Приключения : Исторические приключения : Глава 12 О тинге у камня Крака : Франц Бенгтссон

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  4  8  12  16  20  24  28  32  36  40  44  48  52  56  60  64  68  72  76  80  84  88  92  96  99  100  101  104  108  112  116  120  122  123

вы читаете книгу




Глава 12

О тинге у камня Крака

На следующее утро, когда от каждого лагеря были выбраны двенадцать представителей — от Веренда, Гёинге и Финведена, — они, заняли свои места по старшинству, вокруг камня. За ними расположились все остальные, чтобы выслушать, что скажут эти мудрые люди. Дюжина выборных от Веренда сидела в середине, и первым поднялся именно их хёвдинг. Звали его Угге Заика сын Уара. Это был человек преклонного возраста, и славился он во всем Веренде своей мудростью. Правда, говорил он с некоторым затруднением, но зато все были единодушны в том, что думает он гораздо лучше. Рассказывали, что мудрость его была заметна еще в молодые годы, когда он мог просидеть на тинге три дня подряд, не произнося ни слова, и только время от времени медленно покачивая головой.

Он вышел вперед к камню, повернулся к собравшимся и заговорил. — Добрые люди, — сказал он, — собрались у этого камня. Здесь присутствуют самые мудрые жители Веренда, Гёинге и Финведена, по старинному обычаю наших предков. Это хорошо. Я приветствую вас и да будет мир в вашем совете. Пусть ваша мудрость послужит всем на пользу. Мы прибыли сюда, чтобы договориться о мире. С людьми всегда так: одни считают одно, а другие — другое. Я уже стар и многое повидал, а потому знаю, что важнее всего. И я знаю, что мир — дело хорошее. Он лучше распри, лучше сожжения, лучше убийства. Между нами царил мир целых три года, и никому от этого не было никакого вреда. Не будет вреда и от того, если мир этот продлится. У кого есть жалобы, мы выслушаем их и рассудим. Те, кто хочет убить друг друга, пусть делают это здесь, у камня, по законам и обычаям тинга. Но мир — лучше.

Жители Веренда довольно посмотрели по сторонам, когда он кончил говорить, ибо они гордились своим хёвдингом и его мудростью. Затем поднялся хёвдинг из Гёинге. Его звали Соне Ясновидящий, и был он таким дряхлым, что его поддерживали за руки двое людей, которые сидели рядом с ним. Однако он сердито оттолкнул их и спешно заковылял к камню, встав рядом с Угге. Он был высокий, костлявый, совсем высохший и согбенный от старости, с длинным носом и жидкими прядями пестрой бороденки. И хотя осеннее солнышко еще припекало, на хёвдинге была длинная шуба и теплая лисья шапочка. Выглядел он чрезвычайно умным, и слава о его мудрости гремела уже давно. Всем был известен его дар ясновидения: он мог отыскать спрятанный клад, предсказать будущее или несчастья, которые поджидают людей. А кроме того, он был женат семь раз и имел двадцать трех сыновей и одиннадцать дочерей, и поговаривали, что он все еще трудится ради того, чтобы выровнять эти числа, считая дюжинами. У всех жителей Гёинге он вызывал за это большое уважение.

Он также провозгласил мир перед собравшимися на тинге и очень красиво сказал о миролюбии Гёинге, которое было столь велико, что за целых четыре года не случилось ни одного похода против Веренда или Финведена. Посторонние могут подумать, сказал он, что это свидетельствует о слабости и лени, пустивших свои корни среди жителей Гёинге. Однако тот, кто так думает, ошибается. Ибо они всегда готовы, по примеру своих отцов, с мечом в руках наказать любого, кто задумает нанести им ущерб, и это подтвердят те, кто пытался сделать это. Нельзя сказать, что мир этот держался благодаря богатому урожаю, сочным пастбищам и тучному скоту. Ибо сытый житель Гёинге ничуть не хуже голодного, когда речь заходит о сражении. И характер его ни капли не смягчился. Все дело — лишь в одном: среди них есть мудрые и рассудительные люди, и остальные прислушиваются к их советам.

— И до тех пор, пока будут эти мудрые люди, и их будут слушаться, — сказал он, — все у нас будет хорошо. Но таких мудрецов становится с годами все меньше и меньше. И таких, на кого можно полностью положиться, скоро совсем не останется; конечно же, кроме нас, меня и Угге. А потому очень важно, чтобы более молодые, у которых борода еще не поседела, прислушивались бы к нашим советам и учились бы у нас, до тех пор пока сами не станут мудрее. Ибо правильно, когда старшие поучают, а молодые сознают, что их разумение ничтожно.

Третьим поднялся хёвдинг от Финведена. Он выше к камню и встал рядом с двумя другими. Звали его Улоф Летняя Птичка, и хотя он был еще молод, слава о его уме уже разносилась повсюду. Это был статный мужчина, темноволосый, с острым взглядом, с горделивой осанкой. Он побывал на Востоке, где служил у киевского князя и императора в Константинополе. Домой он вернулся с большими богатствами. Прозвище Летняя Птичка он получил за то, что любил носить роскошную, разноцветную одежду. И ему самому это прозвище было по вкусу.

Все жители Финведена, — как дюжина выборных, так и остальные, сидевшие за ними, — встретили своего хёвдинга радостными криками, когда тот вышел к камню. Он и вправду был настоящим хёвдингом. И когда он встал у камня с двумя другими, то между ними была видна большая разница. На Улофе был зеленый плащ, вышитый золотом, и сияющий серебряный шлем.

Он также провозгласил мир на тинге, а затем сказал, что его доверие к мудрости старых людей, возможно, не столь велико, как их собственное. Как он считает, доброе разумение может быть и у молодых, и даже еще больше. Но он не может возразить старикам в том, что мир — это действительно хорошо. Однако следует всем задуматься о том, что теперь мир поддерживать все труднее, и все это из-за того, что то там, то сям поднимается смута, которую вызывают христиане, эти злые и коварные люди.

— Когда я говорю о христианах, я знаю, что говорю, — добавил он. — Ибо вам всем известно, что пять лет я прослужил в Византии причем обоим императорам, — и Василию, и Константину. И там-то я насмотрелся, какими могут быть эти христиане в своей жестокости. Они отрезают друг другу носы, уши, причем из-за каких-то пустяков, а иногда оскопляют друг друга. А молодых женщин, даже красавиц, они часто держат взаперти в каменных домах и запрещают им общаться с мужчинами. Ту же, которая нарушит этот запрет, они замуровывают заживо в каменную стену и тем самым обрекают ее на медленную смерть. Иногда бывало, что они уставали от своего императора, или он не нравился им своими приказами. Тогда они хватали его и его сыновей и выжигали им глаза каленым железом, так что те делались слепыми. И все это творилось во имя их христианства, ибо они считали увечье меньшим злом по сравнению с убийством. Так что теперь вы сами можете понять, что это за люди. И если они могут так поступать друг с другом, так что же они сделают с нами, нехристианами, если они нас одолеют? Каждый должен вовремя задуматься об этом, пока опасность не возросла. Разве мы только что не стали свидетелями того, как христианский священник проник сюда, к камню, и совершил убийство прямо на глазах у женщин Веренда? Его привели сюда с собой из Гёинге, и наверное, со злым умыслом, но это их дело между собой, и Финведен не будет вмешиваться. Но все-таки было бы хорошо, чтобы на тинге приняли решение: пусть все христианские священники, приходящие в Гёинге, Веренд или Финведен, сразу же будут убиты, и не надо держать их рабами, а тем более беспрепятственно позволять им ходить повсюду с их уловками да речами. Ибо только так мы сумеем предотвратить многие бесчинства и поддерживать мир.

Так говорил Улоф Летняя Птичка, и многие согласно кивали ему.

Все трое сели теперь на камни для хёвдингов, которые лежали на лужайке перед камнем Крака, и тинг начался. По старому обычаю, прежде разбирали те дела, которые произошли на самом месте тинга, и потому поступок магистра оказался первым. Угге требовал виру за убитого Властелина и хотел знать, кому принадлежит этот священник и что он делает здесь на тинге. Орм, который тоже сидел среди дюжины выборных, встал и ответил, что священник прибыл сюда вместе с ним, хотя он и свободный человек, а не раб.

— Более мирного и спокойного человека вам не сыскать, — сказал он. — Никакой он не убийца, и единственное, что он умеет, — это читать писания, петь и ладить с женщинами. А сюда он прибыл по делу, которое теперь уже потеряло смысл.

И Орм поведал собравшимся о магистре и его поручении: о том, как он был послан из Хедебю, чтобы заменить в рабстве священника в Финведене, которого теперь уже убили.

— И об этом речь пойдет еще дальше, — сказал он. — А то, что произошло с Властелином, пусть засвидетельствуют те, кто видел все своими глазами. Сам же я не верю, что этот священник способен на убийство.

Соне Ясновидящий решил, что надо выслушать свидетелей.

— Но как бы ни было, — сказал он, — между Верендом и Гёинге не должно возникнуть никакой вражды. Это дело будешь судить ты один, Угге. Человек этот чужестранец, мало к чему пригодный, и к тому же крещеный. Так что как ты ни рассудишь, все равно от него мало проку. Но от Гёинге нечего тебе требовать виру за то, что здесь случилось, ибо человек этот для нас чужак.

Потом начали слушать свидетелей. Многие видели, как Властелин с громким криком упал с камня. Но никто не видел, ударили ли его с обратной стороны камня или нет. Даже Токе сын Грогулле, который был из дюжины жителей Веренда и первым пришел к камню, не мог сказать ничего определенного. Однако он пояснил, что крест, который держал перед собой священник, — его единственное оружие, — был сделан из таких тонких веточек, что им едва ли можно было прихлопнуть вошь, но только не убить такого живучего старого лиса, как Властелин. Поэтому Токе предположил, что старик сам поскользнулся и сломал себе шею при падении. Но лучше всего, добавил он, об этом расскажут женщины, которые были там, если они, конечно, настроены сказать правду.

Угге задумался и в конце концов сказал, что нет другого выхода, кроме как послушать женщин.

Женщины только выжидали момента, чтобы взять слово. Они вышли к камню все сразу, — и молодые, которые прыгали вокруг камня, и старухи, которые помогали им. Все были одеты в свои праздничные наряды, с браслетами на руках, цепями на шее, с широкими кольцами и в разноцветных покрывалах. Вначале было видно, что они оробели, оказавшись рядом с судьями и выборными. Вместе с ними был и магистр: жалкий, со связанными руками и с ремнем на шее, за который его держали две старухи, — точно так же, как они вели к камню козлов. При виде этой картины и выборные, и все остальные люди на тинге громко захохотали.

Угге склонил голову набок, почесал себе за ухом и озабоченно посмотрел на эту процессию. Он заявил, что женщины должны рассказать перед всеми, как случилось, что Властелин был убит: действительно ли их пленник совершил это убийство или же нет. Они должны рассказать все, как было на самом деле, и было бы хорошо, добавил судья, если бы две-три из них выступили свидетелями.

Сперва женщины даже испугались звука собственных голосов: они шушукались друг с другом и никак не могли решить, кто же начнет первый. Но вскоре они приободрились и начали выступать уже серьезно. Их пленник, сказали они судьям, подошел к камню и громко закричал, ударив Властелина по голове своим крестом, — так, что тот вскрикнул. А потом он всадил крест ему в живот и сбросил его с камня. Все единодушно засвидетельствовали это. Однако некоторые утверждали, что священник ударил только один раз, а другие — что два раза, и они поспорили друг с другом об этом.

Как только магистр услышал свидетельские показания, он побледнел от страха и изумления. Воздев связанные руки к небу, он громко воскликнул: «Нет, о нет!» Но никого не волновало, что он там собирается сказать, а старухи дернули за ремень и заставили его замолчать.

Угге сказал, что свидетельств больше, чем достаточно, ибо даже показания женщин могут считаться достоверными, когда так единодушны многие из них. И вовсе не имеет значения, ударил убийца один раз или два. Совершенно ясно: произошло убийство священника на святом месте.

— Это злодеяние, — сказал он, — считается самым тяжким из всех. И оно столь редко, что многие здесь, бывающие на тингах всю свою жизнь, ни разу не судили это преступление. Наказание же за него, известное с незапамятных времен, знают, наверное, только самые старые, — я да Соне. Хотя, может, ты, Улоф, раз уж ты считаешь себя умнее нас, тоже знаешь, какое здесь требуется наказание?

По Улофу Летней Птичке было видно, что вопрос ему не понравился. Однако он поспешно ответил, что часто слышал об этом наказании: преступник, совершивший подобное, должен был быть подвешен за ноги на нижней ветке дерева, — так, чтобы голова его оказалась в муравейнике.

Угге и Соне довольно усмехнулись, услышав его ответ.

— Как и следовало ожидать, ты не осведомлен в этом вопросе, — сказал Угге, — ибо ты слишком молод. Чтобы достичь мудрости и разумения, требуется гораздо больше времени, чем ты думаешь. Настоящее наказание состояло в том, что убийца предавался Иггу, — так в древние времена наши предки называли Одина. А теперь Соне расскажет, что это было за наказание.

— Брали двадцать копий, — сказал Соне, — таких, чтобы они были надежными и не трухлявыми. И на каждое копье, сразу же под железным наконечником, прикреплялась перекладина. Затем эти копья наполовину вонзались в землю, близко друг к другу, наконечниками вверх. На них бросался убийца и висел там до тех пор, пока его кости не упадут на землю.

— Именно так, — подтвердил Угге, — ты только одно забыл, Соне, что убийца должен быть брошен на спину, лицом вверх.

Все присутствующие на тинге издали довольное урчание, услышав о таком старинном наказании, которое было столь редким, что никто его не видел. Магистр же успокоился и стоял, закрыв глаза и, бормоча себе под нос. Однако среди женщин началось волнение. Они громко выкрикивали, что это безумие и что они вовсе не желают того. А некоторые из них, состоящие в родстве с Угге, выступили вперед и кинулись к нему, осыпая его ругательствами и желая знать, почему он не предупредил их об этом раньше. Они рассказали, как было дело, но в то же время они хотели оставить себе этого священника, который им понравился. Ибо они посчитали, что он гораздо лучше Властелина, и они просто подумали, что в противном случае его освободят и отпустят снова в Геинге.

Но громче всех надрывалась одна из старух, которая приходилась Властелину племянницей, и в конце концов все умолкли, чтобы послушать, что она скажет. Старуха была рослая, с грубой внешностью» и просто тряслась от злобы, стоя перед Угге. Она заявила, что с тех пор, как в Веренде начали слушать женщин, не стало никакого порядка, а старики тем временем сидят себе на завалинке да играют друг с другом.

— Я ухаживала за этим троллем Властелином много лет, — кричала она, — и он кормил меня за это. На что же я буду теперь жить, когда он умер? Слышишь, старик, что я говорю? Теперь у нас появился новый священник, молодой и красивый, он выглядит умным и сговорчивым и поспособствовал его смерти, так что никто не может отрицать, что она произошла вовремя. И что же теперь ты мне предлагаешь? Бросить этого молодого священника на копья, чтобы никому не было от этого проку! Так вот, я говорю тебе: его следует отдать мне. Взамен погибшего Властелина. Это способный священник, и он руководил плясками вокруг камня ко всеобщему удовольствию, а через девять месяцев весь Веренд увидит, насколько действенны его заклинания. К такому священнику многие будут льнуть да носить щедрые подарки, так что и мне перепадет кое-что: при этом я либо возьму его в дом как мужа, либо сделаю своим рабом. А что он будет делать на копьях? Сам лежи на них и смотри в небо, если ты совсем ума лишился от старости и учености! Это мне надо присудить его как виру за убийство, если в мире еще есть справедливость. Слышишь, что я говорю?

Она потрясла своими кулаками перед носом Угге и, похоже, намеревалась плюнуть в него.

— Она права, она права! Катла права! — загалдели женщины. — Мы хотим оставить его у себя вместо Властелина! Нам нужен такой священник, как он!

Угге заслонился обеими руками и закричал что есть силы, чтобы заставить женщин угомониться. А возле него Улоф Летняя Птичка чуть с камня не падал от радости, видя затруднительное положение самого мудрого судьи.

Но вот поднялся со своего камня Соне Ясновидящий и заговорил так громко, что все умолкли.

— Пусть будет мир на этом тинге, — сказал он, — и пусть умные люди терпеливо отнесутся к этим женщинам. Плохо будет, если мы нарушим мир, и хуже всего это будет для вас, женщины. Ибо в таком случае мы осудим вас на порку, причем на глазах у всех остальных: мы выпорем вас розгами — березовыми или орешниковыми. И это наказание будет для вас большим бесчестьем. И всю вашу оставшуюся жизнь люди будут смеяться, завидев вас, а этого никто из вас не захочет. Так что давайте прекратим крик и препирательства. Я хочу спросить у вас только одно, прежде чем вы уйдете отсюда: ударил христианский священник Властелина или же нет?

Женщины притихли. Они в один голос отвечали, что священник вовсе не трогал Властелина, что он только выкрикнул что-то и поднял свой крест, а старик скатился с камня и умер. Это чистая правда, говорили они. Ибо они могли бы сразу сказать правду, если бы знали, зачем это нужно.

На этом женщины удалились, и Катла тоже, вместе со своим пленником, а тем временем Угге совещался со своими выборными. Некоторые считали, что священника следовало бы убить, ибо совершенно ясно, что он каким-то колдовством лишил Властелина жизни, и с христианским священником нужно покончить чем раньше, тем лучше. Но другие воспротивились этому и заявили, что тот, кто сумел колдовством отнять у Властелина жизнь, должен, наоборот, остаться в живых. Ибо тогда-то он уж точно поможет женщинам. А кроме того, надо подумать и над тем, что сказала старуха, раз никто из жителей Гёинге не будет требовать себе виру. В конце концов Угге решил, что Катла может оставить у себя священника в качестве раба до четвертого тинга с этих пор и использовать его по своему усмотрению. Ни Соне, ни кто-либо другой не возражали против такого решения.

— Я и сам не смог бы рассудить лучше, — сказал Орм брату Виллибальду, когда они заговорили об этом. — Теперь магистру предстоит поладить со старухой. И он так или иначе попал в рабство к смоландцам.

— С ним был сам Дух Святой, несмотря на все его немощи, когда он выступил против язычника на камне и всех этих мерзостей, — сказал брат Виллибальд. — Теперь может статься, что он послужит во славу Божию.

— Что ж, может быть, — ответил Орм, — но самое лучшее, как мне кажется, это то, что мы отныне простились с ним. Конечно, мужчина может быть охоч до женщин, и не только до своей жены, но и до других, когда он находится в походе. Здесь сказать нечего. Но я против того, чтобы мужчина, вроде этого, к тому же полный неумеха и христианский священник, так сводил с ума всех женщин, едва они только завидят его. Такие вещи кажутся мне несправедливыми и противоестественными.

— Он многое искупит, — сказал брат Виллибальд, — когда эта старуха Катла запустит в него свои когти. Поистине, желал бы я оказаться во рву с голодными львами, вместе с пророком Даниилом, о котором я тебе рассказывал, нежели в шкуре этого магистра. Но на все воля Божия.

— Пусть же Господь и впредь благоволит к нам, — сказал Орм благоговейным тоном.

Тинг продолжался четыре дня, и на нем разбирались многие трудные дела. Мудрость Угге и Соне была высоко оценена всеми присутствующими, — кроме тех, кому решение судей было не на пользу. Даже Улоф Летняя Птичка показал себя рассудительным судьей, несмотря на юный возраст, так что сам Угге не раз заметил, что из него со временем выйдет толк. При разбирательстве запутанных дел, когда стороны никак не могли примириться, а у их судей и выборных мнения расходились, вызывался третий судья, согласно древнему обычаю на тинге, причем судья без выборных, для того чтобы помочь примирить противников. И несколько раз, при разбирательстве споров между Верендом и Гёинге, таким независимым третьим судьей выступал Улоф Летняя Птичка, с честью справляясь со своим поручением.

До сих пор все шло прекрасно. Но люди, собравшиеся на тинг, начинали все больше и больше волноваться из-за того, что не происходило ни одного стоящего поединка. Правда, на второй день состоялся какой-то бой между противниками из Финведена и Гёинге, из-за кражи коней. Судьи вынесли решение о поединке потому, что не нашлось ни одного свидетеля в этом деле, а стороны выказывали лишь упрямство и изворотливость. Но когда противники сошлись лицом к лицу, они бились столь неумело, что почти сразу же проткнули друг друга мечами и оба упали замертво, прямо как черепки разбитого глиняного горшка. Так что никто был не рад такому бою. Люди кисло улыбались, решив уже, что тинг на этот раз не удался.

Однако на третий день все приободрились, ибо начали разбирать сложное дело, которое сулило много интересного впереди.

Два жителя Веренда, люди известные и почтенные, по имени Аскман и Глум, выступили вперед и поведали о похищении двух женщин. Каждый из них лишился дочери, и девушки эти были невестами на выданье. Похитили их два охотника на выдр из Гёинге, к востоку от Большого Бычьего Брода. Похитители тоже были известны: один был Агне из Слевена, сын Кольбьерна Сожженного, а другой — Слатте по прозванию Лис, племянник Гудмунда с Совиной Горы, который заседал в числе выборных от Гёинге. Похищение произошло год назад. Как выяснилось, девушки все еще находились у своих похитителей. Аскман и Глум требовали на тинге тройного возмещения за каждую похищенную девушку, а также виру за тот ущерб, который был нанесен вдове Гудни, сестре Глума, ибо вдова эта была вместе с девушками именно тогда, когда было совершено умыкание, и ее столь потрясло ужасное обращение с ней, что она долгое время после этого находилась в безумии. Эта вдова тоже присутствовала на тинге, и она всегда пользовалась уважением за свою честность и порядочность. И так как многие теперь могут засвидетельствовать, что она пришла в себя, то она сама сможет быть лучшим свидетелем и рассказать, как все было на самом деле.

Вдова Гудни подошла к камню. Это была сильная, статная женщина, еще не настолько старая, чтобы отпугивать мужчин. Она четко и серьезно пересказала все, что произошло. Она и девушки отправились в лес, чтобы собрать лекарственных трав, и пробыли там весь день, ибо растения эти стали попадаться все реже. Они зашли далеко в глушь, как вдруг разразилась ужасная гроза, с громом, градом, проливным дождем, так что они перепугались, вымокли до нитки и сбились с пути. Так они блуждали некоторое время в поисках тропинки, пока не набрели на избушку, где можно было бы спрятаться от непогоды. Все они замерзли, устали и проголодались. В избушке оказались двое парней, охотники, и они хранили там свою охотничью добычу — шкурки выдры. Вдова почувствовала некоторое облегчение, когда увидела, что люди эти не опасны. Охотники приветливо встретили их, усадили у огня, накормили и дали подогретого пива. В этой избушке она с девушками и переждала непогоду, а тем временем наступила темная ночь.

До сих пор, как утверждала вдова, она опасалась только грозы, да еще тревожилась за свою спину, которая разболелась из-за мокрой одежды. Но потом она начала бояться и за девушек тоже, и этот страх был гораздо больше. Ибо мужчины очень обрадовались и заявили, что лучшего они и ожидать не могли и что они давненько уже не видели в лесу женщин. Они щедро подливали девушкам пиво, — а в избушке у них стоял целый бочонок, — и все подогревали новое, чтобы согреться. У девушек закружилась голова, так они были молоды и неопытны. Тогда вдова начала допытываться, как им добраться до дома, и ей показали дорогу. Однако мужчины были больше озабочены тем, что сидели рядом с девушками и все щупали, высохла ли на них одежда. И дело дошло до того, что Слатте Лис взял в руку две щепки и сказал, чтобы девушки выбрали, с кем из мужчин они лягут ночью, и предложил им тянуть жребий. Тогда вдова строго сказала, что девушки должны идти домой и попытаться найти в темноте дорогу туда. Сама же она, как она сказала, вынуждена будет остаться в охотничьей избушке, так как совсем промокла и разболелась от холода.

— Я сказала так потому, что подумала: теперь охотники успокоятся и отпустят девушек с миром, если я останусь у них. И я решила, что так будет лучше всего, если я возьму это на себя ради девушек, ибо мне принесет это меньше вреда. Однако вместо этого мужчины просто разъярились, осыпали меня ругательствами и вытолкали вон из избушки: они кричали, что помогут мне убраться отсюда своим луком и стрелами. Всю ночь мне пришлось бродить одной по лесу, страшась диких зверей и привидений. И когда я вернулась домой, то рассказала, что с нами произошло, и люди побежали к охотничьей избушке, но та была уже пустой: ни охотников, ни девушек, ни шкурок выдры. Из-за того, что мне пришлось вытерпеть от этих злых людей, я слегла в постель и долго болела.

Так свидетельствовала вдова Гудни, и в конце голос ее звенел от слез. Затем со своего места поднялся Гудмунд с Совиной Горы и сказал, что он выступает за двух молодых охотников. Ибо отчасти он умнее их и лучше сможет описать происшедшее, отчасти же он уже не раз слышал, как было дело, — и от своего племянника Слатте, и от Агне из Слевена, и даже от обеих девушек. А потому он знает о всех обстоятельствах гораздо лучше других. Что же до того свидетельства, которое только что все слышали из уст вдовы Гудни, то он может лишь сказать, что многое в нем верно, но в основном это ложь.

— И Слатте, и Агне рассказывали мне, — начал он, — что они сидели в своей избушке, когда началась гроза, и из-за разгулявшейся непогоды им едва удавалось поддерживать в печи огонь. Когда они услышали за дверью голоса, Слатте выглянул посмотреть, кто там, и заметил под дождем три создания, юбки которых были задраны на головы. Сперва он перепугался и решил, что это лесные тролли. То же самое подумали о нем девушки, когда увидели его голову, торчавшую из двери: они отпрянули назад и громко вскрикнули от страха. Тогда он понял, что это люди, вышел наружу и успокоил их. Все трое охотно последовали за ним в избушку, сели у огня, и девушки настолько устали, что всхлипывали. Вдова же не плакала, и парни сказали, что по ней было незаметно, чтобы она устала. Она пристально смотрела на них все время, пока сидела у огня и сушила свою одежду. Она пожелала, чтобы ей растерли спину и дали шкурок выдры, чтобы согреться. Потом она начала жадно глотать их подогретое пиво, повеселела и стянула с себя почти всю одежду. Так лучше чувствуется тепло, сказала она им, и ей нужно было как будто бы согреться.

— Слатте и Агне еще молодые, — продолжал Гудмунд, — но не глупее других. И для них не было новостью поведение вдовы, которая увидела мужчин. Поэтому они переглянулись, когда она заявила, что девушки лягут в углу избушки, а она будет сторожить их сон, чтобы с ними ничего не случилось. И Агне, и Слатте сказали мне, что они охотно позабавились бы с ней, если бы она пожаловала к ним в избушку одна. Но оба они посчитали, что их мужское достоинство пострадает, если они будут делить какую-то вдову, тогда как здесь же оказались две юные девицы, которые скорее всего столь же благосклонны к ним, как и она. В противном случае их поднимут на смех, когда узнают, как было дело. А потому они сели рядом с девушками и тихо заговорили с ними, помогая им согреть у огня ноги. Девушки немного пришли в себя и повеселели, отогревшись, выпив пива и поев. Однако они стеснительно отводили взгляд от мужчин и были немногословны. Этим они понравились охотникам еще больше, ибо их поведение свидетельствовало о скромности и хорошем воспитании. Девушки понравились им настолько, что они решили тянуть жребий, так чтобы не было никакой ссоры. Но едва они заговорили об этом, как вдова с криком вскочила на ноги, словно обезумев от своего одиночества, и тотчас же заявила, что девушки немедленно должны отправляться к себе домой, иначе случится большое несчастье. Они еще молоды и найдут дорогу в лесу, а она сама просит приютить ее на ночь, потому что слишком устала, и у нее болит спина. Мужчины удивились и начали спрашивать, уж не хочет ли она, чтобы девушки эти погибли. Иначе она не стала бы выталкивать их в лес, в дождь и темноту и прочие опасности. Они сказали мне, что никогда еще не видели более жестокого человека, чем эта вдова. И они решили, что не допустят того и спасут девушек от безумной тетки. Но и собственная жизнь была дорога им, а потому они не хотели больше держать у себя в избушке это чудовище, ибо она могла сделать все, что угодно, пока они спали бы. Вот почему они велели ей убираться. И так как выглядела она здоровой, как бык, по их словам, то и всякие опасности были ей не страшны. Если бы она повстречала в лесу медведя или волка, то звери точно бы пустились от нее наутек.

И оба парня подхватили ее под руки и выпихнули из избушки, а вслед ей бросили ее одежду. А на следующее утро они решили, что лучше оставить избушку, и девушки охотно последовали за ними и помогли нести им меха и снаряжение. Здесь, на тинге, есть люди, которые слышали это от самих девушек. Теперь они стали замужними женщинами, очень довольны этим и родили детей.

— Все это, — заключил Гудмунд, — нельзя назвать похищением. Напротив, эти парни спасли девушкам жизнь, причем не один раз, а дважды: первый раз, когда они приняли их в своей избушке, накормили и обогрели, и потом — когда они помешали этой злюке-вдове выпроводить девушек в лес. Так что они готовы заплатить самый обычный выкуп за невест, но не более того.

Так говорил Гудмунд, и жители Гёинге поддерживали его. Но Аскман и Глум упорно стояли на своем. Если бы оба мужчины удержали у себя вдову, настаивали они, то это обошлось бы им дешевле. Но с невестами на выданье — по-другому, это им каждый скажет, и ни один разумный человек не поверит тому, что здесь наговорил Гудмунд, выгораживая похитителей. А также следует возместить нанесенный ущерб вдове Гудни за все то, что ей пришлось вытерпеть, ибо ее все хорошо знают, и эта женщина никогда не проявляла себя такой алчной до мужчин, как это представляет в своем рассказе Гудмунд. Так что в случае со вдовой они будут удовлетворены тем, что им предлагается обидчиками. Однако по поводу умыкания девушек они даже и торговаться не собираются.

Затем были выслушаны свидетели с обеих сторон — и те, кто слышал рассказ из уст самих девушек, и те, кто слышал рассказ вдовы, когда она только что вернулась из леса домой. И Угге, и Соне нашли, что дело это непростое, и присутствующие на тинге затаили дыхание от радости, ибо от этого дела можно было ожидать славного сражения четырех человек.

Угге высказал пожелание, чтобы дело это разбирал один Соне, во имя его великой мудрости и их давней дружбы. А третьим независимым судьей пусть будет Улоф Летняя Птичка. Тот был не очень-то рад этой чести, ибо судью в таком деле ожидали обида и попреки очень многих, как бы он справедливо ни рассудил. Сперва он попытался примирить стороны на двойном выкупе за невест, вместо предложенного тройного. Однако ни Гёинге, ни Веренд даже и слышать об этом не желали. Слатте едва сводит концы с концами, заявил Гудмунд, ибо те, кто промышляет мехом выдры и бобра, люди небогатые. Ведь цены на мех очень низкие. А Агне из Слевена потерял все свое наследство тогда, когда его отца сожгли заживо в его собственном доме. Так что парни эти смогут заплатить только обычный выкуп за невест, да и то не без помощи родичей. В то же время выборные от Веренда, со своей стороны, полагали, что Глум и Аскман запросили умеренную цену.

— Исстари все мы, живущие в Веренде, оказываем своим женщинам большой почет, — сказали они. — И никогда наши соседи не помышляли о том, чтобы захватывать наших девушек в лесу, словно какую-то дешевую добычу.

Некоторые считали, что лучше всего объявить о сражении между противными сторонами. И думали, что Аскман и Глум, несмотря на их разницу в возрасте с охотниками, смогут наверняка выйти с честью из положения.

Долго обсуждали возможность сражения, но Угге и Соне выступили против этого.

— Никто не может сказать, — проговорил Угге, — что обе похищенные девушки сами провинились в этом. И плох будет тот суд, который обречет их на скорбь по поводу убитых мужей или отцов.

— Если мы хотим, чтобы суд наш был справедливым, — сказал Улоф Летняя Птичка, — то прежде всего нам надо решить, было ли это похищение или же нет. У меня есть свое мнение на этот счет, но мне хочется прежде выслушать тех, кто старше меня.

Угге заявил, что для него лично нет никаких сомнений в том, что было совершено похищение.

— И вовсе не служит оправданием то, что эти девушки последовали за мужчинами добровольно, — сказал он. — Ибо они ушли с ними только на следующее утро, после того, как переспали с ними. И то, что они действительно спали вместе ночью, подтверждается тем, что охотники тянули жребий, кому какая достанется. Каждый разумный человек знает, что девушка всегда побежит за тем мужчиной, с которым она разделила ложе, тем более, если этот мужчина — первый в ее жизни.

Соне медлил с ответом, но в конце концов сказал:

— Судья обязан говорить правду, даже если ему не хочется делать этого. Но произошло именно похищение, и этого нельзя отрицать. Когда они вытолкали вдову из избушки, они тем самым уже насильно оторвали девушек от того, кто обязан был присматривать за ними, и тем самым похитили их.

Многие жители Гёинге зароптали, услышав слова Соне. Однако никто не посмел перечить ему, ибо уважение к его мудрости оставалось большим.

— Итак, мы единодушны в этом, — сказал Улоф Летняя Птичка, — ибо и я тоже расцениваю совершенное как похищение. И потому мы будем единодушны также и в том, что вира за содеянное должна быть выше той, что предлагает Гудмунд. Однако дело еще не решено окончательно. Ибо как же стороны согласятся с нашим решением, если они отказываются примириться на двойной цене? Мне кажется, что если кто-то и должен получить требуемое, так это Веренд.

Орм до сих пор сидел молча, но теперь он захотел узнать, как жители Веренда собираются получить выкуп за невест — быками или шкурами, и сколько же это будет, если пересчитать все в серебре.

Угге ответил, что старые люди в Веренде подсчитывают выкуп за невест в шкурах: тридцать шесть шкурок куницы за хорошую крестьянскую дочь, в лучших для брака годах, здоровую и цветущую, без болезней или увечья. А шкурки должны быть при этом лучшим зимним мехом, безо всяких повреждений или дырок от стрелы. Или можно посчитать тридцать шкурок бобра, тоже наилучших. И тогда за невестой уже не надо давать никакого приданого, кроме того, в чем она есть: и еще в придачу одну новую льняную сорочку для брачного ложа, роговой гребень, три иголки с ушком и ножницы.

— Значит, всего получается восемнадцать дюжин шкурок куницы, если мы посчитаем в тройном размере на двоих, — сказал он, — или же пятнадцать дюжин шкурок бобра, если я сосчитал правильно. Это большое количество, и мне кажется, что даже самому ученому трудновато будет пересчитать это в серебре.

Некоторые опытные выборные пришли ему на помощь, и среди них — Токе сын Грогулле, которому привычно было подсчитывать Цену в мехах и серебре. Поднапрягшись, они наконец вычислили, что тройной выкуп за невест будет составлять семь и одну четверть марок серебра, не больше и не меньше.

— А чтобы округлить сумму, — сказал Токе, — мы вычли один и три восьмых части эре за сорочки, которые не нужны.

Едва Гудмунд с Совиной Горы услышал названную сумму, он расхохотался.

— Нет-нет, — завопил он, — я никогда с этим не соглашусь. Вы что, думаете, я спятил? Пусть они бьются друг с другом. Во всяком случае, это обойдется дешевле при любом исходе.

— Пусть бьются! — послышались другие голоса.

Тогда Орм поднялся со своего места и сказал, что ему пришла в голову одна мысль, которая, возможно, и поможет разрешить спор. Ибо он разделял мнение тех, кто полагал, что не годится объявлять сражение.

— Гудмунд справедливо считает, — сказал он, — что семь и одна четверть марок серебра — это большая цена, и она может повергнуть в уныние любого из нас. И мало кто имеет у себя дома так много серебра, разве что те, кто бывал в походах против франков, или когда шел обмен у моего господина Альмансура из Андалусии, или же кто получал долг короля Этельреда Английского, или служил при дворе императора в Константинополе. Но если мы возьмем третью часть от этой суммы, то это будет две и одна треть марок и еще одна двенадцатая. А если мы еще разделим и эту одну третью часть, то получится одна и одна шестая часть, и еще одна двадцать четвертая часть марок вдобавок. Все мы слышали, что Агне из Слевена и Слатте готовы заплатить обычный выкуп за невест. Значит, у нас уже есть две шестые части выкупа. И вот я подумал, что не стыдно будет родичам и соседям этих двоих помочь им с выкупом. Я знаю Гудмунда с Совиной Горы и не думаю, что он окажется более жадным, чем другие. Одна и одна шестая часть марок и вдобавок одна двадцать четвертая часть его не испугают, даже если ему придется одному заплатить эту сумму. Но наверняка найдутся и еще люди, желающие помочь Слатте, да и родичи Агне откликнутся на этот призыв. И если так будет, то мы сможем набрать еще четыре шестых части выкупа, так что останется последняя треть. И я подумал, что среди выборных здесь, на тинге, есть люди, всегда готовые сделать доброе дело ради соседей, да и для своей репутации тоже. Хотел бы я быть на самом деле богаче, чем я есть, но и теперь я все равно могу взять на себя выплату свой части. И если бы нашлись еще три-четыре человека, а может, и больше, которые внесли бы столько же, сколько и я, то мы бы собрали последнюю третью часть, и все остались бы довольны.

Когда Орм умолк и сел на свое место, выборные посмотрели друг на друга, и было слышно, что многие из них одобрительно зашептались между собой. Первым взял слово Соне Ясновидящий.

— Приятно слышать, — сказал он, — что разумные люди еще есть, и мудрость не уйдет в могилу вместе со мной и Угге. Ты, Орм из Овсянки, говоришь разумные речи, хотя ты и молод. И я скажу не только то, что само предложение хорошее, но и то, что я сам тоже готов участвовать в выплате последней третьей части. Многим покажется это странным. Ибо всем известно, сколько у меня детей. Однако такое доброе дело будет всем на пользу. И даже если мне придется выплатить четвертую часть из этой третьей части, все равно я смогу сделать это: эту часть я потом вычту у своих шестнадцати взрослых сыновей, которые промышляют в лесу. Даже если я возьму у каждого из них всего по две шкурки, все равно я покрою выплату с лихвой, и еще останется на мою долю. А тем самым я помогу Агне из Слевена, так как его мать была троюродной сестрой моей четвертой жене. Так что не стесняйтесь, каждый волен высказаться и завоевать себе уважение на тинге.

Сразу же поднялся Токе сын Грогулле и заявил, что он не привык жадничать перед такими щедрыми людьми.

— Я говорю это, хотя сам всего лишь бедный торговец мехом, который никогда не имел богатства и не наживет его. Об этом знают все те, кто брал у меня хорошие деньги за свои негодные шкурки. Но все же и у меня найдутся деньги, а потому я хочу быть вместе с Ормом и Соне и внесу столько же, сколько внесли они.

Угге Заика силился что-то выговорить: с ним всегда так случалось, когда он начинал волноваться. Наконец он выговорил, что это будет к чести и Гёинге, и Веренда, и что сам он тоже хочет уплатить такую же часть, как и остальные.

Двое выборных от Гёинге, Черный Грим и Торкель Заячье Ухо, закричали, что пусть Веренд не думает быть первым и что они тоже присоединяются к выплате выкупа. Тогда Улоф Летняя Птичка заявил, что и он не желает отдавать честь другим, и поэтому хочет выплатить свою часть в двойном размере.

— Вот вам мой совет, — сказал он, — куй железо, пока горячо. Надо собрать выкуп прямо сейчас, на тинге. Возьмите мой шлем, а ты, Токе сын Грогулле, как купец, правильно взвесь-ка все доли.

Токе послал своего слугу за весами для взвешивания серебра, а тем временем все больше и больше выборных, как от Веренда, так и от Геинге, изъявляли желание участвовать в сборе выкупа. Ведь теперь им было легче снискать к себе уважение, ибо доля выкупа все уменьшалась и уменьшалась, раз многие пожелали выплатить причитающееся. Но Улоф Летняя Птичка обратил внимание на то, что пока еще никто не слышал самого Гудмунда с Совиной Горы, собирается ли тот выплачивать свою долю, как и другие родичи Слатте и Агне.

Гудмунд нехотя встал. Выглядел он весьма озабоченным и наконец объявил, что дело пока терпит. Ведь на него и на его родичей ложилось слишком тяжелое бремя — целая шестая часть всего выкупа.

— Это верно, что я не отношусь к скупым, — сказал он, — но хуже всего то, что я бедный человек, и у Орма из Овсянки ложное мнение на этот счет. Серебро в моем доме не водится, да и у других родственников Слатте тоже. И для нас эта доля прямо-таки непосильна, и если бы у нас взяли половину этой самой шестой части, то мы, может, и потянули бы остаток. Здесь сидят многие знатные и уважаемые люди, у которых пояса туго набиты серебром, так что им не составит труда отстегнуть еще и половину шестой части, помимо их трети. От этого честь их только увеличится, да и мне, бедному человеку, они оказали бы помощь.

При этих словах и судьи, и выборные, и даже все остальные громогласно захохотали. Ибо всем было известно, что у Гудмунда жадности еще больше, чем богатства. И теперь, когда он обнаружил, что не вызвал к себе сочувствия, он вынужден был уступить. И еще двое из родичей Агне заявили, что готовы выплатить эту шестую часть.

— Будет лучше, — сказал Соне Гудмунду, — если ты внесешь свою долю сейчас, ибо здесь присутствуют многие из твоих родичей и друзей. А родичей Агне я обойду сам.

Токе получил наконец весы и принялся считать.

— Выкуп собран с тринадцати человек, — сказал он, — и каждый уплачивает одинаковую долю, кроме Улофа Летней Птички, который платит вдвойне. Значит, получается четырнадцать частей. Какой же будет одна четырнадцатая часть от одной трети из семи и одной четверти марок серебра, сказать трудновато. Даже самые опытные купцы с Голанда вам сразу не скажут этого. Но умные люди знают, как надо подсчитать, и нам проще будет вычислить это в шкурках. Это будет четырнадцатая часть от шести дюжин шкурок куницы. И это седьмая часть трех дюжин. Это следует посчитать для всех шкурок, ибо я всегда теряю немного при взвешивании, я — то уж знаю это. И тогда доля каждого из нас составит в серебре цену шести шкурок, так что тринадцать человек на тинге задешево снискали себе большой почет. Вот перед вами весы и гиря, и каждый может их проверить, пока я не начал взвешивать.

Знающие люди тщательно проверили весы: ибо весы у торговцев частенько бывают очень хитро устроенными, и потому проверка необходима. Но гиря могла быть проверена только на ощупь. И когда пара присутствующих высказали сомнение по поводу ее правильности, то Токе тотчас изъявил готовность встретиться с таким сомневающимся лицом к лицу в честном поединке.

— Ибо это дело торговцев — биться за точность своих весов и гирь, — сказал он, — и тот, кто не осмеливается начать поединок, показывает себя ненадежным торговцем.

— Нечего даже и спорить об этом, — решительно оборвал его Угге. — Все серебро, собранное в шлем, тут же будет отдано Глуму и Аскману. И что за выгода для Токе обвешивать нас, когда и его собственное серебро находится там же?

Каждый теперь вынул серебро из-за пояса и взвесил свою долю. Некоторые отдавали маленькие кольца, другие — плетеные серебряные цепочки, третьи — четырехугольные серебряные пластины. Но большинство вносили свою долю серебряными монетами, и там попадались монеты со всех концов света, из таких далеких стран, что никто не смог бы угадать их название. Орм заплатил андалусскими монетами, ибо их у него оставалось еще предостаточно. А Улоф Летняя Птичка — красиво украшенными византийскими монетами, на которых был изображен великий император Иоанн Цимисхий.

Когда все было собрано, Токе переложил серебро в мешочек и взвесил его. Все оказалось правильно, искомая третья часть была собрана верно, и даже немножко больше, чем положено.

— Но избыток слишком мал, чтобы делить и возвращать его владельцам, — сказал Токе, — ибо на весах такую малость взвесить почти невозможно.

— Что же нам с этим делать? — спросил Угге. — Мне кажется, что нет никакой нужды отдавать Глуму и Аскману больше положенного.

— Давайте отдадим эту разницу вдове Гудни, — предложил Орм. — Пусть и она получит что-нибудь в возмещение своих страданий.

Все согласились с ним. А вскоре пришли Соне и Гудмунд со своими шестыми частями, собранными у друзей и родичей на тинге. Шестая часть Соне весила правильно. Но у Гудмунда немного недоставало, хотя он и принес целый тюк шкурок и два медных котелка, наполненные серебром. Он начал громко жаловаться и клясться, что больше у него ничего нет и что он просит взаймы у какого-нибудь богатого человека из выборных. Но никто не пожелал дать ему в долг. Ибо дать взаймы Гудмунду — это все равно что бросить свое серебро в море.

— Ты упрям, Гудмунд, и мы знаем это, — сказал наконец Соне Ясновидящий. — Но все равно тебе придется уступить, как и остальным. Я вот думаю, что же я слышал такое о том, как Орм сын Тосте из Овсянки, приехав в наши края, сумел уговорить тебя, когда ты не хотел продавать ему зерно и корм для скота по умеренной цене. Что-то там такое произошло вокруг колодца. Но я позабыл, что именно мне рассказывали, ибо начинаю уже стареть. И пока ты теперь, Гудмунд, сидишь и думаешь о том, как бы тебе возместить свою шестую часть целиком, ты, Орм, расскажи-ка нам, как все-таки тебе удалось тогда уговорить его. Это всегда полезно узнать.

Все радостно закричали, выражая согласие послушать Орма, и тот поднялся и сказал, что рассказ его будет простым и кратким. Тут Гудмунд вскочил, завопив, что не желает слушать ни слова.

— Мы давно уже с Ормом примирились, — выкрикнул он, — и нечего вспоминать о том, что было. Подождите немножко: я вспомнил об одном человеке, с которого я еще не собрал серебро, и сейчас я мигом донесу вам недостающее.

Он заспешил в свой лагерь. Но многие еще продолжали выкрикивать, что с удовольствием послушают рассказ Орма. Однако тот возразил им, что ничего говорить не будет, и пускай они попросят об этом кого-нибудь другого.

— Гудмунд говорит правду, — сказал он, — мы давно уже с ним примирились. Зачем же мне обижать его без нужды, когда он и так уже отправился за серебром, опасаясь, как бы я не рассказал эту историю? Я и вспомнил-то об этом лишь потому, что мудрый Соне сам заговорил об этом деле.

Не успел он произнести этого, как явился запыхавшийся Гудмунд, неся с собой недостающее серебро. Токе взвесил его долю, все оказалось правильно. А потом Угге передал в руки Глуму и Аскману две трети требуемого выкупа. Они же, в свою очередь, признали в похитителях своих дочерей славных и невиновных зятьев. Последняя треть выкупа, которая оставалась за Слатте и Агне, могла быть выплачена с отсрочкой, после зимы, чтобы вернуть ее в меховых шкурках.

Но как только все уладилось, Улоф Летняя Птичка заявил, что он все же охотно послушал бы историю Орма, когда тот уломал Гудмунда. Все выборные громогласно поддержали его, и даже сам Угге взял слово.

— Поучительные истории, — сказал он, — полезно бывает послушать, а эту историю я что-то не слышал. Возможно, Гудмунд и против, чтобы мы узнали, что же тогда приключилось. Но ты, Гудмунд, должен понять, что доставил нам немало хлопот в этом деле, и мы заплатили за тебя треть выкупа, хотя ты и сам бы справился с этим. И ради такого количества серебра ты должен согласиться на то, чтобы история была рассказана всем. Если хочешь, расскажи нам ее сам, а Орм сын Тосте просто поможет тебе, если ты что-нибудь забудешь.

Гудмунд пришел в ярость и начал выть. У него это было старой привычкой. Вот почему его иногда называли Ревун. Он втянул голову в плечи, затрясся всем телом, замахал кулаками и завыл, как оборотень. Тем самым он надеялся, что его воспримут как берсерка, и в молодые годы ему иногда удавалось запугать людей. Но теперь все было напрасно. И чем больше он завывал, тем больше все вокруг смеялись. Внезапно он умолк и огляделся вокруг.

— Я очень опасен, — сказал он. — Лучше меня не выводить из себя, а то пожалеете.

— Что ж, выходит, что выборный на тинге нарушает мир, — сказал тогда Токе, — угрозами, оскорбительными речами, пьяным буйством или злобным воем. И он будет оштрафован… Какой штраф ему полагается? Другие знают об этом лучше, чем я.

— Он должен быть изгнан с тинга судьями и выборными, — сказал Соне. — Если же он будет упираться или возвращаться на свое место, тогда он поплатится за это своей бородой. Так гласит старый обычай.

— Только дважды за всю свою жизнь я присутствовал при обрезании бороды у выборного, — задумчиво произнес Угге. — И ни один из них не смог жить дальше с таким позором.

Многие были раздосадованы поведением Гудмунда. Не потому, что он выл, ибо никого это больше не беспокоило, — но потому, что слишком дорого им стоила их честь, которую они добыли себе такой расточительностью. И в этом они винили только Гудмунда. Поэтому все злобно закричали ему, чтобы он проваливал прочь, если не хочет потерять свою бороду. А борода у него была окладистая, красивая, и было заметно, что он ухаживал за ней. Послушавшись приказа, он ушел от камня, чтобы только не подвергать свою бороду опасности. Но когда он уходил, он все бормотал сквозь зубы:

— Тот, кто выведет меня из себя, пожалеет об этом.

Орм был теперь вынужден рассказать о своей первой встрече с Гудмундом и о том, как он держал его над колодцем, пока вел с ним переговоры. Слушатели его долго смеялись над этой историей. Однако сам Орм был не особенно доволен и сказал напоследок, что теперь ему, пожалуй, придется всего ожидать от Гудмунда.

На этом разбирательство дела о похищении женщин было исчерпано. Многие вышли из него с честью, но все были единодушны в том, что Улоф Летняя Птичка и Орм из Овсянки постарались больше других и заслужили особую похвалу.

Пока продолжался тинг, Орм ждал, что вот-вот выступят выборные от Финведена и расскажут об Эстене из Эрестада и об отрубленных головах, переброшенных в первый же вечер через ручей. Но когда об этом происшествии все умолчали, то он сам решил разузнать, что же они задумали. И вечером после третьего дня тинга он один отправился в лагерь жителей Финведена, чтобы поговорить с глазу на глаз с Улофом Летней Птичкой.

Тот принял его как истинного хёвдинга. Велел расстелить для него овечью шкуру и усадил его у себя, угостил мясом, кислым молоком и белым хлебом, а также приказал своему слуге подать на стол праздничный кувшин. Он был высоким, сделанным из глины, с ручкой, с узким горлышком, и воткнута в него была свинцовая пробка. Кувшин осторожно поставили на ровное место между гостем и хозяином, а вместе с ним — две маленькие серебряные кружечки.

— Сразу видно, что ты хёвдинг как на тинге, так и у себя дома, — сказал Орм.

— Плохо говорить с гостем без пива, — сказал Улоф Летняя Птичка. — Когда хёвдинг гостит у хёвдинга, требуется нечто другое, чем просто вода из ручья. Ты человек многоопытный, как и я, и ты, наверное, пробовал этот напиток. Но дома у нас такое предлагается нечасто.

Он вытащил пробку из кувшина и наполнил кружки. Орм кивнул.

— Да, это вино, — сказал он, — заморский напиток. Бывало, я пробовал его в Андалусии, там его втайне пьют много, хотя оно и запрещено их пророком. И один раз я пробовал его у короля Этельреда в Англии.

— В Миклагарде такое вино пьют все, причем и утром, и вечером, — сказал Улоф Летняя Птичка. — А больше всего — священники; они разводят вино водой и пьют в три раза больше, чем все остальные. Они считают, что это священное питье, но я должен сказать, что по мне пиво лучше. Пью за дорогого гостя.

Оба они выпили.

— Хорошо промочить горло такой сладостью после жирного соленого мяса, — сказал Орм нерешительно. — Хотя насчет пива я все-таки с тобой согласен. Однако время теперь поговорить о том, зачем я пожаловал к тебе, и ты, наверное, уже сам догадался об этом. Я хочу знать, не твой ли это родственник, Эстен из Эрестада, подбросил на мой берег две отрубленные головы. Эти головы принадлежали христианским священникам, которые находились у вас в рабстве. И еще я хотел бы знать, означает ли это, что Эстен по-прежнему ищет повод убить меня. И если это так, то делает он это без всяких причин, и только потому, что я оставил его в живых и отпустил на свободу, когда он оказался в моих руках в тот раз, что явился ко мне на двор с целью отсечь мне голову, сговорившись об этом с королем Свейном. Тебе известно, что я человек крещеный и держусь учения Христа. И я знаю, что ты считаешь христиан злодеями, после того как насмотрелся на них в Константинополе. Но могу сказать тебе, что я не таков. И здесь на тинге я увидел, что ты тоже не из тех, кто будет радоваться злу или оскорблениям. Поэтому я и пришел сегодня к тебе. В противном случае для меня этот приход обернулся бы плохо.

— То, что ты крещеный, выше моего разумения, — сказал ему Улоф Летняя Птичка. — Ибо я теперь вижу, что ты человек хороший. Да и твоего маленького лысого священника тоже понять непросто. Ибо я слышал, что он на тинге занимался тем, что помогал всем больным, которые приходили к нему, и все это даром. На вас обоих я смотрю как на самых порядочных людей, как если бы вы никогда не относились к христианам. Но тебе следует признать, Орм, что ты и твой священник плохо поступили с моим родичем Эстеном, вынудив его креститься. От пережитого позора он сделался совсем помешанным, хотя вполне возможно, что этому способствовал удар топором по голове, который он получил у тебя на дворе. Он стал после этого бояться людей, больше всего бродит по лесу или же лежит в своей постели, издавая жалобные стоны. Он даже не захотел приехать на тинг. За дорогую цену купил он себе двух священников-рабов, тотчас же отрубил им головы и послал сюда со своим слугой, в качестве приветствия тебе и твоему священнику. Он действительно жестоко наказан за попытку убить тебя, после того как его крестили и он потерял в стычке с тобой все свое богатство, да еще и разум в придачу. И хотя он приходится мне родственником, я не могу сказать, что наказание его превышает вину, ибо он всегда был достаточно богатым и родовитым воином, чтобы еще вступать в подобную сделку с королем Свейном. Я и сам сказал ему об этом, и ничего против тебя не имею. Но я уверен, что он с радостью убьет тебя, если ему представится такой случай. Он считает, что вновь станет разумным и бодрым, как только умертвит тебя и твоего священника.

— Что ж, благодарю тебя за рассказ, — сказал Орм. — Теперь я знаю, каковы его намерения. Я не собираюсь мстить твоему родичу за убитых священников. Но сам я буду теперь настороже, если вдруг безумие Эстена подвигнет его на новое убийство.

Улоф Летняя Птичка согласно кивнул Орму и вновь наполнил кружки вином.

В лагере Финведена стояла тишина, и были слышны лишь спящие, которые похрапывали во сне. Легкий ветерок закачал деревья, и осина зашелестела листвой. Они вместе выпили, и тут Орм услышал, как за его спиной хрустнула ветка. В этот момент он наклонился, чтобы поставить серебряную кружку на место, и услышал звук, словно бы кто-то шумно вздохнул. Улоф Летняя Птичка вскинулся и крикнул в темноту, а Орм, обернувшись, увидел, что прямо в него летит копье, и едва успел нагнуться пониже.

— Какое везение, что у меня хороший слух, — сказал он. — Ибо копье пролетело так близко, что зацепило мне шею.

Из зарослей раздался рев, и оттуда выпрыгнул человек с мечом. Это был Эстен из Эрестада. Сразу было видно, что он свихнулся, ибо глаза у него были неподвижными, как у привидения, а на губах выступила пена. Орм не успел ни вытащить свой меч из ножен, ни вскочить на ноги. Он откатился в сторону и схватил сумасшедшего за ноги, так что тот упал прямо на него и вонзил свой меч Орму в бедро. Затем послышался удар и стонущий звук. И когда Орм снова поднялся с пола, он увидел Улофа Летнюю Птичку, стоявшего с мечом в руках, а у ног их лежал Эстен. Улоф ударил своего родича мечом, и Эстен был мертв.

Разбуженные шумом, к ним сбежались люди. Улоф Летняя Птичка, весь бледный, не сводил глаз с убитого.

— Я убил его своей рукой, — сказал он. — Хотя он и мой родственник. Но я ни за что не допустил бы, чтобы в моем доме напали на гостя, даже если виновный не в себе. Его копье пробило мой праздничный кувшин, и за это я убил бы кого угодно.

На полу валялись черепки от кувшина, и Улоф очень сокрушался по поводу этой потери, ибо такую ценность достать будет трудно.

Он велел своим людям унести труп к болоту и бросить его туда, пригвоздив тело ко дну острыми кольями. Иначе тот, как и все сумасшедшие, выйдет из болота и станет худшим из привидений.

Орм ушел к себе с царапиной на шее и раной на бедре. Но все это было неопасным, ибо меч наткнулся на его нож и ложку, висевшие у пояса. Так что у него хватило сил самому добраться до своего лагеря. Прощаясь с Улофом, он пожал ему руку.

— Ты потерял свой драгоценный кувшин, — сказал ему Орм, — и это плохо. Но ты приобрел себе еще одного друга, и пусть тебя это утешит. Хотел бы я тоже оказаться на твоем месте.

— Ты тоже приобрел себе друга, — сказал ему на это Улоф Летняя Птичка, — так что мы оба не остались в проигрыше.

И впредь между ними царила тесная дружба.

В последний день было решено, что до следующего тинга должен сохраняться мир между всеми землями. На том и закончился тинг у камня Крака, и многие посчитали, что похвастаться особенно нечем, так как они не видели ни одного славного поединка на этом тинге.

Брат Виллибальд отправился в лагерь жителей Веренда, чтобы отыскать там магистра и проститься с ним. Но его уже увела с собой старуха Катла. Орм хотел, чтобы Токе погостил у него, но тот должен был вернуться к своим торговым делам. И они условились, что каждый год теперь будут приезжать друг к другу и поддерживать дружеские отношения.

Все разъехались по домам. Орм ехал и радовался, что наконец-то разделался с магистром и со своим врагом Эстеном из Эрестада. Когда настало Рождество, в Овсянку приехали погостить Токе со своей андалусской женой Мирах. И все разговоры Орма с Токе составили лишь малую часть того, что было переговорено между Ильвой и Мирах.

Когда приблизилась весна, жена Раппа Торгунн родила мальчика. Рапп был очень рад этому, но когда подсчитал месяцы, то заподозрил неладное. Сроки совпадали как раз с тем днем, когда магистр читал свои молитвы над больной коленкой Торгунн. Все домочадцы нахваливали новорожденного и удивлялись сходству сына и отца. Рапп было утешился этим, но все равно не мог унять тревогу. Он во всем доверял только Орму и потому отправился к нему, чтобы попросить взглянуть на малыша и сказать, похож ли он на своего отца. Орм пришел к нему и внимательно посмотрел на мальчика. Потом он сказал:

— Конечно, есть большая разница, и это сразу же видно: у ребенка-то два глаза, а у тебя — один. Но на это тебе жаловаться не надо, ты ведь вначале тоже был с двумя глазами. А в остальном могу сказать, что не видел большего сходства между отцом и сыном, чем между вами обоими.

На том Рапп и успокоился и не мог нарадоваться на своего сыночка. Он пожелал, чтобы брат Виллибальд нарек его именем Альмансур при крещении. Однако тот отказался называть мальчика языческим именем, и порешили, что мальчика назовут Ормом. Сам Орм был его крестным отцом.

А через четырнадцать дней после Торгунн Ильва родила своего второго сына. Он был темноволосым и смуглым. Кричал мало, и только смотрел на всех серьезными глазами. И когда ему было протянуто острие меча, он слизнул с него гораздо усерднее, чем Харальд сын Орма в свое время. Все были единодушны в том, что родился будущий воин, и они оказались правы. Ильва утверждала, что мальчик напоминает ей Золотого Харальда, племянника короля Харальда, ибо этого рослого викинга она видела, когда была ребенком. Но Оса поспорила с ней и заявила, что их малыш больше похож на Свейна Крысиный Нос, который был таким же смуглым. Однако его не хотели назвать ни Свейном, ни Харальдом. И сошлись в итоге на том, что Орм нарек его именем Свартхёвди. Во время крещения мальчик вел себя тихо и серьезно, укусив брата Виллибальда за палец. Он рос любимчиком у своих родителей и сделался со временем самым знаменитым из всех воинов в этих приграничных землях. И долго потом у короля Кнута Могучего, повелителя Дании и Англии, не было известнее хёвдинга, чем королевский родич, Свартхёвди сын Орма.


Содержание:
 0  Рыжий Орм : Франц Бенгтссон  1  j1.html
 4  Глава 2 Об отплытии Крока и о том, как Орм отправился в свое первое путешествие : Франц Бенгтссон  8  Глава 6 Об иудее Соломине и владычице Субайде и о том, как Орм получил меч Синий Язык : Франц Бенгтссон
 12  Глава 10 О том, как Орм лишился своего ожерелья : Франц Бенгтссон  16  Глава 1 О битве при Мэлдоне и о том, что случилось после : Франц Бенгтссон
 20  ЧАСТЬ 1 ДОЛГОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ : Франц Бенгтссон  24  Глава 5 О том, как Кракова удача дважды переменилась, а Орм сделался левшой : Франц Бенгтссон
 28  Глава 9 О том, как праздновали Йоль у короля Харальда Синезубого : Франц Бенгтссон  32  Глава 1 О бонде Тосте и его домочадцах : Франц Бенгтссон
 36  Глава 5 О том, как Кракова удача дважды переменилась, а Орм сделался левшой : Франц Бенгтссон  40  Глава 9 О том, как праздновали Йоль у короля Харальда Синезубого : Франц Бенгтссон
 44  ЧАСТЬ 2 В СТРАНЕ КОРОЛЯ ЭТЕЛЬРЕДА : Франц Бенгтссон  48  Глава 1 О битве при Мэлдоне и о том, что случилось после : Франц Бенгтссон
 52  ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК : Франц Бенгтссон  56  Глава 4 О том, как Орм проповедовал перед торговцем солью : Франц Бенгтссон
 60  Глава 8 О втором грехе магистра и о том, какое он понес наказание : Франц Бенгтссон  64  Глава 12 О тинге у камня Крака : Франц Бенгтссон
 68  Глава 3 История о болгарском золоте : Франц Бенгтссон  72  Глава 7 О том, что случилось у днепровских порогов : Франц Бенгтссон
 76  Глава 11 О том, как славно поохотились псы Орма : Франц Бенгтссон  80  Глава 4 О том, как Орм проповедовал перед торговцем солью : Франц Бенгтссон
 84  Глава 8 О втором грехе магистра и о том, какое он понес наказание : Франц Бенгтссон  88  Глава 12 О тинге у камня Крака : Франц Бенгтссон
 92  Глава 4 О том, как Орм проповедовал перед торговцем солью : Франц Бенгтссон  96  Глава 8 О втором грехе магистра и о том, какое он понес наказание : Франц Бенгтссон
 99  Глава 11 О Токе сыне Грогулле и о его несчастье, а также о злом даре жителей Финведена : Франц Бенгтссон  100  вы читаете: Глава 12 О тинге у камня Крака : Франц Бенгтссон
 101  ЧАСТЬ 2 БОЛГАРСКОЕ ЗОЛОТО : Франц Бенгтссон  104  Глава 4 О том, как было решено отправиться за золотом : Франц Бенгтссон
 108  Глава 8 О том, как Орм освободил Свартхёвди и встретил старого друга : Франц Бенгтссон  112  Глава 1 О конце мира и о том, как подрастали дети Орма : Франц Бенгтссон
 116  Глава 5 О том, как они приплыли в город гутов Висбю : Франц Бенгтссон  120  Глава 9 О возвращении домой и о том, как Улоф Летняя Птичка пообещал креститься : Франц Бенгтссон
 122  Глава 11 О том, как славно поохотились псы Орма : Франц Бенгтссон  123  Использовалась литература : Рыжий Орм



 




sitemap