Приключения : Исторические приключения : ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК : Франц Бенгтссон

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  4  8  12  16  20  24  28  32  36  40  44  48  51  52  53  56  60  64  68  72  76  80  84  88  92  96  100  104  108  112  116  120  122  123

вы читаете книгу




ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК

ЧАСТЬ 1

РЫЖИЙ ОРМ У СЕБЯ В ОВСЯНКЕ

Глава 1

О том, как Орм построил себе дом и церковь, и о его рыжих дочках

Пошел уже третий год с тех пор, как Орм, продав родовую усадьбу у Холма, дабы избежать гнева короля Свейна, добрался до пограничья со всем своим имуществом, с женой, матерью, слугами, священником, со скотом и всеми пожитками, которые только можно было навьючить на лошадей. Унаследованный Осой двор назывался по имени птички — Овсянка. Он был заброшенным, вымершим, крыши строений покосились, поля заросли травой. Единственными обитателями здесь оставались немощный фогт с женой да стайка тощих гусей. Орму не приглянулось новое жилище: он счел, что не пристало ему и дочери короля Харальда иметь такой дом. Оса с плачем обходила родные места, взывая к Богу и сокрушаясь о запустении, и выговаривала двум старикам; ибо с юных лет она рассталась с отчим домом и с тех пор не видела его, помня лишь отца, живущего в достатке, пока и он, и оба его сына не погибли в стычке. Однако Ильва решила, что это как раз то место, которое лежит подальше от короля Свейна и его приспешников.

— Здесь мы заживем, — сказала она мужу, — если только ты, Орм, покажешь себя столь же умелым в плотницком деле, как и в сражениях на море.

Первую зиму они прожили скудно: для людей и для скота припасов было маловато, да и соседи не отличались приветливостью. Тогда Орм послал своих людей к самому богатому крестьянину в округе, Гудмунду с Совиной Горы; его еще прозвали Гудмунд Ревун, а знаменит он был своим воинственным нравом и богатством. Орм собрался прикупить у него сена и ячменя. Но люди его вернулись обратно с пустыми руками и кратким ответом: такой человек, как Гудмунд, не расположен принимать всерьез какого-то пришельца, о котором говорят к тому же, что он исповедует Христа. Тогда Орм сам пустился в путь, взяв с собой Раппа Одноглазого и еще трех верных людей, и добрался до Совиной Горы на рассвете. Он без труда проник в дом, выволок Гудмунда из постели, дотащил его до колодца и так держал над водой за одну ногу. А Рапп и другие тем временем приперли спинами дверь дома, чтобы никто изнутри им не помешал. Поговорив; таким образом над колодцем, Орм с Гудмундом быстро решили дело, придя к согласию об умеренной цене за сено и ячмень. Орм снова поставил его на ноги, причем без всяких побоев. Гнев Ревуна был не больше того почтения, которое он теперь испытывал к Орму, и столь же велико было его удивление тем, что отпустили его живым и невредимым.

— Ты должен знать, — сказал он, — что я человек опасный, хотя ты и превосходишь меня силой; но ты, наверное, поймешь это не сразу. Мало кто осмелился бы оставить меня в живых, после того как со мной поступили бы, как ты. И я не знаю, убил бы я тебя или нет, если бы оказался в твоем положении. Стало быть, ты умен не настолько, насколько силен.

— И все-таки я умнее тебя, — ответил ему Орм, — ибо я исповедую Христа и знаю, чему он учит. Он желает, чтобы мы шли к ближнему своему со смирением, даже если сосед обидел нас. Так что тебе следует благодарить Христа, если понял, в чем дело. Ибо колодец твой достаточно глубок. Но если же ты думаешь оставаться моим врагом и после случившегося, то я приму это к сведению, и ты посмотришь, чем это кончится; ибо встречал я врагов и похуже тебя, но пострадал не я, а они.

Гудмунд заявил, что над ним будут потешаться; да и нога вывихнута из-за того, что он висел над колодцем., И он узнал, что один из его людей, который кинулся к Орму с мечом, когда тот вытащил Гудмунда из постели, лежит теперь с разрубленным топором Раппа плечом, и женщины перевязывают ему рану. Хотелось бы ему знать, что скажут об этом Орм и Христос, и можно ли закрыть глаза на такой ущерб.

Орм задумался, прежде чем ответить, и затем молвил, что раненый человек должен пенять на самого себя, потому что сам виноват.

— Ему еще повезло с его глупостью, — сказал Орм, — что Рапп такой же добрый христианин, как и я. Иначе бы твои женщины сейчас не возились с его раной. Ему следовало бы радоваться, что все обошлось. Но в остальном ты прав, и я возмещу тебе убытки. Предлагаю тебе поехать вместе со мной, ибо у меня живет святой человек. Он лучший из целителей и быстро излечит твою ногу, а святость его такова, что нога, которую ты вывихнул, станет еще здоровее, чем другая. И все это только возвысит твое достоинство и увеличит уважение к тебе окружающих. Ибо тебя исцелит человек, который лечил самого короля Харальда от всяческих недугов и сотворил при этом немало чудес.

Обсудив все это, Гудмунд в итоге согласился и поехал вслед за Ормом. Брат Виллибальд наложил на больную ногу мазь и перевязал ее, а Гудмунд тем временем расспрашивал о короле Харальде. Но когда священник заговорил с ним о Христе и о том, как славно было бы принять святое крещение, Гудмунд встревожился и заявил, что и слышать не желает об этом. Ибо, как он сказал, это будет унизительнее и потешнее, чем висеть вниз головой над колодцем. Плохо будет, прибавил он, если кто-то сочтет его настолько глупым, чтобы поддаться на подобные предложения.

Получив плату за сено и ячмень, он расстался с Ормом, сказав напоследок:

— Между нами не должно быть никакой кровной мести. Но если я однажды отплачу за бесчестье, то это будет по справедливости. Возможно, такой случай представится не скоро, но память у меня хорошая.

Орм посмотрел на него и усмехнулся.

— Я знаю, что ты опасен, — ответил он, — потому что ты сам говоришь об этом. Хотя вряд ли я буду плохо спать из-за твоих посул. Но знай, что если ты меня оскорбишь, то быть тебе крещеным, и тогда я подержу тебя либо за ухо, либо за ногу.

Виллибальд горевал, что ему не удалось обратить Гудмунда, и считал, что его преследуют неудачи. Но Ильва утешила его, сказав, что дело пойдет на лад, как только Орм построит церковь. Орм сказал, что построит ее, как и было обещано, но сначала отстроит новый двор. И с этим он не намерен мешкать. Он уже взялся за дело, и люди по его; приказу рубили деревья в лесу, обтесывали их и волокли домой, и он следил за работой, присматривая себе только цельные стволы без изъянов, и сам обтесывал их. Ибо его жилище, как он говорил, должно быть прочным и красивым, не то что какая-то лесная берлога. Двор лежал на излучине реки, и с трех сторон его окружала вода. А земля здесь была; хорошей и надежной, и наводнений в этих местах не случалось. Места, было достаточно для того, чтобы осуществить все планы Орма: работа у него спорилась, и чем больше он делал, тем больше хотел сделать еще. Он выстроил себе дом, выложив в нем печку и устроив дымоход, в точности такой же, какой он видел у короля Харальда. А крышу сделал из тесаного молодого ясеня, покрыв ее берестой, а поверх — жестким дерном. Затем он построил пивоварню, хлев и кладовую, и все эти помещения были просторными и новыми для этой округи. Затем он наконец решил, что самое необходимое готово и можно приступать к возведению церкви.

Той весной Ильва должна была родить, и ее поддерживали как Оса, так и брат Виллибальд. У них прибавилось много хлопот, и они просто с ног сбились. Ильва рожала трудно, громко кричала от боли и заклинала себя, что лучше бы ей быть монахиней, чем рожать детей. Но отец Виллибальд приложил распятие к ее животу и прочитал над ней молитву; и все окончилось благополучно. Она разрешилась двойней. Это были две девочки, и Оса с Ильвой вначале огорчились. Но когда новорожденных принесли к Орму и положили ему на колени, то он не стал жаловаться на судьбу. Все согласились на том, что малышки кричали и барахтались так же бодро, как какой-нибудь мальчуган. И когда Ильва привыкла к своим дочкам, она снова повеселела и обещала Орму, что в следующий раз уж точно будет мальчик. Но вскоре обнаружилось, что обе девочки будут рыжеволосыми, и Орм подумал, что это худо для бедных малюток. Ибо если их волосы похожи на его шевелюру, то, вероятно, и во всем остальном они будут выглядеть, как он сам, а этого Орм не хотел бы пожелать своим крошкам. Но и Оса, и Ильва приказали ему замолчать: ничего плохого в этом нет, заявили они, и рыжие волосы дочерей не испортят.

Когда пришло время дать новорожденным имена, Орм решил, что одна девочка будет называться Оддни, как и его бабушка по матери. И Оса порадовалась этому.

— А вторую надо назвать именем какого-нибудь твоего сородича, — сказал он Ильве. — Выбирай сама.

— Трудновато выбрать стоящее имя, чтобы оно принесло девочке счастье, — ответила Ильва. — Моя мать была захвачена в плен. Она умерла, когда мне было семь лет. Ее звали Людмила, и она была дочерью одного хёвдинга из ободритов. Ее похитили прямо с ее же собственной свадьбы. Об этом говорили все воины, которые были там, что лучше всего нападать на ободритов и прочих вендов, когда у них шумный свадебный пир и они напиваются. Тогда мужчины уже не способны держать в руках оружие, а тот, кто стоит на дозоре, падает и засыпает от крепкого меда, так что без труда можно захватить богатую добычу — как ценности, так и женщин. Не было девушки красивее моей матери. Отец говорил всегда, что она была рождена счастливой, хотя и умерла совсем молодой. Ибо он жил с нею три года, а это большой срок для женщины из ободритов, говаривал он, чтобы еще к тому же быть наложницей конунга данов и родить ему дочь. Но может статься, что сама она думала иначе. Ибо когда она уже умерла, я слышала, как женщины шептались о том, что она пыталась повеситься сразу же после того, как попала к нам. И они думали, это из-за того, что она своими глазами видела, как убили ее жениха, а ее схватили и отвели на корабль. Моя мать мне очень дорога, но я сомневаюсь, принесет ли ее имя счастье нашей дочери.

Оса решила, что лучше не называть девочку Людмилой. Ибо нет хуже беды, чем быть похищенной воинами. И имя это только принесет ребенку несчастье.

Однако Орм возразил ей, что не так-то легко сделать правильный выбор в подобных делах.

— Меня тоже однажды похитили, — сказал он, — но теперь я вовсе не считаю это несчастьем. Если бы этого не случилось, то я не стал бы тем, кем я стал, и никогда бы не получил меч и золотую цепь, да еще и Ильву в жены. А если бы Людмила не попала в плен, то король Харальд никогда бы не имел такой дочери, что сидит перед нами.

Трудно им было договориться. И хотя Ильва желала, чтобы имя ее красивой и доброй матери жило в потомках, очень уж ей не хотелось, чтобы ее дочь вдруг оказалась в плену у смоландцев или еще; кого похуже. Когда же пришел брат Виллибальд, они все еще спорили, и тогда он сразу сказал им, что Людмила — прекрасное и счастливое имя, и его носила святая княгиня Чешская во времена старого; императора Отгона. Так что выбор пал на это имя. И все домочадцы предрекали необычайную судьбу той, которая нареклась этим редким именем, о котором прежде и не слыхивали.

Когда крошки немного окрепли, брат Виллибальд окрестил их. Они подрастали и набирались сил, и вскоре уже катались по полу, играя с большими ирландскими собаками, которых Орм привез с собой, и забавлялись с куклами и зверушками, которые вырезали для них из дерева Рапп и брат Виллибальд. Оса очень любила внучек и терпеливо занималась ими. Орму и Ильве порой сложно было сказать, которая из двух строптивее и упрямее. Со временем Людмила узнала, что она носит имя святой, но незаметно было, что это отложилось в ее памяти. Девочки ладили между собой, хотя и таскали друг друга подчас за волосы. И когда одну из них наказывали розгами, то вторая стояла рядом и кричала так же громко.

Год спустя, летом, Орм построил наконец свою церковь. Он возвел ее среди других построек, на самом высоком мысе, и была эта церковь такой большой, что могла вместить шестьдесят человек, хотя и было непонятно, откуда возьмется столько народу. Он также насыпал вал и врыл на самом его верху двойной частокол с крепкими воротами посередине; ибо чем больше времени проходило и чем больше он строил, тем больше опасался он за сохранность своего двора и намеревался во всеоружии встретить и разбойников, и людей короля Свейна.

Когда все было готово, Ильва порадовала и себя, и других, родив сына. Оса сказала на это, что Бог благословил Орма за строительство, церкви, и Орм решил, что, пожалуй, так оно и есть.

Новорожденный был без единого изъяна и голосистый с первых; же дней; для всех было ясно, что младенец этот высокородный, ибо происходит от короля Харальда и Ивара Широкие Объятия. Когда ребенка принесли показать отцу, Орм снял со стены свой меч Синий: Язык и вынул его из ножен, а на острие меча насыпал муку и крупинки соли. Оса осторожно держала ребенка перед мечом, острие которого коснулось его губ и языка. Брат Виллибальд с неодобрением наблюдал за этой церемонией и перекрестил ребенка, прибавив, что такой нехристианский обычай, да еще с обнаженным орудием убийства, несет зло и достоин порицания, но поддержки не получил. Даже Ильва, усталая и ослабевшая после родов, с жаром крикнула, что святой отец заблуждается.

— Таков обычай благородных людей, — пояснила она, — благодаря ему придут власть, бесстрашие и удача в бою, и даже дар красноречия. И после всего, что ты рассказал о Христе, мне кажется, что он бы не препятствовал тому, чтобы ребенок получил эти дары.

— Это очень древний обычай, — добавил Орм, — и наши прадеды во многом были мудрыми, несмотря на то, что не слыхали о Христе. Я и сам лизнул в детстве острие меча, как самую первую пищу, а мой сын и внук короля Харальда не должен быть хуже меня.

Так все и произошло, хотя брат Виллибальд качал головой и бормотал себе под нос, что в этой стране бродит лукавый.

Глава 2

О том, как готовились к крестинам внука короля Харальда

В это время Орм стал чувствовать себя увереннее, чем раньше, ибо все у него спорилось. Пашни его приносили хороший урожай; поголовье скота увеличивалось; амбары и кладовые наполнялись; у него подрастал сын, и может, появятся еще другие; Ильва и дети пребывали в добром здравии. А сам он с заботой учил своих парней не лениться и работать с самого рассвета; Оса присматривала за девушками в хлеву и ткацкой; Рапп был искусным кузнецом и плотником и умел хитро расставить силки для дичи; и на все это брат Виллибальд ежевечерне призывал благословение Божие. Единственное, о чем мог печалиться Орм, так это о том, что жил он вдали от моря; ведь для такого человека, как он, мир иногда покажется пустым, как он сам говаривал, когда вокруг только шум леса, и никогда не услышать летний морской прибой, не вдохнуть соленый ветер.

А иногда бывало, что он видел плохие сны. Тогда он беспокойно метался во сне, и Ильва трясла его, допытываясь, не мучает ли мужа кошмар. Когда он просыпался и подкреплял свои силы глоточком пива, она слышала от него, что во сне ему снилось, будто он вновь на мавританском корабле, а вокруг раздаются удары плети и стоны людей, и спины в шрамах согнулись над веслами; а на следующий день после кошмара он охотно столярничал на пару с Раппом (который спал без сновидений) и вспоминал былые времена.

Пожалуй, еще хуже для него были сны о короле Свейне, ибо кошмары, связанные с мавританским кораблем, оставались лишь воспоминанием, тогда как король Свейн со своей местью был совершенно иным, и сны о нем могли служить предзнаменованием о беде. И когда ему приснился один такой сон, он очень встревожился; он подробно пересказал этот сон Осе и брату Виллибальду, чтобы они помогли ему истолковать его. Один раз он увидел во сне короля Свейна, стоящего на корме и злобно смеющегося, а тем временем его огромный корабль подходил все ближе и ближе, тогда как Орм и еще несколько его людей на веслах тщетно пытались уйти. В другой раз ему привиделось, что лежит он без сил в темноте и слышит крик Ильвы, которую увозят прочь; затем он увидел короля Свейна, идущего ему навстречу в зареве пожара, с мечом Синий Язык в руках, — и тут Орм проснулся.

И Оса, и брат Виллибальд были согласны в том, что все эти сны явно что-то означают, и когда Оса услышала о последнем сновидении, она горько заплакала. Но когда она поразмыслила над рассказанным, то понемногу успокоилась.

— Наверное, ты унаследовал от меня дар ясновидения, — проговорила она, — но вряд ли наследство это тебе пригодится; ибо и мне самой никогда не было проку от этого дара, — разве что страх и мучения. Но одно меня утешает: то, что я сама не вижу ничего такого, что могло бы предвещать беду нашему дому. Ведь твоя беда — и моя тоже; и если что-то грозит тебе и твоему дому, то я узнала бы это из своих сновидений.

— Я считаю, — сказал брат Виллибальд, — что у короля Свейна других забот хватает, и у него нет времени выискивать тебя, Орм, на этих окраинах, и ты сам понимаешь, что больше всего король хотел бы свести счеты со мной, ибо именно я бросил в него камень, словно Давид в великана Голиафа, но и мне ничего не привиделось во сне. Однако и то правда, что пути зла длинны и извилисты, а потому лучше поостеречься.

Орм согласился со святым отцом; он тщательно укрепил свой частокол, а большие ворота заложил толстыми перекладинами, чтобы спокойнее спать по ночам. И вскоре он перестал думать об этих снах, ибо близилось время крестин их сына.

Орм не долго ломал голову над тем, какое имя дать новорожденному, и решил наречь его Харальдом.

— Ибо кто знает, — говорил он, — может, тем самым я предрекаю своему сыну великое будущее. Мало кто из людей был так же Удачлив, как король Харальд, и мало кто достиг такой славы, как он.

Из всех хёвдингов, которых я встречал, был только один — Альмансур из Андалусии, — равный королю в мудрости. Поэтому негоже, если я лишу сына этого имени, которое носил его дед.

— Я боюсь только одного, — сказала Ильва, — что он будет неумерен с женщинами, как и мой отец, который никак не мог остановиться. Может, это и подобает королю, но не другим.

— Он будет сильным и пригожим, — сказала Оса, — и это уже заметно. И если у него будет живой нрав, то никакого королевского имени не понадобится, чтобы женщины пленялись им. Так было с моим сыном Аре, который из-за женщин попал в беду; ни одна женщина не могла устоять перед ним, когда он подмигивал ей и хватал за косы; да они и сами говорили мне об этом. У него были смеющиеся глаза и веселый нрав, и он был лучший из моих сыновей после Орма; и не допустит Бог, чтобы ты, Ильва, знала те печали, которые знала я, когда с Аре стряслась беда из-за любви к женщине и он бежал из страны и пропал по дороге в Миклагард.

— Будем надеяться, — ответила ей Ильва, — и вместе с тем я думаю, что пусть лучше мой сын ладит с женщинами, когда придет его время, нежели окажется робким и стеснительным.

— На это ты можешь надеяться, — сказал Орм, — ибо в роду у твоего сына было не так-то много тихонь.

По случаю крестин мальчика готовился большой пир, на который Орм собирался пригласить всю округу. Хозяин хотел, чтобы в угощении не было недостатка — ни в браге, ни в мясе, ни в пирогах. Эти лесные жители, повторял он, должны знать, что такое гостеприимство настоящего хёвдинга на пиру, который продолжится три дня. А пировать будут все в той же церкви, ибо там просторнее всего; на третий же день, когда все насытятся угощением, брат Виллибальд произнесет перед гостями проповедь, и может, многие примут святое крещение.

Виллибальд и слышать не хотел, чтобы шумный пир язычников устраивался в его новой церкви, где он только что освятил алтарь и воздвиг чудесный крест, но потом сдался, поразмыслив, что, может, многие заблудшие души просветятся истинным учением Христовым. Ильву беспокоили две вещи; она желала, чтобы пиво варили не слишком крепкое и чтобы гости не перепились, — ведь за столом будут и мужчины, и женщины; а потом, Ильва не знала, надеть ей на пир золотое ожерелье или нет.

— Когда в первый раз на пиру увидели это ожерелье, то в ход пошли мечи, — сказала она. — А здесь, пожалуй, жадность к золоту еще сильнее, чем в Йеллинге.

— А я тебе советую надеть его, — ответил Орм. — Я хочу, чтобы все видели, что ты другим не чета; и потом, что тебе за радость от украшения, которое постоянно лежит в сундуке.

И все в доме захлопотали, готовясь к крестинам. Варили брагу, пекли пироги, и каждый день Орм проверял упитанность скота и откармливал его получше.

И однажды из леса на юге пришел человек с двумя вьючными лошадьми и направился прямо на двор к Орму; его радушно приняли и повели в дом.

Человека звали Уле, он был уже старик и издавна ходил от двора к двору в этих приграничных землях, торгуя шкурами и солью; поэтому и прозвали его Соленый Уле, и все вокруг знали его. Никто на него не нападал, хотя он всегда путешествовал в одиночестве, ибо он был странным и люди считали, что он немного не в себе. Но в шкурах он знал толк, и обмануть его было нелегко, а соль его покупалась в тех домах, где люди не были стесненные в средствах и могли позволить себе приобрести такой дорогой товар.

Залаяли большие дворовые собаки; но он даже не обратил на них внимания, да и его старые клячи — тоже; но вот перед дверью торговец остановился и отказывался переступить порог до тех пор, пока не узнал, что священника в доме нет, ибо испытывал страх перед святым отцом.

— Наш священник тебя не укусит, — раздосадованно сказала Оса, подавая еду на стол. — Сегодня он ушел ловить рыбу вместе с Раппом, и ты с ним не встретишься. Только бедняга с таким поврежденным рассудком, как ты, может бояться слуги Божьего. Но как бы там ни было, добро пожаловать к нам в дом; садись к столу, угощайся; ты пожаловал к нам с солью как раз вовремя. А то наша скоро кончится, а нам еще предстоит устроить пир, если все будет так, как хочет Орм. А он пожелал, чтобы каждый из гостей получил по щепотке белой соли для мясного блюда, а еще для каши; хотя многие могут сказать, что это уж роскошь и что даже для пышного пира вполне достаточно к каше масла и меда.

Старик сидел и угощался простоквашей, покрошив в нее хлеб; он качал головой, слушая Осу.

— Соль лучше всего, — сказал он. — Человек должен есть как можно больше соли; она приносит здоровье, силы и долгую жизнь. Выводит болезни из тела и очищает кровь. Все любят соль. Ну-ка, смотрите!

Близнецы стояли рядом, держась за руки, и серьезно смотрели на Уле. Он достал из-за пояса два кусочка соли, протянул их малышам и дружелюбно закудахтал. Дети нерешительно приблизились, а потом взяли у него кусочки и тотчас принялись сосать их.

— Ну вот, — сказал довольно старик, — так-то. Никто не откажется от соли.

Но когда он, наконец, насытился и отведал пива, и рассказал все новости, и Ильва уже приготовилась купить у него соль, оказалось, что у него почти не осталось запасов соли: почти ничего из белой, которую называют царской солью и которую Орм хотел прикупить для крестин. Только немного коричневой.

Оса пригрозила ему:

— Тебе следовало бы сказать об этом с самого начала, — обиделась она. — Тогда бы я повременила с угощением. Вечно я забываю, что старики, тролли и старые бычки похожи между собой: и чем только набита у них голова?

Но Уле наелся и сидел довольный, и ответил, что выход всегда найдется.

— Сюда держат путь еще другие торговцы, — сказал он. — Вчера я как раз проходил мимо них, когда они отдыхали в Еклидене. Их одиннадцать человек и мальчик, и еще четырнадцать лошадей. У них есть и гвозди, и сукно, и соль. Они сказали, что едут через Длинные Бревна прямо в Смоланд. Мне они незнакомы, хотя я думал, что знаю всех людей в этих краях; но я старею, а здесь появляются новые люди. Они направляются сюда, это я знаю точно. Ибо их хёвдинг расспрашивал о тебе, Орм.

Орм прилег было отдохнуть, но теперь вышел к старику послушать, что он говорит.

— Обо мне? — спросил Орм. — Кто же этот человек?

— Он назвался Эстен из Эрестада, из Финведена, и в этих краях он никогда раньше не бывал. Он долго странствовал по морю, был в чужеземных странах, а теперь занялся торговлей, чтобы с прибылью вернуться домой.

— Почему же он спрашивал обо мне? — спросил Орм.

— Он слышал, что ты знатный и богатый человек, а к таким людям торговцы любят наведываться. У него в тюках есть еще и серебряные украшения, как он сам сказал, а также хорошие стрелы и тетива.

— И что же, он спрашивал только обо мне? — продолжал Орм.

— Он хотел еще узнать, кто из других богатых людей живет в этих краях и кто покупает не торгуясь. Но больше всего разговоров велось о тебе, ибо он слышал о твоем богатстве.

Орм помолчал немного, задумавшись.

— Ты говоришь, их одиннадцать человек? — спросил он наконец.

— И еще один мальчик, маленький. Чтобы охранять такую поклажу, нужны крепкие люди, а мальчик помогает с лошадьми.

— Может быть, — сказал Орм, — но, пожалуй, хорошо оказаться предупрежденным вовремя, когда к тебе едут столь многочисленные незнакомцы.

— Я не заметил в нем ничего плохого, — сказал Уле. — И он, вероятно, храбрец, ибо когда я сказал, что у тебя в доме живет священник, его это нисколько не смутило.

Все рассмеялись.

— Почему ты боишься священника? — спросил Орм.

Но старик не нашел, что ответить; он только качал головой, с хитрым видом, и тихо бормотал, что он не так-то глуп и знает, что эти люди хуже троллей. Потом он заторопился в путь.

— Через семь недель у меня будут крестины, — сказал ему Орм на прощанье. — И если ты еще будешь в этих местах, то милости просим, ибо может статься, что сегодня ты оказал мне добрую услугу.

Глава 3

О том, как пришли незнакомцы с солью и как король Свейн ошибся головой

На следующий вечер обоз с незнакомцами подъехал к Овсянке. Пошел дождь, люди и лошади остановились у ворот, а один из путников выступил вперед и позвал Орма, прося о ночлеге. Собаки вовремя залаяли, и Орм вышел к воротам вместе с Раппом, священником и еще пятерыми слугами; все они были хорошо вооружены, кроме брата Виллибальда. Незнакомец, стоявший у ворот, был высоким худощавым человеком, закутанным в белый плащ. Он смахнул дождевые капли с лица и сказал:

— Этакий дождь всегда некстати для торговцев, ибо ни тюки, ни кожаные сумки не спасают от него, а у меня соль и ткани: такой товар не терпит влаги. Хотя я и незнаком тебе, Орм, я прошу приютить меня и моих людей с поклажей. Я не какой-нибудь бродяга. Меня зовут Эстен сын Угге, я из Эрестада в Финведене, из рода Длинного Грима, а моим дядей был Спор Мудрый, о котором все слышали.

Орм внимательно смотрел на него, пока тот говорил.

— С тобой много людей, — сказал он.

— А я иногда подумываю, что маловато, — ответил Эстен. — Ведь у меня ценная поклажа, а в этих краях быть торговцем небезопасно. Но до сих пор все шло благополучно, и да будет так и в дальнейшем; может статься, у меня найдется то, что ты или твоя жена захотят купить.

— Ты крещеный? — спросил его брат Виллибальд.

— Нет-нет, — поспешно ответил Эстен. — Ни я, ни остальные. Мы все честные люди.

— Ты, наверное, не понимаешь, что говоришь, — строго сказал Орм. — Здесь все крещеные, и с тобой говорил священник Христов.

— Об этом чужеземцу узнать не так-то легко, — уступчиво промолвил Эстен. — Теперь я припоминаю, что проводник сказал мне, что здесь на дворе имеется священник. Я совсем позабыл об этом, ибо тот человек больше всего рассказывал о тебе, Орм, о твоем гостеприимстве и доброй славе.

Дождь усилился, и вдали послышались раскаты грома. Эстен посматривал на свой обоз и казался озабоченным.

Его люди в ожидании стояли возле лошадей, повернувшись спинами к ветру и надвинув капюшоны на головы, а дождь падал сплошной завесой.

Рапп усмехнулся.

— Похоже, можно будет купить теперь соль по дешевой цене, — сказал он.

А Орм проговорил:

— Наверное, ты из славного рода, смоландец, и я не хочу подозревать тебя в злом умысле; однако одиннадцать вооруженных людей, которые хотят заночевать в моем доме, — это многовато, хотя мне и не хочется быть нерадушным хозяином. Думаю, ты не обидишься на меня за то, что я говорю тебе это. Выбирай сам: либо поезжай дальше и ищи себе ночлега в другом месте, либо переночуй у меня в бане, со своими людьми и всем прочим, но оружие вам придется отдать мне здесь же, у ворот.

— Непростые условия, — сказал Эстен, — ибо тем самым я вручаю и себя, и свое богатство в твои руки, а такое вряд ли кто захочет сделать. Но мне кажется, ты человек честный, чтобы замышлять что-то плохое, и выбирать не приходится. Так что пусть будет так, как ты сказал.

И с этими словами он снял свой меч и оставил его, крикнув своим людям, чтобы они поторопились перетащить поклажу под крышу. Все засуетились, снимая с себя оружие, прежде чем войти на двор. Лошадей стреножили на лужке у речки, ибо там в это время года волки им не угрожали.

Когда все разместились, Орм предложил незнакомцам еду и пиво. А потом он договорился с Эстеном и о соли, и о сукне, и увидел, что тот порядочный торговец, который не просит за свои товары немыслимую цену, а действует весьма разумно.

Все единодушно выпили за покупку, а потом Эстен и его люди сказали, что слишком утомились за долгий день; они поблагодарили за угощение и отправились спать.

Непогода усилилась, и через некоторое время послышалось мычание коров, которые стояли в загоне возле дома. Рапп вместе со скотником вышли посмотреть, в чем там дело. Было темно, лишь изредка сверкала в небе молния, и Рапп со скотником обошли вокруг загона и убедились, что все в целости и сохранности. Как вдруг из темноты их позвал тоненький голос:

— Это ты, Рыжий Орм?

— Нет, — ответил Рапп. — Но я его друг. Чего ты хочешь от него? При свете молнии он увидел, что это маленький мальчик, который пришел сюда вместе с торговцами.

— Я хочу узнать, что он даст мне за свою голову? — сказал мальчик. Рапп быстро нагнулся и схватил его за руку.

— А ты что за птица? — сказал он.

— Если я все расскажу ему, то, может, он подарит мне что-нибудь, — с жаром произнес мальчик. — Эстен продал голову Орма королю Свейну, и теперь пришел сюда за тем, чтобы добыть эту голову.

— Пойдем, — сказал Рапп.

Они поспешили к дому. Орм лежал одетый, по причине непогоды и незнакомцев на дворе, и как только он услышал рассказ мальчика, ему сразу все стало ясно. Он запретил зажигать в доме свет и быстро надел на себя кольчугу.

— Значит, они меня обманули? — сказал он. — Но ведь их оружие у меня.

— У них в тюках спрятаны мечи и топоры, — сказал мальчик. — И они говорят, что твоя голова стоит того, чтобы за нее побороться. Но я от них ничего не получу, и они выгнали меня под дождь присмотреть за лошадьми, но они просчитаются: я не принадлежу к ним. Наверное, они скоро придут сюда.

Все люди Орма оделись и взяли в руки оружие. Вместе с Ормом и Раппом их было девять, но некоторые из них — старики, и на них нельзя было особенно рассчитывать в бою.

— Будет лучше, если мы сразу окажемся у них под дверью, — сказал Орм. — Может, мы даже сумеем подпалить их в бане.

Рапп выглянул за дверь.

— Нам повезло, — сказал он. — Небо проясняется. И если они захотят выйти, мы забросаем их копьями.

Дождь прекратился, и среди туч показалась луна. Ильва провожала мужчин, когда они выходили во двор.

— Только бы все уладилось, — говорила она.

— Не бойся, — сказал Орм, — согрей-ка пока нам браги. Когда мы вернемся, она может понадобиться.

Люди бесшумно направились через двор к бане, мимо дровяного сарая. И только они приблизились к ней, как дверь тихо отворилась, и на пороге показались вооруженные люди. Орм сразу же метнул в них свое копье, но видно было плохо; послышались воинственные крики, в двери возникла давка, пока чужеземцы спешили выйти наружу. Орм нагнулся и схватил колоду, стоявшую возле дровяного сарая; он поднял ее вверх, хотя руки у него дрогнули, и изо всех сил швырнул ее в дверной проем. Впереди стоящим удалось увернуться, но остальные с криками повалились наземь.

— Удар что надо, — одобрил Рапп.

Чужеземцы оказались храбрыми людьми, несмотря на то, что дело приняло несколько иной оборот, нежели они ожидали; все они повскакали на ноги и кинулись вперед. Завязался жестокий бой, и все оказались в полной неразберихе; ибо как только луна спряталась за тучи, стало и вовсе нелегко различить, где друг, а где враг. Орм бился сразу с двоими и поверг одного из них; но второй противник, низенький, кряжистый и широкоплечий, продолжал наскакивать на Орма, выставив голову вперед, как кабан; он повалил его наземь и ударил в ногу длинным ножом. Орм выпустил меч из рук и вцепился противнику в горло; он отвел от себя другой рукой нож и сопротивлялся, как только мог; так и катались они по мокрой от дождя земле, ибо враг Орма был с короткой шеей, сильный, как медведь, и увертливый, словно тролль. В конце концов оба они оказались у стены бани; Орм уперся в нее ногами и усилил хватку, — так, что второй захрипел; потом в голове у него хрустнуло, и он замер. Орм поднялся с земли и принялся искать свой меч, огорченный из-за полученной раны в ноге; рана мешала ему двигаться, и вместе с тем он услыхал, как кто-то из его людей зовет на помощь.

А потом раздался собачий лай, и он заглушил собой звуки битвы; брат Виллибальд, с копьем в руке, бросился вокруг дома с большими собаками, которых он спустил с цепи. Собаки стремглав понеслись вперед, с пеной на морде, и прыгнули прямо на незваных гостей; чужеземцы перепугались, ибо собаки эти были каждая размером с четырехмесячного теленка. Люди кинулись к речке, а за ними по пятам гнались собаки и воины Орма; двое погибли, а еще трое утонули в реке. Орм сильно хромал; он тревожился, что Эстен мог оказаться среди утонувших; но когда он вернулся на двор, то увидел, что Рапп сидит на бревне, опершись на топорище, и разглядывает человека, который лежал, вытянувшись перед ним.

— А вот и сам торговец, — сказал Рапп, увидев Орма. — Но жив он еще или нет, — этого я сказать не могу — Одно только знаю: он был храбрым воином.

Эстен лежал на спине, бледный и окровавленный, и шлем его был разбит топором. Орм присел рядом с Раппом и посмотрел на убитого врага; и при взгляде на него он так приободрился, что и думать забыл о своей ране. На двор выбежали Ильва и Оса, радостные и боязливые одновременно, и начали уговаривать Орма пойти в дом, чтобы перевязать рану; но тот все сидел, глядя на Эстена, и бормотал что-то себе под нос. А потом промолвил:


Знаю я, что дар достойный
я вручу королю Свейну.
Голову король получит,
но не Орма, а торговца.

К Орму подошел брат Виллибальд и, осмотрев его рану, приказал ему немедленно самому идти в дом или прибегнуть к помощи Раппа и женщин. Затем священник склонился над Эстеном и посмотрел на рану, нанесенную топором Раппа.

— Он еще жив, — сказал он. — Но сколько протянет, не знаю.

— Его голову я пошлю королю Свейну, — сказал Орм.

Но брат Виллибальд строго возразил, что не потерпит такого безумия и что Эстена следует внести в дом, как и других раненых.

— Мне предстоит много потрудиться, — прибавил он. Виллибальд был решительным человеком, но всего решительнее он оказывался там, где дело касалось больных и раненых; никто не осмеливался перечить ему. Все, кто мог, сразу же начали помогать переносить раненых со двора в дом.

После того, как рана Орма была обработана и перевязана, сам он впал в оцепенение; ибо он потерял слишком много крови. На следующий день Орм, против своих ожиданий, почувствовал себя лучше; он с радостью думал о том, как все разрешилось, и сказал, что маленький мальчик отныне может поселиться у него, и относиться к нему здесь будут как к родичу. Теперь он увидел, что в битве потерял двух своих людей, а кроме того, еще двое были ранены, а также одна из собак. Но с помощью Божией они должны поправиться, как сказал брат Виллибальд: и люди, и собака. Орм горевал над убитыми, но могло быть и хуже. Из чужеземцев в живых оставались Эстен и еще двое, а трое утонули в речке. В самой бане были найдены двое, которых прибило колодой; один был мертв и лежал с переломанными ребрами, а второй оказался со сломанной ногой. Отец Виллибальд разрешил перенести всех раненых в церковь и положить их на солому, за ними был хороший уход, и было заметно, что священник с любовью исполняет свой долг перед этими людьми. Ибо в последнее время ему приходилось не так часто упражняться во врачебном искусстве, и потому время казалось ему иногда слишком однообразным.

Орм очень скоро поднялся на ноги. А в один прекрасный день к обеду вышел брат Виллибальд, радостнее, чем обычно, и сообщил, что даже Эстен, с его-то тяжелыми ранами, идет теперь на поправку. Рапп только покачал головой, услышав это.

— Значит, я орудую топором хуже, чем думал, — молвил он.

Да и сам Орм полагал, что этой новости особенно радоваться нечего.

Глава 4

О том, как Орм проповедовал перед торговцем солью

Бой в Овсянке стал вскоре известен во всей округе; и Гудмунд с Совиной Горы с дальними соседями, которых Орм раньше и не видел, приехал навестить победителей и разузнать, как обстояло дело. Они угощались пивом у Орма и шумно радовались подробностям битвы. Вот доброе дело, кричали они, которое не посрамит старую славу нашего края. Гости нахваливали также и собак и изъявляли желание купить от них щенков; а при виде соли, сукна и прочего добра, добытого Ормом, они даже расстроились, что такая удача выпала не им. Поладили они также и в покупке лошадей; ведь у Орма было теперь лошадей больше, чем достаточно, и он особенно не торговался о цене этой добычи. А потом силачи из числа гостей попробовали поднять колоду; и хотя собравшиеся вспоминали имена славных воинов, живших раньше, о которых они сами слышали в детстве и которые легко справлялись с тяжестями и побольше, все равно никто не сумел повторить бросок Орма. А Орм расхаживал среди гостей в благодушном настроении и утешал их, говоря, что не стоит им огорчаться чрезмерно.

— Я и сам вряд ли смогу повторить это еще раз, — приговаривал он. — Если, конечно, не рассержусь как следует.

Все интересовались судьбой Эстена и непрестанно расспрашивали, для чего это Орм сохранил ему жизнь. Нож в горло, в один голос говорили все, вот лучшее средство для таких молодцов; и все всерьез предупреждали Орма не искать хлопот на свою голову и не отпускать этого человека живым. Плохо это может кончиться, уговаривали гости хозяина, ведь всем известно, какими злопамятными бывают смоландцы. Некоторые из собравшихся хотели войти в церковь, чтобы взглянуть на этого человека и поговорить с ним; имхотелось спросить у него, что он теперь думает о головах жителей Геинге. Однако брат Виллибальд держал дверь на запоре и не дал себя уговорить. Они войдут в церковь в свое время, если Богу будет угодно, сказал он. Но не с тем, чтобы издеваться над раненым, который едва может приподнять голову с подушки.

Так что гостям придется с этим повременить; и прежде чем разъехаться по домам, они согласились, поднимая на прощание кружки, на том, что Орм — истинный хёвдинг среди жителей Геинге, плоть от плоти и кровь от крови Свейна Крысиный Нос, хотя он и принял святое крещение; и что они охотно придут ему на помощь, если из всего этого выйдет ссора.

Орм подарил каждому меру соли, чтобы скрепить дружбу; и гости отправились в путь, покинув Овсянку, покачиваясь в седлах и галдя, словно сойки.

Маленький мальчик перепугался, когда узнал о том, что Эстен идет на поправку; он решил, что для него это обернется плохо; ибо тогда, сказал он, Эстен убьет его. Но Орм пообещал, что с ним ничего не случится, и он может быть уверен в этом, что бы там ни думал Эстен. Мальчика звали Ульф, и он с самого начала был обласкан и Осой, и Ильвой, которые не знали, как отблагодарить его за ту неоценимую услугу, которую он им всем оказал. Оса собственноручно взялась сшить мальчику новую одежду; она вместе с братом Виллибальдом увидела Божий Промысел в том, что этот мальчик сделал для них, словно бы он был послан для их спасения. Они расспрашивали Ульфа, как получилось, что он оказался вместе с этими торговцами. И он рассказал им, что убежал от злого родича, жившего на побережье, у которого ему было очень плохо, а родители его утонули, ловя рыбу, когда мальчик был совсем маленьким. И торговцы использовали его как сторожа при лошадях.

— Но они были очень жадными и плохо кормили меня, — сказал Ульф. — И мне приходилось воровать по дворам. А ночами я должен был присматривать за лошадьми, и если с ними что-то случалось, то меня награждали побоями. Хуже всего было то, что мне никогда не позволяли ехать верхом, как бы я ни уставал, идя вслед за обозом. И все же у них мне было лучше, чем раньше, хотя я сразу невзлюбил этого Эстена, и я рад, что теперь освободился от него. Ведь у вас я получил то, чего не имел раньше: еду и постель. И мне так хотелось бы остаться здесь, если вы меня не прогоните. Я вовсе не боюсь принять крещение, раз вы считаете, что так надо.

Брат Виллибальд отвечал на это, что креститься, конечно, надо, в этом нет никаких сомнений, и он будет крещен, как только просветится Христовым учением. Ильва просила мальчика приглядывать за Оддни и Людмилой, которые бегали повсюду и даже добирались до речки, пугая всех до смерти. Мальчик справлялся со своими обязанностями прекрасно и повсюду ходил за девочками; это лучше, чем сторожить лошадей, решил он. Он умел искусно свистеть, подражая птицам, и обе сестрички полюбили его с первого взгляда. За живой нрав мальчика прозвали Ульф Весельчак.

Эстен со своими людьми наконец поправились и могли уже двигаться; их поместили в баню, и сторожил их вооруженный человек, а брат Виллибальд пытался говорить с ними об учении Христа. Приходя к Орму, он рассказывал, что почва для семян Божественного учения слишком скудна, но ничего другого ожидать не приходится.

— Я не честолюбец, — говорил он, — и не ищу себе награды; но конечно же, я почувствую себя вознагражденным за труды, если я окажусь первым, кому удастся привести смоландца ко святому крещению. Ибо это дело неслыханное; и радость на небесах будет великой. Но удастся ли мне окрестить именно этих людей, — не могу сказать точно: уж больно они озлоблены. Было бы хорошо, если бы ты, Орм, помог мне и сказал свое слово этому Эстену.

Орм нашел, что священник поступает мудро, и решил помочь ему.

— Обещаю тебе, — сказал он, — что все трое будут крещены, прежде чем покинут Овсянку.

— Но сперва они должны прислушаться к моей проповеди, — возразил ему брат Виллибальд, — а они противятся этому.

— Ничего, — ответил Орм, — тогда им придется послушать меня. Они вместе направились к бане, и здесь Орм и Эстен впервые увидели друг друга после стычки. Эстен лежал и дремал, но тотчас проснулся, как только те вошли в баню; голова его была вся в бинтах, и брат Виллибальд ежедневно менял их. Эстен сел, поддерживая голову руками, и взглянул на Орма.

— Для меня это была хорошая встреча, — сказал ему Орм, — ибо голова моя оказалась покрепче твоей, и я должен еще благодарить тебя за все те богатства, которые ты оставил в моем доме. Хотя ты, наверное, рассчитывал на иное.

— Все было бы иначе, — сказал Эстен, — если бы мальчишка не выдал нас.

Орм расхохотался.

— Занятно слышать слова о предательстве из уст такого, как ты. Но вот о чем я пришел спросить тебя. Ты пытался взять мою голову; а кто, по-твоему, имеет право теперь на твою?

Эстен помолчал, а потом ответил:

— Счастье изменило мне; здесь больше нечего прибавить.

— И все же твое счастье изменило бы тебе еще больше, — сказал Орм, — если бы не вот этот святой отец, которому ты обязан своей жизнью. Когда я узнал, что король Свейн жаждет получить мою голову, мне пришло на ум отправить ему в подарок твою; но этот вот священник отговорил меня. Он спас тебе жизнь и исцелил твои раны, но на этом он останавливаться не хочет; его цель — освободить еще и твою злую смоландскую душу. Вот почему мы и решили крестить тебя и твоих людей. Тебе нечего возразить против этого, потому что голова твоя в моей власти, и я делаю с ней все, что захочу.

Эстен мрачно смотрел на пришедших.

— Мой род велик и могущественен, — ответил он, — и никто из моих родичей не оставался неотомщенным. Так что твоя затея будет дорого стоить тебе, знай это. И еще дороже — если ты будешь принуждать меня к постыдным вещам.

— Да никто тебя и не принуждает, — сказал Орм, — ты сам можешь выбрать, что ты желаешь. Хочешь ли ты, чтобы тебе окропили водой голову, ведь этот святой отец желает тебе только добра? Или ты хочешь, чтобы я засунул твою голову в мешок и послал королю Свейну? Обещаю тебе, что я позабочусь о доставке, так чтобы твоя голова дошла в хорошем виде и король узнал бы, кому она принадлежала. Возможно, лучше всего посолить ее, ибо у меня теперь соли в избытке.

— Никто из моего рода не был крещен, — продолжал Эстен. — Крещены были только наши рабы.

— Тебе следовало бы знать, — сказал на это Орм, — что сам Христос говорил, что всем надо креститься, и смоландцам тоже. Спроси вот у брата Виллибальда.

— Он говорил так, — подхватил Виллибальд. — Идите в мир и несите Благую весть всем народам и крестите их. И Он сказал вот еще что: тот, кто верует и крестится, тот спасен будет; а тот, кто не верует, пойдет в царство смерти богини Хель.

— Послушай-ка, что я тебе еще скажу, — добавил Орм:


К богине Хель пойдешь ты безголовым.
Или омоешься в святой воде.

— Велик твой грех, и злоба твоя черна, — проговорил брат Виллибальд. — Но так обстоит дело со многими в этой стране. И если ты примешь святое крещение, то, может, будешь причислен к добрым; из милости Божией, когда Он придет с неба в своей славе и будет судить всех людей. А до того времени совсем недалеко.

— И ты должен еще знать, — сказал Орм, — что когда ты будешь крещен, то рука Божия будет поддерживать тебя всегда в твоей жизни. А рука его сильна, и ты сам уже убедился в этом, когда посетил меня. У меня никогда так хорошо не шли дела, как после того, как я начал держаться учения Христова. Все, что тебе требуется, — это отречься от старых богов и сказать: нет Бога, кроме Бога, и Христос — пророк его.

— Не пророк, а сын Божий, — строго поправил его брат Виллибальд.

— Сын Божий, — поспешил поправиться Орм. — Так и есть. Я знаю это. Просто я заторопился, и язык мой повернулся неправильно, и все из-за того ложного учения, которого я держался у господина Альмансура из Кордовы, когда я служил у него в Андалусии. Но это было давно, и вот пошел уже четвертый год, как меня крестил святой епископ в Англии; и с тех пор Христос — моя главная сила. Он сокрушает моих врагов, так что против меня бессильны не только такие воины, как ты, но и сам король Свейн; и еще во многом другом помогает мне Бог. Я родился счастливым, но все равно вижу разницу до и после крещения.

— Здесь я ничего не могу сказать, — ответил Эстен, — ты действительно удачливее меня.

— Но стал-то я удачливее только после того, как крестился, — сказал Орм. — Ибо с самого начала, когда я знал только старых богов, часто терпел я большую нужду, а два года был я рабом на корабле Альмансура, прикованным железной цепью к скамье. Правда и то, что я завладел вот этим мечом, который ты видишь у меня; это самое мощное оружие, и даже Стюрбьерн, который лучше всех разбирается в мечах и который держал мой меч в руке, когда был у короля Харальда, сказал, что ничего лучше он в своей жизни не видывал; но вряд ли я могу назвать этот меч наградой за свои труды. Потом я держался учения андалусцев, как было приказано мне моим господином Альмансуром. И тогда я приобрел ожерелье, которое славилось своей ценностью. Но из-за этого ожерелья я получил смертельную рану в поединке у короля Харальда и чуть не умер, хотя на мне и была отличная андалусская кольчуга; и если бы мне не помог этот ученый священник, то я бы давно был мертв. И потом, наконец, я принял святое крещение и стал рабом Христовым. И вот тогда-то я и получил в жены дочь короля Харальда, и это главное из моих сокровищ. И теперь ты своими глазами увидел, как мне помогает Христос, когда ты пожаловал ко мне на двор со своим товаром. Так что если ты разумный человек, то должен понять: ты ничего не потеряешь при крещении, и наоборот, только многое приобретешь, даже если ты и не считаешь слишком большим приобретением то, что твоя голова останется у тебя на плечах.

Это было самой длинной проповедью, которую когда-либо слышали из уст Орма; и брат Виллибальд сказал ему потом, что она была вовсе не плохой, учитывая то, что Орм был не очень-то сведущ в проповедях.

Эстен некоторое время размышлял, а потом сказал:

— Если все, что ты говоришь, — правда, то я согласен с тобой в том, что христианское учение не причинило тебе вреда, и даже наоборот, пошло на пользу; ибо получить в жены дочь короля Харальда — это действительно много, да и у меня ты отобрал немало. Но всем этим не могут похвастаться крещеные рабы у нас дома. И что выйдет из этого у меня, я тоже не знаю в точности. Я хочу теперь знать одно: если я уступлю тебе, что ты сделаешь со мной после крещения?

— Я отпущу тебя и позволю уехать, — сказал Орм. — И твоим людям вместе с тобой.

Эстен посмотрел на него с недоверием, но в конце концов согласился.

— Когда ты повторишь свое обещание перед всеми нами, тогда я поверю тебе, — сказал он. — И пусть тогда будет по-твоему. Но тебе-то что за выгода, если я буду крещен? Не могу я понять тебя.

— Никакой нет мне выгоды, — ответил Орм, — кроме того, что я принесу радость Богу и Сыну Его за то, что они сделали для меня.

Глава 5

О том, как праздновали крестины и как первые смоландцы приняли святое крещение

Когда зароились пчелы и прошел первый сенокос, подоспело время праздновать крестины в доме Орма. Пир продолжался три дня, как и решил Орм, и с самого начала было понятно, что пир этот знаменательный; на нем ни разу не было пущено в ход оружие, хотя все гости напивались по вечерам так, как только можно было желать на пиру знатного человека. Единственным огорчением стало поведение двух молодых людей в первый же вечер, когда они перебрали с непривычки и пошли поиграть с большими сторожевыми собаками. Один из парней убежал от псов целым и невредимым, отделавшись лишь царапинами да порванной одеждой; зато другой, крича, повалился наземь и был избавлен хозяйками дома, которых слушались псы. Руки у несчастного были искусаны, и он лишился одного глаза. Все долго смеялись над этим событием, а собаки превозносились как краса всей округи. Но больше с ними никто уже не заигрывал.

Оса с Ильвой хлопотали, устраивая на ночлег гостей: разместить их было непросто, ибо на пир пожаловало больше людей, чем ожидалось, и с родителями приехали взрослые дети. И хотя многие из стариков засыпали по вечерам на той же скамье, на которой сидели, или прямо на полу, и так там и лежали всю ночь, и все равно было тесновато. Молодежь чувствовала себя вольготно; ибо девушки ложились спать на одном сеновале, а юноши — на другом, где было чудесное, свежескошенное сено. И хотя многие будто ошибались сеновалом и ночевали в неположенном месте, — все оставались довольны. А наутро девушки чинно шептались со своими матерями о том, что ошиблись сеновалом, и получали наказ беречься в следующую ночь, чтобы не получилось так, что кто-то другой наткнется на них в потемках: ведь такие ошибки плохо кончаются; и еще много потом переговоров велось между родителями молодых, так что к концу пира были уже решены семь или восемь свадеб. Все это радовало Орма и Ильву, ведь это значило, что гости довольны их пиром, — как молодежь, так и старики; а брат Виллибальд только ворчал себе под нос, не высказываясь, впрочем, вслух.

Но между тем как раз святой отец и собирался кое-что сказать на этом пиру; и в самый же первый день, когда все расселись на скамьях в церкви и гостей обносили пивом, он зажег перед алтарем, где высился крест, три прекрасные восковые свечи, изготовленные им вместе с Осой, и обратился к собравшимся со словами о том святом месте, в котором они находятся.

— И Бог, царящий здесь, — сказал он, — единый истинный, — это Бог мудрости, силы и счастья; а дом его, в котором вы сидите, дом Мира. Ибо только с Богом человек пребывает в мире, и мир посылается Богом каждому, кто приходит к Нему. Вы пожаловали сюда из тьмы предрассудков и суеверий, чтобы хоть на мгновение оказаться рядом с истинным Богом; и в эту же тьму вы вернетесь, когда выйдете отсюда, чтобы пребывать в грехе и скверне, до тех пор пока дни вашей жизни не будут сочтены и вы не окажетесь посторонними Богу. Но и вам оказывает милость Христос, Сын Божий хотя вы и противитесь Ему ежедневно, и потому вы смогли прийти в Его дом. Ибо Он поистине хочет всем спасения, и когда Он ходил и учил на земле, то Он однажды превратил воду в вино, чтобы доставить своим ученикам радость. Но теперь время Его милости подходит к концу для тех, кто отворачивается от Бога; и когда они познают гнев Божий, то им придется плохо, — хуже, чем тому воину, о котором сказано в висе, что он закончил свою жизнь в яме со змеями. И вам следует понять, что лучше всего не оказаться среди таких нeчecтивцев. И еще говорил Он всем людям, что они должны войти в Царство Божие и стать рабами Христовыми через святое крещение; а те, кто не пожелает сделать этого, пусть пеняют на себя.

Собравшиеся слушали, что говорит им брат Виллибальд и перешептывались друг с другом о том, что, наверное, в словах этого священника много разумного, хотя все вместе это трудно было понять; Было заметно, что старшие слушали более внимательно; а молодежь, — и юноши, и девушки, — больше глазели на Ильву. Она с терпением относилась к пристальным взглядам; ведь она была во всей своей красе, дружелюбной со всеми без исключения и благожелательной, и на ней было новое платье, с лифом, шитым шелком и серебром, — самое великолепное, которое только нашлось среди товаров Эстена, да еще и андалусское ожерелье на шее впридачу. По выражению глаз у многих гостей было видно, что нелегко найти нечто равное по красоте этой женщине и ее наряду. Орм, замечая эти взгляды, только воодушевлялся еще больше.

Когда священник закончил свою речь, Орм попытался уговорить наиболее разумных из гостей принять святое крещение; но лишь пара из них согласилась с тем, что это дело надо обдумать в течение дня, а то потом они напьются, как они сказали, и больше ничего не прибавили при этом.

Наступило воскресенье. И брат Виллибальд поучал гостей, рассказывая им о трудах и отдыхе Господнем, что очень понравилось собравшимся, а также о Воскресении Христовом в этот самый день; в это гостям оказалось поверить труднее. Затем в церкви состоялось крещение маленького Харальда сына Орма. Оса несла его к купели, а брат Виллибальд совершил все столь торжественно, и его молитвы на латыни перекрывали крик ребенка, так что гости затрепетали. Когда ребенка крестили, все выпили за здоровье малыша и в память о великих героях — Харальде Синезубом, Свейне Крысиный Нос и Иваре Широкие Объятия, — кровь которых текла в жилах младенца.

Затем все толпой вышли из церкви, чтобы посмотреть, как в речке будут крестить смоландцев. Эстен и оба его воина были выпущены из бани и вошли в воду. Они стояли в речке, выстроившись в ряд, с обнаженными головами и мрачным видом, а брат Виллибальд стоял на мостике перед ними, и рядом с ним — Рапп с двумя копьями в руках, следя, чтобы те не попытались бежать. Брат Виллибальд прочитал над ними молитву, и голос его дрожал от усердия и радости, ибо для него это был поистине великий день; затем он приказал им наклонить головы и облил их водой из ковша. Когда крещение свершилось, он благословил смоландцев по очереди, возложив на их головы руки, наклонился к ним и запечатлел на лбу каждого братский поцелуй.

Новообращенные стояли с неподвижными лицами, словно бы не замечая брата Виллибальда и его действий, и тем более зрителей на берегу.

Когда они снова вышли на берег, Орм сказал, что они свободны и могут отправляться куда пожелают.

— Но прежде чем вы оставите меня, — сказал он, — вы должны еще раз запомнить, как должен вести себя христианин. Ибо те, кто принадлежит Христу, должны выказывать дружелюбие даже к своим недругам, и даже к тем, кто хотел отнять у нас жизнь. И в этом я хочу быть не хуже других.

Затем он приказал дать им еды в дорогу, а также лошадь каждому из них, — из тех, что были в обозе.

— Теперь можете отправляться с миром, — сказал он, — и не забывайте, что вы рабы Христовы.

Эстен взглянул на него, и впервые за весь день с его уст слетело слово.

— Я не забывчив, — медленно проговорил он, и по его голосу слышалось, что он как будто очень устал.

Он вскочил на коня, не произнося больше ни слова, выехал со своими людьми за ворота и исчез в лесу.

А все гости снова расселись по скамьям, и пир продолжался с большим весельем и шумом; когда же брат Виллибальд захотел рассказать подробнее об учении Христовом, то ему трудно было заставить гостей прислушаться к его словам. Те более жаждали послушать о приключениях Орма в чужих землях и о его вражде с королем Свейном; и Орм уступил их просьбам. Короля Свейна не очень-то жаловали в этих краях; ибо люди на границе охотнее хвалят мертвого конунга, но редко находят добрые слова для живого. И когда Орм рассказал, как брат Виллибальд однажды бросил камень прямо в лицо Свейну, да так, что выбил ему зубы, — то это вызвало всеобщее ликование, и все поспешили наполнить свои кружки, чтобы выпить за славного священника. Многие уже покачивались, сидя на скамьях, и слезы текли у них по щекам, а рты были разинуты; другие же так хохотали, что не могли даже хлебнуть из кружки пиво; и все кричали, что об этаких подвигах такого неприметного человека они в жизни не слыхивали.

— Бог был мне в помощь, — сказал на это Виллибальд, — король Свейн — противник Бога, вот почему он был сражен моей немощной рукой.

— Мы слышали, — сказал почтенный человек по имени Ивар Кузнец, сидевший рядом с Ормом, — что король Свейн не любит христиан, и пуще всего их священников, и убивает их, как только они попадутся ему в руки. Это понять нетрудно, раз уж конунг однажды получил такой удар от священника. Ибо подобное будет величайшим оскорблением для любого короля, и забыть такое непросто.

— Особенно если ему выбили зубы, — вставил другой почтенный человек, которого звали Черный Грим из Фьеле. — Ибо каждый раз, когда он грызет хлебную корочку или обгладывает баранью ногу, он поневоле вспоминает о своей беде.

— Верно, — добавил третий, по имени Уффе Коротышка, — так было и со мной, когда я потерял ногу после ссоры с моим соседом, Торвальдом из Лонгаледа. Он рубанул меня по ноге прямо в разгар перебранки, и я не успел отскочить; долго еще после этого я залечивал свой обрубок и учился ходить с деревяшкой, и я всегда чувствовал себя усталым и бессильным, когда стоял или даже сидел или просто лежал в постели; моя жена может подтвердить это, ибо и она долгое время чувствовала себя как будто вдовой. Но когда наконец счастье и мне улыбнулось, я увидел однажды, что Торвальд лежит на тропинке с моей стрелой в горле, — я перемахнул через него, да так, что чуть не сломал себе здоровую ногу, настолько сил у меня прибавилось от радости. И после этого случая я больше не чувствую себя калекой.

— Однако мой брат Свейн убивает христиан вовсе не из-за Виллибальда, — сказала Ильва, — а из-за того, что он всегда питал к ним большую ненависть, и особенно с тех пор, как мой отец начал защищать их и сам крестился. А Свейн не мог видеть даже святого епископа Поппона, самого кроткого из людей. Но пока мой отец был у власти, Свейн ничего не мог сделать. Теперь же он убивает и епископов, и всех остальных, кого только захватит в плен, и весть об этом долетела даже сюда; и было бы хорошо, если бы его время поскорее кончилось.

— Время зла часто бывает долгим, — возразил ей брат Виллибальд, — но еще более долгой будет кара Божия.

На другом конце стола, там, где сидела молодежь и откуда доносился веселый шум, начали слагать стихи. В этот вечер сочинили насмешливую вису, которая потом долго еще вспоминалась в этих лесных краях, — как на пирах, так и в будни, у цепа да трепала, и со временем виса эта была названа старой песней о короле Свейне. А начал сочинять ее юноша по имени Гисле сын Черного Грима. Это был пригожий парень, темноволосый и белолицый; хотя не было в нем никакого изъяна, он слишком уж стеснительно вел себя с девушками, хотя они и поглядывали на него. Для всех его друзей и близких это поведение выглядело как какой-то странный недуг, и даже самые мудрые не знали, как его исцелить. И вот здесь, на пиру он сидел себе тихо и робко, занятый больше едой и пивом, хотя и он мог бы вести беседы наравне с другими. Прямо напротив него сидела девушка по имени Ранневи, цветущая красавица, курносенькая и с ямочкой на подбородке, на которую заглядывались многие парни; с самого начала Гисле бросал на нее взгляды украдкой, не смея произнести ни слова и испугавшись, когда взгляды их случайно встретились. Пару раз девушка поддразнила его за молчаливость, но это не помогло. Но вот славное пиво сделало его посмелее, и он здорово развеселился, услышав о битве конунга Свейна с братом Виллибальдом. Юноша начал покачиваться на скамье и вдруг произнес во весь голос:


Однажды священник
сразился с тобой.
С коня ты упал тогда
вниз головой.
Повержен король Свейн.

— Вот новость, — воскликнули соседи за столом. — Гисле у нас оказывается, скальд. Он сложил вису о Свейне. Но здесь только половина: каким же будет ее конец?

Многие принялись слагать вису до конца, но это было не так-то, просто; и снова именно Гисле сумел завершить свое творение, и это можно было спеть на мотив старой известной песни:


Властитель великий король Свейн.
Сравнялся ты с Тюром, король Свейн.
Но бросил священник в тебя камень,
И грохнулся ты с коня наземь.
Повержен король Свейн.

— Он скальд! Он сложил настоящую вису! — закричали его соседи за столом. И громче всех кричала Ранневи.

— Послушайте, что кричит наша молодежь, — сказали старшие, — у них там скальд объявился. Сын Черного Грима сложил вису о короле Свейне. Кто бы мог такое подумать? Уж не от тебя ли, Грим, он унаследовал этот дар? Или, может, от кого другого?

— Давайте же послушаем вису, — предложил Орм.

Гисле повторил свою вису для всех гостей, и сначала голос его звучал неуверенно. Но когда он заметил, что все слушают его с одобрением, и даже сам Орм кивает ему, страх его пропал. И теперь он безбоязненно встречался взглядом с Ранневи.

— Я могу сложить и еще, гораздо лучше, — гордо сказал он девушке, когда сел обратно на свое место.

Черный Грим, отец юноши, был необычайно доволен; он сказал, что и сам в юности чувствовал в себе призвание к сложению вис, но жизнь сложилась иначе.

— Поистине произошло чудо, — сказал он, — ведь парень у меня всегда такой боязливый, и больше всего он опасается сидеть рядом с девушками, хотя сам-то, наверное, хочет, чтобы все было по-другому.

— Отныне он не будет бояться их, поверь мне, — ответила ему Ильва, — ибо теперь, когда он показал себя настоящим скальдом, все девушки будут бегать за ним. Однажды мой отец говорил, — а он был очень мудрым человеком, — что как мухи кружатся над любой едой, желая отведать ее, и потом оставляют все ради горшка с медом, едва почуяв его запах, так и девушки бросят все ради скальда.

Орм все это время сидел в глубокой задумчивости, уставившись на пиво и не слыша окружающих. Оса попыталась выведать, что ему нужно, но он что-то пробормотал рассеянно и ничего ей не ответил.

— Он слагает вису, — сказала Ильва, — и он всегда так ведет себя в этот миг. Ибо так уж повелось, если собираются вместе два скальда, и один из них сложил свою вису, то другой не успокоится до тех пор, пока не сложит вису лучше первой.

Орм, положив руки на колени, покачивался на скамейке, тяжело вздыхал и что-то отрывисто бормотал про себя. Наконец он что-то придумал; с облегчением кивнув головой, он стукнул кулаком по столу, чтобы привлечь к себе внимание. А потом произнес:


Не хочешь назвать меня другом, король.
Убить приказал меня слугам, король.
Но в помощь мне Бог и мой острый меч.
Они-то сумеют меня сберечь
от козней твоих, король Свейн.

Виса Орма была принята с большим воодушевлением теми из гостей, кто еще был способен понять, что сказал хозяин; и Орм допил свое пиво и снова пребывал в добром расположении духа.

— Мы сделали доброе дело, — сказал он, — сложили вису, которая всем пришлась по вкусу, однако не порадует короля Свейна. Как здорово, что на пиру оказалось сразу два скальда, ведь такое нечасто встретишь в этих краях. И пусть даже мы оба не равны в своем искусстве, ты, Гисле, сделал лучшее, на что ты был способен, и я хочу выпить за тебя.

Но самого Гисле уже не было на другом конце стола, и Орм тщетно вглядывался в его угол сквозь дым от смоляных факелов. Не было юноши и среди тех, кто свалился под стол. Но так как место Ранневи тоже пустовало, то родители их решили, что оба чада утомились и, как воспитанные люди, ушли, никого не тревожа.

В этот же вечер брат Виллибальд, с помощью Осы и Ильвы, пообещал четырем женщинам, что вскоре окрестит их младенцев, если, конечно же, это будет происходить столь же торжественно и точно в такой же купели, как и крещение Харальда сына Орма. Однако никто из гостей в равной степени не мог наверняка пообещать принять крещение, в каком бы хорошем настроении они ни пребывали на пиру у Орма. И потому священник должен был набраться терпения, хотя и рассчитывал на большее.

На следующий день, последний на пиру, угощение было еще более обильным. У Орма оставалось еще порядочно баранины и свежей говядины, а также два чана пива и чан поменьше с крепким липовым медом; и хозяин сказал, что если к концу пира останется что-нибудь из угощения, то это не сделает чести ни ему, ни гостям. А все гости пеклись о своей чести и о достоинстве Орма; они пообещали сделать все возможное и уселись за стол спозаранку. При этом они осторожно переговаривались о том, что теперь неплохо было бы увидеть под столом самого хозяина с его священником, прежде чем будет сделан последний глоток.

Орм сидел рядом со священником, ибо ему нужно было спросить совета у святого отца. Он хотел узнать, возможно ли крестить язычников, когда те напились до потери сознания.

— Ибо в таком случае вполне вероятно, что к концу вечера совершилось бы много хорошего.

Брат Виллибальд ответил ему на это, что вопрос сложный и часто служил предметом споров между святыми людьми-проповедниками.

— Некоторые из них раньше утверждали, — сказал он, — что такое допустимо, если лукавый чрезмерно упрям; и эти люди ссылались на то, что великий император Карл, когда крестил диких саксов, твердо державшихся старых богов, иногда позволял оглушить наиболее строптивых молотком, когда их тащили к купели, с тем чтобы умерить их дикость и кощунственные вопли. Никто не может отрицать, что лукавый терпит поражение даже в этом случае, и нет особой разницы, будут ли строптивцы оглушены молотком или пивом. Однако святой епископ Пилигрим из Зальцбурга, во времена старого императора Оттона, думал несколько иначе и написал даже пастырское послание, исполненное величайшей мудрости; а мой благочестивый учитель, епископ Поппон, всегда повторял, что тот епископ поступает верно. Ибо правда и то, как говорил он, что лукавый терпит поражение при крещении таких язычников, которые оглушены и потеряли сознание; однако это поражение временное; ибо когда нечестивцы приходят в себя и узнают, что случилось, ни у кого из них, несмотря на всю силу святого крещения, не наблюдается ни капли любви к Богу. Напротив, они вновь открывают свои души лукавому, еще шире, чем прежде, и еще яростнее нападают на Христа и его рабов. Так что нет в этом ни победы, ни благословения, и потому святые отцы, о которых я упомянул, и многие другие с ними, говорят, что подобными средствами совершать крещение не следует.

— Пусть будет так, как ты сказал, если ты слышал все это от самого епископа Поппона, — с грустью сказал Орм, — ибо он, конечно же, лучше разбирается в этих вещах. Но очень жаль, что должно быть именно так.

— На то воля Божия, — сказал брат Виллибальд и многозначительно качнул головой, — нам тогда было бы слишком легко с язычниками, если бы могли крестить их при помощи пива. Но здесь требуется нечто большее: проповедь, добрые дела, большое терпение; и последнее труднее всего.

— Я желаю больше всего послужить Господу, — сказал Орм, — но как обратить к Нему моих соседей, прямо не знаю.

Больше об этом не разговаривали, и пир шел дальше, с весельем и радостью. А позднее, когда еще большинство гостей могли удержаться на ногах, замужние женщины вошли к сыну Ильвы, чтобы согласии со старинным обычаем преподнести ему подарки и пожелать счастья по случаю наречения его именем. А тем временем мужчины, решив, что им надо слегка проветриться, принялись мериться, силами на пригорке и затеяли разные игры. Они тянули друг друга за согнутые пальцы, обхватывали друг друга за пояс и поднимали нам выпрямленных ногах, и все это с выкриками и живостью, и всякими затейливыми кувырками. А самые отважные решались на упорный поединок для силачей, который назывался «поднять узлом», — но так, чтобы никто не обессилел, не разбился и не сломал себе шею.

И пока мужчины веселились, к Овсянке подошли четыре странных попрошайки.

Глава 6

О четырех таинственных нищих и о том, как шуты Зеленого Эрина помогли брату Виллибальду

Они выглядели как нищие, ибо шли пешком, с сумой за плечами и с посохом, переходя от двора к двору и прося милостыню. Ильва тем временем сидела на скамье возле дома и вела важный разговор с матерями Гисле и Ранневи. Ибо юноша с девушкой, очень довольные, пришли утром к Ильве и сказали, что хотят пожениться, прося ее замолвить за них словечко перед их родителями; Ильва, разумеется, пообещала им это. Когда ей сообщили, что у ворот стоят нищие, она велела позвать Орма; ибо хозяин приказал не пускать ни одного незнакомца на двор без его разрешения.

Орм взглянул на нищих, и они охотно отвечали на его вопросы; но что-то ему не верилось, что перед ним настоящие бродяги. Один из них был рослый человек, с широкой грудью, дородный, с проседью в бороде и с острым взглядом из-под полей шляпы; при ходьбе он слегка волочил одну ногу, словно она не гнулась в колене. Он говорил низким голосом, с рокотом, будто бы происходил от свеев. Человек этот сказал, что они идут от Зеландии, продвигаясь к северу, через границу. Один рыбак перевез их через Пролив, и от самого Ландере они бредут пешком, побираясь по дороге.

— А сегодня у нас нечего было есть, — сказал человек, — ибо между дворами слишком большие расстояния; и в последнем месте, где мы остановились, мы ничего не получили с собой в дорогу.

— И тем не менее ты достаточно упитан для того, чтобы сойти за нищего бродягу, — сказал ему Орм.

— У данов и жителей Сконе очень уж сытные блины, — ответил человек со вздохом. — Но со временем они становятся для меня все тоньше и тоньше, и я — вместе с ними, по мере того как мы подходим к озеру Меларен.

Тот, что стоял рядом, был помоложе, стройный и белолицый; на скулах и подбородке у него курчавилась короткая черная борода. Орм посмотрел на него.

— Можно подумать, что ты готовился в священники, — сказал он.

Стройный человек печально усмехнулся.

— Однажды вечером я спалил себе бороду, когда поджаривал свинину, — сказал он, — и она еще не успела отрасти.

Но пристальнее всего Орм разглядывал остальных двух нищих, так ничего и не придумав определенного о них. Похоже, это были братья; оба они были низкорослыми и тощими, с оттопыренными ушами, длинноносые, и оба посматривали на Орма умными и коричневыми, как у белки, глазами. И несмотря на свой маленький рост, они выглядели сильными и крепкими. Они стояли, склонив голову набок и прислушиваясь к лаю дворовых собак, и вдруг один из них поднес ко рту пальцы и засвистел: свист его был мягкий, переливчатый, необычный по звучанию. Собаки примолкли, и теперь слышалось лишь дружеское поскуливание этих здоровых псов.

— Кто вы — тролли или волшебники? — спросил Орм.

— Нет, мы не таковы, какими хотели бы быть, — сказал один из нищих, — ибо мы не можем наколдовать себе еды, как бы ни были голодны.

Орм усмехнулся этим словам.

— Еду вы получите, — сказал он, — и ваше колдовство вряд ли будет опасным при свете дня; но должен сказать, что таких нищих, как вы, я от роду не видывал. Ни одному постороннему человеку не удавалось усмирить моих собак, да и сам я иногда с трудом справляюсь с ними.

— Мы научим тебя этому искусству, — сказал второй низенький человек. — Но после того, как получим два обеда себе в суму, а еще один съедим сами. Мы бездомные скитальцы, и быстрее находим общий язык с собаками, чем другие.

Орм ответил им, что они обязательно получат еды в дорогу, И пригласил их войти.

— Вы пожаловали как раз вовремя, на пир, — сказал он им, — так что и блинов, и всего прочего на вас хватит с лихвой. Но лучше всего было бы для гостей, если ты, кто умеет так свистеть, еще бы сыграл нам что-нибудь.

Оба низеньких бродяги обменялись взглядами и моргнули друг другу, но ничего не сказали. Все четверо вошли на двор к Орму. Хозяин кликнул Ильву:

— Здесь к нам пришли путники, их надо накормить.

Ильва, не прекращая разговора, кивнула мужу, и лишь немного погодя подняла глаза на этих бродяг. Глаза ее округлились от изумления, и она вскочила со скамьи.

— Шуты Эрина! — воскликнула она. — Фелимид и Фердиад! Шуты моего отца! Вы еще живы! Бедные мои друзья, во имя Бога, скажите, почему же вы нищенствуете? Разве вы слишком стары для вашего искусства?

Даже низенькие странники были удивлены этой встречей; но потом оба заулыбались. Они выпустили свои посохи и суму из рук, сделали пару шагов к Ильве и внезапно перекувырнулись. Один встал на руки и начал прыгать взад-вперед с веселыми выкриками; а другой свернулся узлом и покатился к ее ногам. Потом они быстро вскочили снова на ноги и с невозмутимым видом, учтиво приветствовали Ильву.

— Мы не сделались старыми, — сказал один из них, — и ты сама можешь убедиться в этом, о прекраснейшая из дочерей короля Харальда. Ибо тебе известно, что возраст боится таких искусников, как мы. И все-таки уже давно ушло то время, когда ты сидела на коленях своего отца и впервые смотрела на наши забавы. Только теперь мы еще более голодны, чем тогда.

Многие гости столпились вокруг пришельцев, чтобы увидеть таких необычных людей, которые умеют прыгать на руках; однако Ильва заявила, что сперва следует накормить прибывших, которые будут у них на пиру такими же почетными гостями, как и все остальные. Она сама проводила их в дом и поставила перед ними лучшее угощение, и их не надо было долго приглашать к столу, ибо они быстро принялись за еду. Близняшки и их товарищ по играм тоже прибежали в дом и тихо сидели в углу, поджидая, когда же низенькие человечки снова начнут выделывать что-нибудь необычное. А Орм тем временем объяснял любопытным во дворе, кто эти странные нищие.

— Они были раньше шутами у короля Харальда, — рассказывал он, — а теперь просто бездомные бродяги. Все они из Ирландии, и были там очень знамениты. Я сам однажды видел их, когда справлял Рождество у короля, но тогда они были наряжены в разные перья и пестрые наряды, потому-то я их и не признал сразу. Почему же они теперь попрошайничают, неизвестно, но когда мы снова сядем за стол, мы послушаем их рассказ.

Когда прибывшие насытились, они не имели ничего против участия в пире, который все продолжался. Но двое из них, молча сидевшие у своих пустых тарелок, заявили, что слишком устали с дороги и после сытного ужина. Брат Виллибальд проводил их в свою комнату, чтобы они без помех смогли отдохнуть там. А вслед за этим он отвел в сторонку двух шутов и некоторое время вел с ними какой-то серьезный разговор, который никто не посмел нарушить; он и оба шута знали друг друга с давних времен, еще при короле Харальде, и теперь были рады встретить друг друга.

Когда все снова расселись в церкви по своим местам, оба шута сели рядом с братом Виллибальдом. Со всех сторон посыпались вопросы, всем не терпелось увидеть что-нибудь из их шутовства. Но оба они сидели себе да пили пиво и, похоже, нимало не заботились об остальных гостях. Тогда Орм сказал:

— Нам не хотелось бы настаивать и просить вас показать ваше искусство; ибо вы, конечно же, устали с дороги, а в нашем доме царит гостеприимство без корысти. Но правда также и то, что мы хотели бы воспользоваться таким случаем, раз уж столь искусные мастера попали к нам на пир. Ибо, насколько я знаю, вы оба знамениты, и я всегда слышал о том, что ни один шут в мире не может сравниться с ирландскими.

— Господин, — ответил один из них, — ты говоришь верно; и я могу прибавить, что даже в самой Ирландии ты не найдешь более известных шутов, чем я, Фелимид О'Фланн, и мой брат Фердиад, равный мне в своем искусстве. В нашем роду все были королевскими шутами, начиная с нашего предка, Фланна Длинноухого, который в незапамятные времена был шутом у конунга Конхобара Мак-Несса в Ульстере, а также демонстрировал свое искусство перед героями Красной Ветви, которые были с конунгом в Эмайн-Маха. И так, со временем, для рода Фланна Длинноухого стало обычаем и законом; становиться королевскими шутами, и только ими, — с того момента, когда мы полностью постигали все тайны своего искусства и получали тем самым право называться мастерами. И вам всем следует знать, что быть королевским шутом — это не только самое трудное ремесло на земле, но и самое полезное для людей. Ибо хмурый король и его заскучавшие воины опасны для любого; но когда искусный шут развеселит их, они сидят, посмеиваясь, за пивом и довольные укладываются спать, оставляя в покое своих соседей и подданных. Так что мы почти столь же необходимы, как и священники; ибо святые отцы дарят нам небесную радость, благодаря милости Божией, а мы дарим земную радость, благодаря своему воздействию на королевский нрав. И так как в Ирландии много королей, то и шуты там — лучшие в мире и знают всяческие хитрости: они умеют кувыркаться, заниматься чревовещанием, шутить, подражать голосам зверей, гримасничать и кривляться, глотать мечи и танцевать на яйцах, и выпускать пламя из ноздрей. Но настоящий мастер владеет не одним их этих искусств, а всеми сразу. И мудрые люди в Ирландии считают, что лучшие из нас равны трем шутам старого короля Конайра. А о тех шутах говорили, что всякий, кто увидит их, не сможет удержаться от смеха, даже тот, кто рыдает над телом отца или матери.

За столом было тихо, все жадно слушали рассказ шута и разглядывали его брата, сидевшего с равнодушным видом и медленно поводившего взад-вперед своими длинными ушами. Все единодушно признавали, что ничего подобного они прежде в этих краях не видывали.

— Ты складно говоришь, — сказал наконец Гудмунд с Совиной Горы, — и все-таки трудно поверить твоим словам; ведь если вы так славились искусством в своей стране, то почему тогда вы попали на Север, где королей не так уж много?

Фелимид улыбнулся и кивнул Гудмунду.

— Ты правильно сомневаешься, — сказал он, — ибо Ирландия — такая страна, которую никто не покидает по своей воле; и я охотно поведаю вам о том, как мы попали сюда, хотя рассказ мой может показаться самовосхвалением. Так знайте же, что я и мой брат оказались в изгнании при причине такого подвига, который совершить было под силу лишь нам. А дело было так. Мы были еще совсем молодыми, но уже сведущими в нашем искусстве, и состояли шутами у славного короля Домнала. Король наш любил шутку и музыку, слово Божие и сказания о героях, поэзию скальдов и женскую красоту и мудрость старших. Он оказывал нам честь и одарил нас серебром, коровами и превосходными пастбищами. И мы платили ему любовью, и жилось нам у него прекрасно. Единственное, что нас беспокоило, так это наша полнота от сытной пищи, ибо это худшее, что только может произойти с людьми нашего ремесла. Соседом нашего короля был король Колла из Килкенни. Это был опасный человек, надменный и вероломный по отношению к своим соседям. Наступила Троица, и ее широко праздновали при дворе короля Домнала, и всем нашлось дело — и священникам, и скальдам, и нам, шутам; ибо король должен был взять в жены Эмер, дочь короля из Кашела. Она была такой, какой и должна быть королевская дочь: с ясными глазами, алыми губками, нежной кожей, высокой грудью и тонкой талией, с крутыми бедрами и такими длинными косами, что могла сидеть на них. Так что даже ты, Ильва, не смогла бы решить, кто из вас красивее, если бы вы повстречались друг с другом. И ее красоте радовались не только король Домнал, но и все его придворные, так что пир удался на славу. Но на другой вечер, когда все перепились, на нас напал, король Колла. Домнал был убит, упав обнаженным перед дверью в свою спальню, и много народу полегло вместе с ним; а королеву похитили прямо с брачного ложа. Схватили даже меня с братом, так как мы славились своим мастерством. При виде королевы Эмер Колла зачмокал губами и ухмыльнулся, а нас засадил в подвал, — до тех пор, пока не пришло время сыграть королю свадьбу с чужой невестой. Тогда он приказал нам веселить гостей на его свадебном пиру. Мы отказались, ибо скорбели по своему убитому господину. Но когда нам было сказано, что нас накажут кнутом в случае отказа, то мы согласились и обещали ему, что покажем все, на что только способны. И поистине мы выполнили свое обещание, — этого никто не может отрицать.

Фелимид улыбнулся своим мыслям, потягивая пиво из кружки. Все гости выпили за его здоровье, приговаривая, что он чудесный рассказчик, и горя нетерпением услышать наконец о подвиге шутов. Он согласно кивнул им и продолжал свой рассказ.

— Король сидел на своем троне, когда мы выступали перед ним, и был он уже навеселе. И я не видел более умиротворенного человека, в ладу с собой и окружающими, чем он в этот момент. Король громко объявил всем присутствующим в зале, что теперь шуты покажут на что они способны в своем искусстве смешить и забавлять. А рядом с ним сидела похищенная невеста, и выглядела она не такой уж и печальной; ибо молодые женщины быстро привыкают к новому мужу. И может статься, король Колла понравился ей даже больше, чем наш господин, король Домнал. Мы начали с самых простых шуток, хотя и искусных, и со всяких проделок, которые были для нас самыми обычными и незатейливыми. И король Колла пребывал в таком хорошем настроении, что тотчас же начал хохотать. Весь зал хохотал вместе с ним. И когда Фердиад встал на голову и заиграл на флейте, а я с ревом скакал вокруг него, изображая пляшущего медведя, то хохот усилился, и король откинулся на спинку трона с разинутым ртом, выплеснув на королеву мед из своей кружки. Он просто задыхался от смеха и кричал, что лучших шутов он в жизни не видывал. Мы с братом навострили уши и призадумались, а потом украдкой шепнули друг другу: если он никогда не видел шутов, подобных нам, то мы, в свою очередь, никогда не слышали такого громового смеха, как у него, вызванного самыми незатейливыми нашими шутками. Тогда мы перешли к более замысловатым трюкам, и король заливался хохотом, будто майские сороки, когда солнышко проглянет после дождя. Тогда мы совсем осмелели и начали показывать свои самые сложные трюки и самые сильные шутки, — да такие, которые заставляют трястись брюхо и выворачивают челюсти даже у тех людей, которые скорбят или больны. И тут смех короля Коллы достиг предела: он гремел, как девятый вал у берегов Донегола. Король почернел лицом, упал с трона и остался лежать бездыханным. А мы посмотрели друг на друга, Фердиад и я, и подумали о своем господине, короле Домнале, и о том, что мы сделали для него все, что могли. Королева в ужасе закричала, а все присутствующие в зале бросились к трупу. Мы же тем временем пятились к двери, и, прежде чем мы успели скрыться, мы услышали, что король мертв. Тогда мы уже ничего больше не ждали и бросились бежать, скрываясь на Севере, в пустынных землях, — и бежали так же быстро, как епископ Асаф через поле у Маг-Слехта, когда красные привидения гнались за ним. Мы добрались до короля Сигтрюгга в Дублине и почувствовали там себя в безопасности; но слуги королевы Эмер преследовали нас с мечом в руках, и королева к тому же заявила королю Сигтрюггу, что мы принадлежим ей после смерти ее первого мужа, конунга Домнала, и что мы по своей злобе и лукавству умертвили ее нового мужа и тем самым нанесли ей самой и ее репутации большой урон, так что нас следует предать смерти. Однако нам снова удалось ускользнуть, на торговом судне, и перебраться к королю Харальду в Данию. Мы остались у него и чувствовали себя в безопасности. Но мы никогда не рассказывали королю Харальду о своем подвиге у короля Коллы, Иначе он побоялся бы держать нас у себя при дворе, опасаясь, что мы тоже вызовем у него такой смертоносный смех.

За столом поднялся большой шум, как только Фелимид окончил свой рассказ, ибо многие уже напились предостаточно и загалдели, что хотя шут и умеет говорить, но им хочется посмотреть на его искусство, от которого король Колла смеялся так, что умер. Орм тоже был согласен со своими гостями и сказал так:

— Вы уже слышали, — сказал он, обращаясь к шутам, — что гости с самого начала проявили к вам любопытство, и оно усилилось еще больше после вашего рассказа. У нас вам не надо ничего бояться, ибо здесь никто не умрет от смеха. А тот, кто вдруг и умрет, пусть пеняет на себя, потому что тем самым мой пир подойдет к счастливому концу и о нем будут долго еще вспоминать в этих краях.

— И так как вы упомянули, — сказала Ильва, — что показываете свои трюки только перед особами королевской крови, то я как раз и пригожусь здесь, подобно многочисленным королям Ирландии.

— В этом нет никакого сомнения, — поспешно ответил Фелимид, — никто больше тебя не достоин называться королевской дочерью. Но есть одно обстоятельство, и если вы еще немного, послушаете меня, то я расскажу, в чем дело. Вам следует знать, что мой предок в восьмом колене, Фелимид Козлиная Борода, имя которого я ношу, был самым известным шутом во дни короля Финахта Весельчака, когда тот был верховным конунгом всей Ирландии, и предок мой был первым, кто крестился в нашем роду.

Однажды случилось так, что он путешествовал и, остановившие на ночлег в одном доме, встретил там святого Адамнана. Он проникся величайшим уважением к этому благочестивому аббату, более, чем даже к кому-либо из королей. Предок показал перед ним свое искусство, выступая в его честь, пока аббат сидел за трапезой, и так старался, что в усердии своем свернул себе шею, упал на землю почти бездыханным, но как только святой понял что произошло, он подошел к шуту и коснулся его шеи, произнеся над ним молитву; предок наш очнулся и ожил, только голова его с тех пор сидела на плечах немного косо. Из благодарности за это чудесное исцеление в нашем роду повелось так, что мы отныне выступаем не только перед королями и особами королевской крови, но и перед архиепископом Кешела и архиепископом Армага, и еще перед аббатом Иона и аббатом Клонмакнойза; и следует заметить, что мы никогда не демонстрируем нашего искусства перед язычниками. Так что у вас мы выступить не можем, как бы вы этого ни хотели.

Орм не сводил с шута глаз и изумился, услышав его последние слова, ибо тот говорил заведомую ложь, и Орм хорошо помнил Рождество у короля Харальда; и он уже готов был сказать об этом во всеуслышание, но встретил быстрый взгляд брата Виллибальда и прикусил язык.

— Может статься, что сам Господь пожелал этого, — спокойно продолжил второй шут, — ибо мы можем сказать не хвалясь, что многие из достойнейших воинов короля Харальда приняли святое крещение больше для того, чтобы не покидать зала, когда мы выступали перед королем.

Ильва попыталась что-то возразить, но Орм и брат Виллибальд удержали ее, а за столом к тому же все так шумели, захмелев от пива и выражая свое разочарование, что Ильву все равно никто бы и не услышал.

Тогда Орм сказал:

— Я надеюсь, что вы еще некоторое время погостите у меня в доме, и тогда мы насладимся вашим искусством, когда останемся одни: ибо у меня на дворе — все христиане.

Тогда молодежь загалдела еще громче, и послышались выкрики о том, что все хотят посмотреть на проделки шутов, чего бы это ни стоило.

— Крестите нас, если больше ничто не поможет, — выкрикнул один, — только поскорее.

— Да, да, — закричали другие, — пусть будет так, только быстро. Некоторые из пожилых людей засмеялись, но иные сидели в раздумье и нерешительно поглядывали друг на друга.

Гисле сын Черного Грима вскочил с места и выкрикнул:

— Те, кто не хочет креститься, пусть идет поскорее спать на сеновал, чтобы не мешать нам.

Шум и крики усилились еще больше. Брат Виллибальд сидел, склонившись над столом, и что-то бормотал себе под нос, а шуты спокойно потягивали из кружек пиво. Тогда Черный Грим произнес:

— Что ж, сдается мне, что креститься не так уж и страшно. Может, я размяк от крепкого пива и от дружеской болтовни. И может, все представится иначе, когда хмель сойдет и я услышу смех соседей и их колкие словечки.

— Но твои соседи сидят здесь, с тобой, — сказал ему Орм, — и кто же будет смеяться над тобой, если все поступят так же, как и ты? Скорее всего, ты и все остальные будут отныне смеяться над некрещеными, когда люди заметят, как устраивается ваша жизнь к лучшему после крещения.

— Может, правда и на твоей стороне, — сказал на это Грим, ибо никто не может отрицать, что ты самый удачливый среди нас.

Тогда брат Виллибальд поднялся со своего места и прочел над собравшимися молитвы на латыни, простерев над ними руки, и все, сидели молча и неподвижно, пока святой отец говорил, а многие женщины побледнели и затрепетали. Двое мужчин, напившихся больше остальных, поднялись и приказали своим женам оставить поскорее эту колдовскую церемонию. Но пока они разглагольствовали, все остальные сидели тихо, словно бы их и не слышали, устремив все свое внимание на брата Виллибальда. И тогда оба буяна уселись обратно на место, словно бы совершили все от них зависящее, и уныло продолжали тянуть пиво из своих кружек.

Все гости почувствовали большое облегчение, когда брат Виллибальд наконец перестал говорить по-латыни, которая звучала для них как некие магические заклинания. Он снова заговорил обычным языком и рассказывал им о Христе, о Его силе и милости, о Его желании спасти всех людей, даже грешниц и разбойников.

— Вот почему, — продолжал он, — никто из вас не исключен из тех, кого призывает Господь и к которым Он благоволит; ибо Бог всех созывает на свой пир и наделяет своими дарами каждого человека.

Слушавшие святого отца очень обрадовались, а многие из даже развеселились; ибо каждый из них нашел справедливым, что соседи его называются грешницами и разбойниками, и в то же время никто не относил эти слова непосредственно к себе.

— А теперь я надеюсь, — сказал брат Виллибальд, — что вы добровольно придете к Христу и будете пребывать с Ним всю свою жизнь, и что вы поняли, как вам следует вести себя, чтобы жить достойной жизнью и никогда не обращаться к другим богам.

— Да, да, — закричали нетерпеливо гости, — мы все поняли. Поторопись, а то нам нужно успеть еще кое-что другое.

— Вы должны запомнить еще одно, — продолжал брат Виллибальд, — впредь вы будете приходить ко мне, в этот Божий храм, каждое второе воскресенье, или хотя бы каждое третье, чтобы послушать волю Божию и узнать учение Христово. Обещаете мне это?

— Обещаем, — ревностно закричали гости. — Довольно разговоров. Время не ждет, скоро уже начнет темнеть.

— Для ваших душ было бы лучше, чтобы вы приходили в церковь каждое второе воскресенье. Но путь сюда неблизкий, так что я жду вас хотя бы каждое третье воскресенье.

— Давай, священник, крести нас! — кричали самые нетерпеливые из гостей.

— Тихо! — громко оборвал их брат Виллибальд. — Это лукавый ваших старых суеверий подталкивает вас перебивать меня и надеется тем самым раздосадовать Бога и удержать вас в своих тенетах. Но я вовсе не многословен, говоря вам о Христе и заповедях Божиих, так что вы вполне можете послушать меня тихо и спокойно. И пусть всякое лукавство и нечестие отойдет от вас, так, чтобы вы оказались достойными принять святое крещение.

Затем священник снова начал читать по-латыни, на этот раз — медленно, строгим голосом, и некоторые пожилые женщины снова принялись всхлипывать и ронять слезы. Никто из мужчин не смел произнести ни слова; они боязливо сидели на своих местах, уставившись на священника и раскрыв рот; несколько гостей вскоре начали клевать носом и постепенно сползли под стол, откуда затем послышался протяжный храп.

А тем временем брат Виллибальд приказал всем подойти к купели, где был крещен Харальд сын Орма, и к ней приблизились двадцать три мужчины и девятнадцать женщин, которые и были крещены, — как старые, так и молодые. Орм вместе с Раппом вытащили из-под стола двух захмелевших гостей и попытались привести их в сознание; когда же им это не удалось, они подтащили их к купели, крепко держа, пока те не были политы святой водой из ковша, как и все остальные. А потом их оставили в спокойном уголке спать дальше. И мужчины, и женщины повеселели, отжимая свои мокрые волосы и возвращаясь за стол. И когда брат Виллибальд попытался завершить крещение благословением всех собравшихся, то голос его окончательно потонул в шуме и гаме.

— Воды никто из нас не боится! — гордо выкрикивали гости и посмеивались друг над другом.

— Вот мы и крестились!

— А теперь, шуты, покажите-ка нам свое мастерство!

Шуты усмехнулись и поднялись с места. Тут же установилась полная тишина. Шуты учтиво поклонились Ильве, словно бы она была для них единственным зрителем; и долго потом собравшиеся хранили молчание, потрясенные зрелищем, или же покатывались со смеху. Шуты кувыркались взад-вперед, без помощи рук, и всегда им удавалось вовремя вскочить на ноги; они подражали голосам птиц и зверей, наигрывали песенки на маленьких дудочках, танцуя одновременно на руках, жонглировали пивными кружками, ножами и мечами; а из своих котомок они достали двух больших кукол, одетых в пестрые наряды, с резными женскими лицами. Шуты держали этих кукол в руках: одну куклу — Фелимид, другую — Фердиад, — и внезапно куклы эти заговорили человеческим голосом, сперва дружелюбно, затем зашипели друг на друга и под конец разошлись так, что начали поносить друг друга самыми ужасными словами и осыпать ругательствами без устали, вопя каркающими голосами. Гости перепугались, когда куклы вдруг так заговорили; женщины застучали зубами, а мужчины побелели и схватились за оружие но Ильва и брат Виллибальд, которым давно были известны все эти проделки, успокоили собравшихся, заверив их, что это только хитрости шутов, и нет здесь ничего опасного. Даже сам Орм был сперва в нерешительности, но вскоре овладел собой; и когда шуты подводили с кукол все ближе и ближе друг к другу, и те начали размахивать бранясь все яростнее, словно они вот-вот вцепятся друг другу в волосы, Орм так захохотал, что Ильва даже наклонилась к нему и напомнила об участи короля Коллы. Орм вытер слезы с глаз и взглянул на жену.

— Не так-то легко помнить об этом, когда веселишься, — сказал он. — Но я думаю, что Бог не допустит этого после того, как я так послужил Ему.

Однако можно было заметить, что он не оставил предупреждение Ильвы без внимания; ибо он всегда боялся за свое здоровье.

Наконец представление окончилось, хотя зрители настойчиво требовали продолжения; и к счастью, никто не умер от смеха. Брат Виллибальд вознес Богу благодарственную молитву за все Его милости и за те души, которые отец сподобился привести ко Христу. На том и кончился большой пир Орма по случаю крестин. А на следующее утро, на рассвете, гости тронулись в путь, покидая Овсянку под разговоры о великолепном угощении хозяина и о веселых проделках шутов.

Глава 7

О человеке, который нес меч короля свеев, и о магистре из Ахена и его грехах

Пир отшумел, и в доме вновь установилась тишина. На дворе Орма остались лишь четверо нищих. И сам Орм, и все домочадцы были согласны в том, что пир удался на славу и что Харальд сын Орма, к чести его самого и его близких, удостоился столь пышного празднества в день своих крестин. И только Оса рассуждала иначе. Она заявила, что прожорливые гости опустошили большую часть запасов, — и еды, и браги, — так что теперь приходится беспокоиться.

— Кладовые пусты, — сказала она, — не осталось ни одного ларя с хлебом, и у нас так мало припасов, будто стая волков пронеслась по двору. И скажу вам обоим, что если у вас будет много сыновей, то никаких богатств не хватит устраивать пиры в честь их крестин, и вы разоритесь. Не хочется мне жаловаться на этот раз, ибо ваш сын — первенец. Но теперь придется подавать на стол только квас, до тех пор пока у нас не появится новый ячмень.

Орм ответил на это, что не желает слушать брюзжания по поводу еды.

— Ты говоришь это не со зла, — сказал он Осе, — и твое ворчание — просто по привычке. Что ж, я слышал, что и квас тоже пьют.

— Подумай, Оса, — сказал брат Виллибальд, — этот пир был не то, что другие. На пиру язычники обратились ко Христу и приняли святое крещение. Так что не следует сетовать на ушедшее изобилие» и Бог воздаст тебе десятикратно.

Тут Оса признала, что, наверное, это справедливо, ибо брату Виллибальду она возражать не смела, даже когда была в плохом настроении.

Самым счастливым из всех был брат Виллибальд, который на пиру совершил такие добрые дела, — не только крестив гостей, но и первым, из слуг Христовых, удостоившись крестить именно жителей Смоланда.

— Теперь я действительно могу сказать, — повторял он, — что терпение вознаграждается и что я не напрасно последовал за вами в эту страну. За три дня, когда длился пир, я совершил крещение над сорока пятью душами. Правда, никто еще не приходил ко мне, движимый истинным сердечным порывом ко Христу, хотя я и много рассказывал людям о Нем. Наши гости соблазнились ирландскими шутами, и, значит, смоландцы приняли крещение как бы вынужденно. Но я уверен, что если бы слуге Христову пришлось сидеть и ждать, когда эти люди почувствуют в сердце любовь к Господу, то ожидание это затянулось бы. А из того, что уже сделано, может произойти много добра. Но в том, что все славно устроилось, вовсе не моя заслуга, а шутов из Ирландии. И поистине был промысел Божий в том, что они были посланы сюда вовремя, чтобы помочь совершиться богоугодному делу.

— Так оно и есть, — сказала Оса.

— А теперь, — сказал Орм двум чужестранцам, — настало время, чтобы вы рассказали подробнее о себе. Нам любопытно узнать, отчего это вы нищенствуете по дорогам.

Рослый человек с седой бородой огляделся по сторонам и неспешно кивнул. А затем он заговорил печальным голосом:

— Меня зовут Спьялле, и я родом из Упсалы. Я был в походе с королем Эриком, и за мою силу и выносливость он взял меня к себе в оруженосцы. Но теперь я свободен от службы. И у меня только одна цель: добраться в толпе нищих до Упсалы и вернуть туда меч, который привязан к моей ноге.

Он умолк, и все посмотрели на него с удивлением.

— Зачем же этот меч привязан к твоей ноге? — спросила его Ильва.

— Об этом, пожалуй, следует рассказать, — ответил он, — но, возможно, я и так сказал слишком много, пока не узнал, что ты, хозяйка, — сестра короля Свейна. И все же самая печальная и плохая новость — это то, что король Эрик, прозванный Победоносным, убит.

Это действительно было большой новостью для всех вокруг, и они хотели услышать продолжение.

— Тебе не нужно бояться меня, хотя я и сестра Свейна, — сказала ему Ильва. — Ибо между нами нет любви, и он подослал недавно своих людей, чтобы убить нас. Это он убил короля Эрика?

— Нет-нет, — в нетерпении прервал ее Спьялле, — иначе бы и мне не остаться в живых. Король погиб от колдовства, я уверен в этом, и колдовство это произошло от богов или от злой женщины из Вестергетланда, которую зовут Сигрид дочь короля Тосте-Лесоруба — его королевы — свалиться ей прямо в преисподнюю к Хель, на мечи да ядовитых змей! Король промышлял разбоем со своими драккарами в Малых островах и потом надумал идти к королю Свейну, который находится в Северной Зеландии. И все было отлично, дела у нас спорились. Но когда мы стояли у острова Фальстер, начались беды. Ибо тогда нашло на короля помрачение, и он объявил всему войску, что собирается принять святое крещение. Король сказал при этом, что будет более удачлив в своих делах с королем Свейном, если крестится, — и сможет одолеть его. Мысль эту нашептали ему священники из саксов. Воинам эта затея пришлась не по вкусу, и разумные люди открыто сказали, что не подобает королю свеев думать о таких вещах, которые, может, и подходят саксам или данам, но только не ему. Однако король сурово смотрел на говорящих и грубо отвечал им. И так как воины его привыкли к тому, что он разбирался во всем лучше их и делал всегда так, как захочет, то они больше ничего не сказали ему по этому поводу. Однако королева, эта безумная вестгеталандка, которая была вместе с нами в походе, с кораблями, которые она унаследовала от своего отца, питала ненависть ко Христу и рабам его и не успокоилась на этом. У них с королем вышла большая ссора, и воины прослышали, будто она заявила королю, что крещеный правитель — самое ужасное из всего, что она знает, а король, в свою очередь, пригрозил высечь ее, если она еще хоть раз откроет свой рот. Между тем поздно уже было грозить ей; наказанием: сечь ее надобно было раньше и чаще. Из-за всего этого в войске произошел раскол, и мы, свей, косо посматривали на сторонников королевы, поругивали друг друга и частенько при встрече хватались за оружие. Но колдовство уже начало действовать на нашего короля: он зачах и обессилел и в конце концов слег. И однажды рано утром, когда большинство воинов еще спали, эта безумная дочь Тосте Лесоруба вместе со своими кораблями покинула нас. Она направилась к Свейну, как многие считали; так решил и сам король, когда он узнал о том, что произошло. Но никто не мог ничего поделать, и конунг наш был таким ослабевшим, что не способен был даже долго разговаривать. В лагере усиливался страх, все морские хёвдинги желали только поскорее убраться отсюда, и возникла ссора из-за конунговых богатств и из-за того, как их поделить, чтобы они не попали в руки к Свейну. Король призвал меня к своему ложу и приказал доставить обратно домой его меч, передав оружие сыну. Ведь это был старинный меч Упсальских королей, который происходил от самого Фрейра [25] и почитался большим сокровищем. Отнеси меч домой, Спьялле, сказал он, и смотри, не потеряй его, ибо в нем заключена сила нашего рода.

И после этого он запросил пить: я понял, что долго он не проживет. И этот король, прозванный в народе Победоносным, вскоре умер в муках на своем ложе. Нас было слишком мало, чтобы сложить ему погребальный костер. Однако мы сделали все, что могли, и еще убили его рабов и двух священников, положив их тела у него в ногах, чтобы король не чувствовал себя одиноким и незнатным перед богами. Когда костер догорал, на нас с воинственными криками напали островитяне. Я бежал с поля боя ради этого меча и с тремя нищими переправился на рыбачьей шхуне в Сконе. А меч все время был привязан к моей ноге, под одеждой, чтобы никто не обнаружил его. Но что будет со всеми нами после того, как конунг наш умер, не знаю; ибо он превосходил всех остальных королей, хотя и пришел к такому концу из-за злобной женщины и лежит теперь далеко, на берегу острова Фальстер, и над прахом его даже не насыпан могильный курган.

Вот все, что рассказал Спьялле, и все сочли, что он принес необычные новости.

— Для королей настали плохие времена, — сказал Орм. — Сначала погиб Стюрбьерн, самый сильный из них; потом — Харальд, самый мудрый; и теперь — Эрик, который был самым могущественным. Не так давно мы прослышали, что умерла великая императрица Феофано, которая единолично правила саксами и ломбардцами. И лишь Свейн, мой шурин, самый злобный из всех, никак не умрет. Интересно было бы знать, отчего Господь не уничтожит его и не позволит жить более достойным из королей.

— Бог поразит его, когда придет время, — сказал брат Виллибальд, — как поразил Он Олоферна, которому отрубила голову женщина по имени Юдифь, или Зангериба, ассирийского царя, которого убили перед идолом его же сыновья. Но подчас зло бывает живучим, и здесь, на Севере, лукавый сильнее, чем в других местах. Только что мы услышали о страшном злодеянии от этого Спьялле, который поведал, что участвовал в убиении служителей Христовых у погребального костра своего короля. Такого злодейства нигде в мире больше нет, как только здесь, да еще у худших вендов. И мне нелегко определить, что надобно делать с такими людьми-злодеями. Я мог бы сказать тебе, Спьялле, что ты будешь вечно гореть в огне. Но сказать это мало; во всяком случае, в ад ты угодишь точно.

Спьялле озабоченно оглядел всех присутствующих.

— По неразумию своему я сболтнул лишнее, — сказал он, — и разгневал этого священника. Но мы лишь соблюли древний обычай, как всегда делалось после смерти конунга свеев. И ты, хозяйка, сказала мне, что я попал не к врагам.

— Мы тебе не враги, — успокоил его Орм, — и тебя никто здесь не тронет; но пусть тебя не удивляет, что мы, рабы Христовы, называем убийство священников злодеянием.

— Теперь они в сонме святых мучеников, — добавил брат Виллибальд.

— И им хорошо там? — спросил Спьялле.

— Они в Царствии Божием, и блаженство там такое, что человеческим умом его не постигнуть.

— Ну, тогда им повезло, — сказал Спьялле, — ибо у короля Эрика на них смотрели как на рабов.

Ильва засмеялась.

— Ты в таком случае достоин похвалы, а не порицания, ибо помог им добраться туда, — сказала она.

Брат Виллибальд строго взглянул на нее и сказал, что она огорчает его своим легкомыслием.

— Когда ты была лишь беспечной девицей, ты могла говорить так, — ответил ей он, — но теперь-то ты должна понимать, что ты уже хозяйка дома и мать троих детей, и к тому же приняла учение Христово.

— У меня это от отца, — ответила Ильва. — и я, честно говоря, не знаю, изменился ли он к лучшему, хотя у него было много детей и он долго учился у тебя и епископа Поппона.

Брат Виллибальд покачал головой и пригладил себе волосы, как он обычно делал, когда речь заходила о короле Харальде; ибо на макушке у него до сих пор оставался рубец от распятия, которое король в нетерпении вырвал однажды у него из рук и ударил им его по голове.

— Конечно же, король Харальд был большим грешником, — сказал брат Виллибальд, — и я сам чуть не пострадал от него, когда он ударил меня. Но все же он во многом походил на царя Давида, и это хорошо заметно, если сравнить его с королем Свейном. И вряд ли ему понравилось бы, что дочь его смеется над убийством священников.

— Все мы грешники, и я в том числе, — сказал Орм, — ибо и я не раз поднимал руку на священников, когда мы брали штурмом города в Кастилии и Леоне, сжигая их церкви. Они отважно сражались с нами, копьем и мечом, и по приказу моего господина Альмансура, мы убивали их прежде других. Но то было до моего обращения в веру, так что Господь вряд ли будет строг ко мне за то, что я делал раньше.

— Я оказался в лучшем обществе, чем предполагал, — сказал Спьялле.

Бледный юноша с маленькой черной бородкой, четвертый из чужеземцев, до сих пор сидел в унынии и хранил молчание. Но вот он вздохнул и вступил в разговор.

— Все мы грешники, это так, — сказал он, — но никто из вас не несет такое тяжкое бремя грехов, как я. Зовут меня Райнальд, и я недостойный служитель Христов, каноник епископа Эккарда из Шлезвига. Родился я в Цюльпихе, в Лотарингии, и был сперва магистром в кафедральной школе Ахена. А попал я сюда из-за своего прегрешения и злосчастной доли.

— Что ж, надо сказать, что таких нищих следует еще поискать, — сказал Орм, — ибо все вы пришли сюда неспроста. И если твоя история заслуживает внимания, то мы выслушаем тебя.

— Истории о грешниках всегда интересны, — вставила Ильва.

— Только в том случае, если их слушают серьезно и извлекают из них пользу, — добавил брат Виллибальд.

— История моя необычайно серьезна, — начал магистр печальным голосом, — ибо с двенадцати лет я стал несчастливцем. Следует прежде всего сказать, что в пещере между Цюльбахом и Геймбахом живет гадалка Радла, которая умеет предсказывать будущее. Меня повела к ней моя мать, которая хотела знать, что меня ждет, если я буду отдан на обучение в священники, ибо я испытывал великое желание сделаться служителем Христа. Гадалка взяла мои руки в свои и долго сидела так, покачиваясь и бормоча с закрытыми глазами, — так, что я уже почти испугался. Наконец она заговорила и рассказала нам, что я буду хорошим священником и многое мне удастся в жизни. «Но ты носишь в себе несчастье, — сказала также она. — Трижды ты совершишь тяжкий грех, и второй раз грех твой будет тяжелее первого, а третий раз — самый тяжелый. Такова твоя судьба, и от нее не убежишь». Вот все, что она сказала, и больше ничего. Мы оба заплакали и пошли с матерью домой. Ведь мы хотели, чтобы я сделался святым человеком, а вовсе не грешником. Мы отправились к нашему старому священнику, просить у него совета, и он сказал нам, что только счастливчик может иметь лишь три греха. Но слова его меня не утешили. Я поступил в духовную семинарию в Ахене, и никто не был прилежнее и усерднее меня, богобоязненнее, чем я. Я был лучшим и в латыни, и в богослужении, и когда мне исполнился двадцать один год, я знал наизусть четыре Евангелия и Псалтирь, а также большинство Посланий апостола Павла к фессалоникийцам и галатам, которые для многих представляли трудность. И даже настоятель собора Румольд выделил меня и взял к себе дьяконом. Настоятель Румольд был стариком с рокочущим голосом и большими глазами навыкате, так что многие побаивались его; из всего иного на земле, кроме Церкви Христовой, он любил две вещи: пряное вино и ученость. Он был сведущ в различных науках, самых трудных и редких, вроде астрологии, гадания и алгоритма. О нем рассказывали, что он умел разговаривать с самой императрицей Феофано на ее византийском языке. Ибо в юные годы он побывал на Востоке вместе с ученым епископом Лиутпрандом Кремонским и рассказывал об этом удивительные вещи. Всю свою жизнь он собирал книги, и у него насчитывалось более семидесяти томов. Частенько по вечерам, когда я приносил ему в комнату подогретое вино, он обучал меня всяким премудростям или заставлял меня читать для него вслух сочинения скальдов былых времен. Одного из этих скальдов звали Стаций, и он в замысловатых выражениях воспевал старинные войны греков возле города, который назывался Фивы. А имя второго поэта — Эрмольд Черный, или Нигелл, и его понять было проще. Он воспевал благочестивого короля Людовика, сына Карла Великого, и его крестовый поход против язычников в Испании. Настоятель часто ругался или даже ударял меня своей палкой, если я ошибался в чтении, когда он слушал Стация. Он повторял, что я должен полюбить этого поэта и читать его более внимательно, ибо он был первым христианским поэтом Древнего Рима. Я старался угодить настоятелю и избежать наказания палкой, а потому старался изо всех сил. Но как я ни пытался полюбить этого скальда, ничего у меня не получалось. У настоятеля была еще одна книга какого-то другого поэта, в более красивом переплете, чем остальные. Иногда я видел, как он читает ее, бормоча себе под нос, и в такие минуты он был в хорошем настроении и посылал меня за вином. Но из той книги он никогда не давал читать мне. А потому мое любопытство все возрастало, и однажды, когда настоятель был приглашен к епископу, я пробрался в его комнату и принялся искать эту книгу и, наконец, обнаружил ее в маленьком ящичке под скамьей. В книге сначала помещался устав святого Бенедикта для монашеской жизни. Потом я увидел в ней хвалебную речь целомудрию, написанную одним набожным человеком из Англии по имени Альдельм. А за этим следовала длинная поэма, красиво и тщательно переписанная: она называлась «Наука любви» и была написана одним поэтом Древнего Рима, которого звали Овидий и который уж точно никогда не был крещен.

Магистр печально взглянул на брата Виллибальда в этом месте своего рассказа, и тот задумчиво кивнул ему.

— Я слышал об этой поэме, — сказал святой отец, — и я знаю, что она знаменита среди легкомысленных монахов и ученых монахинь.

— Она была чем-то вроде колдовского зелья, — продолжал магистр, — и оказалась слаще меда. Мне сложно было разобраться в этом сочинении, ибо в нем было много таких слов, которые я не встречал в Евангелиях или посланиях апостолов, или даже у Стация. Но мое желание было столь же велико, как и страх. Не буду говорить о содержании поэмы, скажу лишь, что она была полна ласк, благоуханий, нежных напевов и разных плотских утех, какие только мыслимы между мужчиной и женщиной. Сперва я подумал, что читать такое — большой грех. Но тут же, по подсказке лукавого, я решил, что если ее читает сам настоятель, то и для меня здесь нет греха. Этот распутный Овидий на самом деле был искусным скальдом, хотя и предался во власть лукавому. И странным образом его стихи остались в моей памяти; я запомнил их лучше, нежели послание к галатам, хотя и старался заучить его наизусть. Я все читал и читал до тех пор, пока не услышал шаги настоятеля. В тот вечер он сурово наказал меня своей палкой за то, что я не встретил его с фонарем и не помог дойти до дома. Но наказание это меня не смутило, ибо мысли мои были отныне заняты другим. И еще потом два раза, когда настоятель отлучался из дома, я входил в его комнату и дочитал поэму до конца. Я совершенно изменился после этого, и голова моя была полна греховных мыслей и обольстительных стихов. За свою ученость я сделался магистром, и все шло хорошо до тех пор, пока меня не призвал к себе епископ. Он сообщил мне, что один богатый купец из города Маастрихта, Дюдон, известный своим благочестием и многочисленными пожертвованиями в пользу церкви, хочет иметь у себя в доме богобоязненного и образованного священника, чтобы тот воспитывал его сына в духе христианских добродетелей, а также обучил его письму и счету. И выбор епископа пал на меня, а настоятель рекомендовал меня как лучшего из его учеников и единственного, кто обучен сложному искусству арифметики. Добрый епископ рукоположил меня в пресвитера, и я получил право принимать исповедь и отпускать грехи, а затем я отправился в город Маастрихт, где меня поджидал сам дьявол.

Он обхватил голову руками и громко застонал.

— Пока твоя история самая обычная, — сказал Орм, — но, может, дальше будет интереснее. Поведай же нам, как произошла эта встреча между дьяволом и тобой.

— Я встретил его в телесном обличье, — продолжал магистр, — и это было ужасно. Купец Дюдон жил в большом доме на берету реки. Он приветливо встретил меня, и утром и вечером я молился о нем и его семье. Я прилежно занимался с его сыном, и порой Дюдон самолично слушал мои уроки, ибо он поистине был благочестивым человеком и часто советовал мне не пренебрегать розгами. Жену его звали Альхмунда, и с ними в доме жила еще ее сестра, по имени Алостолика, которая была вдовой. Обе они были еще молодыми и красивыми. Вели они себя добродетельно и благонравно, ходили медленно, опустив глаза, а в часы молитв никто не выказывал столько набожности, сколько они. И хотя распутный Овидий засел у меня в голове, я никогда не осмеливался смотреть на этих женщин или разговаривать с ними. И все шло хорошо, до тех пор пока купец не отправился на юг, в Ломбардию, где он должен был торговать своими товарами. Перед путешествием он исповедовался мне и сделал щедрые пожертвования церкви ради своего благополучного возвращения. Он отдал распоряжения своим домочадцам и взял с меня обещание, что я ежедневно буду молиться о нем. После этого он уехал со своими людьми и вьючными лошадями. Жена со своей сестрой громко рыдали при расставании. Но плач их вскоре умолк, и тогда-то они и начали вести себя иначе. В часы молитвы они раньше выказывали благочестие. Теперь же они охотно приходили послушать, как я занимаюсь со своим учеником, сидели, перешептываясь друг с другом, взирая на меня, или же отдавали приказ, чтобы ребенок шел отдохнуть или поиграть, пока они намеревались посоветоваться со мной по важному делу. Они очень удивлялись, что я такой серьезный, несмотря на молодые годы, и госпожа Апостолика хотела знать, правда ли, что все молодые священники боятся женщин. Она утверждала, что на них следует смотреть как на бедных вдовиц, что они нуждаются в утешении и ободрении. Они говорили мне, что хотят исповедать свои грехи до Пасхи, и Альхмунда хотела узнать, действительно ли я могу отпускать грехи. Я ответил им, что получил такое право от епископа, тем более что этот дом был известен своим благочестием, так что грехов здесь не так уж и много. Они захлопали в ладоши от радости, и тут-то лукавый и начал вести со мной более серьезную игру, так что мои мысли были отныне постоянно полны этими двумя женщинами. Чтобы не повредить своей доброй репутации, они никогда не выходили одни в город: Дюдон строго-настрого запретил им это и наказал своему управляющему следить за ними. Потому-то они и бросали на меня взгляды украдкой и пытались соблазнить меня. Мне следовало бы оставаться стойким и выговорить им за это, или же сразу спасаться бегством, как Иосиф из дома Потифара. Но, скорее всего, Иосиф никогда не читал Овидия, и потому ему было легче, чем мне. Когда я смотрел на этих женщин, в моих глазах больше уже не было целомудрия и благочестия, — нет, только грех и плотское желание; я начинал трепетать, когда они приближались ко мне; и тем не менее я ничего не мог поделать из-за своей молодости и неопытности. Однако эти женщины, столь же исполненные греховных помыслов, как и я, и к тому же гораздо смелее, не оставляли меня в покое. Однажды ночью, когда я спал в своей комнате, я вдруг пробудился от того, что одна из женщин легла ко мне в постель. Я не мог произнести ни слова, столь велики были мой страх и радость; но она зашептала, что начинается гроза, и ей страшно, а потом она обняла меня и с жаром начала целовать. В блеске молнии я увидел, что это была Апостолика; и хотя я сам боялся грозы, я уже больше не вспоминал о ней. Через некоторое время, когда мы с ней насладились любовными утехами, которые оказались гораздо приятнее, чем писал о них Овидий, я услышал, что гроза все усиливается. И тогда меня обуял ужас, и я готов был уже ожидать, что Бог поразит меня молнией. Однако этого не случилось. И на следующую ночь, когда Альхмунда пришла ко мне и была столь же пылкой, как и ее сестра, никакой грозы вовсе не было, и похоть все больше овладевала мной, так что я уже с удвоенным рвением отдался греховным утехам. Женщины эти были приветливыми и добродушными; они никогда не ругались между собой или со мной, и в них не было никакого зла, помимо их блудной похоти. Не было в них ни страха, ни раскаяния, они лишь опасались, как бы служанки в доме не заметили чего-нибудь. Лукавый поддерживал их, ибо что еще доставит ему такую радость, как не обольщение служителя Христова? Когда подошла Пасха, все домочадцы исповедовались передо мной, и последними подошли ко мне Альхмунда с Апостоликой. Они со всей серьезностью поведали мне о том, что произошло между нами, и я был вынужден отпустить им грехи. Это было ужасно: ибо отныне вся тяжесть греха ложилась только на меня, и это чувствовалось так, будто я желал обмануть Бога.

— Я надеюсь, ты успел исправиться с тех пор, — строго сказал брат Виллибальд.

— Хотел бы и я надеяться на это, — ответил магистр, — но такова моя судьба, и гадалка сказала мне тогда о трех грехах, которые мне предстоит содеять. Конечно, я не совсем запутался в тенетах дьявола,


Содержание:
 0  Рыжий Орм : Франц Бенгтссон  1  j1.html
 4  Глава 2 Об отплытии Крока и о том, как Орм отправился в свое первое путешествие : Франц Бенгтссон  8  Глава 6 Об иудее Соломине и владычице Субайде и о том, как Орм получил меч Синий Язык : Франц Бенгтссон
 12  Глава 10 О том, как Орм лишился своего ожерелья : Франц Бенгтссон  16  Глава 1 О битве при Мэлдоне и о том, что случилось после : Франц Бенгтссон
 20  ЧАСТЬ 1 ДОЛГОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ : Франц Бенгтссон  24  Глава 5 О том, как Кракова удача дважды переменилась, а Орм сделался левшой : Франц Бенгтссон
 28  Глава 9 О том, как праздновали Йоль у короля Харальда Синезубого : Франц Бенгтссон  32  Глава 1 О бонде Тосте и его домочадцах : Франц Бенгтссон
 36  Глава 5 О том, как Кракова удача дважды переменилась, а Орм сделался левшой : Франц Бенгтссон  40  Глава 9 О том, как праздновали Йоль у короля Харальда Синезубого : Франц Бенгтссон
 44  ЧАСТЬ 2 В СТРАНЕ КОРОЛЯ ЭТЕЛЬРЕДА : Франц Бенгтссон  48  Глава 1 О битве при Мэлдоне и о том, что случилось после : Франц Бенгтссон
 51  Глава 4 Как брат Виллибальд учил короля Свейна слову Писания : Франц Бенгтссон  52  вы читаете: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК : Франц Бенгтссон
 53  Глава 1 О том, как Орм построил себе дом и церковь, и о его рыжих дочках : Франц Бенгтссон  56  Глава 4 О том, как Орм проповедовал перед торговцем солью : Франц Бенгтссон
 60  Глава 8 О втором грехе магистра и о том, какое он понес наказание : Франц Бенгтссон  64  Глава 12 О тинге у камня Крака : Франц Бенгтссон
 68  Глава 3 История о болгарском золоте : Франц Бенгтссон  72  Глава 7 О том, что случилось у днепровских порогов : Франц Бенгтссон
 76  Глава 11 О том, как славно поохотились псы Орма : Франц Бенгтссон  80  Глава 4 О том, как Орм проповедовал перед торговцем солью : Франц Бенгтссон
 84  Глава 8 О втором грехе магистра и о том, какое он понес наказание : Франц Бенгтссон  88  Глава 12 О тинге у камня Крака : Франц Бенгтссон
 92  Глава 4 О том, как Орм проповедовал перед торговцем солью : Франц Бенгтссон  96  Глава 8 О втором грехе магистра и о том, какое он понес наказание : Франц Бенгтссон
 100  Глава 12 О тинге у камня Крака : Франц Бенгтссон  104  Глава 4 О том, как было решено отправиться за золотом : Франц Бенгтссон
 108  Глава 8 О том, как Орм освободил Свартхёвди и встретил старого друга : Франц Бенгтссон  112  Глава 1 О конце мира и о том, как подрастали дети Орма : Франц Бенгтссон
 116  Глава 5 О том, как они приплыли в город гутов Висбю : Франц Бенгтссон  120  Глава 9 О возвращении домой и о том, как Улоф Летняя Птичка пообещал креститься : Франц Бенгтссон
 122  Глава 11 О том, как славно поохотились псы Орма : Франц Бенгтссон  123  Использовалась литература : Рыжий Орм



 




sitemap