Приключения : Исторические приключения : 8 : Сергей Алексеев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14

вы читаете книгу




8

Рекой Печорой до усинского устья скатывались вниз, да еще пособный ветер пузырил парус до барабанного звона, и посему шли днем и ночью. Сволочи, набираясь сил, гребли мало и зарезали второго телка, ибо по быстрой Усе путь лежал вверх, до самых Вечных Гор. А следовало поспешать, ибо Уса в верховьях судоходной бывает лишь в половодье, когда в горах тает снег. Места пошли дикие, берега необжитые, однако всяческих ладей, челнов, павозков и малых торговых кочей встречь попадалось более, чем на Вычегде. С Поморья мягкую рухлядь везли, бочки с рыбой, жир тюлений, а обратно — хлеб, железо, инструмент, порох, свинец и прочий припас. Однако едва вошли в Усу, как вновь ощутились безлюдье и дикость низких болотистых берегов. Изредка мелькали маленькие, отроческого вида, люди, как и лешие, одетые в шкуры; они же иногда попадались навстречу, скользя на узких и коротких лодчонках-душегубках, также сшитых из шкур, но уже не махали руками, а как-то скорбно и уныло провожали взглядами двенадцативесельный коч, казавшийся здесь кораблем великим.

Это были оленьи люди, и комариная их земля прозывалась Большеземельской тундрой.

Но чем выше поднимались Головин сотоварищи, тем чаще встречали торговых людей, спускавшихся по течению. Покуда расходились бортами, переговаривались, спрашивали об уровне воды, нет ли разбойных людей, что на волоках творится. Иных, лишних вопросов не задавали: народ здесь ходил бывалый и оттого опасливый, много не болтали. Встречные Усою пугали, мол, не поспеете ко сроку, сядет вода, а на уральском каменном волоке судов скопилось, сволочей не хватает, уже и каторожных пригнали.

И все ругали не Демидова, а его управляющего, который распоряжался на тяжелом волоке.

Сволочи гребли и жаловались, что дышать здесь тяжко из-за смердящих болот, особенно в безветрие скоро выдыхались и все ждали некой горы Ураны, где все переменится и уж потом до самого Уральского камня земля, деревья, мох и сама вода начнут источать благоухание. Но коч миновал поворот за поворотом, уж и ночи не стало вовсе, и солнце вставало, едва коснувшись окоема, даже оленьи люди пропали, а заветного места все не было. И вот наконец впереди по правому берегу показалась каменная гора, и гребцы возрадовались, заговорили даже самые молчаливые:

— Урана! Урана!..

И так благоговейно, с чувством, будто и не сволочи вовсе. Однако еще два дня обливались потом, изнывали от гнуса и стыли от студеных дождей, прежде чем ее достигли.

За горою даже свет переменился, поскольку дотоле виделся сквозь комариную тучу, висящую над судном; здесь же в мгновение единое просветлело и тихо сделалось, будто уши заложило. И дух стоит благостный! А капитан тем часом лоции сверял и судовые записи вел. Вздумал местоположение горы определить, но глянул на матку, а стрелка крутится, ровно заведенная игрушка немецкая! Тогда он перенес компас на нос коча и пистоли из-за пояса вынул, дабы не возмущали магнит, однако стрелка все одно дергается и дрожит, как перепуганная кобылица.

Мартемьян в ноги Головину рухнул:

— Дозволь, хозяин, к берегу пристать! Коль мы босыми на гору сию взойдем — силы наберемся и уж до волока доч гребем. Здешняя землица силы дает.

— А не знаешь, отчего матка пляшет?

Артельный покосился на компас:

— Чует, должно быть, слезы божьи.

— Слезы?..

— Сказывают, когда Господь землю создал, то спустился с небес и босыми ногами сюда наступил, дабы позреть на свое творение. А как увидел вокруг хлябь да грязи болотные, так заплакал.

Тут и Тренка из своего чума появился и говорит:

— Чалься, боярин. След мне на землю сойти.

Из соображений безопасности капитан строго-настрого приказал нигде не приставать, наночлегстаиовиться на якорь, тем паче в таких глухих местах, и если дрова кончатся, то на берег высаживаться с челнока, что был закреплен у кормы. И отказал бы сейчас даже югагиру, дабы команде не спускать, но тут из трума на палубу явилась Варвара, а служанка ее говорит:

— Княжна желает по травке походить и сим воздухом подышать вволю. Мы уж задохлись в труме.

После того как Головин прогнал ее ночью, Пелагея то ли от обиды, то ли от стыда говорит, а сама в сторону смотрит. Но Ивашка случайно глянул на Варвару и даже сквозь мудреную индийскую ткань взгляд ее поймал — такой прозрачности воздух здесь был!

А Варвара смотрит на него, Ивашку, и тоже просит…

Капитан велел причалить левым бортом, носом на стремнину, чтоб в случае чего сразу отвалить, и все-таки сначала лазутчиков выслал, сам весь берег через трубу осмотрел. В одном месте заметил что-то вроде тропы, да ведь, может, звери на водопой ходят. Лазутчики почти час вдоль склона порыскали, помелькали треуголками средь буйной зелени, следов человеческих не нашли и кричат:

— Сходите! До чего ж место благодатное!

Дозор на коче оставили, сбросили сходни и ступили на берег. А там после зловонных болот, где только лягушки голосят, и впрямь будто рай земной: птицы поют, лес высокий под горой, травянистые лужки и пчелки летают! Сволочи покшенки сбросили и босыми в тот час на гору побежали, команда по берегу разбрелась, и кто в мураве развалился, кто с любопытством по сторонам таращится. Тренка же сразу отделился и скоро пропал, да и присматривать за ним некогда было — Ивашка с Варвары глаз не сводил. Девицы как землю под ногами почуяли, так и понеслись, словно кобылицы застоялые. И когда набегались, сели на лужайке и стали венки плести. Головину самому любопытно: отчего средь зловонных болот такое благолепное место образовалось? С Прончищевым условие было по пути реки описывать, а если морем пойдет, то береговую линию уточнять, острова, что встретятся, на карту наносить, глубины мерять и прочие навигационные наблюдения производить. Пошел он вдоль подошвы горы Ураны и глядь, по каменной осыпи Тренка бродит, глыбы руками щупает. Взад пойдет, вперед, словно ищет что-то. Ивашка к нему приблизился, а югагир почуял это и спрашивает:

— Зришь ли врата, боярин?

Головин весь склон осмотрел — один камень, щебенка да мелкие деревца, а выше скала отвесная. Вершина горы от воды и мороза разрушается и сыплется вниз, и ничего похожего на ворота не заметно.

— Не вижу, — говорит.

— Солнце тебе куда светит?

— В затылок.

— А который час?

Ивашка часы швейцарские достал: — Четверть третьего пополудни.

— Да уж должны открыться…

— Кто?

— Врата… Ну, погодим еше.

И пяти минут не подождали, как у верхней кромки осыпи и в самом деле некий темный проем обозначился — два великих каменных столба с перекладиной. Но в рост не пройти, полсажени высоты осталось, ниже глыбами все завалено.

— Вот теперь зрю! — изумленно проговорил Ивашка, дивясь тому, кто же тут каменным строительством занимался, в эдакой глуши, и сколько же народу согнали, чтоб такие великие столбы с перекладиной отесать и поставить?

— Можно ли во врата пройти?

— На четвереньках так можно.

— Тогда покличь невесту. Да скорей, а то затворятся; А служанка ее пускай там останется.

Головин спустился, прибежал на лужок, а Варвара сидит в цветущей траве, сама как цветок, да еще венок сплела и на голову надела поверх покрова — истинно невеста в церкви пред венцом…

— Ступай со мной, Варвара Васильевна, — велел он, глядя мимо. — А ты, Пелагея, здесь останься.

Варвара послушно встала и, приподнимая подол сарафана, пошла по высокой траве, а капитан почуял затылком привязчивый, лешачий взор служанки. Когда же они поднялись к горе и под ногами оказался дикий, мшистый камень, невеста потеряла уверенность, и то споткнется, то поскользнется. Руку бы ей подать, да ведь служанкин взор и сквозь деревья сквозит…

И не посмел бы Ивашка сего сделать, но Варвара вдруг оступилась и сама помимо воли на руку его оперлась да так более не отпустила. А он даже сквозь суконный обшлаг кафтана почуял жар от ладони, коей она обхватывала его запястье, и огонь сей, сердца достав, ожег и остановил биение.

Пришли они так к Тренке, а тот говорит:

— Жди нас здесь, боярин.

И повел Варвару по осыпи. Сам идет спотыкается, руками глыбы шарит, и она тоже, ровно слепая, ибо в сапожках-то на высоком подборе неловко ступать по камням. Кое-как поднялись они к вратам и вроде бы вошли в них, согнувшись, но тут же и вернулись.

— Иди сюда, боярин, — окликнул югагир.

Оказалось, камни, ссыпаясь сверху, закатились в ворота и вход завалило — не протиснуться. Только слышно, воздух из подземелья сквозит, и то ли из недр горы Ураны, то ли от венка Варвары запах источается благостный, цветочный. Ивашка глыбы из ворот выкатил, мелкие камни выбросил и освободил вход. Солнце как раз в пещеру светило, и в его лучах открылась высокая зала со ступенями вверх. Только сквозь ворота столько камня насыпалось, что смотришь, как с горы. Спустились они сначала на пол, и видно, югагир здесь бывал не раз, поскольку, слепым будучи, повел невесту по сей лестнице уверенно, а Головин позади них пошел. Взошли они сажени на четыре в высоту, и тут свет совсем пропал, темно сделалось и ступени кончились, куда дальше идти, не видно, но пустота вокруг чувствуется и под ногами пол ровный, словно палуба.

— Зришь свет? — спросил Тренка.

— Да темнота, хоть глаз коли, — отозвался Ивашка. Голос у югагира был в сей пещере гулким.

— Не тебя спросил, боярин, — невесту.

— И я не зрю, — промолвила она, и голосок ее отозвался в невидимом пространстве криком испуганной птицы.

— Сними покров.

Ткань в ее руках прошуршала и затихла.

— Теперь зришь? — Нет свету, батюшка…

— Слепая, что ли? — грубо спросил Тренка. — Должен сверху свет спадать! На алтарь!

— Иван Арсентьевич?! Уф!.. Уж думал, сгинули где! Пелагея с берега прибежала, ревет:

— Ох, княжна! Ох, голубушка! Жива, слава Тебе, Господи! — и руки ей целует. — Погибла б ты, и я в омут головой…

Когда все взошли на коч, от берега оттолкнулись и капитан за кормило встал, Лефорт поуспокоился и, полагаясь на доверительность — Брюс обязал его выведывать все тайное у Головина, посему Данила всюду нос совал, чем и настораживал, — спросил:

— Куда это вы с невестой ходили? Служанка сказывала, увел и пропали оба. Мы тут с ног сбились…

— Княжна изволила на край сей земли сходить, — соврал Ивашка. — Поглядеть, отчего кругом болота зловонные, а тут будто рай земной.

— До края тут рукой подать, — что-то заподозрил Лефорт, — мы всю сию землицу вдоль и поперек искрестили — нету. Звали, из ружей палили…

— Слыхал я и вас видал…

— Чего же не отзывался?

— Варвара притомилась и на травке заснула. А мы с Трен-кой возле сидели и ждали, когда пробудится.

Лефорт конечно же не поверил, но сделал вид, будто ответом удовлетворен, — многому научился у воспитателя своего. Придвинулся поближе и зашептал на ухо, чтоб сволочи не слышали:

— Сдается мне, Иван Арсентьевич, ты и со служанкой на палубе тешишься, и княжна Варвара тебе по нраву?

— Она невеста чужая, — хмуро отозвался Головин. — Мне государь сопроводить велел…

— Уступил бы Пелагею мне, — с оглядкой прошептал Данила, — а сам уж с невестою забавлялся… По душе она мне, сдобная.

— Ты, лейтенант, сии разговоры отставь! — прикрикнул Ивашка. — Чего это вздумал эдакие шутки шутить?

А тот свое гнет как ни в чем не бывало:

— И еще заметил я, сия чужая невеста вернулась радост ная. Сквозь покров даже светится. Ежели бы Тренка вместе с вами не пропал, подумал бы, вы с нею на травке-то… на пару спали. А и впрямь, варвару-то на что девица?..

Капитан оставил кормило, и в следующий миг голова Лефорта так мотнулась от пощечины, что шея хрустнула. Кто из команды на палубе был в тот час, замерли, и даже сволочи весла вздыбили над водою, да так и застыли — лихо господа сварятся!

— По возвращении в Петербург изволь секундантов прислать. — Головин снова взялся за румпель. — А в сей час тебе трое суток ареста.

Лефорт такого оборота никак не ожидал, однако смолчал, и лишь глаза его гневно блеснули, когда офицер шпагу от него принял и пистоли. Заперли его в носовом труме, но Ивашка еще долго совладать с собою не мог и все мыслил пристать где-нито и в тот же час поединок учинить — так сердце горело. Но река укачала короткой волной, стрясла немоготу, и уж к вечеру усмирились страсти.

После горы Ураны сволочи и в самом деле силы набрались и выгребали супротив сильного течения, да еще попутный ветер подсоблял, так что светлыми ночами на якорь не становились и шли круглыми сутками. Снег в горах почти растаял, вода на спад пошла, и, как ни торопились, все одно на последних верстах гребцы и сволочи обратились в бурлаков и впряглись в постромки. Иногда на перекатах и шиверах* приходилось и вовсе ворота ставить, настолько велика была стремнина. Коч шаркал днищем о щебень, глухо стучался о камни, однако благополучно двигался к волоку. А места были для навигации опасные, на отмелях и береговых откосах лежачи разбитые и замытые песком челны, ладьи, торговые барки, и выше, где не топило, торчали замшелые кресты. Кругом же были сумрачные скальные горы, а сам волок за водоразделом погрузился во влажный туман.

На уральском волоке сволочей и гребцов было достаточно, многие так зимовали здесь в крохотных рубленых избушках, но все при деле оказались: с Оби пришло сразу семь государевых кочей с пушниной — ясаком, собранным запрошлый год со всех ясачных народов, — и до десятка торговых, шедших под единой охраной с государевыми. И всю сию эскадру следовало переволочь в Усу — ворота скрипе-Н ли день и ночь, и когда первые суда уж были на горе, последние еще стояли у берега. Кроме вольных ватаг, были здесь и каторжные люди, в железах и под стражей, и крепостные крестьяне, приписанные к демидовским заводам, но отправленные сволакивать суда. Несмотря на тяжкий предстоящий труд, сволочи воспряли: договор с ними был лишь до Уральского камня, а далее следовало иных нанимать. Эти же выгодно подряжались гребцами на торговые суда и шли обратным ходом до самого Юга.

Как только коч подняли из воды и поставили под первый ворот, Головин пошел к управляющему волоком — здесь был такой, назначенный Демидовыми, поскольку они железо возили в Сибирь и в том числе пушки, ружья и припасы к ним для многих крепостей и острогов. Видно, сей отставной пехотный фендрик* руки над собой не чуял из-за отдаленности и удержу своему нраву не знал — по жалобам торговых, мздоимствовал нещадно, а не станешь платить, так имущество под арест. Слово против скажешь — зимовать останешься или, того хуже, подговорит сволочей, а те поймают да трижды на задницу посадят об каменистый волок. Человек кровью покашляет год, другой — и сошел на тот свет; должно быть, торговый, у коего коч купили, от его руки и заболел.

Капитан в контору пришел, а управляющий сидит и словно не видит, что перед ним человек государев, капитан третьего ранга, пред которым нижним чинам вскакивать полагается. Головин и на это внимания не обратил, а сразу грамоту Петра Алексеевича вынул.

— Требуются мне гребцы и сволочи числом двенадцать, — говорит. — До Енисея пойду.

Фендрик посмотрел в грамоту, губами пошевелил и так небрежно бросил, словно безделицу какую:

— Упокоился государь император. А ты с его бумагой идешь. Вот ежели бы Екатериной сие было подписано да ее печать наложена…

Головин и тут сдержался.

— Императрица все указы Петра Алексеевича приняла к исполнению, — отвечает капитан.

— Она-то, может, и приняла, — слова управляющий едва через губу переваливал, — да мне ничего не сказала. Ты Демидову сию бумагу покажи. Ежели указание даст, я сволочей и гребцов дам.

— Где же я сыщу Демидова?

— Сыщешь где-нито. На Челябе ал и в Петербурге…

Что с ним делать? Проучить его, призвав команду, — только хуже сделаешь, государыня и так в гневе, а тут донесут, что Головин на волоках разбои учиняет…

— А то заплати, — вдруг предложил фендрик. — За каждого по десяти рублев.

Ивашка из конторы вышел, а сам думает: вот и добро, нету пути далее, здесь, на Уральском камне, и встанем и стоять будем, покуда Брюс денег не пришлет. А случится сие к зиме, не раньше, знать тут и зазимуем.

И по крайней мере до весны Варвара все время близко будет…

Шел с сей мыслью изменнической до самого берега и только здесь опомнился: Лефорт в тот же час отписку пошлет генерал-фельдцейхмейстеру и вот уж над ним, Головиным, потешится…

Вернулся на коч, сел и считать принялся. Ежели управляющему дать взятку, да потом каждому гребцу заплатить, а после еще оленьи нарты подрядить, то пятисот рублев, отпущенных Брюсом, до Индигирки в один конец не хватит. А как же возвращаться? Коч на Енисее можно продать, но много ли выручишь? И еще дойти надобно, реки же мелеют на глазах…

Хоть команду на греби сажай! Или открывай торговлю товаром…

И тут Ивашку осенило. Спустился он с судна, а возле сволочей уже подрядчики вертятся, торгуются. Отозвал Мартемьяна и предложил ему пойти до Енисея.

Тот сразу в отказ:

— Неможно, хозяин. Закон строгий, здешние сволочи не пустят, и никто им не указ. Стащим судно в Логоту-реку и давай нам расчет, как условились.

— А коли заплачу с лихвой?

— Нет у тебя той лихвы, чтоб братва согласилась закон нарушить.

— На Енисее коч даром отдам, со всей оснасткой. Должно быть, артельный ушам не поверил или подвох заподозрил.

— А бумагу отпишешь?

— Отпишу.

— Добро, — не сразу обронил Мартемьян, раздумывая. — Посоветуюсь…

Головин опять на судно поднялся и глядит исподтишка. Мартемьян сволочей в круг собрал, перекинулись несколькими фразами, шапки заломили, затылки почесали, еще что-то покумекали — четверти часа не прошло, приходит:

— Братва согласие дала. Но три условия имеются.

— Говори.

— Купчую грамоту на коч в сей час отпишешь. С указанием наших имен и прозвищ, дабы у всех равное совладение было. А чтоб сомнений твоих избежать, хозяин, от какого числа и месяца — на Енисее припишешь. Там и разойдемся.

— Согласен.

— Еще бочонок водки дашь, чтоб от местной сволоты откупиться. По закону полагается.

— Будет тебе бочонок. Что еще? Мартемьян помялся:

— Есть тут управляющий… Зуб на него, обобрал нас прошлым летом… Отомстить бы след.

— Каким же образом? Получить с него?

— Коль ему в руку попало, не получить. У него в юзилище каменном три человека томятся. Вызволить бы, а то заморит до смерти.

— Из вашей братвы?

— Нет, не наши они, с Крженца-реки… Но добрые люди, беззлобные — раскольники странствующие. Демидов приказал отлавливать, в железа и на рудники.

— Как же их из юзилища достать?

— Мы достанем, — вдохновился артельный. — Ты токмо сих странников на коч возьми. Отвезем подалее и ссадим, пускай идут себе.

— Возьму.

Тут же ударили по рукам, и в подтверждение уговора, по обычаю, Мартемьян шапку потребовал. Капитан вручил ему свою треуголку, а поскольку иного головного убора не было, то парик напялил, дабы комары не прокусывали, и платком повязался, как это делают пираты в теплых морях. Сволочи же в тот час куда-то пропали на целый день, но возвращаются и приводят с собой человек тридцать самоедов с сотней оленей. Постромки наладили, покати разложили, и поехал коч в гору, словно по воде. Управляющий от зависти слюной захлебывается, грозится, ибо сам не смог самоедов на волок подрядить.

— Убирайте оленей! — кричит. — Весь волок заполонили! В сей час каторжную сволоту на вас пущу! На мясо порежут!

И пустил бы, да Лефорт велел команде зарядить ружья и караулом встать. Фендрик ногами потопал, кулаками помахал и на том угомонился. Воротами бы две седьмицы волочились, а тут в три дня судно на горы подняли и еще в три с водораздела спустили, да так бережно, что и конопатить после этого не пришлось. И как только коч на воде закачался, Мартемьян взял бочонок водки и отправился на тайное тол-ковище с местными сволочами. Всю светлую ночь о чем-то судили и рядили, уединившись подальше от глаз управляющего, после чего артельный пришел и говорит:

— Дай еще пять фунтов табаку, и пропустят на Енисей.

Взял и опять исчез. А вода в Логоте тем временем падает — того гляди, судно обсохнет. Наконец возвращается Мартемьян, скороспешно и молча впрягает свою артель, и потянули коч вниз по реке до глубоких, ходовых мест. Поначалу Головин подумал, из-за спада воды торопятся, но когда сплавились канатами через шиверы, сволочи за шесты схватились и толкались несколько верст, после чего сели за весла и давай гресть без роздыха — только берега мелькают. На широком месте угадали под пособный ветер, парус подняли, а они все равно весел не бросают и от пищи отказываются.

Тут капитан вспомнил о третьем условии артельного и спрашивает:

— Ты странников-то вызволять будешь?

— Дак вызволил, — отвечает Мартемьян, — потому и идем ходко, дабы от погони оторваться.

— Где же они?

— У югагира сидят.

— Отчего же я не видел, когда ты их на коч поднял?

— Коли бы увидел кто, нас бы уж давно настигли, — ухмыляется артельный. — Теперь токмо вечером хватятся, а мы далеко будем.

Головин к Тренке в чум зашел, а там и в самом деле трое раскольников — заморенные, худосочные, ровно с крестов снятые, одни только матерые бородищи остались да блескучие глаза,

— Сии люди отправились Беловодье искать, — объяснил югагир, — чтоб потом собрать весь народ, верный древ-лему благочестию, и увести за собою в рай. И вот уже седьмой год странствуют по свету. Бедствия и лишения терпят, но земли обетованной не найдут. Что ты скажешь, боярин?

А Ивашка в тот час вспомнил князя Тюфякина, отправившего дочь свою, Варвару, в страну Беловодье, коей грезил во сне и наяву.

— Сколько идем, подобной землицы еще не встречали, — отозвался он. — Добрых мест довольно, иные красы неописуемой, да ведь всюду сволочи.

— Вот и мы покуда не сыскали, — признались староверы. — По горам Алтайским два лета ходили, уж думали, там и есть рай земной. Реки там, ровно Иордан, святые воды бегут, долины хлебородные, да никто там не пашет и не сеет. И леса кедровые, первозданные со зверем всяким и птицею непуганой — хлеб с руки берут. Хотели уж народ созывать в; сии горы, да налетели инородцы, одного стрелою уязвили, другого рогатиной запороли. А нас отпустили, взявши слово, чтоб более в их земли не захаживали и всем иным наказали. Там же и прослышали мы, будто на Амур-реке есть благословленные места. Ну и подались счастья попытать, да и там попали к туземцам, токмо трое нас живыми вырвались, слава Тебе, Господи. И пошли мы оттуда на Усу-реку, к Большому Камню. Нам бывалые люди сказывали, есть здесь гора Урана, а вокруг нее чудное место. Шли мы к сей горе, да в руки анчихристу угодили…

Головин выслушал и лишь рукой махнул:

— Видывали мы сие место… Землица там и впрямь не виданная, да уж больно малая — островок средь болот. Не то что народ — деревни не посадить.

— И я тако же говорю им, — поддакнул югагир. — Напрасно ноги бьете. В стародавние времена князь Распута встречь солнцу народ свой повел, благостную землю искать в полунощных странах. До моря-океана дошел, а кругом токмо лед, хлад великий да дикие оленьи люди.

— Сказывают еще, на Индигирке-реке нисходит благодать Господня, — не унимались кержаки. — Будто небеса там отворены и горний свет землю озаряет. Мол, Пресвятая Богородица покровом своим сие место укрыла. А под ним райские птицы свистят…

Головин на Тренку глянул, а тот бороду в горсть собрал и говорит:

— Было там райское место, белые воды текли. А ныне красные от крови бегут…

И от слов его вдруг сделалось тревожно — недоговаривал что-то югагир.

Староверы же все пытают:

— Ужель и вовсе нет такой земли на свете?

— Не искать надобно сию землю, — уклонился Тренка и еще более нахмурился, — а сотворить ее, как Господь сотворил. Да способно ли ныне людям дело божеское, коли вражда кругом и распря?

Странники приуныли было, но скоро и вдохновились.

— Благодарствуем за подмогу и выручку, — кланяться стали. — Все одно далее пойдем со Христовым именем. Авось и откроется нам дорога. Велите причалить да высадить нас на берег.

Ушли староверы, а Головин и говорит:

— Князь Тюфякин тоже думает, Беловодье на Индигирке. Там-де люди спасутся, посему и дочь отпустил. А ты говоришь, реки, от крови красные…

— Были там когда-то и светлые воды, — мрачно проговорил югагир, — и птицы, и горний свет…

— Что же ныне приключилось?

— Война там ныне. И не райские птицы, а стрелы свистят и пули свинцовые. Не горний свет — пожары озаряют ныне нашу землицу. Стойбища и селения пожгли, люди в горы бегут, в тайге скрываются, по тундре растеклись. А князя Оскола и вовсе взяли да в железа забили.

Ивашка вскочил и чуть только чум головою не снес.

— Как так — взяли?! Кто?!.

— Не ярись, боярин… Государевы люди схватили, месяц уж как в срубе сидит…

— Отчего же ты молчал?!.

— А что бы переменилось, кабы сказал? — невозмутимо вымолвил югагир. — Рока своего не избегнуть… И женка гулящая тоже не ведает, что творит. По своей ли воле вздумала она обиду возжечь? Да такую обиду, что без малого двести лет тлеть станет… Никому не способно исправить грядущее — ни сведущему мудрецу, ни невгласу.

А у Ивашки в тот же миг надежда ожила, от коей он отрекся и думать более не хотел: если пленили югагирского князя и наверняка теперь в Петербург повезут, на что ему невеста? И надобно ли на Индигирку идти с Варварой, коль женить там некого?

— Что же теперь станет? — своих мыслей опасаясь, спросил он. — Как нам поступить? Назад повернуть или уж далее идти?

— Не ведаю я, боярин. Все твоей волей сотворится. Как поступишь по промыслу своему, тому и быть должно.

— Тогда скажи, что меня ждет. Югагир потупился:

— Ты прежде не хотел изведать грядущего…

— Не хотел. А ныне хочу. Нагадай мне будущее, Тренка. Тот и вовсе согнулся, ровно камень на спину взвалили.

— Нагадал бы, да неспособно мне, боярин…

— Ты же прозорливец! И ранее ведал, что сотворится.

— Ослеп я, ничего не зрю…

— Ты и прежде был слепым! Да предсказывал…

— А ныне и вовсе темным стал…

— Отчего?

Югагир белые глаза свои поднял:

— Вкусил воли после острогала юзилища, испил радости сполна — невесту князю добыл!.. Да в тот же час и узрел, где и от чего умру. И мыслью к сему прирос. Вот очи мои и затворились. В храме пророчицы Чувы молился, взывал — отвори! Отвори!.. И мне ответ был: кому грядущее отворено, тому не след мыслить о смерти. А я зрю: стая волчья окрест меня зубы скалит…


Содержание:
 0  Невеста для варвара : Сергей Алексеев  1  2 : Сергей Алексеев
 2  3 : Сергей Алексеев  3  4 : Сергей Алексеев
 4  5 : Сергей Алексеев  5  6 : Сергей Алексеев
 6  7 : Сергей Алексеев  7  вы читаете: 8 : Сергей Алексеев
 8  9 : Сергей Алексеев  9  10 : Сергей Алексеев
 10  11 : Сергей Алексеев  11  12 : Сергей Алексеев
 12  13 : Сергей Алексеев  13  14 : Сергей Алексеев
 14  15 : Сергей Алексеев    



 




sitemap