что каждую косточку было видно, вместо богатого платья на нем были накручены какие-то вонючие тряпки. Недетски серьезными глазами смотрел он на склонившуюся к нему бабку и вдруг протянул к ней ручонки, залопотал что-то...

Словно повинуясь незримой высшей воле, Ирина достала заветный перстень. Надела на привезенный с собой гайтанчик (и крест с младенца пропила, проклятая!), потянулась – надеть на внука. Тот послушно склонился, точно зная, что собирается делать Ирина. Она поспешно надела гайтан, и при виде этой тонкой цыплячьей шейки с выступившими шишечками позвонков у нее вдруг сладко заныло сердце. Нежность, щемящая, почти невыносимая в своей сладкой муке, залила ее душу. Выхватила ребенка из лопухов, притиснула к себе. Он не испугался, сразу же потянулся к ее низко висящим яхонтовым серьгам, стал приговаривать что-то, ласково ворковать.

Ирина уселась в возок, Владимира посадила на колени.

– Гони домой! – приказала возничему.

Возок загрохотал по дороге. Неоглядные дали простирались впереди, по-летнему пригревало солнце. Устремив замутненный слезой взор на внука, Ирина прошептала, задыхаясь:

– Все для тебя! Все!


Содержание:
 0  Варяг : Марина Александрова  1  ГЛАВА 1 : Марина Александрова
 2  ГЛАВА 2 : Марина Александрова  3  ГЛАВА 3 : Марина Александрова
 4  ГЛАВА 4 : Марина Александрова  5  ГЛАВА 5 : Марина Александрова
 6  ГЛАВА 6 : Марина Александрова  7  ГЛАВА 7 : Марина Александрова
 8  ГЛАВА 8 : Марина Александрова  9  ГЛАВА 9 : Марина Александрова
 10  ГЛАВА 10 : Марина Александрова  11  ГЛАВА 11 : Марина Александрова
 12  ГЛАВА 12 : Марина Александрова  13  ГЛАВА 13 : Марина Александрова
 14  ГЛАВА 14 : Марина Александрова  15  ГЛАВА 15 : Марина Александрова
 16  ГЛАВА 16 : Марина Александрова  17  ГЛАВА 17 : Марина Александрова
 18  ГЛАВА 18 : Марина Александрова  19  ГЛАВА 19 : Марина Александрова
 20  ГЛАВА 20 : Марина Александрова  21  ГЛАВА 21 : Марина Александрова
 22  ГЛАВА 22 : Марина Александрова  23  ГЛАВА 23 : Марина Александрова
 24  ГЛАВА 24 : Марина Александрова  25  ГЛАВА 25 : Марина Александрова
 26  ГЛАВА 26 : Марина Александрова  27  ГЛАВА 27 : Марина Александрова
 28  ГЛАВА 28 : Марина Александрова  29  ГЛАВА 29 : Марина Александрова
 30  ГЛАВА 30 : Марина Александрова  31  ГЛАВА 31 : Марина Александрова
 32  ГЛАВА 32 : Марина Александрова  33  вы читаете: ГЛАВА 33 : Марина Александрова



 




sitemap