Приключения : Исторические приключения : Часть 4 ПЕРЕОЦЕНЕННЫЕ СИЛЫ : Йожеф Аугуста

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7

вы читаете книгу




Часть 4

ПЕРЕОЦЕНЕННЫЕ СИЛЫ

Где-то высоко в горах в гуще зеленых папоротников и низких хвощей из земли выбивался родничок кристальной воды. Озорно перескакивали его серебристые струи через угловатые камни узкого русла и с веселым журчанием спешили с горного склона в широкую котловину, сжатую хребтами высоких гор.

Горные хребты, которые окружали эту котловину, богатую ярко-зеленой буйной растительностью, высоко в небо поднимали свои голые скалистые пики, серые и печальные, неподвижные и мертвые. В унылом молчании застыли они в вышине, как притихшие окаменевшие свидетели минувших веков, исчезнувших в глубоком и бесконечном море вечного забвения. Иногда мимо их голых вершин проносились неистовые бури, гремели раскаты грома и раздавалось пугающее эхо, которое многократно повторялось. Гладкие скальные склоны при сильных ливнях звенели от ударов водяных потоков или стонали под ударами ледяной крупы при сильном граде. В такие периоды нерушимая тишина спокойных дней внезапно сменялась гулом и грохотом ревущих бурь и смерчей.

Над горными хребтами проходили столетия, и частые сотрясения земли коробили их утесы, разрушали и превращали их в валуны, которые падали по крутым склонам в долины. Здесь они образовывали необозримую каменную осыпь – отражение разрушительного действия землетрясений и выветривания, в результате чего по всему подножию гор было разбросано множество огромных валунов и казалось, будто это было покинутое поле битвы каких-то сказочных гигантов, сражавшихся здесь в жестоком бою.

Между голыми вершинами гор в ясную лазурь неба смотрели раскрытые кратеры многочисленных вулканов. Как в огромном котле кипела в них раскаленная лава, которая при страшных извержениях переливалась через края глубоких кратеров и мощными потоками катилась по склонам вулканов, разливалась по округе, проникала между огромными валунами у подножия гор и текла дальше в котловину, где сжигала травяной покров, зажигала кустарники и поглощала большие участки первобытных лесов. Все, чего она касалась и захватывала в свои жгучие объятия, мгновенно превращалось в пепел. Лишь в болотах и топях с шипением, в облаках белого пара останавливались эти смертоносные потоки раскаленной лавы.

Вместе с излияниями раскаленной лавы из глубин вулканов иногда выделялись густые тучи ядовитых газов, которые рассеивались далеко вокруг и удушали все живое. Тогда из вулканических кратеров поднимались и столбы черного дыма, в котором поблескивали красные языки пламени и огромные вихри искр. Со столбами дыма, полыхающими красным заревом, к потемневшему небосводу со скоростью артиллерийских снарядов поднимались тучи раскаленного пепла. Он кружился в воздухе, а затем падал на землю. Своим жаром он уничтожал покрытые травой луга с низкими кустарниками, истребляя мелких животных и нагромождая все более и более мощные пласты.

В эти грозные моменты все, что могло, бежало, все живые существа мчались прочь из мест, где во все стороны черными кругами валил дым, где языки пламени необыкновенной длины пронзали дым словно молнии и где раскаленный пепел большими массами покрывал землю. Под пеплом гибло все, потому что он нагромождался в пласт, от которого полыхало таким жаром, что воздух над ним трепетал как над пылающим костром.

Когда разбушевавшиеся вулканы снова затихали, вся область вокруг них была уже одной большой могилой. Под мощным пластом пепла лежала погубленная жизнь. Это были бесчисленные пучки различных трав, мелкие кустики, заросли кустарника, мелкие насекомые и некоторые животные, которые не успели спастись бегством, а также обгорелые стволы деревьев, прожженных насквозь пламенем и рухнувших на землю. Все это навсегда исчезло с поверхности Земли и оставило лишь окаменевшую летопись, написанную нестираемыми буквами в виде различных остатков растений и костей животных в вулканическом пепле.

После таких катастроф из тихих и темных убежищ, из нор и берлог в первобытных лесах вылезали лишь те существа, которых не застигли ни лава, ни вулканический пепел, ни удушливые газы. Степи с засохшей травой снова покрывались зеленым ковром, и в радостном свете нового утра в чистом, еще насыщенном росой воздухе разносились веселый стрекот, скрип, жужжание и шелест самых различных насекомых. Все эти звуки сливались в оглушительную песнь, в которой каждый голос упорно выводил свою мелодию и стремился заглушить остальные.

Таким образом сразу же на самом краю огромной вулканической могилы у подножия гор вновь возрождалась бурная жизнь, веселая и беззаботная, как будто никогда и не было ужасов извержения. Снова над краем светило солнце и простиралась лазурь ясного небосвода. Среди зеленой котловины, окруженной горными хребтами, кипела новая жизнь.

Пейзаж здесь был действительно сказочно красив.

Это была чарующая картина тропического ландшафта, где объединились все созидательные и разрушительные силы природы, чтобы создать произведение исключительной красоты и великолепия.

В центре котловины, далеко от гор, как огромное серебряное зеркало, сверкало большое озеро. В его спокойных водах отражались широкие кроны вековых дубов, кленов, орешников, смоковниц и гинкго, а также кроны игольчатых кипарисов, тисов и гигантских секвой, которые достигали головокружительной высоты.

Небольшие рощицы сменялись лесочками коричных деревьев и лавров и зарослями тонких стройных пальм, кроны которых – красивые расходящиеся веерами листья – сияли в вышине в ярком свете ослепительной зеленью и трепетали в потоке золотых солнечных лучей. По красоте они превосходили даже цикадовые, у которых веера перистых листьев развевались высоко в воздухе как чудесные зеленые ленты над морем вербовых, ореховых и олеандровых чащ.

Высокие и мощные стволы старых деревьев обвивали бесчисленные плети лиан, они пробивались между ветвями крон до самых их вершин и в бесконечном море солнечного света распускали свои зеленые листья. На старых ветвях, покрытых мхами и лишайниками, зеленели пучки паразитических растений, главным образом великолепных орхидей, в прекрасных нежных цветах которых соединялась красота розовых восходов и горящих закатов, радуг и молний.

Когда над котловиной дули обычные ветры, то стволы столетних деревьев даже не шевелились. Лишь вершины широких крон легонько колебались и трепетали, а их листья издавали слабый шелест, почти неслышный в тишине густых темных лесов.

Когда же по котловине проносились дикие смерчи, то крутящиеся вихри с неистовой силой хватали в свои гибельные объятия многих столетних великанов и вырывали их из земли с корнями со страшным и жалобным треском, а потом бросали на землю с такой силой, что падающие тяжелые стволы ломались как тонкие деревяшки. А над местом разрушения со свистом и оглушительным ревом грозно пел свою дикую песню шквальный ветер.

Как только ослабевала разрушительная сила неистового ветра и смерчей, снова в первобытных лесах воцарялось величественное спокойствие. Сраженные лесные великаны понемногу начинали истлевать, на их стволах зеленели покрывала густых мхов, а в сплетении их ветвей находили себе убежища многочисленные животные.

В озеро, лежащее в центре этой большой зеленой котловины, со всех сторон вливались ручьи и реки, в водах которых жило много удивительных, сейчас уже вымерших рыб, черепах и масса водоплавающих птиц. Когда эти птицы большими стаями поднимались над водой, шум птичьих крыльев звучал в стоявшей тишине как шум далеких водопадов.

Около озера и вдоль текущих водных потоков простирались несчетные болота и топи, заросшие поразительным переплетением высоких зеленых мхов и камышей и покрытые большими пучками различных болотных растений, под широкими и мягкими листьями которых прятались зеленые подушечки низких мхов. В других местах высокие торфяные мхи создавали большие ковры, которые окаймлялись различными печеночными мхами с расширенными, как листья, слоевищами, окрашенными в зеленоватые и желтоватые тона. Буйные заросли зеленых хвощей и нарядных папоротников образовывали дикую непроходимую чащу и возвышались над ковром мхов и торфяных растений как хлопья зеленой мглы, клубящейся низко над землей.

Но здесь встречались и открытые, поросшие низкорослой растительностью пространства с твердой сухой землей. На ярко-зеленом ковре низких растений в таких местах можно было видеть цветы самой различной окраски – белой, красной, желтой и синей, и тут же росли островки низких и высоких кустарников на ветвях которых устраивали свои концерты бесчисленные цикады даже тогда, когда остальные насекомые в зное палящего полуденного солнца прятались в своих укрытиях.

Таким был этот край, окруженный горными хребтами с дремлющими или огнедышащими вулканами. Сверкающие рассветы вставали над ним, а с наступлением вечера на него опускались сумерки.

И так это было в течение всего среднего эоцена третичного периода…

Из густого переплетения корней вывороченного дерева вынырнула длинная узкая голова какого-то первобытного хищника. Коротенькие уши стояли торчком, а черный влажный нос подрагивал. Он открыл пасть, и из нее, как красная змея, выскользнул длинный язык, которым он несколько раз облизал верхнюю губу и черный нос.

Из горла хищника вырвался резкий звук. Это было скорее раздраженное фырканье, чем короткий рев. Вслед за этим тритемнодон вылез весь из своего логовища и тихо встал перед его темным входом.

Это был удивительно примитивный хищник. Его тело было длинным и хрупким, с тонкими конечностями, причем задние были длиннее передних. Узкая вытянутая голова сидела на длинной шее, которая была такой же ширины, как и череп. Красновато-коричневая шерсть, почти такого же цвета, как окружающие скалы или стволы старых деревьев, была покрыта темными пятнами, переходящими на длинном хвосте в кольцевые полоски. Это был хищник изящного и легкого сложения, проворный, быстрый и кровожадный, но не обладающий большой хитростью и коварством.

Тритемнодон несколько раз лениво потянулся, а потом мягкими крадущимися шагами направился в обход своего логова. Шаг за шагом крался он, ступая осторожно и тихо, так что стебли растений едва шевелились, раскачиваясь не сильнее, чем от слабого ветерка.

Иногда он останавливался и принюхивался. Не чувствуя никакого приятного или подозрительного запаха, он продолжал свой путь. Из леса он направился в степь.

Внезапно он остановился и неподвижно залег в траве. Его зеленоватые глаза пристально смотрели прямо перед собой, а кончик длинного хвоста дергался короткими рывками.

Перед хищником была длинная почти высохшая лужа. Земля вокруг нее была изборождена следами многочисленных животных, которые приходили сюда утолять жажду. Оставшуюся воду, блестевшую на дне лужи, пил маленький первобытный носорог гирахиус, похожий скорее на маленького конька, а не на более поздних представителей этого вида.

Он был очень пуглив, так как не имел никаких средств защиты. Был он маленький, слабый, с тонкой кожей, которую зубы хищников могли легко разорвать. Его голова еще не была вооружена тупыми рогами, которыми он мог бы наносить опасные раны. Единственной защитой от нападения были его стройные ноги, которые позволяли быстро покидать опасное место и не один уже раз спасали ему жизнь.

Поэтому как только он переставал пить, то сразу же поднимал голову и чутко настораживался. Он был таким осторожным, что все время крутил головой и поворачивался во все стороны, лишь бы убедиться, что к нему ниоткуда не приближается коварный враг.

Неожиданно, как раз в тот момент, когда он наклонил голову для нового глотка, он замер, услышав шорох, и этого незначительного звука было достаточно, чтобы носорог не остался на месте ждать крадущегося врага. Он отскочил, хлестнул хвостом и исчез.

В сильном возбуждении от неудавшегося нападения тритемнодон все еще стоял на том месте, где его выдал слабый треск веточки, на которую он наступил, когда начал приближаться ползком к носорогу – он был вынужден ползти, так как хотел мощным прыжком броситься на носорога и свалить его на землю. Теперь тритемнодон стоял разочарованный и с бешенством смотрел на убегающую добычу, которая уже исчезала вдали, так как безумный страх перед страшной смертью заставлял носорога мчаться с самой большой скоростью, на которую он только был способен.

Внезапно тритемнодон перестал хлестать хвостом, прижался к земле и повернул голову в сторону, откуда услышал какой-то приближающийся шум. Вскоре он увидел, как из чащи между стволами старых деревьев показались двое больших животных. Это были первобытные непарнокопытные – отдаленные предки современных лошадей, носорогов и тапиров, давно уже вымершие.

Это были титанотерии, удивительные непарнокопытные, родовое развитие которых идет от начала палеоецна, когда появились маленькие виды, не больше современных овец, а позднее (перед вымиранием) – и огромные животные, крупнее современных носорогов. Головы этих более поздних представителей, живших в олигоцене, были снабжены двумя большими костными выростами, которые как длинные рога торчали из толстых носовых костей. Но у их старших эоценовых предшественников рогоподобные носовые наросты были еще маленькими, а у некоторых даже совсем отсутствовали.

И на этих двух эоценовых титанотериев – палеосиопсов жадно смотрел алчными глазами голодный тритемнодон.

Оба животных потихоньку приближались к полувысохшей луже, чувствуя себя в полной безопасности, так как направление ветра мешало им почуять сидящего в засаде хищника. Они были размером почти с выросших телят, но мощнее и неповоротливее. Их очень широкая и низкая голова по сравнению с мощным телом была небольшой, а маленькие с тупым взглядом глазки были выдвинуты далеко вперед. Над пастью имелись два небольших костных нароста, вроде миниатюрных рожек, покрытых кожей. Кости черепа были тяжелыми и очень толстыми, внутричерепные полости – маленькими, поэтому и мозг у них был маленький, а значит и сообразительность их была очень слабой. По своему образу жизни это были чрезвычайно миролюбивые создания.

Прежде чем дойти до лужи, каждый из них сорвал несколько молодых листьев и спокойно размельчил их большими коренными зубами. Остановившись у лужи, они несколькими долгими глотками утолили жажду, а потом легли в липкую грязь и с наслаждением стали в ней валяться, так что их серая со складками кожа покрылась грязным илом.

Когда же они пресытились «грязевыми ваннами», то выпрямились, задвигали короткими ушами и начали играть – бодали друг друга головами, радостно визжали и фыркали и наконец начали неуклюже бегать вокруг лужи. В этой игре они забыли про все на свете: про осторожность и страх, – и были не способны заметить даже той опасности, которая их подстерегала невдалеке в образе опасного хищника.

Но спрятавшийся хищник не намеревался на них нападать, по опыту зная, что его сил не хватит для того, чтобы одолеть такую большую добычу. Это была бы схватка, которая бы его смертельно утомила и тем не менее не принесла бы победы. Зачем расточать силы на то, что, как известно заранее, будет безрезультатным! Поэтому хищник через некоторое время встал, повернулся и тихо пополз вдоль кустарников дальше в открытую степь.

Он направился к группе больших ореховых деревьев, которые первыми прорвали ограду первобытного леса и проникли в степь. Прежде чем дойти до них, он вспугнул семью гиопсодов, маленьких насекомоядных пытавшихся найти что-нибудь подходящее для еды. Их тела были покрыты длинными и жесткими волосами угрожающе торчащими во все стороны: белые кончики их были похожи на острые шипы и превращали все животное в маленький колючий шар.

Около самца и самки ползало несколько детенышей, нетерпеливо ожидающих хорошего кусочка. Они уже и сами умели разыскивать вкусных личинок и больших червей и во весь дух гонялись за быстрыми жуками, которых вспугнули в густых зарослях травы.

Когда же самец увидел ползущего хищника, то предупреждающе завыл и мелкими шажками побежал к колючему кусту, чтобы найти защиту в густом переплетении его ветвей. За ним, озираясь, бежала самка, пугливо семенили детеныши; в середине колючего куста они прижались друг к другу и со страхом ожидали, не попытается ли хищник проникнуть к ним, чтобы безжалостно прервать их спокойную и счастливую жизнь. Пока хищник не прошел мимо, вся семья тихонько сидела, сжавшись в комок, и только их маленькие сердечки неистово бились.

Тритемнодон, не проявив к ним интереса, прошел мимо, так как его внимание привлекло нечто совсем иное. Между ореховыми деревьями, к которым он направлялся, валялось несколько стволов, уже давно сваленных бурей, а их сучья создавали хаотическое переплетение, поросшее мхами и лишайниками.

Это место выбрало для веселой игры вперегонки несколько похожих на белок грызунов из рода парамис. Как пули носились они по стволам вверх и вниз, мелькали между сучьев, проникали в их густое сплетение, исчезали там и появлялись снова. Огромными прыжками перепрыгивали со ствола на ствол, качались на тонких ветвях, и их изящные тела, одетые в красивые серебристые шубки с темными полосами по бокам и на спине и с маленькими темными полосками под искрящимися глазами, мелькали в воздухе как серебряные стрелы.

Их веселая и беззаботная игра иногда сопровождалась радостным визжанием или удивленным писком, когда в неистовом хороводе серебряные зверьки едва не налетали друг на друга. А над ними светило солнце и простирался зеленый свод могучих ореховых деревьев. Слабый ветерок, который взволновал ветви низких кустарников на широкой равнине, заколебал кустики широколистных растений и зашумел листьями деревьев и кустов, способствовал тому, что голодный хищник смог незаметно и неслышно приблизиться к зверькам среди колеблющейся травы и шумящих кустарников.

Прижавшись к земле как змея полз тритемнодон к ничего не подозревающим грызунам. Зелеными глазами жадно глядел то на одного, то на другого и ожидал удобного мгновения, чтобы мощным прыжком поймать одного из них. Ждать пришлось недолго.

Один из серебристых грызунов, убегая от другого, легко перепрыгнул с одного ствола на соседний, съехал по нему вниз и пропал из вида. Пока преследователь удивленно рассматривал, куда его сородич так внезапно исчез, тот появился на конце вывороченного дерева, встал на задние лапки и тихонько засвистел, как бы смеясь над ним, что так удачно его обманул.

Но ему не суждено было бежать дальше.

Мощным прыжком бросился на него голодный тритемнодон, схватил его своими сильными челюстями, сжал их, и кости молодого грызуна начали трещать, как будто их сжимали железными тисками.

Тритемнодон быстро проглотил молодого грызуна. Однако не утолил свой голод, а скорее раздразнил пустой желудок. И поэтому жажда по-настоящему насытиться вскоре погнала его дальше.

Он крался по краю леса, минуя берега заросших омутов и болот. Проходил и через обширные участки леса, уничтоженного бурями, где сотни стволов тлели и превращались в измельченную массу, чтобы тысячи новых растений буйно росли и боролись между собой за место и свет. Проникал он и в густые кустарники, где могли укрываться мелкие звери, но тем не менее нигде ничего не выследил.

Терзаемый голодом, направился тритемнодон из лесу, чтобы попытать счастья на поросшей травой степной равнине.

Едва он ее достиг, как прижался к земле и осторожно пополз в высокой траве. Временами около кустарников он останавливался и, скрытый их тенью, быстрым взглядом осматривался вокруг, но долго не мог ничего заметить.

Поэтому он продолжал двигаться дальше в надежде, что его настойчивость будет все-таки вознаграждена.

Наконец, он неожиданно увидел, что вдалеке по степи передвигается небольшое стадо первобытных лошадок – орогиппусов. Тритемнодон быстро прижался к земле и не спускал с них глаз. В волнении он бил длинным хвостом, а по всему его стройному телу от нетерпения пробегала дрожь. Спустя минуту начал он подползать к ним с большой осторожностью.

Стадо орогиппусов, во главе с красивым жеребчиком с раздувающимися ноздрями и настороженно глядящими глазами, быстро приближалось.

Эти маленькие, высотой менее полуметра, лошадки, стояли в самом начале эволюционной цепочки лошадей. Их передние ноги были еще четырехпалые, а задние трехпалые, и на всех пальцах были маленькие копытца. Но у этих первобытных лошадок кости средних пальцев ног уже были развиты сильнее, чем у боковых.

Этот признак при развитии рода лошадей постепенно все более и более усиливался, пока наконец в четвертичный период у более ранних (плейстоценовых) и современных (голоценовых) лошадей от пальцев обеих пар ног не сохранились лишь средние, которые сильно развились и образовали толстые копыта. Боковые пальцы, наоборот, в ходе эволюции постоянно уменьшались, укорачивались так, что уже не касались земли, хотя еще были хорошо заметны, и в конце концов сохранились лишь в виде маленьких, похожих на стерженьки, косточек прямо под кожей.

Такая перестройка конечностей при эволюции лошади была вызвана тем, что потомки первобытных лошадок чаще и чаще покидали болотистые и топкие леса и начинали жить на твердой почве в сухих степях, поросших травой и кустарниками. Если для самых древних (в геологическом смысле) первобытных лошадей большее число пальцев на конечностях было оправдано, так как обеспечивало им большую безопасность при ходьбе по мягкой болотистой почве, то в измененных условиях жизни для первобытных лошадей стало более выгодным, когда боковые пальцы стали отмирать, а средние развиваться.

В степях почва крепкая, твердая, пригодная не только для безопасной ходьбы, но и для стремительного бега. Быстрое передвижение для этих вымерших степных лошадок было жизненно очень важным, так как служило для них единственной защитой от нападения разных хищников. Однако скорость их бега могла увеличиться только тогда, когда они смогли, по возможности, легче отрывать ноги от земли и бежать только на кончике среднего пальца. Это стало возможным, когда боковые пальцы уменьшились и сдвинулись вверх, чтобы не касаться земли. Одновременно становился сильнее и мощнее средний палец каждой ноги, на который давил теперь вес всего тела и которым лошадь при беге легко отталкивалась от твердой земли.

Одновременно с изменением конечностей произошли изменения и в развитии челюстей лошади. Вызвано это было тем, что с изменением жизненной среды у лошади изменился и пищевой рацион. Первоначально всеядные, лошади постепенно превратились в типичных травоядных животных, так как в степи можно было насытиться только жесткими степными травами. Их челюсти отличались длинными призматическими коренными зубами, которые имели плоские со сложным изгибом трущиеся поверхности на высоком основании.

В соответствии с этими изменениями конечностей и челюсти в процессе развития рода существенно удлинялась лицевая часть черепа и шея. Все это сопровождалось и постоянным увеличением размеров тела, которое у наиболее древней первобытной лошади рода эогиппус, жившей в раннем эоцене, было примерно таким же, как у современной кошки или лисы. Только в конце третичного периода у вымерших плезиогиппусов оно достигло размеров современных лошадей.

Потребовались долгие века, прежде чем живое существо в своем удивительном развитии прошло путь от маленького эогиппуса до современного коня – самого благородного животного и верного помощника человека.

Одним из представителей этого рода, уже давно исчезнувшего в бесконечном море минувшего, был орогиппус, живший в среднем эоцене третичного периода.

Хрупкие и бойкие животные между тем приближались к голодному тритемнодону. Видя, что они направляются в его сторону, тритемнодон затаился в тени низкого кустарника и терпеливо ждал удобного для нападения момента. Он внимательно следил за движением стада, не спуская с него глаз, в которых понемногу разгорались огоньки охотничьего азарта.

Но вот вожак внезапно остановился, высоко поднял голову и долго принюхивался, втягивая воздух расширенными ноздрями. Затем сильно зафыркал и, обеспокоенный, обежал все стадо. Но нигде ничего не заметил, всюду были мир и покой.

Стадо снова двинулось спокойной рысью. Впереди бежал вожак, за ним – остальные. Маленькие гривы на их шеях были неподвижны, но зато хвосты, обросшие редкими волосами, развевались в воздухе. Их шерсть буланой окраски, украшенная несколькими малозаметными продольными светлыми полосами, блестела на солнечном свету.

Стадо приближалось к спрятавшемуся хищнику.

Волнение и охотничий азарт тритемнодона росли тем сильнее, чем ближе было стадо орогиппусов.

Наконец стадо оказалось так близко, что сидящий в засаде хищник приготовился к смертоносному прыжку, выбрав молодого орогиппуса, который трусил ближе всех к нему.

Пригнувшись, хищник оперся на задние ноги, но в тот момент, когда хотел уже прыгнуть на спину выбранной жертве, орогиппус неожиданно изменил направление бега.

Тритемнодон был достаточно опытным хищником, чтобы понять, что теперь это был бы бесполезный прыжок, который сделал бы напрасным все его долгое ожидание. Однако, поскольку он не хотел остаться совсем без добычи, он стремительно выскочил из своего укрытия и влетел в стадо лошадок к своей заранее намеченной жертве. Орогиппус встал на дыбы, испуганно заржал, повернулся и галопом помчался прочь в направлении, совсем противоположном тому, которым убегали остальные. За ним по пятам гнался тритемнодон, но не мог его догнать.

Орогиппус вскоре исчез между низкими кустарниками широкой пологой равнины, он бежал непрерывно, лишь иногда на мгновение останавливался и принюхивался. С самого раннего возраста привык он к веселому обществу своих сородичей, с которыми бегал по широкой равнине и, разгорячившись, высоко прыгал вверх. Бродил с ними с места на место, открывая все новые места, где растения были особенно вкусными и более сочными, чем в прежних. В знойные часы дня отдыхал с ними в холодке под ветвистыми деревьями или в тени кустарников. Теперь же он был совершенно один, а кроме того не мог забыть о нападении хищника.

Бесцельно блуждая по округе, он переходил временами на рысь, а затем снова двигался спокойным шагом. Всего боялся и испуганно бежал прочь, чтобы вскоре опять остановиться. Шерсть его блестела от пота, а полосатые бока высоко вздымались от частого дыхания. Он наклонял голову то вправо, то влево, долго и усиленно принюхивался. Но не увидел и не почуял ничего опасного, тряхнул головой и спокойной рысью вбежал на невысокий холм.

Оттуда стал смотреть во все стороны, надеясь увидеть свое стадо. Однако никаких его признаков не обнаружил, хотя и осмотрел во всех направлениях широкую равнину. Не было не только стада, но и его преследователя. Орогиппус был действительно один на всем доступном обзору пространстве.

Отчасти успокоившись, он сбежал с невысокого холма к его подножию и начал пастись, соблазненный пучками молодых ярко-зеленых трав, полных сладкого сока. Однако он пасся не так беззаботно, как привык. Будучи стадным животным, он все время испытывал тягость одиночества. Ему не доставало стада, которое гарантирует безопасность, одиночество же приносит только страх и трудности, а часто – большие опасности и гибель. И это действительно так и было.

Смерть в образе голодного хищника кралась медленно, но неумолимо за одиноким заблудившимся жеребчиком.

С того момента, когда перед голодной пастью тритемнодона молодой орогиппус обратился в паническое бегство, этот кровожадный зверь все время шел по его следу с неотступным упорством.

Сначала он гнался за жеребчиком большими прыжками, потом, когда тот исчез у него из вида, стал двигаться медленнее, так как должен был разыскивать его следы. Ноздрями втягивал в себя тонкий запах, который четко указывал путь испуганного конька. И чем ближе он к нему подходил, тем осторожнее действовал.

Когда же, наконец, после долгого преследования тритемнодон снова увидел свою жертву, он прижался к земле и постарался осторожно приблизиться к ней ползком. Это было в тот момент, когда первобытный конек спустился с вершины невысокого холма и начал пастись у его подножия.

Тритемнодон, как змея, полз к ничего не подозревающему орогиппусу. Внимательно ставил лапу к лапе и раньше, чем на них опереться всем телом, осторожно пробовал, не наступил ли на какую-нибудь сухую веточку, которая могла бы выдать его присутствие. Иногда совсем останавливался и прижимался к земле так, что почти сливался с ней, и лежал неподвижно, словно совсем окаменев.

Пасущийся жеребчик внезапно поднял голову, принюхался и насторожил короткие уши. Затем зафыркал, наклонил голову и опять начал пастись. Но вскоре опять приподнял голову и снова стал принюхиваться. Его начало тяготить и угнетать какое-то беспокойство. Все сильнее и неотступнее оно заставляло его оставить пастбище и уйти в другое место.

Но прежде, чем он успел это сделать, в воздухе большой дугой пролетело пятнистое тело хищника и упало на его хребет. Зубастая пасть сомкнулась на шее, а толстые когти впились в кожу. В отчаянии конек заржал и, истекая кровью, рухнул на землю. У мертвого тела орогиппуса стоял победивший его тритемнодон, и из его горла вырывалось довольное ворчание. Но голод вскоре взял свое – и тритемнодон улегся возле своей добычи и длинным языком стал ловко подхватывать струящуюся теплую кровь. Потом стал кусками жадно заглатывать мясо.

Он долго пировал спокойно, ничем не потревоженный. Казалось, что так и будет продолжаться до самого захода солнца.

Около разрушающегося утеса, который мрачно выделялся среди чарующей красоты тропического ландшафта, ручеек маленьким водопадом сбегал в небольшой водоем. Из него он выливался на изумрудно-зеленый луг, по которому вился как серебряная нить, светившаяся и блестевшая в солнечном свете.

Водоем окружала буйная растительность, которая на влажной почве быстро разрасталась и постоянно захватывала все большую площадь вокруг. Здесь росли купы больших светло-зеленых лопухов, покрытых каплями падающей и разлетающейся воды, которые радужно светились в потоке огненных солнечных лучей.

В утесе, покрытом бесчисленными трещинами и щелями, в тени низких пальм виднелось темное отверстие.

Это было логовище молодого и свирепого хищника синоплотерия.

Он нашел это удобное отверстие после долгих поисков. Соседство водоема под водопадом и близость большого озера, в которое вливался ручеек, было выгодным, так как в эти места на водопой приходило много животных. Поэтому хищнику не нужно было гоняться за добычей, неслышно ползти среди травы и кустарников, а достаточно было, притаившись в засаде, подождать жертву и неожиданно на нее напасть.

На всю округу он наводил страх и ужас.

Животные первобытного леса скрывались от него в самых густых зарослях или искали спасения в болотах и трясинах, где мягкая зыбкая почва отпугивала хищника от дальнейшего преследования. В поросших травой степях, куда он также иногда выходил на охоту, животные, увидев его еще издали, в невообразимом страхе мчались во весь дух прочь, подальше от коварного и ненасытного хищника.

Из темной щели в скале в свете догоравшего дня показалось темно-коричневое тело синоплотерия.

Хищник лениво потянулся, затем лег на бок, несколько раз облизал переднюю лапу и начал тереть ею голову, чтобы очиститься от грязи; не забыл он и туловище. Когда он покончил с туалетом, шерсть его засветилась шелковистым блеском и стали хорошо заметны темные полосы, которые тянулись поперек спины, исчезая на боках и соединяясь в кольца на длинном хвосте. Затем хищник вскочил на большой плоский валун, лежавший невдалеке от его логовища, и оттуда осмотрелся кругом. Однако нигде ничего интересного не увидел и снова лег. Передние лапы свесил через край валуна и, подняв голову, стал рассматривать окрестности.

Солнце стояло еще над вершинами деревьев. Поток золотых лучей проникал в их развесистые кроны и рассыпал желтые блики по листьям и морщинистой коре. Цветы на лугу широко раскрылись и среди изумрудной зелени трав пылали красным, желтым и оранжевым. Крупные, красиво окрашенные бабочки летали в благоухающем воздухе, садились на цветы, а когда выпивали их сладкий нектар, опять исчезали вдали, в пестрой палитре красок. Из крон деревьев доносилось приятное пение маленьких певчих птиц. Часто слышался грубый пронзительный скрежет цикад и саранчи, без устали повторявших свою скрипучую песню.

Хищник тихонько встал. Лениво потянулся и своими когтями, которые были сжаты с боков, слабо загнуты и на нижнем конце раздвоены, вырыл несколько канавок в сером лишайнике, которым порос валун. Затем лег на спину и, подняв вверх лапы, стал не спеша перекатываться с боку на бок. Солнечные лучи, проникающие через перистые веера пальмовых листьев, вырисовывали около его изящного тела удлиненные пятна черных теней, которые падали и на его темно-коричневую шубу, сливаясь с ее темными полосами.

Вскоре хищник вскочил на ноги, принюхался и внимательно прислушался. Ветерок донес сюда дразнящий запах, а его тонкий слухом он уловил шум, причину которого нужно было непременно выяснить.

Он быстро спрыгнул с плоского валуна.

Крался от дерева к дереву, от куста к кусту, пока вскоре не остановился на берегу мелкого болота, заросшего высоким густым камышом. Здесь он увидел пару первобытных водяных носорогов аминодонтов, присмотревших болото для кормежки и приятного времяпровождения. Широкие полосы поломанного и растоптанного камыша указывали путь, по которому аминодонты вошли в мелкую воду болота.

Алчными глазами смотрел синоплотерий на аминодонтов, жадно насыщавшихся мелкими болотными растениями, не обращая внимания на то, что недалеко на берегу внезапно появился кровожадный хищник. Они хорошо знали, что он не станет на них нападать; ведь они были почти целиком под водой – лишь головы и спины их торчали наружу. Кроме того, они не боялись с ним встретиться и на суше, так как были твердо уверены в своей неуязвимости и силе. Они должны были охранять лишь своих беспомощных детенышей.

Вид пасущихся аминодонтов разбудил у хищника чувство голода. С глухим ворчанием покинул он берег болота и отправился на охоту. Легко ступая, прошел по берегу и направился к далекой чаще. Двигался почти неслышно, бросая быстрые взгляды вокруг.

Когда он достиг чащи, то стал осторожно красться от одного куста к другому. Временами прижимался к земле, внимательно принюхивался, вслушивался и никогда не забывал про направление ветра.

Через некоторое время ему удалось выследить несколько тапиров из ныне вымершего рода гелалетес. Он высмотрел животное, которое из всего стада было к нему ближе всего. Оно паслось на маленькой прогалине, где поедало сочные листья какого-то растения, похожего на лопухи.

Синоплотерий подкрадывался, прячась в тени кустарников и за стволами деревьев. Бесшумно полз в высокой траве, ведомый единственным стремлением подобраться поближе, чтобы можно было сразу же прыгнуть на тапира.

Жертва спокойно продолжала пастись, с аппетитом срывая сочные листья и лакомясь ими: ничто не говорило ей о приближающейся опасности.

Между тем хищник продолжал бесшумно двигаться вперед, минуя кустарник за кустарником, дерево за деревом, и подбирался все ближе к высмотренной добыче. Его глаза были прикованы к ничего не подозревавшей жертве и не отрывались от нее ни на долю секунды.

Так хищник дополз до самого последнего дерева и приготовился к прыжку. Когти воткнулись в землю, мощное тело на мгновение напряглось, а взгляд впился в тело жертвы. Когда, наконец, он оттолкнулся от земли, в воздухе неожиданно раздался предупреждающий писк.

Издала его маленькая обезьянка из рода тетониус. Она качалась на конце ветви, наклонившейся вглубь прогалины, на которой спокойно насыщался тапир гелалетес. И как раз в тот момент, когда хищник оттолкнулся от земли, чтобы одним прыжком повергнуть тапира на землю, на нем остановились вытаращенные глаза обезьянки. От испуга она быстро предупреждающе пискнула, и к ее голосу сразу же присоединились голоса ее сородичей.

Из-за писка обезьяны хищник на долю секунды оторвал глаза от тапира. Тот мгновенно перестал есть, поднял голову и, увидев хищника, отскочил, так как на бегство уже не имел времени. Но и этого незначительного уклоняющего движения было достаточно, чтобы оно спасло животное. Хищник в мощном прыжке упал на уже пустое место и прежде чем опомнился, тапир уже убегал за своими сородичами к недалекому болоту, и вскоре все они исчезли в непроходимых дебрях буйной растительности.

Синоплотерий стоял без движения на месте. Он с силой хлестал длинным хвостом, бил им по бокам, в глазах его была дикая злоба. Убежавшую добычу он не преследовал: раз не настиг ее в прыжке – значит, потерял навсегда.

Недалеко на ветвях деревьев взволнованно прыгали маленькие обезьянки. Все время испуганно вскрикивали писклявыми голосками и не затихли до тех пор, пока хищник не исчез в полумраке леса. Растревоженный неудачей на охоте и мучимый голодом, который давал о себе знать все сильнее, он долго бегал по лесу. Однако нигде не нашел ничего, чем мог бы насытиться.

Покинув лес, он направился в степь, чтобы там испытать охотничье счастье. Но и здесь долго охотился впустую. Голод продолжал терзать его, когда он неожиданно увидел тритемнодона, доедавшего последние куски туши орогиппуса.

Но и эти остатки первобытного конька вызвали у синоплотериря такой приступ голода, что он безрассудно бросился к тритемнодону, собираясь вырвать у него хотя бы небольшой кусок мяса.

Тритемнодон, однако, не намеревался добровольно отказаться от своей добычи. Ведь это была его добыча и потому она принадлежала только ему. Он решил сопротивляться синоплотерию и, с дикой яростью бросившись на него, вонзил острые зубы ему в горло. Подвергшийся нападению противник стряхнул его с себя и раньше, чем тот вскочил, уперся в него передними лапами и разорвал ему шею. Кровь брызнула из раны и потекла по светлой шерсти побежденного.

Но побежденный не сдавался. Внезапно повернув голову, он начал бешено хватать зубами ноги противника. Тот отскочил, и этой минутной свободы тритемнодону оказалось достаточно, чтобы быстро подняться на ноги и обратиться в бегство.

Синоплотерий не стал преследовать тритемнодона, но скромная добыча не утолила его сильного голода. Поэтому жадно проглотив остатки конька, он снова пошел на охоту.

Однако его сегодня преследовали неудачи.

Он обошел большую часть округи, но ничего не поймал, ничего не увидел. Животные, еще издали завидев его, обращались в бешеное бегство. Мелкие грызуны и насекомоядные поспешно исчезали в густых колючих кустарниках, а белки посматривали на него только с ветвей деревьев.

Раздосадованный неудачной охотой и мучимый голодом, усталый хищник уныло возвращался в свое логовище.

Солнце уже садилось за горы, когда он подошел к своей берлоге. Однако не укрылся в ней, а вскочил на плоский валун, улегся на нем и стал отдыхать.

На потемневший небосвод из глубины Вселенной медленно выплывал серебряный диск луны. Ее белый свет разлился по всему краю.

Под кронами деревьев, в кустарниках и густых зарослях, а также между скоплениями буйных трав появлялись причудливые картины, созданные переплетением темных и серебряных пятен, хаотическим отражением теней ветвей и листьев, через которые проникал лунный свет. Покрытая рябью вода болот и озер выглядела в лунном свете, как жидкая масса из черной краски и расплавленного серебра. Тоненькие нитки маленьких водопадов в тени утесов светились, как ослепительные белые линии.

Замолкло птичье пение, закончились скрипучие концерты саранчи и стрекочущие песни цикад, затихло жужжание мух, ос, шмелей – лишь задумчивый шум текущих вод и старых лесов тихо разносился над засыпающим краем…

Из полумрака зеленых зарослей на поляну, залитую лунным светом, вышли удивительные животные размером с носорогов, но обликом напоминающие скорее слонов. Это были уинтатерии.

Среди млекопитающих было мало чудовищ, подобных уинтатериям. Они относились к давно вымершим копытным.

Самым удивительным и необычным был череп уинтатериев. От задней части к передней он сужался и нес три пары костных наростов в виде коротких тупых рогов, которые у самцов были развиты сильнее, чем у самок. Первая пара росла на носовых костях, вторая – на надчелюстных костях и третья – на теменных костях. Они не были покрыты роговым веществом, а были обтянуты только кожей, как у современных жирафов. Череп – плоский с блюдцевидным углублением. Такая его форма не встречается ни у какого другого животного. Мозговая полость была необычайно маленькой, что явно указывает на небольшую сообразительность этих животных. Стенки мозговой полости были необычайно толстыми, но большая их часть содержала заполненные воздухом пустоты, которые снижали вес костей.

Необычной была и челюсть. Ввиду того, что челюстные кости были недоразвиты, верхние резцы исчезли совсем. Нижние резцы были маленькими. Такого же размера и формы были и нижние клыки. Зато верхние клыки были большими, длинными, саблевидной формы, и на всю их длину передняя часть нижней челюсти расширялась как двойной подбородок.

Эти удлиненные саблевидные клыки уинтатерии использовали не как оружие нападения, а для срезывания и разрывания мягких сочных растений, болотных или водных. Перед тем как проглотить, они не измельчали их, а только раздавливали бугристыми коренными зубами.

В остальном уинтатерии по общему облику напоминали современных слонов. Правда, их передние конечности были крупнее и сильнее задних.

Уинтатерии важно и спокойно шагали по поляне. Впереди шел самец, сбоку от него – самка, а за ними мелкими шажками семенил неповоротливый детеныш. Он родился совсем недавно в зарослях низких пальм, и его мамаша с большой любовью заботилась и ухаживала за ним, не спуская ни на мгновение с него глаз. Сегодня, как обычно, этот детеныш после кормежки и купания направлялся со своими родителями в тихие заросли на ночной отдых.

Уинтатерии прошли по светлой поляне и снова вошли в лес. По узкой тропинке шагали они один за другим и не спеша приближались к водоему, около которого в трещиноватом утесе находилось логовище синоплотерия. Он успел уже залезть в свою берлогу, свернулся на ложе из сухих трав и листьев, закрыл глаза и старался уснуть.

Но сон не приходил. Хищник ворочался с боку на бок. Виноват был голод, который не давал ему уснуть.

В то время, как хищник в беспокойной дремоте лежал в берлоге, уинтатерии подошли к водоему.

Однако теперь усталый детеныш семенил в нескольких шагах от матери и сонно покачивал головой из стороны в сторону. Мать, обычно такая заботливая, сегодня этого даже не заметила.

Когда детеныш проходил мимо водоема, его внимание привлекли отчетливые звуки льющейся воды в маленьком водопаде. Он остановился и с удивлением смотрел на серебряную нитку, падающую в лунном свете с темного утеса на блестящую поверхность.

С любопытством подошел ближе и неожиданно увидел, что один из берегов водоема скрыт под большими изумрудно-зелеными листьями, которые как большие облитые лунным светом веера отражались в кристальной воде.

Хотя он еще питался молоком, но уже знал, что на свете есть много вкусных вещей. Среди лакомств, которые детеныш уже научился отличать, были и большие сочные листья, которые он как раз нашел около водоема. Поэтому он с аппетитом сорвал маленькой пастью большой лист и спокойно стал его жевать.

Лист был мягкий, сочный и сладковатый. Детеныш сорвал другой, затем третий и при этом забыл обо всем на свете, даже о доброй заботливой маме.

Легкий шум, который детеныш поднял, срывая листья, долетел и до слуха хищника. Он быстро вскочил на ноги и крадущимися шагами вышел из логовища. Потом остановился и внимательно принюхался.

При этом его взгляд обратился к водоему. Он мгновенно прижался к земле и, будто внезапно окаменев, горящими глазами уставился на детеныша. Лишь слабое хлопанье длинного полосатого хвоста и кровожадный блеск глаз выдавал его.

Хищник тихо наблюдал за детенышем, и, казалось, он раздумывает, должен ли он действительно напасть.

Взрослых уинтатериев он всегда избегал, так как убить такую огромную добычу было выше его сил. Никогда не охотился и на их детенышей, потому что они всегда находились около своих матерей, а с ними не следовало вступать в бой, потому что, защищая свое потомство, они сражались со страстной яростью. Как могла окончиться такая схватка, хищник хорошо понимал. Но теперь было иначе: перед ним был один маленький детеныш, без охраны.

Тем не менее синоплотерий не решался на него напасть. Осторожно оглядывался он по сторонам, ожидая, не появится ли из темных уголков леса мать детеныша. Но нигде ничего подозрительного не заметил.

Это вновь пробудило у него желание к нападению. Однако инстинктивное чувство удерживало его, заставляло оставить безрассудный замысел, который бы мог иметь для него очень плохие последствия.

Не было сомнения, что детеныша он одолеет, но было также ясно, что безусловно потерпит поражение в схватке с его защитниками. Хотя то, что детеныш был один, и соблазняло напасть на него, но одновременно это было и в высшей степени подозрительным. А все подозрительное может оказаться опасным.

Борьбу между опытом и жадностью хищника решил голод, который снова напомнил о себе жгучим болезненным чувством, охватившим все его тело. Хищник стал готовиться к нападению.

Медленно подкрадывался он поближе к водоему, так тихонько и осторожно, что не было слышно даже шелеста стеблей травы. Но место, куда подполз хищник, было неудобным для смертоносного прыжка. Поэтому он решил подняться на плоский выступ скалы, который был достаточной величины, чтобы от него можно было оттолкнуться и одним мощным прыжком упасть на шею беспомощного детеныша.

Но как только он оперся о выступ скалы, на который хотел осторожно взобраться, от него отделился огромный камень и с грохотом упал в омут.

Падение камня испугало детеныша. Со страхом он посмотрел на водоем, на поверхности которого появились серебристые круги, разбегающиеся от места падения камня; круги сначала были маленькими, затем становились более крупными, пока, наконец, самые большие не терялись у зеленых берегов омута. Он с удивлением смотрел на игру маленьких волн, но ужас появился в его глазах, когда детеныш увидел хищника. За свою короткую жизнь он еще не видел синоплотерия. Однако это не помешало ему уже с первого взгляда понять, что этот зверь для него очень опасен и угрожает его жизни.

В тот момент, когда упавший валун преждевременно выдал его присутствие, хищник вскочил на плоский скальный выступ и с зеленоватым светом в глазах и со злобным ворчанием приготовился к прыжку.

В это же самое время беспомощный детеныш издал испуганный рев и обратился в паническое бегство.

Едва его рев прорезал тишину, оба уинтатерия, до сих пор неторопливыми шагами двигавшиеся к облюбованной заросли, мгновенно остановились.

Мать давно уже не чувствовала, чтобы детеныш с шаловливым озорством бодал ее головой в бока или ноги, но не обращала на это внимания, так как он мог уже немного устать после долгого перехода и идти в нескольких шагах от нее, как это часто случалось.

Но сейчас, услышав испуганный рев, она оглянулась и увидела, что детеныш в ужасе мчится к ней, а за ним по пятам гонится дикий взбешенный хищник. Повинуясь инстинкту, самка бросилась навстречу детенышу. За ней поспешил и встревоженный самец, издавая глубокие хриплые звуки, не предвещавшие ничего хорошего.

Хищник уже почти догнал детеныша, когда заметил невдалеке двух огромных уинтатериев. В первый момент он остановился и хотел обратиться в бегство. Но неистовая ярость и бешенство от того, что добыча, которой он уже почти завладел, тем не менее от него уйдет, заглушили в нем чувство самосохранения и всякую осторожность. Так и случилось, что вместо отступления он вступил в бой, который никогда не смог бы выиграть.

С безумной яростью синоплотерий прыгнул на самку, которая как раз в это время подбежала к детенышу. Но ей достаточно было лишь раз тряхнуть могучим телом, чтобы хищник очутился на земле. Мгновенно он снова был на ногах и в новом прыжке бросился ей на шею.

Хотя он и оскалил свои зубы, как два ряда острых ножей, они были все же слабы, чтобы прокусить толстую кожу. Он хотел вонзить в нее когти, но они также были слишком тупыми для того, чтобы разорвать ее. Поэтому самке достаточно было снова встряхнуть телом и резко взмахнуть головой, чтобы избавиться от хищника.

На этот раз хищник тяжело упал на землю и раньше чем вновь смог вскочить, самец, который в этот момент подбежал, наступил на него и могучими передними ногами начал дробить ему кости.

Бешеный рев хищника вскоре перешел в мучительный вой, который быстро затих. И раньше чем самка подошла к детенышу, который стоял невдалеке и дрожал от страха, от синоплотерия под ногами разъяренного самца осталась лишь куча мяса и переломанных костей.

Самец издал победный резкий крик и важным шагом снова двинулся по дороге к заросли, в которой вся семья хотела отдохнуть до следующего утра.

За ним таким же важным шагом шла самка. Своей большой рогатой головой она нанесла детенышу несколько ударов. Хотя они были скорее нежными и щекотливыми, чем сильными и болезненными, все же детеныш жалобно застонал. Потом послушно пошел рядом с матерью и, как всегда, толкал ее маленькой неповоротливой головой в бока.

Раньше чем они дошли до заросли, детеныш уже забыл о своем страхе и наказании, которые, впрочем, наверняка не были последними.

Внезапно перед уинтатериями появилась сплошная зеленая стена растений, по краям которой разливался белый лунный свет. Без размышлений они вошли в нее. Упругие ветки кустарников согнулись, скользнули по их мощным телам и затем с резким свистом снова соединились в зеленый массив.

Еще некоторое время были слышны треск веток и шелест листьев, но постепенно все затихло вокруг, и таинственные сумерки наступающей ночи воцарились во всем крае. Лишь лес продолжал тихонько шуметь, напевая свою задумчивую песню.

Недалеко от водоема лежало растоптанное тело синоплотерия, как предупреждение всем животным, которые поддаются безрассудству и переоценивают собственные силы.


Содержание:
 0  Исчезнувший мир : Йожеф Аугуста  1  Часть 1 ИСЧЕЗНУВШИЙ МИР : Йожеф Аугуста
 2  Часть 2 ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ : Йожеф Аугуста  3  Часть 3 БУХТА ДРАКОНОВ : Йожеф Аугуста
 4  вы читаете: Часть 4 ПЕРЕОЦЕНЕННЫЕ СИЛЫ : Йожеф Аугуста  5  Часть 5 ОЗЕРО УЖАСОВ : Йожеф Аугуста
 6  Часть 6 ПРОИГРАННАЯ ЖИЗНЬ : Йожеф Аугуста  7  Часть 7 ТАИНСТВЕННЫЙ ИДОЛ : Йожеф Аугуста



 




sitemap