Приключения : Исторические приключения : Глава двадцать девятая. НИ В ЧЕСТЬ, НИ В СЛАВУ, НИ В ДОБРОЕ СЛОВО : Константин Бадигин

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31

вы читаете книгу




Глава двадцать девятая. НИ В ЧЕСТЬ, НИ В СЛАВУ, НИ В ДОБРОЕ СЛОВО

Сегодня император Александр был в мундире Преображенского полка. На правом плече висел аксельбант. Панталоны белые, лосиные и шарф вокруг талии. Короткие ботфорты. Император был при шпаге. Он в задумчивости сидел на низком диванчике в туалетной комнате, где совсем недавно на заседаниях «комитета общественного спасения» происходили горячие споры по вопросам государственного устройства. После Аустерлица все кончилось. Император больше не призывал своих друзей на интимные заседания. Он считал теперь детской забавой многое из того, что представлялось раньше важным и нетложным. «Ограничение власти императора… — думал Александр. — Как я мог говорить об этом! Конституция… Боже мой!» Незаметно для самого себя он отказался от порядков, созданных им в начале царствования.

Редко императору Александру удавалось побыть одному. Всегда возле него толпились люди. Но сегодня он обещал свидание своему другу Адаму Чарторыйскому.

Император несколько раз с нетерпением поглядывал на часы.

В четыре часа в туалетной комнате появился Адам Чарторыйский. Князь был в черном штатском сюртуке, побледневший, осунувшийся.

Император приподнялся и обнял его.

— Дорогой князь, садитесь вот здесь, рядом со мной… Что случилось, что вы хотели мне сказать? — Александр казался озабоченным.

— Ваше величество, могу ли я говорить откровенно, как было прежде?

— Конечно, дорогой князь!

— Я не разделяю ваших убеждений, ваше величество, относительно Пруссии.

— В чем именно?

— Правительство Пруссии не заслуживает доверия. Прусский король лестью пытается усыпить вашу осторожность.

— Но, дорогой князь…

— Доверяясь Пруссии и слепо подчиняясь ее внушению, Россия готовит себе неминуемую гибель. — Бледное лицо министра покрылось красными пятнами.

— Мой друг, Фридрих-Вильгельм, уверял меня в своей дружбе.

— В то время когда герцог Брауншвейгский уверял вас в дружбе своего короля, граф Гаугвиц подписал в Париже тайный договор с Бонапартом, крепко связывающий Францию и Пруссию. Первая статья этого договора обязывает Пруссию не отдаляться от Франции и помогать ей всеми силами во всех войнах, — зло сказал Чарторыйский.

— Вы же знаете, дорогой князь, что Фридрих-Вильгельм согласен подписать союзную декларацию в обмен на мою…

— Ваше величество, подписав декларацию, Пруссия поставит себя в положение немыслимое, которому нет примера в истории дипломатических сношений. В одно и то же время Пруссия будет состоять в союзе с Францией против России и с Россией против Франции. Кого же из этих двух держав Пруссия готова обмануть?

Император Александр молчал.

— Ваше величество, нам удалось добыть секретный документ, письмо в Париж графа Гаугвица. — Адам Чарторыйский вынул из портфеля лист бумаги синеватого цвета.

— Прочитай, мой друг, что там написано?

— «Если бы Наполеон мог читать в сердце короля, то убедился бы, что не существует в мире человека, на которого он мог бы более положиться, чем на Фридриха-Вильгельма…»

— Читай громче, мой друг, ты знаешь мой недостаток. — Император приложил к уху ладошку. — Совсем ничего не слышу.

— «…положиться, чем на Фридриха-Вильгельма». Вот как он рассуждает: Франция могущественная, и Наполеон муж века. Воссоединившись с ним, могу ли я опасаться чего-либо в будущем?

— Не может быть! — Император вспыхнул. — Гаугвиц клевещет на своего короля. С Фридрихом-Вильгельмом нас связывают давние узы дружбы. Но чего хотите вы? Впрочем, я знаю! Восстановления Польского государства.

— Да, восстановить Польшу в прежних пределах. Но это не цель, ваше величество, но только средство. Чтобы низвергнуть Наполеона, недостаточно обладать военной силой. Необходимо противопоставить политике завоеваний принципы справедливости и законности. Ваше величество, справедливость и законность должны быть для всех одинаковы. Почему вы хотите защитить всех монархов и все престолы в Европе, кроме польского? Провозгласив восстановление Польского королевства, Россия сделалась бы хранительницей международного права, порядка и свободы!

— Вы мечтатель, мой друг. Я хорошо понимаю ваши патриотические чувства, они по-прежнему священны и для меня. Однако дружба прусского короля…

— Ваше величество, — с тоской сказал Чарторыйский. — Я уверен, что не союз с Пруссией, но война с ней России и Польши есть залог победы над Наполеоном.

— Но это невозможно!

— Я прошу, ваше величество, освободить меня от обязанностей министра, — твердо сказал Чарторыйский, глядя в глаза императору. — Они слишком тяжелы для меня. Природному поляку трудно руководить иностранными делами России.

— Я поклялся в вечной дружбе королю прусскому перед гробом великого Фридриха и нарушить свою клятву не могу. Мне очень жаль, дорогой князь, но я вынужден принять отставку. В остальном мы будем друзьями по-прежнему.

Князь Чарторыйский отвесил низкий поклон и вышел из туалетной комнаты, стены которой были свидетелями иных разговоров и клятв.

После ухода князя император продолжал сидеть на диване, обитом китайским шелком. Он вспомнил время, когда сочувствовал политике князя Чарторыйского и склонялся к мысли о разрыве с Пруссией.

Но все обернулось не так, как предполагал сам император и окружавшие его лица. А почему, он и сам не знает. Может быть, торжественный прием в Берлине настроил его на дружественный лад? Прусский король, как и прежде, в Мемеле распростер дружеские объятия. Не менее благосклонно к нему отнеслась и королева Луиза, за которой император скромно и благоговейно ухаживал.

Князь Петр Долгоруков торжествовал победуnote 35. Князь Адам Чарторыйский отступил на второй план.

С тех пор прошло более года. После аустерлицкого поражения Пруссия повернулась спиной к Александру. Клятвы у гроба Фридриха были забыты. Но, заключив союзный договор с Наполеоном, Пруссия не нашла успокоения. Англия объявила ей войну из-за Ганновера, полученного из рук Наполеона. Англичане задерживали прусские корабли, находившиеся в английских портах, и число их дошло до четырехсот.

В английском парламенте пруссаков оскорбляли, называя их поступки презренным раболепством перед Бонапартом. В Берлине гвардейские офицеры осуждали свое правительство. Желая высказать свое мнение, они по ночам острили сабли на ступенях крыльца французского посольства. Толпа три раза выбивала стекла окон в доме министра графа Гаугвица, поборника союза с Наполеоном.

Торговля Пруссии сократилась, промышленность пришла в упадок. Пользуясь ее затруднительным положением, Наполеон решил окончательно прибрать Пруссию к своим рукам и стал выискивать повод к началу войны. Он препятствовал образованию северного союза, не отвечал на соответствующие письма короля и в переговорах с Англией предложил возвратить ей Ганновер, ранее переданный Пруссии.

Летом 1806 года император Наполеон, писали историки, стоял на высшей ступени своего могущества, и снова Западная Европа покорно склонилась перед ним. На развалинах Римской империи возникла империя Французская. Старая монархическая Европа без сопротивления признала его братьев королями, родственников и слуг — князьями и герцогами.

Что говорить, обстановка в Европе тревожная. Александру приходилось выслушивать много разных советов, и зачастую противоречивых. Больше всего он боялся быть побитым Наполеоном, а новая схватка с французами казалась неизбежной.

Мысли императора вдруг приняли более приятное течение. Он вспомнил Машеньку Нарышкину, давнишнюю свою приятельницу.

Раздумья императора прервали удары башенных часов. Пробило шесть. Неприятное чувство не покидало его. Ушел в отставку старый друг князь Адам. Отставка была неотвратима и справедлива. Слишком много нареканий от придворных на его польский патриотизм. И вел он себя несколько развязно в присутствии своего императора. И все же в глубине души Александр сожалел: вряд ли кто выскажет свое мнение так прямо и откровенно, как это делал князь Адам… Но кому все-таки быть министром? В прошедший четверг, вспомнил император, был разговор с императрицей-матушкой и графом Ливеном, и они настоятельно советовали назначить управляющим иностранными делами генерала барона Будберга. Барон был немедленно вызван из своего лифляндского поместья и сейчас должен находиться в Петербурге.

Александр звякнул серебряным колокольцем.

— Барона Будберга ко мне! — сказал он, не оборачиваясь к адъютанту.

Через несколько минут барон Будберг, курносый и лупоглазый генерал, стоял возле императора, польщенный тем, что вызван в туалетную комнату, про которую ходило столько легенд.

— Садитесь, Андрей Яковлевич. — Император показал ему место возле себя, где недавно сидел Адам Чарторыйский. — Назначаю вас министром иностранных дел, — чуть помедлив, добавил он. — Что скажете?

— Не смею возражать, ваше величество, готов служить вашему величеству всеми силами.

— Хочу знать ваше мнение, барон. Велика ли военная мощь Пруссии? Справится ли она с Бонапартом?

Барон Будберг выразил презрение на своем простоватом лице.

— Вряд ли, ваше величество. Уже сорок четыре года Пруссия не участвовала в военных действиях. Прусские генералы помнят войну только по преданиям. Они не следили за успехами военного искусства, оставаясь в застарелых понятиях Фридрихова века…

Будберг запнулся. Он понял, что совершил ошибку. Император был явно недоволен его словами. Он вспомнил про непоколебимую преданность Александра прусской монархии.

— Но это исправимо, ваше величество, — поторопился барон. — Если приспичит и генералы возьмутся за голову, то и Бонапарту придется туго. Я совершенно уверен в этом.

— Принимайте дела у князя Адама Чарторыйского. Всегда помните первый пункт моей секретной декларации. Употреблять постоянно большую часть наших сил на защиту Европы и все силы нашей империи на поддержание независимости и целости прусских владений. — Император строго посмотрел на Будберга.

— Слушаю, ваше величество, всегда буду помнить первый пункт секретной декларации.

Беседа не была длинной. Через четверть часа сияющий от царской милости барон был в толпе царедворцев. Его обнимали, поздравляли, жали руки. Было известно, что барон не хватает с неба звезд. Больше того, говорили, что барон принадлежит к тем ласкателям и царедворцам, которые мыслят только по приказанию. Но это никого не беспокоило.

Вскоре новым русским посланником при прусском дворе стал граф Штакельберг.

Забегая несколько вперед, скажем, что вступление барона в управление дипломатическим ведомством повлекло за собой значительные изменения в личном составе. Число немцев быстро возросло, и вскоре они сумели оттеснить на задний план игравших до этого видную роль всех других иностранцев. В то же время все они дружно выживали из дипломатических рядов прирожденных русских.

Утверждали, что при министре Будберге только лица немецкого происхождения почитались имеющими высшее достоинство. Немецкая партия при дворе по-прежнему была сильна и многочисленна.

Вечером в Зимнем дворце гремел оркестр, в залах горели тысячи свечей. По случаю тезоименитства вдовствующей императрицы Марии Федоровны был устроен бал. В десять часов вечера в залу вошел император Александр. Он был в мундире, ботфортах и лосиных штанах, плотно облегавших его жирные ляжки. Кукольная красота императора, его русые кудри, как всегда, производили неотразимое впечатление на придворных дам немецкого происхождения. Сопровождаемый обер-гофмейстером графом Толстым и генерал-адъютантом Ливеном, он прошествовал по залу, обозревая в лорнет млеющих от восторга красоток.

В кресле под портретом императрицы Екатерины в тяжелой золотой раме, задумавшись, сидел министр коммерции Николай Петрович Румянцев. Он поднялся навстречу императору.

— Рад вас видеть, Николай Петрович. Есть ли известия от моего посла Резанова? — спросил Александр. — Граф, вы, наверное, прячете камергера? Где он? Воюет с японцами на Сахалине или Курильских островах?

— Последнее письмо, ваше величество, только получено, — кланяясь, ответил Румянцев. — Резанов пишет, что покинул Ново-Архангельск на Ситке и с бригом «Юнона» отплыл в Калифорнию.

— Куда? Я не расслышал, граф! — император приложил к уху ладонь.

— В Калифорнию, ваше величество!

— Непоседа! Но для чего же он отплыл туда?

— На Ситке голод. Умирают люди. Николай Петрович решил привезти кормовых припасов, чтобы подкрепить край.

Император помолчал.

— Когда вернутся в Петербург наши корабли, с которыми ушел в Америку Резанов? Прошло три года.

— Мы ждем их каждый день, ваше величество.

— Ах да, камергер Резанов просил определить своего сына в Пажеский корпус, — забеспокоился император. — Надо исполнить, граф.

— По вашему повелению, государь, он зачислен в Пажеский корпус.

— Очень хорошо, я доволен.

Император прошествовал дальше, по-прежнему сопровождаемый обер-гофмаршалом Толстым и генерал-адъютантом Ливеном. Он часто останавливался и лорнировал танцующих.

На особом кресле, похожем на трон, сидела вдовствующая императрица Мария Федоровна, еще больше располневшая, окруженная со всех сторон царедворцами. Ее белую, жирную шею украшали две нитки огромных жемчужин. Императрица занимала блестящее положение в Петербурге. По улицам столицы ездила в парадной карете, запряженной шестеркой гнедых жеребцов, или скакала верхом в мужском костюме, подражая императрице Екатерине. Молодой император относился к матери нежно и почтительно. Но в то же время он не прощал ей неудачную попытку завладеть престолом после смерти мужа. Все ее письма подвергались просмотру, и о всяком подозрительном слове было известно императору. Возле Марии Федоровны группировались недовольные, они превозносили ее до облаков. В эти тревожные дни она возглавила противников Наполеона и вдохновляла немецкую партию.

Александр поклонился матери и почтительно поцеловал ее пухлую, сдобную руку. Он еще утром, в интимной обстановке, поздравил ее с днем ангела, а сейчас подчеркивал свои нежные сыновние чувства перед Петербургом и Европой.

— Надеюсь, ваше здоровье по-прежнему не вызывает опасений?

— Благодарю, ваше величество.

Император подошел к своей жене Елизавете Алексеевне, сидевшей в кругу придворных дам. Глаза у нее были красные, заплаканные. Александр знал, в чем тут дело. Недавно умер ее любовник ротмистр конногвардейского полка Алексей Охотников. Он получил удар кинжалом при выходе из театра и вскоре умер. Говорили, что убийца был подослан великим князем Константином, оскорбленным невниманием Елизаветы Алексеевны к его чувствам.

— Дорогая, как твое здоровье? — целуя руку императрицы, спросил Александр. — Все ли хорошо у тебя?

Императрица ничего не ответила. Она молча склонила голову. На этом ритуал был окончен. Император прошествовал дальше.

Прищурив заплывшие глазки, вдовствующая императрица смотрела вслед удалявшемуся императору. Нет, она не уважала своего сына. Слишком молод и недостаточно внимателен к матери. Однако она получала миллион рублей в год на свое содержание. Миллион — это в государстве, где многие чиновники получали тридцать шесть рублей годового жалованья, где можно было нанять повара с женой-прачкой всего за три рубля в месяц. Главный правитель Российско-Американской компании Баранов, вместе со всеми русскими, кадьякцами и алеутами, работая в тяжелейших условиях, вряд ли мог получить миллион рублей чистой прибыли ежегодно.

Капитан-лейтенант Крузенштерн был неприятно удивлен, не увидев на рейде острова Святой Елены знакомых очертаний второго корабля экспедиции — «Невы». Перед тем как потерять друг друга у южных берегов Африки, Лисянский получил приказ соединиться кораблям именно в этом порту.

Погода стояла превосходная, небо чистое, без облаков. Перед глазами маленький городок, лежавший между двух гор. Единственная улица вымощена камнем, чиста и опрятна. Каменные домики построены в английском вкусе, ярко освещены солнцем. Перед губернаторским домом, отличавшимся от остальных по величине, разбит небольшой сад. Близ набережной стояла островерхая каменная церковь.

Причалов у берега не было, зато на защищенном от ветра рейде стоянка для кораблей спокойная. Грунт — ил с песком, и якоря держат превосходно.

Находясь с визитом у губернатора, Крузенштерн узнал, что Россия и Франция воюют между собой. «Газеты недавно сообщили, — говорил губернатор, — что на русские суда, стоявшие во французских портах, наложен арест, грузы конфискованы, а моряки брошены в тюрьму».

Иван Федорович вернулся на корабль в растерянности. «Как быть дальше? — раздумывал он. — Куда направить свой путь, как избежать встречи с французами?»

Газеты много писали о славе и мужестве императора Наполеона, и никто не мог подумать, что через несколько лет он будет побежден русскими войсками и закончит свои дни на этом скалистом острове…

Ночью вахту стоял лейтенант Головачев, отличный моряк. Как мы помним, он оказался единственным офицером, осудившим поведение командира Крузенштерна и своих товарищей во время столкновения на шканцах «Надежды» с начальником экспедиции Николаем Петровичем Резановым.

Утром, в восемь часов, Крузенштерн съехал на берег.

В каюту купца Федора Шемелина неожиданно вошел сменившийся с вахты лейтенант Головачев. В руках у него был небольшой бюст из дерева. Странно, но молодой лейтенант и умудренный годами купец подружились за время плавания.

— Дорогой Федор Иванович, — сказал лейтенант, — вот мой бюст, что мне сделал китаец в Кантоне. Будьте добры, поберегите его. Ко мне в каюту иногда попадает вода, и я боюсь, что бюст подмокнет и испортится. А главное, вот конверт, здесь важные для меня бумаги, сохраните их.

Поблагодарив, лейтенант ушел.

Федор Иванович прочитал надпись на конверте и удивился.

«Приход в Кронштадт может раскрыть сию печать, и каждому да отдастся по принадлежности», — было на писано на конверте. И еще ниже: «Бюст мой старшему по чину принадлежит».

Федор Иванович счел необходимым попросить разъяснения. Лейтенанта Головачева он нашел на шканцах.

— Что за премудрая надпись на вашем конверте? — спросил купец. — Конечно, у вас прежняя химера не вышла еще из головы и вы все так же собираетесь умереть?

— Не смущайтесь, друг. Я, право, потерял все мое здоровье. Моя изнемогшая натура едва ли перенесет сей путь. Дай бог, чтобы я жив был, но ведь это делается для всякого случая.

Федор Иванович поверил его словам и больше ни о чем не спрашивал.

— Отгадаете ли вы, кому бюст мой назначен?

— Как не отгадать! Конечно, ежели случится, что вы и в самом деле умрете, то кому другому приличнее, как не родителям вашим.

— Нет!

— Тогда брату?

— Нет!

— Ну, так неотменно, любимому вашему предмету.

— Никак нет..

— Ну, так я уж за тем ничего больше не знаю.

— Николаю Петровичу Резанову, — ответил Головачев.

— Да ему на что? Что ему будет в бюсте вашем? Неужели вы думаете, что вы записаны в вельможецкие друзья?

— Нет, я не думаю, но Николай Петрович сам будет знать, для чего я это делаю.

Так закончился разговор на шканцах. Лейтенант Головачев пошел в свою каюту, а купец Шемелин в свою.

Прошло тридцать минут. Шемелин снова вышел на шканцы и стал смотреть, как астроном Горнер делает зарисовки города. И вдруг из кают-компании послышался стук, похожий на то, как будто на палубу уронили что-то тяжелое.

— Выстрел, — обеспокоенно сказал Горнер и тотчас побежал в кают-компанию.

Через несколько минут стало известно, что застрелился лейтенант Головачев.

Шемелин онемел от ужаса и неожиданности. Собравшись с силами, он решил все увидеть своими глазами и вошел в каюту.

Лейтенант лежал навзничь, поперек постели. Кровь лилась из его рта. Верхняя губа была разорвана, несколько зубов выбито. Пистолет лежал перед ним на комоде. Пистолет без курка, вместо него был вставлен фитиль из тонкой тряпки. Головачев нарочно снял курок и употребил фитиль, дабы выстрел произошел наверняка.

Тело Головачева вынесли на шканцы, обмыли и одели по правилам. Вызванный с берега командир Крузенштерн дал приказ сделать опись вещей, ему принадлежавшихnote 36.

Между бумагами в комоде нашли запечатанное письмо — конверт на высочайшее имя государя императора, потом командиру Крузенштерну, старшему лейтенанту Ратманову, Ромбергу, астроному Горнеру и Тилизиусу.

Губернатор острова разрешил похоронить Головачева на общем кладбище. В три часа дня все было готово к погребению. Тело положено в дубовый гроб и перевезено на берег. На пристани ждал церковник, посланный от пастора. Он накрыл гроб черным покрывалом. Гроб несли восемь матросов. Крузенштерн и Ратманов шли перед гробом. Четверо офицеров, по два с каждой стороны, придерживали траурное покрывало. Остальные шли сзади.

После отпевания в церкви, совершенного местным пастором, тело Головачева под ружейные залпы было опущено в землю.

Император Наполеон, мятущийся в одиночестве на острове, наверно, не раз останавливался у памятника, читал надпись над гробом русского лейтенанта.

«Четырехдневное пребывание наше у острова Святой Елены, — записал Крузенштерн в своем дневнике, — во всех отношениях весьма приятное, нарушилось печальным и совсем неожиданным происшествием. Второй лейтенант корабля моего, Головачев, благовоспитанный двадцатишестилетний человек и отличный морской офицер, лишил сам себя жизни. За час прежде того при отъезде моем с корабля на берег казался он спокойным, но едва только приехал я на берег, то уведомили меня, что он застрелился. Я поспешил на корабль и нашел его уже мертвым. Со времени отхода нашего из Камчатки в Японию приметил я в нем перемену. Недоразумения и неприятные объяснения, случившиеся на корабле нашем в начале путешествия, о коих упоминать здесь не нужно, были печальным к тому поводом. Видя все более и более усиливающуюся в нем задумчивость, тщетно старался я восстановить спокойство душевного его состояния. Однако никто не помышлял из нас, чтобы последствием оной могло быть самоубийство, а особенно перед окончанием путешествия. Я надеялся, что он по возвращении своем к родителям, родным и друзьям скоро излечится от болезни, состоящей в одной расстроенности душевной. На корабле не предвиделось к тому никакой надежды, ибо ни я, при всем моем участии и сожалении о его состоянии, ни сотоварищи не могли приобрести его доверенности. Все покушения наши к освобождению его от смущенных мыслей оказались тщетными…»

Лейтенант Головачев окончил жизнь самоубийством. Что же послужило причиной его поступка? Прямых свидетельств нет, письма его не опубликованы. Однако, судя по запискам Федора Шемелина и командира Ивана Крузенштерна, можно сделать некоторые выводы. Несомненно, Головачев был высоко порядочным человеком и не мог пойти ни на какие сделки со своей совестью. Он один осмелился осудить грубые выходки своих товарищей-офицеров против начальника экспедиции Резанова. Получилось, что Головачев был невиновен в отвратительных событиях на шканцах «Надежды». Можно предположить, что пришлось вынести ему на обратном пути в Петербург. Офицеры «Надежды» вполне справедливо считали, что их призовут к ответу, ведь оскорблению подвергалась личность императора, и готовились к защите.

Препятствием на их пути стоял Петр Головачев. Он считал, что виноват в нарушении правил товарищества, и в то же время знал, что не может совершить бесчестный поступок…

Крузенштерн проявил осторожность. Он был уверен, что безопаснее пройти в Балтийское море и Петербург не через пролив Ла-Манш, где могли встретиться французские корабли, но вокруг Шотландии.

* * *

Первым из трехлетнего плавания в Кронштадт пришел корабль «Нева». В июне и Лисянский был предупрежден английским кораблем о военных действиях между Россией и Францией. Однако Юрий Федорович не побоялся встречи с французами, приказал изготовить артиллерию и продолжал идти намеченным курсом.

«23 числа поутру мы, приближаясь к предмету своего отечества, — писал приказчик Николай Коробицын в своем отчете, — нетерпеливо желали удовольствовать зрение наше оным. Тогда для нас и час казался за день. В восемь часов в какое мы пришли восхищение, когда открылся Кронштадт глазам нашим! Тогда всякий с восторгом и чувствительностью приносил благодарение всевышнему вождю, управляющему плавание наше. В половине девятого часу достигли мы Кронштадтской рейды и в расстоянии 1/2 мили от гавани встали на якорь. В девять часов салютовали с корабля Кронштадтской крепости тринадцатью выстрелами пушек, на что с одной ответствовало нам равным числом выстрелов. Стены уже Кронштадтской гавани наполнены были множеством обоего полу зрителей, а корабль наш тот же час окружен был приезжающими из Кронштадта шлюпками…

25 числа корабль наш взошел в усть-канал Кронштадтской гавани для выгрузки из оного товаров. Сего дня приезжали к нам из Петербурга министр коммерции граф Николай Петрович Румянцев и граф Строганов.

26 числа в восемь часов утра его величество государь император удостоил корабль наш «Неву» своим высочайшим присутствием, и угодно было его величеству осчастливить нас своим благоволением остаться у нас на корабле завтракать, для чего изготовлена была часть оставшейся от вояжу служительской солонины, сухарей и воды, полученных нами в Кронштадте при отправлении в вояж… В продолжении завтрака я имел счастье говорить с его величеством о китайской в Кантоне коммерции, о товарах, полученных нами на вымен от китайцев. В десять часов его величество отбыл с корабля нашего обратно в Петербург на шлюпке без всякой церемонии».

На пути из Кронштадта император был оживлен, ласково беседовал с графом Румянцевым и морским министром адмиралом Чичаговым.

— Как прикажете поступить с Крузенштерном, ваше величество? Скоро «Надежда» прибудет в Кронштадт, — спросил Чичагов.

Александр Павлович погрузился в раздумье.

— Я, право, не знаю, что делать, — сказал он по-французски. — Пожалуй, господа, отложим разбор событий на шканцах «Надежды» до возвращения Резанова… А может быть, не станем пачкать столь прекрасное начало. Мой адъютант граф Толстой советовал закрыть глаза… Да и сам Резанов просил простить виноватых.

Опять наступило молчание. И граф Румянцев и министр Чичагов понимали щекотливое положение Александра Павловича. Если все, что писал Резанов, правда, то офицеры оскорбили на шканцах особу самого императора.

— Как прикажете, ваше величество, — склонил голову министр Чичагов. — Вы вольны казнить и миловать.

9 августа корабль «Надежда» отдал якорь на Кронштадтском рейде, находясь в отсутствии три года и двенадцать дней.

Можно представить, как был разгневан капитан Крузенштерн, узнав, что «Нева» пришла первой и давно стоит у кронштадтского причала.

Это навсегда испортило отношения между командирами.

* * *

«С.-Петербургские ведомости»,

№ 71, 1806, вторник 4 сентября

Высочайшие его императорского величества рескрипты, данные на имя флота капитан-лейтенантов Лисянского и Крузенштерна.

1

Флота капитан-лейтенанту Лисянскому

По совершению вами благополучного плавания кругом света, к чему вы призваны были нашею волею, мы останемся уверенными, что память того отличного подвига достигнет и до грядущего потомства. Оставляя ваши заслуги собственному достоинству и между тем желая облечь их в то отличие, какое принадлежит делам знаменитым, мы возводим вас в сословие кавалеров ордена святого Владимира 3-й степени, в той мысли, чтобы перед лицом отечества ознаменовать меру монаршего нашего к вам благоволения.

Препровожденные знаки ордена повелеваем вам возложить на себя и носить по установлению.

Дан в Петергофе июля в 27 день 1806 г .

На подлинном подписано собственной его императорского величества рукой: Александр.

2

Флота капитан-лейтенанту Крузенштерну

Совершив с вожделенным успехом путешествие кругом света, вы тем оправдали справедливое о вас мнение, в каком с воли нашей было вам вверено главное руководство сей экспедицией.

Есть ли потомству принадлежит имя, какое вы себе стяжали, нам принадлежит в лице вашем поощрить незабвенный пример, какой предначертано нами дать для России на торговом поприще и другого полушара. Торжественному тому свидетельством да будет монаршее наше благоволение, в ознаменование которого облекаем вас в третий класс ордена святого Владимира.

Жалуемые знаки повелеваем возложить на себя, носить по установлению.

Дан в Санкт-Петербурге августа в 10 день 1806 г .

На подлинном подписано собственною его императорского величества рукою: Александр.

Рязанские, ярославские, московские и архангельские мужики, ходившие на «Надежде» и «Неве» в далекое плавание, с честью оправдали звание русского матроса. Это на их долю выпало самое трудное: убирать и ставить промокшие, тяжелые паруса в бурную погоду. Вопреки мнению иностранцев, русские матросы отлично выносили тропическую жару, пересекая экватор… Пожалуй, кругосветное плавание убедило весь мир в высоком морском мастерстве и величии духа русского народа.

Через несколько дней в «С.-Петербургских ведомостях» была напечатана краткая заметка:

«Корабли „Надежда“ и „Нева“, которые под флагом российским назначены были для путешествия кругом света, вышли с Кронштадтской рейды 26 июля 1803 года под руководством известного капитана Крузенштерна. Действительному камергеру Резанову, который находился на первом из сих кораблей, вверены были политические по торговле намерения. Сия экспедиция заключала в своем числе также ученых людей по части естественной истории… К чести управляющих кораблями должно прибавить, что во все трехлетнее путешествие на „Надежде“ не потеряно ни одного человека. Из экипажа на „Неве“ умерло только два человека. Излишне было бы здесь повторять о достоинствах того и другого капитана, г-д Крузенштерна и Лисянского, коих заслуги столь примечательно возглашены в высочайших рескриптах, которые в номере 71-м сих ведомостей уже напечатаны».

Прочитав заметку, главный директор правления Михаил Матвеевич Булдаков долго не мог успокоиться. От обиды защемило сердце. Как легко император отказался от своих прежних слов и обещаний! Можно ли верить кому-нибудь на этом свете?! Проглотив дозу сердечных капель, он очинил перо и принялся писать письмо в далекую Русскую Америку, Николаю Петровичу Резанову.


Содержание:
 0  Ключи от заколдованного замка : Константин Бадигин  1  Глава первая. У КОГО ЖЕЛЧЬ ВО РТУ, ТОМУ ВСЕ ГОРЬКО : Константин Бадигин
 2  Глава вторая. МОРСКИЕ, СЕВЕРНОГО ОКЕАНА, ВОЯЖИРЫ : Константин Бадигин  3  j3.html
 4  Глава четвертая. БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ? : Константин Бадигин  5  Глава пятая. Я ВАМ, УСМОТРЯ ПОЛЕЗНОЕ, ПОМОГАТЬ БУДУ : Константин Бадигин
 6  Глава шестая. ИМПЕРАТОР ПАВЕЛ БЫЛ ПЕРВЫМ И ЗЛЕЙШИМ СЕБЕ ВРАГОМ : Константин Бадигин  7  Глава седьмая. ЗА МОРЕМ ТЕЛУШКА ПОЛУШКА, ДА РУБЛЬ ПЕРЕВОЗ : Константин Бадигин
 8  Глава восьмая. ЕСЛИ МЫ НЕ УКРЕПИМСЯ НА СИТКЕ, ВСЕМУ ДЕЛУ КОНЕЦ : Константин Бадигин  9  Глава девятая. ЭПОХА ВОЗРОЖДЕНИЯ, ИЛИ ЦАРСТВО ВЛАСТИ, СИЛЫ И СТРАХА : Константин Бадигин
 10  Глава десятая. ЗАГОВОР ВАЛААМСКИХ СТАРЦЕВ : Константин Бадигин  11  Глава одиннадцатая. Я НЕ ТОГДА БОЮСЬ, КОГДА РОПЩУТ, НО КОГДА МОЛЧАТ : Константин Бадигин
 12  Глава двенадцатая. КЛЮЧИ ОТ ЗАКОЛДОВАННОГО ЗАМКА : Константин Бадигин  13  Глава тринадцатая. ТАК ДАЛЬШЕ ПРОДОЛЖАТЬСЯ НЕ МОЖЕТ : Константин Бадигин
 14  Глава четырнадцатая. КОРОЛЬ УМЕР, ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ!.. : Константин Бадигин  15  Глава пятнадцатая. ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫЙ КАМЕРГЕР НИКОЛАЙ ПЕТРОВИЧ РЕЗАНОВ : Константин Бадигин
 16  Глава шестнадцатая. БОГУ МОЛИСЬ, А ЧЕРТА НЕ ГНЕВИ : Константин Бадигин  17  Глава семнадцатая. ГАЛИОТ ВАРФОЛОМЕЙ И ВАРНАВА ВЫХОДИТ ИЗ ИГРЫ : Константин Бадигин
 18  Глава восемнадцатая. ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ : Константин Бадигин  19  Глава девятнадцатая. ГДЕ СИЛА НЕ БЕРЕТ, ТАМ КОВАРСТВО ПОМОГАЕТ : Константин Бадигин
 20  Глава двадцатая. ДЕРЖИСЬ ЗА АВОСЬ, ДОКОЛЕ НЕ СОРВАЛОСЬ : Константин Бадигин  21  Глава двадцать первая. ТАК ГНИ, ЧТОБЫ ГНУЛОСЬ, А НЕ ТАК, ЧТОБЫ ЛОПНУЛО : Константин Бадигин
 22  Глава двадцать вторая. ГОСТИ ПОЗВАНЫ, И ПОСТЕЛИ ПОСТЛАНЫ : Константин Бадигин  23  Глава двадцать третья. В ПОРТУ СВЯТОГО ПЕТРА И ПАВЛА : Константин Бадигин
 24  Глава двадцать четвертая. ЛУЧШЕ ЧТО-НИБУДЬ, ЧЕМ НИЧЕГО : Константин Бадигин  25  Глава двадцать пятая. ПРИДЕТ НОЧЬ, ТАК СКАЖЕМ, КАКОВ ДЕНЬ БЫЛ : Константин Бадигин
 26  Глава двадцать шестая. ПЛАКАТЬ НЕ СМЕЮ, ТУЖИТЬ НЕ ДАЮТ : Константин Бадигин  27  Глава двадцать седьмая. ХОТЬ БИТУ БЫТЬ, А ЗА РЕКУ ПЛЫТЬ : Константин Бадигин
 28  Глава двадцать восьмая. СМЕРТЬ ЗЛЫМ, А ДОБРЫМ — ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ : Константин Бадигин  29  вы читаете: Глава двадцать девятая. НИ В ЧЕСТЬ, НИ В СЛАВУ, НИ В ДОБРОЕ СЛОВО : Константин Бадигин
 30  Глава тридцатая. ЗЕЛЕНЫЙ БРИГ СНОВА ПОДНИМАЕТ ПАРУСА : Константин Бадигин  31  Использовалась литература : Ключи от заколдованного замка



 




sitemap  
+79199453202 даю кредиты под 5% годовых, спросить Сергея или Романа.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение