Приключения : Исторические приключения : Огненная дорога The Burning Road : Энн Бенсон

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39

вы читаете книгу

В четырнадцатом веке в Европе свирепствовала бубонная чума, не щадившая ни королей, ни нищих. Но уже тогда существовало средство защититься от нее. Алехандро Санчес и его приемная дочь остались единственными хранителями секрета, однако они вынуждены скитаться по Европе, скрываясь от многочисленных недоброжелателей. В этих странствиях в руки целителя случайно попадает рукопись древнего алхимика. Точный перевод мог бы спасти тысячи жизней. Но что будет, если он попадет в недобрые руки?

А много веков спустя, в начале третьего тысячелетия, миру грозит новая эпидемия. Доктор Джейни Кроув, занимаясь на свой страх и риск независимыми исследованиями, находит бесценную рукопись. Но Алехандро не успел закончить перевод…

Элю Прайвесу и Линде Коэн Хорн, которые вдохновили меня.

Энн Бенсон

«Огненная дорога»

Элю Прайвесу и Линде Коэн Хорн, которые вдохновили меня.

Благодарности

Мэрил Глассман провела основательные, великолепные исследования средневековой Франции, без чего мне не удалось бы создать соответствующие реалиям и одновременно живые характеры персонажей четырнадцатого века. Чудесные люди из «Делакорт-пресс», в особенности мой драгоценный редактор Джеки Кантор, помогли реализации этого очень трудоемкого проекта, однако сам факт его осуществления был бы невозможен без Дженифер Робинсон, Питера Миллера и Делин Кормени из «PMA Literary» и «Film Management». Друзья и семья своей поддержкой внесли неоценимый вклад и подарили мне огромную радость. Я благодарна всем, кто так или иначе помогал мне на пути.

Один

1358

Когда Алехандро Санчесу последний раз довелось читать на том языке, каким написана лежащая перед ним рукопись? Спросонья вспомнить никак не удавалось.

«В Испании… — подумал он. — Нет, во Франции, когда я впервые оказался здесь. Ах да, — вспомнил он, — это было в Англии. Письмо отца, которое он оставил, когда мы спасались бегством».

Он силился мысленно вернуться в то время, сорвать завесу лет, поскольку под горькой мудростью зрелости скрывалась свежая пылкость мальчика, каким он был в пору, когда под испытующими взглядами родных изучал эти буквы при свете свечи. Он получал удовольствие от этого занятия, хотя сверстники его роптали.

«Что толку заучивать все это? — говорили они. — Скоро нас все равно заставят говорить по-испански».

«Если не убьют прежде», — думал он тогда.

С первой страницей было покончено, буквы наконец сложились в слова. Он почувствовал гордость, столь знакомую по воспоминаниям о том маленьком мальчике, и страстное, никогда не умирающее желание похвалы. До самой глубины своей бессмертной души он хотел продолжать, однако смертное тело, похоже, было полно решимости лишить его этого удовольствия. Что будет дальше? Он проснется в холодной лужице собственной слюны, с промокшей рукописью под щекой? Или, пока он спит, уронив голову на грудь, свеча догорит и воск закапает страницы? Нельзя допустить ни того ни другого.

Он вернулся к рукописи и перечитал то, что только что перевел. Символы, чистейшим золотом аккуратно выведенные на странице, читались справа налево.

«Еврей Авраам, принц, жрец, левит, астролог и философ, ко всем евреям, гневом Господа рассеянным среди галлов, с пожеланием здоровья».

Страницы сии, утверждал аптекарь, таят в себе великие секреты. И только огромная нужда, уверял этот мошенник, заставляет его расстаться с таким сокровищем. Услышав это, молодая женщина, которая называла Алехандро Санчеса «père»,[1] достала из кармана юбки золотую монету и обменяла ее на книгу. Недаром, значит, он настаивал на том, чтобы она всегда носила золото с собой, если ей случится отправиться куда-то одной. На этот раз Алехандро послал ее в аптеку за травами, а вернулась она с листками совсем другого рода. Она понимала, что это будет значить для него.

Он бросил взгляд на женщину, спящую у противоположной стены маленького дома, где они сейчас жили, улыбнулся и пробормотал:

— Значит, я хорошо тебя учил.

Молодая женщина зашевелилась. Зашуршала солома, и мягкий голос произнес нежно, но с укоризной:

— Père? Ты все еще не спишь?

— Да, дитя, — ответил он, — твоя книга не отпускает меня.

— Я больше не дитя, père. Называй меня «дочка» или по имени, как тебе больше нравится. Но не «дитя». И это твоя книга, хотя я начинаю жалеть, что купила ее для тебя. Ложись-ка спать и дай глазам отдохнуть.

— Мои глаза и так слишком много отдыхают. Они изголодались по тому, что написано на этих страницах. И не стоит жалеть об этой покупке.

Она приподнялась на локте и потерла лицо, прогоняя сон.

— Нет, я буду жалеть, если ты не внемлешь собственному предостережению о том, что долгое чтение губит глаза.

Сквозь полутьму он вглядывался в лицо молодой женщины, ставшей такой прекрасной, такой решительной, сильной и справедливой. Сейчас в ее облике оставался лишь легкий налет детского, но вскоре, понимал Алехандро, и это исчезнет — вместе с невинностью. Однако пока девичий румянец все еще цвел на ее щеках, и Алехандро втайне желал, чтобы он сохранился как можно дольше.

«Она стала совсем взрослой», — вынужден был признаться он самому себе. И понимание этого вызвало знакомое чувство, природу которого ему никогда не удавалось выразить словами, хотя, как он думал, «беспомощная радость» было ближе всего. Это чувство притаилось в его сердце с того самого дня десять лет назад, когда судьба вручила ему эту малышку, чтобы он вырастил ее; и становилось все отчетливее по мере того, как выяснялось, что, несмотря на все свои обширные знания, он подготовлен к этой роли не лучше любого необразованного простолюдина. Некоторые мужчины, казалось, каким-то образом знали, что и когда делать, но он не мог похвастаться, что выполняет родительские обязанности с естественной непринужденностью. Ему казалось, это жестокая шутка Бога — что «черная смерть» скосила так много женщин, ведь именно они наряду с врачами трудились, облегчая страдания своих умирающих мужей и детей, и поэтому во множестве погибали сами. Алехандро предпочел бы, чтобы умерло больше священников. Выживали в основном те, кто ради самосохранения запирался и не выходил из дома, пока их самоотверженные собратья гибли, помогая людям. И таких, кто думал лишь о самом себе, было оскорбительно много.

Он делал для девочки все, что мог, в одиночку, без жены, поскольку не хотел пятнать память о женщине, которую любил в Англии, женитьбой по расчету. И Кэт никогда не жаловалась на недостаток материнской заботы. Сейчас она стояла на пороге прелестной женственности и была готова в любой момент перешагнуть через него. Выросшая без материнской ласки, под опекой беглого еврея, она каким-то образом превратилась в ангельское создание, внушающее благоговение.

Прекрасное создание заговорило снова.

— Пожалуйста, père, умоляю, прислушайся к голосу разума. Ложись спать. А иначе, когда ты состаришься, мне придется читать тебе.

Эти слова заставили его улыбнуться.

— Может, Бог в своей мудрости дарует мне долгий век, я доживу до этого, и ты тогда все еще будешь со мной. — Он бережно закрыл рукопись. — Однако ты права, нужно поспать. Меня так и тянет прилечь.

Он отодвинул книгу в сторону, чтобы не закапать ее воском, оградил рукой пламя свечи и вдохнул, чтобы задуть ее.

И тут в дверь постучали.

Обе головы одновременно повернулись на стук, и Кэт испуганно прошептала:

— Père? Кто…

— Ш-ш-ш, дитя… молчи, — прошептал он в ответ, замерев в кресле.

Стук повторился. Потом послышался мужской голос, полный решимости.

— Умоляю, мне требуется помощь целителя… аптекарь послал меня сюда.

Алехандро бросил тревожный взгляд на Кэт, которая сидела на соломенной постели, дрожа и натянув до подбородка шерстяное одеяло. Наклонившись к девушке, он прошептал:

— Откуда он узнал, что я целитель?

— Он… Он думает, что это я целитель!

— Что за чушь?

— Надо же мне было что-то наплести аптекарю, père! — отчаянным шепотом ответила она. — Он так и сыпал вопросами. И это вовсе не чушь — ты сам учил меня искусству исцеления. Чтобы удовлетворить его любопытство, я и сказала, что я…

— Целительница! — снова послышалось из-за двери. — Пожалуйста! Заклинаю, откройте! Нам необходима ваша помощь!

Алехандро хотелось просто отечески пожурить ее, погрозить пальцем, сказать, чтобы никогда больше не вела себя так глупо, — и покончить с этим. Так бы и произошло, если бы не незнакомец за дверью.

— Почему ты ничего мне не рассказала? — спросил он.

— Я подумала, что в этом нет нужды, père, — торопливо объяснила она. — Когда аптекарь спросил, зачем мне травы, я сказала, что училась искусству исцеления. Поэтому он и показал мне книгу. Клянусь, я ни словом не обмолвилась о тебе.

Он увидел испуг в ее глазах и понял, что она боится его. Печальное открытие, заставившее его устыдиться. Ее усилия были направлены на то, чтобы, приобретя книгу, доставить ему удовольствие, но при этом никак не выдать его. Возмущение Алехандро угасло.

— Ладно. Что сделано, то сделано, — сказал он. — Нужно подумать, как нам поступить теперь.

Кэт отбросила одеяло и поднялась с соломенного тюфяка, вздрагивая в своей тонкой сорочке. Найдя шаль, она закуталась в нее.

— Можно просто не обращать внимания… — прошептала она. — Дверь вон какая прочная. В конце концов он сдастся и уйдет.

Снова послышался стук, еще настойчивей. Они испуганно переглянулись.

— Если его преследуют, ему некуда уйти.

— Тогда давай откроем и прогоним его! — еле слышно ответила Кэт.

— Может, так легко от него не отделаешься.

— Я скажу ему, что не могу помочь, и все. Он поймет, что настойчивостью тут ничего не добьешься.

Снова стук, и вслед за ним умоляющий голос.

— Целительница… пожалуйста, откройте! Я не причиню вам вреда… у меня тут раненый!

— Подождите немного, сэр! — ответила Кэт, лишая себя таким образом возможности затаиться. Заметив изумленное выражение на лице Алехандро, она прошептала: — Он говорит как человек образованный. Он не разбойник.

— Это не означает, что он не способен причинить вред. Или выдать нас. Какой-нибудь крестьянин вряд ли знает, что нас ищут. Другое дело, человек образованный.

Они перешептывались торопливо, охваченные паникой.

— Но к чему такие ухищрения? Разговоры о раненом? Почему бы просто не захватить нас, и дело с концом?

Раненый… работа для его рук. У Алехандро ожили инстинкты целителя, и все остальное отступило. В последнее время руки у него часто трепетали от желания заниматься привычным делом. И ведь не исключено, что этот человек действительно пришел сюда только потому, что ему требуется помощь.

Сердце Алехандро возликовало.

Он кивнул в сторону двери и прошептал:

— Бог не допустит, чтобы мы пожалели о сделанном.

Незнакомец между тем продолжал колотить в дверь и молить о помощи.

— Целительница!

— Ложись на свой тюфяк, père, — прошептала Кэт, — и накройся, чтобы он тебя не разглядел. Я сама поговорю с ним.

— Я не допущу, чтобы ты разговаривала с этим человеком наедине…

— Прошу тебя, успокойся! Ему нужна Целительница, ее они получат. Притворись немощным… если мне понадобится твоя помощь или совет, я скажу, что должна поухаживать за тобой. Встану рядом на колени, и мы пошепчемся, он ни о чем не догадается.

— Ладно. Когда это ты успела стать такой сообразительной и смелой? — Он обнял ее, испытывая тоску по той девочке, которой она когда-то была. — Да поможет нам Бог.

Он с неохотой отпустил ее.

Подняв повыше свечу, она вглядывалась в лицо стоящего на пороге человека, никакого не дьявола, как она ожидала, а испуганного, растерянного — и совершенно незнакомого; она определенно не встречала его ни в соседней деревне, ни во время их недавнего путешествия в Париж. А между тем внешность у него была приметная, она наверняка запомнила бы его, если бы видела раньше.

Его фигура почти целиком заполнила дверной проем. Чувствуя, что он рвется войти, Кэт, собрав все свое мужество, решительно преградила ему дорогу. По виду незнакомец был моложе отца, но старше ее самой, рыжеволосый, с умным, цепким взглядом и высоким лбом. Его одежда не свидетельствовала о бедности, но была в беспорядке и испачкана, так же как и волосы. Складывалось впечатление, что совсем недавно он участвовал в схватке.

На его настойчивость она ответила полным решимости взглядом.

— Сэр, аптекарь преувеличил мои умения, и я не…

Не дослушав, он оттолкнул ее в сторону и перетащил через порог волокушу, на которой лежали два человека — тяжелая ноша даже для мужчины гораздо более сильного.

— Они ранены! Помогите им!

Он наклонился к своим товарищам, один из которых корчился и стонал от боли. С его губ слетали слова:

— Гильом… Помоги мне, Гильом… Он проткнул меня… насквозь…

— Дайте света… ничего не разглядеть, — властным голосом обратился незнакомец к Кэт.

Она подняла повыше свечу, а он откинул одеяло, которым были накрыты раненые. Увидев то, что скрывалось под ним, она часто, тяжело задышала и забормотала молитву. Грязная, разорванная одежда обоих мужчин пропиталась кровью. На первый взгляд было невозможно сказать, чья это кровь, обоих или только одного раненого.

— Господь Всемогущий! — воскликнула Кэт. — Что, где-то был бой? — Она испуганно посмотрела на того, кого назвали Гильомом. — Рядом англичане?

Незнакомец бросил на нее подозрительный взгляд.

— Целительница, хотя, клянусь, вы слишком молоды для такого звания, с этими добрыми людьми разделались не псы-англичане, а солдаты Карла Наваррского, наши же соотечественники!

Испытывая острое чувство облегчения, она услышала, что Алехандро окликнул ее. Гильом мгновенно повернулся на голос, положив руку на рукоять пристегнутого к поясу ножа.

Это мой père, — торопливо объяснила Кэт. — Он нездоров.

Она метнулась к тюфяку Алехандро и опустилась рядом с ним на колени.

— Будь осторожна, — зашептал Алехандро, — тут, возможно, кроется опасность…

— Что мне делать? Он говорит, это не англичане.

— Никогда не знаешь, откуда могут появиться шпионы Эдуарда.

Один из раненых застонал. Кэт поднялась, собираясь вернуться к ним, но Алехандро удержал ее, схватив за край шали.

— Постой! Не предпринимай ничего, сначала посмотри, что он будет делать.

— Целительница! — окликнул ее Гильом. — Что вы там застряли? Идите сюда немедленно!

— Мой père… — начала она, но стоны раненых заглушили ее слова.

Алехандро не мог больше этого выносить. Бормоча проклятия, он отбросил одеяло, встал, подошел к раненым и опустился рядом с ними на колени.

— Посвети мне!

Гильом удивленно посмотрел на лекаря, потом перевел взгляд на его дочь.

— А вы не такая уж неумелая, — сказал он. — Смотрите, какое чудо сотворили с больным отцом, целительница. — Последнее слово он произнес с нескрываемой издевкой. — Хотя, может, мне сразу следовало обратиться к нему, а не к вам.

Окончив осмотр раненых, Алехандро резко встал и вытянул измазанную кровью руку. За долгие годы Кэт усвоила, что это означает, и дала ему тряпку. Он вытер руку и повернулся к молодому человеку.

— Может, вам и впрямь следовало сразу обратиться ко мне, но это не означает, что вы можете разговаривать с моей дочерью в таком тоне.

Они стояли, сверля друг друга взглядами. Ни один не хотел уступать, и все же первым сдался незнакомец.

— Я не хотел никого обидеть, — сказал Гильом Каль, — как не хотел причинить никому вреда. Я пришел к вам в надежде на помощь, рассчитывая найти всего лишь целительницу. Ваши дела меня не касаются. Мне нельзя попадаться кому-нибудь на глаза, поскольку все в округе знают меня, а, как вы сами видите, ночь выдалась… нелегкая. — Он кивнул в сторону своих товарищей. — Буду благодарен за все, что вы или ваша дочь сделаете для этих двоих. — Он сглотнул. — Вы ведь уже осмотрели их. Что скажете?

Алехандро слегка расслабился, бросил окровавленную тряпку на стол, взял Гильома за локоть и увел в дальнюю часть комнаты, чтобы раненые не могли их слышать.

— Один выживет, хотя придется отнять ему руку.

— Вы сможете сделать это?

Алехандро кивнул, медленно и устало.

— Я лекарь.

Каль с искренним удивлением воззрился на него.

— Тогда вы хорошо сумели затаиться, сэр. Мне сказали, что поблизости нет ни одного лекаря.

— Не слишком хорошо, по-моему, раз вы сумели найти меня. В противном случае вам пришлось бы самому отнять ему руку, можете не сомневаться.

— Не думаю, что способен на такое, — с сомнением ответил Каль. — А что второй?

Алехандро вздохнул и медленно покачал головой.

— Скажите, вы человек милосердный?

Гильом вскинул подбородок, словно его оскорбили.

— Даже чересчур.

— Тогда явите милосердие этому второму, убейте его быстро. Он проживет не больше нескольких часов, и, поверьте, это будет мучительная агония. У меня достаточно опия для того, кому придется отнять руку, но чтобы облегчить страдания другому, его не хватит. Быстрый, сильный удар меча — вот лучший способ избавить его от них.

Явно нервничая, Гильом глянул туда, где Кэт хлопотала над ранеными: вытирала пот, умывала лица холодной водой.

— У вас нет яда? — негромко спросил он.

Алехандро посмотрел ему в глаза и распознал в них то выражение, которое часто видел, глядясь в зеркало: выражение страха и неуверенности человека, за которым гонятся. Он решил, что ничего не потеряет, ответив честно.

— Я обучен искусству исцеления и дал клятву никому не причинять вреда. Теперь уж и не упомню, сколько раз я нарушал ее, но сейчас делать этого не собираюсь. Я не разбираюсь в ядах. Об этом лучше спросить аптекаря. Или алхимика. Это их дело, не мое.

— Я не хотел обидеть…

— Я и не обиделся. Этот человек ваш друг или я не прав?

Гильом с убитым видом опустил взгляд.

— Да. И очень достойный.

— Тогда будьте и вы достойны его дружбы. Убейте его.

На лице Гильома возникло выражение ужаса.

— В сражениях я убил немало солдат, но чтобы своего… Я видел, как это делается, но не уверен, что смогу…

Алехандро протянул руку и мягко коснулся ею груди Гильома, прямо над сердцем. Тот замер, но не отодвинулся.

— Приставьте меч горизонтально между вот этими ребрами, — нажатием пальцев Алехандро отметил нужное место, — а потом нанесите один быстрый удар.

Гильом Каль вздрогнул, как если бы меч вонзился между его собственными ребрами.

— Метод тот же, как если убиваешь кабана или другого крупного зверя, — с сочувствием продолжал Алехандро, — хотя, думаю, вам неприятна эта мысль. — Он посмотрел Калю в глаза. — Но нужно поторопиться. Как только душа умирающего отойдет к Богу, мы сможем вплотную заняться живым.

Понимая, что Алехандро прав, рыжеволосый воин кивнул.

Они подняли с волокуши того, кого рассчитывали спасти, и положили на стоящий в центре комнаты стол. Алехандро вручил Гильому окровавленное тряпье и прошептал:

— Прежде чем нанести удар, оберните меч, чтобы впиталась кровь. Когда будем отнимать второму руку, крови тут и без того будет предостаточно. Давайте, быстро, или мы потеряем обоих.

Гильом Каль стоял над своим смертельно раненным товарищем, с тряпкой в одной руке, мечом в другой. Когда он приставил кончик меча к груди умирающего, его глаза наполнились слезами. Он перекрестился и со всей силой надавил на меч. Несчастный дугой выгнул спину и резко выдохнул, но не издал ни звука, просто обмяк. Из открытого рта потекла струйка крови.

Алехандро сочувственно кивнул и сказал:

— Вы поступили мужественно. Это достойная смерть. Оттащите его в сторону; мне понадобится ваша помощь.

Потрясенный Гильом сделал, как ему было сказано, и вернулся к столу, за которым уже трудились Алехандро и Кэт. Они срезали рукав, обнажив искалеченную руку, и пытались замедлить кровотечение, крепко перетянув предплечье обрывком рукава. Теперь кровь не фонтанировала, а вытекала тонкой струйкой; тем не менее кожа выглядела ужасно бледной.

— Времени у нас мало, — заговорил лекарь. — Я дал ему опий, но его действие не продлится долго. Кое-что он все же будет чувствовать, поэтому вам придется навалиться ему на грудь, чтобы он не дергался. — Он коснулся губ пациента ручкой деревянной ложки, и тот инстинктивно прикусил ее. — Кричите, если так вам будет легче, только не выплевывайте деревяшку. Тогда никто снаружи вас не услышит. Я постараюсь сделать все как можно быстрее. — Он коснулся лба испуганного воина. — Бог да не оставит вас.

Гильом прижимал раненого к столу, но смотреть в исполненное ужаса лицо товарища у него не хватило мужества. Бесцельно бродя, его взгляд наткнулся на лежащие на краю стола инструменты; тоже не слишком приятное зрелище. Ему не раз приходилось видеть, как похожего вида предметы использовали, чтобы с медленной, намеренной жестокостью истязать человека. Лекарь, однако, действовал быстро и явно более умело, чем ожидал Каль; поразительно, но раненый не дергался. В конце концов он потерял сознание, за что Гильом безмолвно вознес благодарственную молитву.

— Вот и все. — Алехандро коснулся плеча Гильома. — Больше можете его не держать.

Он отошел к камину, вытащил лежащий на раскаленных углях железный стержень и прижал мерцающий кончик к кровоточащему обрубку. Послышалось шипение, в воздухе распространился тошнотворный запах, и все трое отвернулись. Сделав прижигание, Алехандро полил почерневший обрубок вином и наложил повязку из чистой тряпки.

Закончив операцию, он сел на лавку и закрыл лицо руками. Несколько раз глубоко вдохнул, посмотрел на двух других и сказал:

— Здесь воздух плохой. — Он подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул наружу. — Все еще темно. — Он поманил к себе Гильома и Кэт. — Пошли на улицу, прочистить мозги.

Вслед за отцом девушка вышла в ночную прохладу. Алехандро обнял ее за плечи. Гильом чувствовал, что эта близость помогает им обоим успокоиться. Сквозь бархатистую тьму ночи он видел лишь их силуэты и удивился, только сейчас заметив, что молодая женщина выше мужчины, которого называла отцом. Она расплакалась, уткнувшись ему в плечо, а он успокаивающим, отеческим жестом гладил ее по волосам.

И хотя недавние события привели Гильома Каля в состояние, когда обычные мысли казались чем-то почти противоестественным, он не мог не удивиться тому, насколько эти двое не похожи.


Когда свет дня просочился в маленький дом, Гильом Каль сидел на скамье и следил взглядом за тем, как медленно вздымается и опускается грудь его товарища, все еще пребывающего без сознания. Обрубок его левой руки был замотан тряпкой, но кровь на ней выглядела не ярко-красной, а бледной, даже коричневатой. Это свидетельствовало о том, что все идет хорошо, насколько это вообще сейчас возможно.

Он оглянулся, позволив себе теперь, когда можно было никуда не торопиться, хотя бы отчасти удовлетворить одолевавшее его любопытство. Лекарь лежал на соломенном тюфяке и, по-видимому, спал, но, как говорится, вполглаза. У Каля возникло ощущение, что этот человек привык спать урывками. Позади него на своем тюфяке лежала девушка. Лекарь был худощавый, угловатый мужчина, с оливково-смуглой кожей и мягкими локонами угольно-черных волос. Он казался странно привлекательным — длинноногий, с изящными кистями рук. А у Кэт, тоже высокой и хорошо сложенной, облик был скорее нордический — белокурые волосы, розовая кожа; и Каль помнил, что ночью в свете свечи глаза ее искрились голубизной.

Как будто почувствовав его взгляд, лекарь зашевелился. Оперся на локоть, встретился взглядом с Калем и спросил:

— Ну, как ваш человек?

— Спит. Я не даю ему ворочаться, как вы велели.

Алехандро поднялся и бросил взгляд на повязку.

— Нового кровотечения нет. Это хороший знак.

Он достал из шкафа таз, наполнил его водой из большого, стоящего на краю камина кувшина, снял рубашку и начал мыться: сначала лицо, потом верхнюю часть тела и под конец, особенно тщательно, руки. Хотя Алехандро стоял под таким углом, что его грудь не была видна полностью, Каль заметил на ней нечто похожее на шрам. Он хотел спросить, что это, но потом решил проявить сдержанность.

Сам лекарь, однако, не счел нужным сдерживать свое любопытство. Одеваясь, он сказал:

— Я не слышал ни о каких сражениях поблизости. Как этих людей ранили? И вопреки тому, что, возможно, вы слышали, ходят слухи, что в соседнем городке есть лекарь. Почему вы не пошли к нему, а искали всего лишь целительницу?

— На какой вопрос мне ответить сначала? — настороженно спросил Каль.

— Как вам будет угодно, — не менее настороженно ответил Алехандро. — Однако ответьте на оба.

Рыжеволосый воин посмотрел прямо ему в глаза.

— Как пожелаете. Я готов, но учтите, у меня тоже есть вопросы.

— Не сомневаюсь, — сказал Алехандро. — Посмотрим, смогу ли я ответить на них. Однако не забывайте — на данный момент вы у меня в долгу, не я. — Он бросил взгляд на спящего раненого. — Расплатитесь, откровенно ответив. Для начала скажите, как вас зовут.

Незваный гость на мгновение заколебался, но потом сказал:

— Вы слышали, как мой человек называл меня ночью.

— Он называл вас Гильомом.

— Гильом Каль. — Он слегка поклонился. — Многие немало заплатили бы за то, чтобы знать, где я, — с горькой усмешкой добавил он. — Но вот я здесь и, как вы сказали, у вас в долгу. Окажите мне честь, назовите свое имя и объясните, почему вы тоже скрываетесь.

Такая быстрая, точная оценка их положения удивила лекаря. Он вскинул бровь.

— Все в свое время. Как пострадали эти люди?

Каль сделал глубокий вдох.

— Вместе со мной они боролись против гнета дворян. Ранения получили, отстаивая свое законное право на часть французской земли.

Алехандро увидел в глазах молодого человека фанатичный огонь, а на лице тяжкую усталость — неизбежную расплату за такой пыл.

— Разве во Франции еще есть что делить? — спросил он. — Разве не все отошло войскам?

— Они забрали все золото и серебро, — возмущенно ответил Каль. — Но сама Франция, добрая французская земля, по-прежнему существует и будет существовать всегда. Мы хотим лишь, чтобы каждый человек получил надел, который позволил бы ему жить достойно. Хотим избавления от непомерных налогов, которыми дворяне облагают нас, чтобы вести свои презренные войны.

— А! Понимаю, — откликнулся Алехандро. — Простые, в общем-то, требования.

Каль бросил на него язвительный взгляд.

— Нужно прятаться в шкафу, чтобы не знать о таких вещах. Как вам это удалось?

Губы Алехандро искривила легкая улыбка.

— Мы поговорим о моих делах, когда полностью разберемся с вашими.

Каль снова набрал в грудь побольше воздуха и продолжил:

— Этой ночью мы напали на королевский дворец в Мо. На Карла Наваррского. Однако он оказался гораздо лучше подготовлен к нашему нападению, чем мы ожидали. Кроме этих двоих, было много других раненых. Все, кто сумел, рассеялись по стране.

Алехандро мысленно представил себе дорогу на Мо. Он много раз ходил по ней. Без груза и при дневном свете путь занимал больше часа. Однако этот человек волоком тащил двух раненых товарищей, и всего лишь при тусклом свете луны! Мнение Алехандро о рыжеволосом бунтаре изменилось в лучшую сторону.

— Некоторые разбежались по домам, — продолжал между тем Каль. — И унесли столько раненых, сколько смогли, хотя далеко не всех. Один Бог знает, что будет с телами павших. Мы не могли задерживаться из-за них.

— А кто об этом позаботится? — Алехандро кивнул на покойника. — Пройдет совсем немного времени, и его присутствие здесь станет не слишком приятным.

Тело уже начало вздуваться по мере того, как разлагались внутренние органы.

— Я, надо полагать, кто же еще? — с видом покорности ответил Каль.

— Рядом с нашим домом его нельзя хоронить, — поспешно предупредил Алехандро.

Каль вздохнул.

— Тогда отнесу его в лес. — Он бросил взгляд на спящего товарища. — Вместе с рукой Жана.

За их спинами зашуршала солома — это проснулась Кэт.

— К северу отсюда в лесу есть полянка, — сказала она. — Ягодное место, но в последнее время я никого там не видела. Правда, это не святая земля, но в остальном вполне подходящая для погребения.

— Боюсь, во всей Франции святой земли не осталось, — ответил Каль. — Спасибо, что рассказали об этом месте.

Она кивнула в сторону умершего.

— Все храбрые люди заслуживают достойного конца, верно?

Некоторое время Гильом Каль пристально вглядывался в лицо Кэт и, казалось, вбирал в себя ее образ, потом неохотно отвел взгляд и посмотрел на Алехандро. Щеки у него пылали, точно его поймали на непристойных мыслях.

— Может, если вы согласитесь, ваш père позволит вам показать мне эту полянку, — еле слышно произнес он.

Алехандро не понравилось, что Кэт слишком горячо откликнулась на эту просьбу.

— С радостью.

— Мы пойдем туда все вместе, — заявил Алехандро.

— А как же мой человек? — спросил Карл.

— Прежде чем уйти, мы о нем позаботимся. Вымоем, дадим воды и немного оставшегося у меня опия. И крепко привяжем к столу. Так что, думаю, беспокоиться вам нечего.

«Не то что мне — когда придется оставить тебя наедине с Кэт», — подумал он.

Два

2007

Джейни Кроув подрезала кустарник на заднем дворе под неподражаемое пение Марии Каллас, когда в кармане у нее завибрировал мобильник. Она ожидала звонка, но полная погруженность в музыку заставила ее слегка подпрыгнуть, и, резко сдирая наушники, она зацепилась ими за прядь волос. Пока она выпутывала их, в незащищенные уши хлынул птичий гомон слишком теплого для весны дня. Она подняла взгляд на верхушки деревьев и крикнула:

— Замолчите!

На мгновение воцарилась тишина, а потом щебет зазвучал снова.

Однако эти птицы, которые ежедневно роняли на ее драгоценные цветы свой мерзкий помет, обладали одним замечательным свойством: они поедали огромных москитов, переносчиков самых разных заболеваний, которые мигрировали с севера в эту область Западного Массачусетса. Поскольку еды здесь было в изобилии и атмосфера стала заметно чище, птицы воспринимались как признак возвращения к нормальной жизни по сравнению с тем ужасом, который царил в этих местах всего несколько лет назад.

Она с сожалением сняла наушники. К несчастью, в обозримом будущем ожидать возвращения Марии Каллас не приходилось, как бы тщательно ни очищалась атмосфера и сколько бы москитов ни поедалось птицами.

«Было бы грандиозно вернуть ее к жизни, — мелькнула у Джейни мысль. — Она похоронена в Париже…»

Однако простые смертные вроде нее самой не могли рассчитывать на получение визы в Париж. И никаких больше раскопок, как настаивал адвокат Джейни. От них одни неприятности.

Вытаскивая из кармана сотовый телефон, она загадала желание, чтобы этот звонок был от того самого адвоката и чтобы, в виде исключения, он сообщил ей хорошие новости. Она откинула крышку аппарата и сказала тем ровным тоном, который он был обучен распознавать:

— Включение. — И потом, уже более дружески: — Алло.

Услышав знакомый, слегка усталый голос адвоката Тома Макалистера, Джейни подумала: «Наконец-то».

— Ты во дворе, — сказал он после того, как они обменялись приветствиями. — Птицы.

— Да. Подстригаю кусты, которые, похоже, собрались дотянуться до Флориды. Им эта теплая погода нравится гораздо больше, чем мне — на меня нападает вялость, а они счастливы. — Она опустилась в шезлонг. — Судя по тому, как звучит твой голос, ты тоже не слишком жизнерадостен. Кажется… чем-то встревожен.

— А ведь я был полон решимости сделать хорошую мину.

Она знала, что если бы сидела в доме перед экраном компьютера, на который выведен телефон, то увидела бы, что Том хмурится. Именно это она и услышала в его голосе.

— Может, с присяжными оно и срабатывает, Том, но я знаю тебя слишком хорошо.

— Неужели? — с иронией спросил он. — Тогда почему мне всегда хочется, чтобы мы узнали друг друга еще чуть-чуть лучше?

С игривым смешком она ответила:

— Существует только один способ узнать друг друга еще чуть-чуть лучше.

Он рассмеялся.

— У тебя или у меня?

— Ну вот, теперь ты больше похож на самого себя.

— Хорошо. — Он помолчал, а когда заговорил снова, его голос звучал предельно серьезно. — Есть новости из комитета по восстановлению в правах. Насчет твоего заявления.


Джейни оказалась права. Он был расстроен, и она тотчас расстроилась тоже. Когда-то, теперь казалось — в прошлой жизни, Джейни была неврологом, и неплохим. Все изменилось после Вспышек — когда чума, порожденная отбившимся от рук штаммом золотистого стафилококка (Доктора Сэма[2] — такой акроним придумал один журналист, позже упившийся до смерти), обрушилась всей своей тяжестью на неподготовленный мир.

Откуда им было знать? Как они могли подготовиться? Никто даже не представлял себе такого ужаса. Она едва вслушивалась в перечисляемые Томом детали того, как рассматривалось ее прошение о возвращении к прежней профессии. Том говорил сочувственно, но причины, по которым прошение было отвергнуто, она слышала от него не в первый раз. И в какой бы обертке он ни преподносил ей дурные вести, с каждым днем она воспринимала их все хуже. Под монолог Тома в ее сознании вспыхнула сцена из вчерашнего дня, и сколько она ни пыталась избавиться от этого воспоминания, ничего не получалось. Перед глазами так и стояли тело на тротуаре, полицейские машины, сгрудившиеся на парковке супермаркета, зеленые биозащитные костюмы, зеленая ограждающая тесьма и то, как потом, когда она медленно проезжала мимо с опущенным оконным стеклом, до нее долетели слова копа, сказанные по сотовому телефону: «Скажи там, чтобы отключили счетчики».

Она знала, какие счетчики он имеет в виду. Их уже отключали однажды. Это был крошечный шажок в длинной цепи событий, приведших к трагическим изменениям в ее жизни. Она была хорошей матерью, любящей женой, человеком, довольным жизнью и открывающимися впереди горизонтами. Однако все это у нее отняли — сначала семью, которую сгубила сама болезнь, и потом профессию, в результате вынужденной перестройки медицины во времена после Вспышек. А потом была эта роковая поездка в Лондон, которая, как предполагалось, поможет ей выйти на новую дорогу, построить многообещающую карьеру судебного археолога; поездка, ставшая самым большим фиаско в ее жизни. Теперь, с помощью прекрасного адвоката, своего давнего и близкого друга, она отчаянно пыталась вернуть себе хотя бы частичку прежней жизни.

Начинало казаться, что в конечном итоге этот процесс сам уничтожит ее.

До Джейни снова начал доходить смысл того, о чем говорил Том.

— Большое количество профессиональных и служебных прав было отменено во время первой волны, и дела, потенциально способные создать прецедент, все еще не решены в суде. Однако пока ни один групповой иск отозван не был, поэтому мой тебе совет продолжать. Будем и дальше бороться за индивидуальное восстановление твоей лицензии. Что сработает раньше, нам без разницы. Главное, чтобы ты смогла вернуться к работе, и не важно, каким путем это будет достигнуто.

— Господи, Том, у нас же есть билль о правах, конституция…

— Знаю. Все знают. Только не спрашивай меня, как получилось, что мы обо всем этом забыли.

— Разве не ради этого вы избираем конгрессменов — чтобы они следили за соблюдением наших прав?

— Твоя конгрессменша уже сказала, что не может ничем тебе помочь. И существует твердо устоявшийся прецедент — во времена чрезвычайной ситуации правительство получает самые широкие полномочия делать все, что сочтет необходимым, для «поддержания порядка». Что бы это ни означало.

— Чрезвычайная ситуация закончилась. Сканеры не применяются, изолированные палаты демонтированы…

— Знаю. — Он сделал паузу, гораздо более длительную, чем казалось нужным. — По крайней мере, в основном. И все же я не стал бы рассчитывать на то, что в самое ближайшее время права будут восстановлены.

— Почему, бога ради?

— Я много раз обсуждал это с самыми разными людьми, — в его голосе послышались нотки смирения, — но выводы всегда неутешительные. Есть мнение, что существует сильное сопротивление тому, чтобы ситуация снова стала такой, как прежде, — в особенности среди власть предержащих. Им ограничения по душе. Вспомни, что произошло, когда попытались уничтожить Большую базу?

Это был почти курьезный пример безнадежной борьбы. Коалиция людей, озабоченных соблюдением гражданских свобод, возбудила иск, требуя уничтожения универсальной генетической базы данных (так называемой Большой базы), медленно накапливавшейся на протяжении нескольких лет перед тем, как был принят моральный кодекс ДНК, и достигшей своего расцвета во время первой Вспышки. Она хранилась на каком-то гигантском сервере, со всеми своими опасными и коварными данными — как постоянное напоминание о том, что ничего по-настоящему личного и неприкосновенного больше не существует. В конечном счете, говорили сторонники ее сохранения, она скорее полезна, чем вредна. И учет болезней, утверждали они, совершенно необходим. Оппоненты отвечали на это шквалом демонстраций с размахиванием флагами и риторикой на тему защиты частной жизни, с чем Джейни, в общем и целом, была согласна. И учет болезней можно было вести другими, менее суровыми методами. Джейни помнила, какая оторопь ее взяла, когда Верховный суд с необыкновенной быстротой принял решение по этому делу, и удивившее ее саму ощущение страха, когда выяснилось, что они сочли эту базу данных неизбежным злом и позволили сохранить ее.

— Ты, наверное, вычитал все это в «желтой» прессе, — сказала она.

— Такие вещи ни в какой прессе не появляются.

Он стал экспертом в области медицинского законодательства много лет назад, задолго до того, как потребность в специалистах его профиля резко возросла в связи со сложностями и переменами, порожденными Вспышками. Во время первой волны он достиг небывалых высот как защитник тех, кого подвергали изоляции и карантину или просто остерегались. Потом, в более спокойный период, практика Тома продолжала расцветать, и он заключил множество потенциально выгодных альянсов, которые хранил про запас и, как было известно Джейни, всегда без опасений прибегал к ним в случае необходимости. Он поддерживал контакты с группами, занимавшимися поисками Вспышек этой зверской болезни, которая подбиралась к Соединенным Штатам, делал это, несмотря на страстные и непрекращающиеся возражения скептиков, не воспринимавших угрозу всерьез. А между тем им следовало бы быть осмотрительнее. Болезнь бушевала, подчиняясь исключительно собственным законам и вопреки постоянным усилиям медиков одолеть ее. Впервые явив себя миру и породив долгое царство ужаса, она в конце концов исчезла, подчиняясь собственному капризу и оставив позади множество сбитых с толку, подавленных специалистов.

Не говоря уж о тех, кто умер.

— И что, по-твоему, я должна делать? — устало спросила Джейни.

— Прямо сейчас? Абсолютно ничего.

— Том, я…

— Знаю, — прервал он ее, — терпение не числится среди твоих достоинств. К несчастью, выбора у тебя практически нет. И терпение — по-прежнему наилучший вариант.

Он предупреждал Джейни, что, скорее всего, ее прошение о возвращении к неврологической практике будет отвергнуто, и сейчас фактически лишь подтвердил это. Тем не менее слышать это было очень, очень огорчительно.

— Боже! Все в моей жизни словно заморожено. Не знаю, насколько еще у меня хватит сил проявлять терпение, — вырвалось у нее как стон, как жалоба.

— Что еще тебе остается, Джейни? Давить на этих людей бесполезно. Они по уши завалены прошениями. Знаешь, я бы выждал полгода, прежде чем подавать следующее.

— Не хочу я ждать так долго. Разве что в случае крайней необходимости.

— Я думаю, сейчас дело именно так и обстоит. Если только обстоятельства не изменятся самым драматическим образом. Ты могла бы вернуться в профессию прямо сейчас только в одном случае — если бы владела какой-нибудь уникальной специальностью… например, восстановление зрительных нервов или функций поврежденного мозга. Или чем-то в этом роде, равным образом для тебя недостижимым.

— Двадцать лет обучения и практики ничего не стоят?

— По-видимому, нет. Прости, знаю, это звучит ужасно. Однако наверху считают, что в стране сейчас больше неврологов общего профиля, чем требуется исходя из существующего народонаселения. Если бы во время Вспышек вас погибло больше, тогда другое дело. Но если бы ты все же решилась заняться инфекционными заболеваниями…

— Не надо об этом, Том.

— Я всего лишь говорю, что это очень востребованная специальность, дающая возможность быстрого восстановления. Если ты действительно хочешь снова стать практикующим врачом, стоит учиты…

— Нет. Не сейчас и, более того, никогда.

— Твои способности очень бы там пригодились, Джейни.

Джейни довольно долго молчала.

— Знаю. Но просто не могу.

— Ладно. Тогда тебе еще какое-то время придется довольствоваться исследовательской работой в своем фонде. Пока не умрут несколько стариков. Или просто ситуация не изменится к лучшему. Тогда мы предпримем новую попытку.

Она вздохнула, глубоко разочарованная.

— Это ужасно.

— Знаю. Но, по крайней мере, у тебя есть работа.

— Если можно так выразиться. Ненавижу свою работу. Это все равно что быть секретаршей. Я просто раскладываю все по полочкам, больше ничего.

Он сумел выдавить смешок.

— Ты всегда можешь заняться судебной археологией.

— И это говорит человек, который советует мне вообще забыть о раскопках! — Джейни закрыла глаза и потерла лоб, чувствуя, как боль охватывает голову. — Есть новости из иммиграционной службы?

— К сожалению, нет, — ответил Том. — Ты сама позвонишь Брюсу или хочешь, чтобы я это сделал?

— Нет. Я так и так собиралась звонить ему завтра. Если бы новости были хорошие, позвонила бы сегодня, а плохие могут и подождать.


Джейни сняла садовые перчатки и положила их в корзину с инструментами. Однако прежде чем вернуться домой, она зашла в гараж и постояла рядом со старым, но все еще вполне дееспособным «вольво», который купила тысячу лет назад новеньким и сияющим. Присутствие рядом хорошо знакомой машины действовало успокаивающе, и Джейни непроизвольно потерла ладонь, грезя о более легких временах. Ей никак не удавалось нащупать маленький имплантат в ладони около большого пальца; не осталось даже крошечной выпуклости. Сам чип, как и обещал офицер иммиграционной службы в Бостоне («Пройдет день-другой, и вы забудете, что он там»), окружающие ткани растворили, как если бы это было питательное вещество, но не раньше чем его электронные данные впитались в ее плоть. Это дозволенное законом физическое надругательство применялось теперь практически повсеместно; оно было спровоцировано чрезвычайно умелой деятельностью какого-то хакера, который, «взломав» соответствующий сервер и внеся в нужные места всего несколько кодов, отправил идентификацию по роговице глаза и отпечаткам пальцев туда, где на небесах зарезервировано место для архаичных, бесполезных технологий.

Однако время шло, и неприязнь к электронному вторжению стиралась, поскольку это оказалось очень удобно — иметь мгновенную идентификацию. До тех пор пока кредитоспособность Джейни находилась на должном уровне, она могла получить практически все, что нужно, простым прикосновением руки. Однако никакой гордости сродни той, которой когда-то сопровождалось получение номера социального страхования или водительских прав, она не испытывала. Напротив, всякий раз, глядя на маленькое красное пятнышко на ладони, она чувствовала мучительную тоску по двадцатому столетию.

Тогда ее возвращение из Англии в Соединенные Штаты едва не сорвалось, а последней каплей, окончательно приведшей ее в отчаяние, стал отказ в визе человеку, за которого она собиралась выйти замуж, как только они оба окажутся на другой стороне океана. Причина отказа состояла в том, что кому-то в Лондоне взбрело в голову наказать этого человека за несчастный случай, произошедший в институте, где он работал.

На самом деле несчастье, едва не приведшее к катастрофе, произошло из-за исследований образцов почвы, которыми занималась Джейни. Брюс не имел к этому проекту никакого отношения, если не считать того, что он работал в том отделе, где должны были сделать химический анализ образцов. Он был ни в чем не повинным свидетелем и оказался замешан в эту интригу, когда стал помогать Джейни выпутаться из неприятностей. Вдвоем с помощницей, одевшись во все черное, под покровом ночи они, точно грабители, добыли образцы почвы с частного участка, вопреки желанию того, кто был приставлен его охранять. И в почве этой оказался клочок ветхой ткани, между волокнами которой сохранилась бактерия в споровом состоянии, древняя бактерия, существующая и в наши дни, но значительно видоизмененная. Поначалу никто даже не понял, что это такое. Однако из-за случившейся в лаборатории небольшой аварии бактерия возродилась к жизни, и стало ясно, что это Yersinia pestis…

Возбудитель бубонной чумы. Бактерия быстро усвоила случайно попавшие на ткань питательные вещества и превратилась в настоящего монстра.

Приложив невероятные усилия, Джейни, ее помощнице Кэролайн и Брюсу удалось сдержать бактерию, когда она начала воспроизводиться с такой скоростью, как будто собиралась взять реванш за шестисотлетний простой. К их ужасу, несколько человек умерли, хотя на самом деле им следовало бы радоваться малому числу жертв — все могло закончиться куда хуже. Кэролайн тоже заболела и едва не умерла.

Благодаря умелым и разумным действиям Брюса Джейни удалось избежать расследования этого инцидента, хотя, по правде говоря, она была замешана в нем несравненно больше, чем он.

Она стояла, погрузившись в воспоминания и пытаясь загнать их обратно, в глубинные слои памяти, но они упрямо пробивались на поверхность. Взгляд скользнул в угол гаража, где в потрепанной брезентовой сумке лежали исследовательские инструменты, которые она привезла, возвращаясь из Лондона. Может, они там уже проржавели?

«Избавься от них», — не раз говорила она себе.

И пыталась сделать это, но не смогла. Они представляли собой связующее звено с чем-то, что она не была готова отринуть; и когда она летела из Лондона домой, созерцание их позволяло отвлечься, не сосредоточиваться на несравненно более необычном предмете, который в противном случае непременно завладел бы ее вниманием.

«Жаль, что нельзя было завернуть Брюса в белье и затолкать его в чемодан вместе с этим дневником…»

…С дневником, хранящим секреты древнего врача, чьи решительность и умение стали для Джейни своего рода «светом в конце туннеля», когда, казалось, все вокруг погрузилось в непроницаемый мрак.

Она вздохнула и покачала головой.

«Все было бы гораздо проще, получи я возможность заниматься каким-то стоящим делом…»

«Уникальная специальность», — сказал Том.

«Разве в этом мире осталось хоть что-то уникальное?» — уныло спрашивала себя Джейни, оставив мир грез и возвращаясь в дом.


В универсальной генетической базе данных, усердно пополнявшейся на протяжении последних лет, содержались полные геномы практически всех граждан США, включая правительственных чиновников самой высокой масти. Когда Джейни уселась перед компьютером, собираясь совершить очередное путешествие в недра этой базы, она, как обычно, почувствовала смятение и подавленность.

«Пора бы уже привыкнуть, — говорил инспектор в "Фонде новой алхимии", где она нынче трудилась. — Это просто часть работы».

Так оно и было, конечно, и Джейни вполне освоила технику сбора, сортировки и оценки данных, однако база, которую она собиралась открыть, воспринималась как пугающее, запретное место — хотя бы из-за одних ее размеров. Отношение Джейни к ней менялось ото дня ко дню. Иногда база казалась страной чудес, жаждущей, чтобы ее исследовали, а в другой раз — пустошью, через которую приходилось уныло тащиться, вооружившись сложным инструментарием, правда, не физического, а умственного свойства. И всегда, собираясь проникнуть внутрь, Джейни чувствовала себя кем-то вроде нарушителя, чужака — в общем, человека, не имеющего права там находиться. Это ощущение подкреплялось тем, что, открыв окно операционной системы, она видела не что-то вроде: «Приветствуем вас в Большой базе, заходите, будьте добры», а совсем другую надпись: «Остановитесь! Вы запрашиваете вход в защищенную базу данных. Пожалуйста, точно следуйте всем дальнейшим инструкциям. Нарушение этого требования может привести к немедленному отключению и аннулированию разрешения на вход в будущем. Это посещение будет зафиксировано во всей своей полноте».

«Когда-нибудь, — подумала она, — я наберусь смелости просто прогуляться по базе, изучая то, что подвернется под руку, не имея никакой конкретной цели…»

Но не сегодня. Джейни в точности выполнила все инструкции и инициализировала все команды. Приложила к экрану компьютера правую руку с невидимым, но безошибочно распознаваемым электронным чипом и подождала, пока сенсор обработает его. При этом она представляла себе, как где-то глубоко в недрах базы сделана пометка, что некая белая женщина средних лет, с высшим образованием и большим опытом работы, имеющая доход выше среднего и работающая на данном конкретном компьютере, закрепленном за «Фондом новой алхимии», вошла в систему в поисках информации. Возможно, кто-то когда-то заинтересуется этими сведениями, однако Джейни не хотелось бы встречаться с этим человеком. Никогда.

Экран окрасился желтым — слишком жизнерадостный фон для появившегося на нем сухого, строгого текста. Ей было предложено указать маршрут в базе данных, следуя которому она выйдет туда, куда желает. Она прикоснулась к входной точке на экране, с молчаливым изумлением глядя, как, следуя ее указаниям, продвигается поиск: сначала на юг по Бой-бульвару, затем на шоссе 13 и поворот влево на Уайт-стрит. Гораздо проще было бы набрать имя интересующего ее мальчика, Абрахама Прайвеса, но в этом, как казалось Джейни, было что-то отталкивающее, сродни насилию.

Потому что внутри у нее все леденело при мысли, что кто-то может вот так же ввести в базу данных ее имя и получить всю информацию сродни той, что собиралась затребовать она. Конечно, кто-то наверняка так и делал, может, и не один человек, по причинам, о которых ей не хотелось бы задумываться.

«C’est la vie,[3] — подумала она и постаралась выкинуть эти мысли из головы. — Но если когда-нибудь я смогу позволить себе быть непослушной девочкой…»

«Абрахам Прайвес» — вспыхнуло на экране, когда был найден соответствующий файл. Как холодно и безлично все это выглядело в электронном варианте! Появилась фотография, и Джейни прикоснулась к монитору, чтобы задержать изображение. Симпатичный, улыбающийся в камеру мальчик лет десяти-одиннадцати, умные карие глаза, хотя в них чувствуется некоторая сдержанность. Может, он немного застенчивый?

Ну, застенчивость, видимо, не мешала ему заниматься спортом. Он играл в футбол и во время игры столкнулся с другим игроком. Обычное дело, однако для Абрахама этот несчастный случай закончился тем, что он оказался на койке в Мемориальном госпитале Джеймсона, полностью утратив способность двигаться, с двумя позвонками, разлетевшимися на осколки, словно хрустальный бокал, отчего, естественно, сильно пострадал весь позвоночник. Загадочная травма, несоответствующая заурядной природе самого инцидента, и эта ненормальность подтолкнула кого-то из приемного покоя травматического отделения Джеймсоновского госпиталя связаться с «Фондом новой алхимии», где работала Джейни.

Она собиралась скачать этот файл туда, где хранила свои, имеющие отношение к фонду документы, чтобы позднее не спеша, подробно изучить его. Однако прежде чем сделать это и выйти из базы, пробежала взглядом по информации об Абрахаме, в надежде лучше представить его себе, пусть пока в самых общих чертах. База данных поведала ей, что коэффициент умственного развития у него девяносто четыре, что он полностью иммунизирован, что его отец умер во время Вспышек, но мать выжила. Он увлекался спортом, а в школе изучал русский язык. Симпатичный, самодостаточный тринадцатилетний парнишка поколения после Вспышек.

Прежде у него уже случался перелом — запястья, в прошлом году. Сложный, поставивший в тупик ортопеда и потребовавший необычно долгого периода восстановления. Ортопед проверил, нет ли у мальчика какого-то общего дефекта костеобразования, однако довольно редкие аномалии такого рода обычно проявляют себя вскоре после рождения, и результаты проверки у Абрахама, как и следовало ожидать, оказались отрицательные.

Мальчик всего месяц как снова вернулся к своему любимому футболу, когда произошла эта трагедия с позвоночником.

«Он упал, точно мешок с картошкой, и больше не двигался, — сказал его тренер, когда Джейни связалась с ним. — Я просто не понимаю…»

Джейни понимала — в особенности сравнение с мешком с картошкой. «Плохие вести…» — подумала она, прикоснувшись к «иконке» на экране и тем самым переслав файл в свой компьютер.

В ее списке дел в связи с ситуацией Абрахама Прайвеса значился разговор с человеком в больнице Джеймсона, который первоначально позвонил в фонд. Однако когда она попыталась связаться с ним, выяснилось, что никто в больнице такого сотрудника не знает. Она подумала, что, наверное, ее руководитель перепутал имя, и разозлилась на него; обычная реакция, учитывая их натянутые отношения. Хотя… в общем-то, не так уж это было и важно — кто именно позвонил; важно, что позвонил. Гоняться за вестниками, доставляющими плохие новости, и приканчивать их не входило в обязанности Джейни.

Прежде чем выйти из базы, она взглянула, как обстоят дела с вестниками судьбы — счетчиками болезней, и испытала сильное желание прикончить их. В основном все было так, как она ожидала: туберкулез слегка пошел на убыль, пневмония немного прибавила, СПИД, как всегда, коварно вырос. Однако когда она перешла к Доктору Сэму, появилось сообщение, что счетчик этого заболевания временно заблокирован.

В конечном счете все всегда сводилось к деньгам. По крайней мере, это не изменилось и, скорее всего, никогда не изменится.

— Послушай, это интересный случай, и я понимаю твое горячее желание заняться им, но бюджет у меня не резиновый, — сказал Честер Малин.

— Тогда зачем ты поручил мне заниматься этим?

— Кто-то позвонил, помнишь? Я же не мог проигнорировать звонок. Мы обязаны проверять всех потенциальных кандидатов, но кого брать, а кого нет, решаем не мы.

Джейни часто спрашивала себя, как этот человек стал начальником. В данный момент он сидел, балансируя на двух задних ножках кресла и скрестив руки на пухлом животе. Как всегда, рукава рубашки были закатаны, обнажая волосатые предплечья, на одном из которых красовалась татуировка в виде двух скрещенных револьверов. Человек-Обезьяна[4] — так за спиной называли его сослуживцы; не отдавая себе в этом отчета, он поддерживал жизнестойкость образа, имея привычку в моменты раздумий скрести пальцами лысый череп.

И хотя он не раз «клеился» к ней, Джейни относила его к разряду почетных членов своего личного клуба «Самых неподходящих мужчин на Земле».

Она постаралась не обращать внимания на его странности — убедить его казалось гораздо важнее.

— Ох, Чет, кто-то ведь счел, что этот случай соответствует нашему профилю! И вчера мне звонили из Северной больницы Бостона. В деталях я пока не разобралась, но выглядит очень похоже. У обоих детей так серьезно затронут позвоночник, что, по-моему, мы просто обязаны включить их в свой проект — пока кому-нибудь не пришло в голову спросить, почему мы этого не сделали. Нас даже могут обвинить в том, что мы пытаемся скрыть факты. Два случая — разве не странно? Что, если это какое-то новое заболевание? Подумай, что это могло бы означать для фонда. Наша репутация взлетит до…

— Никакое это не новое заболевание, — резко оборвал он ее. — Просто очень неудачный перелом. Может, тренер прикрывает собственные грешки — то, что он допустил возникновение опасной ситуации на поле.

— Я разговаривала с людьми, которые видели, как все произошло… тренер сам дал мне их имена. И они подтвердили его рассказ — что никакое это было не грубое столкновение, вообще ничего из ряда вон. Обычно дети в таких случаях вскакивают, отряхиваются и продолжают играть. Кстати, другой мальчик так и сделал. Но не Прайвес. Мне просто хотелось бы выяснить почему.

— Мне неприятно говорить тебе такое, но ты этого не выяснишь. Слишком дорого.

— Но должен же быть какой-то денежный фонд на случай таких вот непредвиденных обстоятельств. И мы тратим немалые суммы на тех, кто уже попал в проект… еще один человек погоды не сделает. Никто этого и не заметит.

— Шутишь? Наверху сидят орлы, не синички. Они замечают все.

— Думаешь, им эта идея не понравится?

— Да, именно так я и думаю.

— И ты не станешь поддерживать меня.

— Нет, если ты не представишь более убедительных причин, с какой стати я должен делать это.

Джейни в раздражении покинула его офис. Едва она ушла, Малин открыл на компьютере программу по учету кадров, сделал короткую запись и снова закрыл программу.


Джейни уже несколько месяцев не виделась со своим бывшим академическим куратором Джоном Сэндхаузом и удивилась, когда, позвонив ему, узнала, что он переехал из просторного дома в пригороде и теперь живет в одной из квартир Университетского общежития.

— Привет, рад видеть тебя, — улыбнулся он, открывая ей дверь.

— Взаимно. — Джейни обняла его. — Нужно чаще встречаться.

— Ты права. Просто моя жизнь катится вперед все быстрее и быстрее, такое складывается впечатление.

— Мне знакомо это чувство. — Она повела рукой вокруг. — Это все, наверное, очень ново для тебя.

— Начинаю привыкать помаленьку, — ответил он. — Может, со временем и полюблю. Кэти, по крайней мере, точно нравится. Знаешь, прошлой осенью я как-то смотрел в окно на листопад, и меня словно ударило: если сосчитать все время, что я потратил, сгребая листья, получится, скорее всего, не меньше полугода. Именно в тот момент до меня дошло, что я не могу больше этим заниматься. Никогда. Опадающая листва стала для меня символом ловушки, в которую загоняют нас жесткие поведенческие рамки современного общества. Подумать только! Я, тупица, тратил столько времени, пытаясь заставить природу вести себя, как мне того хочется. Вот мы и переехали. И теперь у нас есть неиссякаемый запас бебиситтеров прямо на дому и гарантия, что каждый сентябрь он будет возобновляться.

— Равно как неиссякаемый поток отупевших от пива юношей и девушек, который тоже будет постоянно возобновляться. Проблема в том, что их уже не отшлепаешь.

— Да? Однако посмотри на меня. Пока все в порядке. Нам нравится. Не думаю, что смог бы поселиться в одном из этих новых общежитий… слишком стерильно. Здесь, однако, мило. Напоминает то общежитие, где я жил, когда учился в Кембридже. И плата приемлемая, это уж точно.

— Надеюсь, ты получил за свой дом приличную цену…

— В разумных пределах. Рынок, знаешь ли, все еще наводнен предложениями. Честно говоря, я счастлив, что мы вообще сумели продать его.

— А вот я больше переезжать не собираюсь. Никогда. Разве что меня соскребут с кухонного пола.

— Конечно, тебя связывает с домом множество воспоминаний. Мы такого не пережили.

— Вам очень повезло.

— Да. — Джон помолчал. — Пойдем, я все тебе покажу.

Обойдя квартиру, они уселись на кухне, в подробностях рассказывая друг другу, что произошло с каждым за последние месяцы.

— Эта девушка, которая работала с тобой в Англии… — начал Джон.

— Кэролайн.

— Да. Как она?

— Гораздо лучше. Вообще-то пару месяцев назад она вышла замуж.

— Правда? Это замечательно! — Джон помолчал. — Вроде бы ты говорила, что к ней воспылал нежными чувствами какой-то английский коп. Это он?

— Он самый. Теперь он лейтенант Биопола в западном округе Массачусетса.

— Ух ты! Это впечатляет. Однако меня больше интересует ее… ну…

— Состояние здоровья, — с улыбкой закончила за него Джейни. — Оно все время улучшается. Заживление большого пальца на ноге идет полным ходом. Правда, время от времени он начинает побаливать… точно не знаю почему, а она никак не хочет обращаться к медикам…

— Ее можно понять.

— Да, наверное. И все же ей гораздо лучше. Она старается спускаться по лестнице, не хромая, и, слава богу, у нее получается, хотя это и нелегко. А вот что касается психики, я не уверена, что тут возможно полное исцеление. По счастью, Майкл человек понимающий. — Она усмехнулась. — Для биокопа. Никогда не думала, что она может выйти замуж за человека такой профессии. Однако они действительно любят друг друга, это по всему видно…

— Разве что-нибудь другое имеет значение? Даже копы влюбляться. Иногда я забываю, что внутри этих костюмов живые люди. Рад, что в последнее время их вроде бы стало меньше.

Когда Джон произнес эти слова, в сознании Джейни вспыхнул вопрос: а может, наоборот, в последнее время их стало больше? Временами складывалось именно такое впечатление.

— Это было суровое испытание — то, через что ей пришлось пройти, — продолжал Джон. — И тебе тоже.

— Да, правда. Думаю, мы обе в некотором роде все еще не до конца оправились.

— Просто не забывай, что все могло быть хуже. Гораздо хуже. Эй, а как тот парень, с которым ты там встретилась? Все еще пытаешься вытащить его сюда?

Джейни опустила взгляд, как будто внимательно изучая ручку кофейной кружки.

— Да, пытаюсь, но пока одни разочарования. Зато мой адвокат, наверное, разбогатеет.

— Том?

— Да.

— Что он говорит, каковы шансы?

— К несчастью, не очень велики. Главная трудность в том, что Брюс гражданин США. Прожил в Англии двадцать лет, но паспорт у него все еще американский.

— Не пойму, в чем тут проблема?

— Когда сканировали его паспорт, все у них там зазвенело и засвистело.

— А с твоим все было в порядке.

— Да. Невероятно, но факт.

— Везет же длинноногим. Ну, кто знает? Все еще может измениться, и он пробьется сюда.

— Не сказала бы, что жду быстрого успеха.

— Сейчас никто не ждет быстрого успеха. Да, ты сказала, когда звонила, что тебе нужны мои мозги…

Джейни села прямо; лицо у нее прояснилось.

— И твой компьютер, если не возражаешь.

— Меньше чем за миллион баксов я к компьютеру не прикоснусь.

— Я не имею в виду, что ты должен буквально прикасаться к нему, Джон, в смысле, пачкаться сам. Просто мне нужно узнать, куда обратиться кое за чем, вот и все.

— Что я такое знаю, имеющее отношение к компьютеру, чего не знаешь ты?

— Мне нужно узнать, как раздобыть денежную субсидию. По-моему, ты всегда имел неиссякаемый их источник, а я какое-то время была лишена доступа к этой информации… Ты ведь у нас Король Субсидий, правда? Или растерял свои связи?

— Ох, перестань, Джейни.

— Нет, в самом деле. Ты всегда умел достать деньги, притягивал их, как магнит.

— Для чего тебе деньги?

— Одного парнишку направили в наш фонд с тяжелой травмой позвоночника, но мой начальник не желает брать его. И есть еще один схожий случай в Бостоне, который мне тоже хотелось бы включить в наш проект. Но, по-видимому, у фонда нет денег.

Джон с любопытством взглянул на нее.

— Конечно есть. С такими-то пожертвованиями? Вы бы в жизни столько не имели, если бы были прибыльной компанией. — Он размешал кофе и постучал ложечкой по краю чашки. — Они просто не хотят тратить их. Надеюсь, тебя это не удивляет.

— На самом деле нет… Разочаровывает, конечно, но не удивляет.

— Хорошо. Мое высокое мнение о тебе слегка упало бы, если бы дело обстояло иначе.

— Однако есть и другая причина… — Она рассказала, что Том говорил о возобновлении лицензии. — Чем больше я узнаю об этом несчастном мальчике, тем больше мне кажется, что его случай в чем-то уникален.

— Но у него же сломана кость… это не неврология.

— У него сильно травмирован позвоночник. Это неврология. Послушай, я знаю, это не твоя сфера, поэтому ты, возможно, не видишь того, что я. Однако поверь, здесь точно есть что-то уникальное. Может, достаточно уникальное для того, чтобы я смогла вернуться к медицинской практике — если хорошенько постараюсь.

— Это так валено для тебя?

— Я терпеть не могу то, чем занимаюсь теперь. Совершенно бессмысленно. Я что-то вроде доярки, честное слово: выкачиваю информацию из одного места и переношу в другое, давая возможность нашим деятелям продемонстрировать, насколько эффективны их препараты.

— Ну и как, эффективны?

— Отчасти. Пара-тройка сулят серьезные перемены. А теперь, когда у них есть деньги и персонал, главная задача — чтобы все продолжало вертеться, не то получится, что уже сделанные вложения вроде как потрачены впустую. Ну что им стоит подключить моего парнишку?

— Никто не знает, почему такого рода организации делают то, что делают. У них, как и во всякой большой компании, есть совет директоров. Фактически это и есть большая компания, только заявляющая, что их цель не прибыль. По какой-то причине правительство позволяет им действовать таким образом. Слишком много политики, слишком мало науки.

— Эта идея заставляет меня чувствовать себя… ну, почти шлюхой. Однако, наверное, все так и есть. Я связалась с этим фондом, потому что мне нужна работа, все равно какая, лишь бы занять голову и не думать обо… всяком; но не только. Мне казалось, что там присутствует… совесть, что ли? По крайней мере, вначале. Теперь я, конечно, сомневаюсь.

Джон иронически усмехнулся.

— Когда я начинал здесь, у меня было такое же чувство, но теперь я смотрю на все иначе. Башня из Слоновой Кости… Нет, я не хотел быть просто еще одним наемным служащим, бредущим к пенсии. Но, увы, таков я и есть. Что поделаешь? Так уж устроен мир в наше время. — Он с улыбкой пожал плечами. — Мы можем делать только то, что можем, верно?

— Правильно. И ты можешь поискать для меня грант.

Как всегда по вечерам, когда Брюс уже спал в Лондоне, а она еще бодрствовала в Массачусетсе, чувствуя себя в особенности одинокой, Джейни страстно желала, чтобы он каким-то образом сумел перебраться сюда. Год назад в Лондоне она провела вместе с ним всего несколько спокойных вечеров, и, не считая самого начала, на пути их встреч одна за другой вставали бесконечные трудности. Однако она удивительно быстро приобрела вкус к таким вечерам и постоянно вызывала в воображении безопасные, трогательные картины того, как они проводили время, словно возлюбленные, которые прожили вместе не один год, хорошо знали и прощали друг другу все слабости. На самом деле между ними пролегала огромная неизведанная территория, на которой еще многое предстояло обнаружить.

И хотя Том не раз повторял Джейни, что для нее всякая связь с возникшей в Англии «проблемой» закончена, для Брюса эта опасность все еще существовала. Он жил там и по-прежнему находился под расследованием, хотя никаких обвинений ему не предъявляли и, скорее всего, не предъявят — британские биокопы пока не придумали ничего более страшного, чем держать проклятого янки при себе, не выпуская его из поля зрения. Однако они совершенно точно знали, что он причастен к одному очень запутанному делу, и старались всячески осложнить ему жизнь — видимо, компенсируя таким образом собственную некомпетентность.

Для Джейни это было странное, незнакомое ощущение — барахтаться во вредных испарениях жалости к себе. Глядя на опускающееся за ее обожаемый сад солнце, она приказала себе: «Прекрати. Ты выдержала и не такое». И это была правда — ее психика оказалась достаточно гибкой и сумела найти источники новых сил для возрождения. Просто в последнее время возникало чувство, что эти вновь обретенные навыки самозащиты отчасти стали утрачиваться.

Мелькнула мысль, что, возможно, у нее депрессия.

«Ничего удивительного — я ненавижу свою работу, а человек, которого я люблю, по ту сторону огромного океана».

Она сделала упражнения, очищающие дыхание, и переключила внимание на лежащий на коленях предмет. Хотя дневник совсем не пострадал, когда пересекал океан, завернутый в пропотевшую тенниску Джейни, его древность и хрупкость не вызывали сомнений. Судя по растрескавшемуся кожаному переплету и загрязненности пергаментных страниц, он, по мнению Джейни, представлял собой рабочую тетрадь, из тех, которые постоянно берут в руки, может, даже ежедневно. И делали это множество владельцев, которым тетрадь принадлежала на протяжении долгих лет. Каждый оставил на ее страницах свой след — записи, переводы, пометки здесь, пятна там, — начиная с фотографии последней перед Джейни владелицы и заканчивая выцветшими, истончившимися каракулями человека, для которого изначально и была переплетена эта тетрадь.

Интересно, спрашивала себя Джейни, сколько стоило изготовить такой переплет в те времена, шестьсот дет назад? И какой монетой какого королевства заплатил за нее отец молодого человека, для которого она предназначалась? Гордясь успехами сына, он, скорее всего, пошел к переплетчику и заказал ему тетрадь, чтобы Алехандро Санчес, покидая дом и отправляясь на учебу, имел возможность заносить в нее свои наблюдения по мере того, как расцветал его интеллект. Юноша учился в Монпелье и, делая там заметки, временами переходил с иврита на французский. В особенности тяжело Джейни давался перевод последних; она постоянно консультировалась с помощью Интернета с группой франкофилов, которые получали наслаждение, погружаясь в la langue française ancienne.[5] До сих пор она не показывала дневник никому, кроме Кэролайн.

Она уже много раз открывала тетрадь, читала и перечитывала ветхие страницы, и все равно немало вопросов оставалось без ответа. В последние месяцы, располагая массой свободного времени и имея острое желание отвлечься, она все чаще и чаще обращалась к дневнику, и постепенно очарование древних текстов завладевало ею.

— Почему ты так внезапно исчез из поля зрения? — вслух спросила она.

«В тысяча триста сорок восьмом году половина жителей Лондона умерли», — тут же всплыла в мозгу подсказка.

— А может, ты сбежал, как я?

«Но если он сбежал, то почему расстался с этой тетрадью, которая, несомненно, была очень важна для него?»

Почему-то этот древний врач не казался ей человеком, который мог с легкостью бросить или просто забыть нечто столь для себя драгоценное.

«Ну, во всяком случае, теперь ты точно мертв, так что покойся с миром».

Старое деревянное кресло-качалка ритмично поскрипывало, когда Джейни раскачивалась в нем с открытой тетрадью в руках.

«Я тоже рассталась с Брюсом, а ведь он очень важен для меня.

Но то были совсем другие времена.

Или нет?»

Три

В другие времена наверняка под рукой нашелся бы более подходящий материал, однако сейчас Кэт пришлось пойти на жертву, чтобы сделать то, что требовалось. Она с болью смотрела, как Алехандро разорвал одну из двух оставшихся у нее сорочек на длинные полосы, чтобы надежно закрепить раненого на столе.

— Мы купим тебе новую, — заверил он ее.

— И ты, конечно, уверен, что солдаты не тронули портних и те продолжают трудиться над женскими нарядами, — с горечью ответила она. — Раздобыть новую будет не так-то просто, père.

— Знаю, — с извиняющейся улыбкой сказал он. — Будь у меня лишняя рубашка, я использовал бы ее.

— А почему не одежду с мертвеца?

— Неужели мы допустим, чтобы он предстал перед Господом обнаженным? — запротестовал Каль. — Еще со времен Адама люди прикрывали перед Господом свою наготу.

Она тяжело вздохнула.

— Лучше было бы использовать что-то вроде веревки. Тут поблизости растет много виноградных лоз, которые еще не успели сжечь. — Она посмотрела на раненого в полубессознательном состоянии, который сейчас был надежно привязан к столу. — Во всяком случае, моя сорочка послужила благой цели.

— Да, — согласился Алехандро. — Если бы он начал вертеться, у него могло бы открыться кровотечение. — Он наклонился к раненому и прошептал ему на ухо, хотя и сомневался, что тот в состоянии его услышать: — Мы скоро вернемся. Здесь ты будешь в безопасности. Постарайся не кричать.

Он от всей души надеялся, что, вернувшись, они застанут этого человека живым, хотя и не был уверен в этом. Однако говорить о своих сомнениях не стал.


Когда они понесли волокушу с телом покойного по лесу, рассвет уже наступил, но среди деревьев все еще царил полумрак. Однако спустя некоторое время солнечные лучи пробились сквозь листву и идти стало легче. В кустах ежевики шуршали мелкие зверюшки, а когда маленький караван углубился в заповедную территорию, воздух заполнили протестующие крики птиц, не решавшихся, однако, покинуть верхушки деревьев. Возможно, их отпугивало отвратительное, раздувшееся тело покойника.

— Будь проклят твой конь, — проворчал Карл. — Жалкое, непослушное животное. Будь он мой, я бы отхлестал его как следует и добился своего.

— Ему никогда не нравился запах смерти, — объяснил Алехандро. — Поэтому он и уперся. А я знаю, что может натворить упирающийся конь, если на него давить, и не желаю повторения.

В памяти всплыло зрелище взбрыкнувшего осла и крик молодой испанки, когда из тележки, которую тащил осел, на мостовую выпал труп. То было начало долгого бегства Алехандро через всю Европу, которое закончилось в Лондоне. Он выбросил эти мысли из головы и покрепче взялся за деревянные жерди волокуши.

— Зачем нужно обязательно нести волокушу? — сказал он. — Может, легче тащить ее?

— Ага, и оставить за собой след, который сможет разглядеть даже любой дворянин, — усмехнулся Каль. — Даст бог, Наварра не пошлет своих людей искать меня до того, как мы вернемся за Жаном. Убегая нынче ночью, я, конечно, старался замести следы, но было уже темно, и я очень торопился. Не знаю, хорошо получилось или нет. — Он нервно оглянулся на четко различимую цепочку следов, которую они оставляли за собой. — Не знаю, как замаскировать эти следы.

— По-моему, нужно просто срезать ветку, — ответил Алехандро.

— Что ж, в этом есть толк. Как и в том, что я должен немного передохнуть.

Спустя несколько минут необычная троица возобновила путь. Кэт несла в одной руке маленькую лопату Алехандро, жалкую по сравнению с той тяжелой, железной, которую кузнец Карлос Альдерон когда-то выковал для него в Испании. Он использовал ее, чтобы выкопать тело покойника, и тяжко расплатился за этот «грех».

Муха лениво опустилась лекарю на нос. Он дунул вверх, она взлетела в поисках другой потной жертвы и в конце концов уселась на труп.

«Да и разве это грех — жажда знаний?» — спрашивал себя Алехандро.

Мерный, тяжелый шаг способствовал размышлениям.

«Почти десять лет прошло».

Эта мысль наполнила сожалением его душу, с каждым шагом он все глубже погружался в грустные воспоминания.

Полные хаоса годы, чума, всеобщая разруха и бегство. Вынужденный скитаться по всей Европе, он потратил это время, пытаясь избежать столкновения с войсками Эдуарда Плантагенета и огромного множества его родственников, из которых фактически состояла французская королевская семья. Казалось, никто из них не отдавал себе отчета в том, что истинный правитель Европы — бубонная чума, такая отвратительная, такая неумолимая болезнь, что даже Создатель наверняка трепещет в ее присутствии. На протяжении этого долгого десятилетия Алехандро наблюдал, как чума то ослабевала, то разгоралась с новой силой и так без конца, охватывая Францию, Англию, Испанию, Богемию и все другие страны, где могли существовать ее носители, крысы. Почти половина граждан этих так называемых «просвещенных» государств оказалась в могиле. На протяжении срока длиной в десятую часть столетия молодой врач с девочкой перемещались из одного «безопасного» места в другое, делая все, чтобы их не узнали — только ради того, чтобы убедиться: и это место недостаточно безопасно. Где бы они ни оказывались, всегда находились люди, которые, увидев рядом с золотоволосой девочкой смуглого мужчину, вопросительно вскидывали брови. Кем приходится ему эта маленькая красавица?

«Уж конечно, — говорили их обвиняющие взгляды, — она не может быть его дочерью. Ее лицо кажется таким знакомым… или она кого-то напоминает».

Первую холодную зиму они провели в пригородах Кале, переходя из одного покинутого дома в другой и всего на шаг-другой опережая тех, кто разыскивал их, соблазнившись изрядной суммой вознаграждения, назначенного за голову Алехандро. До него дошли слухи о гетто в Страсбурге, и они в отчаянной надежде поскакали туда.

Однако тем зимним днем они нашли не долгожданное безопасное убежище, a confutatis, maledictus.[6] Тысячи евреев из Базеля и Фридберга со своими пожитками сгрудились на городской площади, со всех сторон окруженные стоящими наготове лучниками и взбешенными христианами, выкрикивающими оскорбления и ни на чем не основанные обвинения в отравлении источников. Алехандро восхищался мужеством руководителей христианских общин Страсбурга, снова и снова повторявших, что им нет причин жаловаться на «своих» евреев, и молился Богу, чтобы этот мудрый подход возобладал.

Была пятница, тринадцатое. Он в ужасе смотрел, как разъяренная толпа вытащила из зала совета сочувствующих евреям руководителей христианских общин Страсбурга, заменив их своими сторонниками. Утром в День святого Валентина евреям предоставили выбор: баптизм или сожжение. Около тысячи вышли вперед, согласившись получить причастие святого Иоанна. Остальные, по слухам тысяч пятнадцать, были сожжены прямо в гетто, медленно поджарены на больших общих платформах; многие предпочли сами покончить с собой.

Даже сейчас он почти ощущал запах их витающего в воздухе пепла и слышал громкое ржание своего вставшего на дыбы коня. Грязь из-под копыт, казалось, снова летела в лицо, ослепляя, выжимая из глаз слезы. Алехандро погружался в этот ужас, взывая о милосердии, молясь об освобождении…

Из этой бездны его вырвал далекий голос Кэт.

— Père…

Она уже тысячу раз видела такое выражение на его лице и взгляд, подернутый поволокой боли. На него нередко вот так накатывало, казалось бы, совершенно неожиданно — точно тень огромной горы, спастись от которой можно было только с помощью света.

— Père, мы пришли.

Он выглядел сбитым с толку.

— Что? Куда?

— На поляну.

— А-а, ну да… — ломким голосом произнес он. — Так быстро?

Этот спокойный, явно не впервые практикуемый ритуал спасения отца дочерью не ускользнул от внимания их спутника.

«Им овладели какие-то ужасные воспоминания, и она вырвала его из них», — мысленно заключил он, опуская на землю концы жердей.

Алехандро, почти автоматически, сделал то же самое.

— Ну, не так уж быстро, — отозвался Гильом на его замечание, разминая затекшие руки. — Будете и дальше терзаться?

Лекарю понадобилось несколько мгновений, чтобы окончательно прийти в себя. Гильом внимательно вглядывался в его лицо. Алехандро потряс головой, прочищая мозги, и потер ладонями лицо.

— Нет, сейчас нам и без того забот хватит. — Он взял у Кэт лопату, приставил кончик к земле и надавил. — Похоже, почва тут мягкая. Давайте я буду копать, а вы оттаскивайте землю.

Гильом опустился на колени и голыми руками начал отбрасывать в сторону то, что выкапывал Алехандро. Кэт ему помогала, и очень быстро яма стала настолько глубока, что рыжеволосому французу пришлось спрыгнуть вниз и выбрасывать почву оттуда. Они прекратили работу, когда яма углубилась до уровня его груди.

— Хватит, я думаю, — сказал Гильом.

«Нет, нужно бы вырыть в полный человеческий рост, — подумал Алехандро, — а то звери разроют яму».

Ему, однако, приходилось видеть совсем неглубокие братские могилы, где лежали сотни погибших от чумы, едва присыпанные землей, и эта по сравнению с теми выглядела почти как королевский склеп. Он протянул Гильому руку, помог ему выкарабкаться наверх, и вдвоем они свалили тело в могилу, вместе с рукой раненого.

Когда яму забросали землей, мужчины в молчании замерли по сторонам могилы. Кэт удивило, что Гильом, так жаждущий предать тело товарища земле, как положено, сейчас, казалось бы, не проявлял никакого интереса к тому, чтобы позаботиться о его вечной душе. Пренебрежение Алехандро было объяснимым: он открыто презирал все христианские ритуалы. Однако девушка очень быстро поняла, в чем тут дело, поскольку еврей и француз примерно с равной степенью взаимного недоверия смотрели друг на друга. Молитвы о душе покойного были забыты.

«Ах, père, — с грустью подумала Кэт, — когда горечь перестанет разъедать тебе душу? И случится ли это когда-нибудь?»

Она знала — ему невероятно трудно проникнуться доверием к новому человеку, и он будет держать свои сокровенные мысли при себе, пока не почувствует, что ему ничто не угрожает.

Однако француз был не настолько осторожен или нерешителен.

— Ну, дело сделано, — сказал он. — Одному мне было не справиться, и я не могу выразить, как благодарен вам за помощь. А ведь вы меня совсем не знаете. Наверное, это говорит о родстве душ, о котором мы не догадываемся. — Он отошел к ближайшему дереву и отломил три длинные, покрытые листьями ветки. — Это чтобы заметать следы, когда пойдем обратно. — Он вручил ветки остальным. — И, может, по дороге мы сумеем разобраться, что же нас роднит. Думаю, для начала нужно рассказать друг другу, почему мы скрываемся.


Однако, пока они шли через лес, Алехандро и Кэт говорили мало; Гильом Каль не дал им такой возможности.

— Это было не сражение, а пародия на него, — рассказывал он. — Один купец как-то говорил мне, что есть такое словечко — фиаско — для описания того, когда все идет не так. Ну, хуже, чем в этом сражении, все пойти не могло. Противник превосходил нас числом, был лучше вооружен, и люди Наварры оказались гораздо более преданы ему, чем мы ожидали, хотя это казалось почти сверхъестественным — что этот изверг способен вызвать такое к себе отношение. — Он удрученно вздохнул. — Мы выступили против него вчера днем, когда узнали, что он собирается конфисковать у одного крестьянина приличный запас шерсти, которую тот благоразумно припрятал. Этот человек хотел продать ее и хорошо заработать на этом. А что, разве он не заслужил? Однако Наварра рассудил иначе. Он решил отослать шерсть ткачихам, на зимние туники для своих сторонников… мало ему, что отсюда и до Богемии он забирает себе каждый мешок пшеницы, каждую связку сосисок; теперь ему понадобилось и то последнее, благодаря чему эти несчастные могут прикрыть тело холодной зимой! И вдобавок ко всему королева и все ее дамы как раз были в замке. Объедались деликатесами, когда все крестьяне в округе умирают с голоду.

«Еда!»

Кэт почувствовала, что живот у нее свело. Вполуха слушая рассказ француза, она мечтала о золотистых булочках — в ранние времена их совместного путешествия Алехандро всегда извлекал их из какого-то потайного места в своей сумке — этой привычкой он был обязан давным-давно умершему товарищу, которым не раз восхищался.

«И я, маленькая дурочка, думала тогда, что здесь какая-то магия! Сейчас-то понятно, что это был простой здравый смысл».

Бросив взгляд на Алехандро, она заметила отрешенное выражение его лица.

«Наверное, тоже мечтает о магических булочках».

Гильом Каль продолжал говорить, на ходу оглядываясь и заметая следы веткой.

— Мы стояли твердо и, казалось, были близки к победе. — В его голосе послышалась ярость. — Но тут прямо ниоткуда возникли два рыцаря. Мы просто глазам своим не поверили! Кузены, один англичанин, другой француз, но оба поклялись не бросать леди в беде, и не важно, какого мерзкого плута она допустила к себе в постель. — В его словах отчетливо прозвучала горечь. — Это было для нас последней каплей. Они атаковали верхом, с мечами и луками; где нам выстоять против них со своими жалкими кольями и ножами? Не сомневаюсь, сейчас шерсть уже на пути к ткачихам Наварры, и кони, на которых ее увезли, проскакали прямо по телам тех, кто ее защищал.

Он, казалось, не знал усталости, подхлестываемый собственными словами.

— Они обращаются с крестьянами не намного лучше, чем с животными, и ждут, чтобы те работали, работали, работали! Однако во всей Франции не осталось ни одного плуга… хотя даже если бы они были, нет лошадей, кроме совсем дряхлых, чтобы тащить плуги. Но если бы каким-то чудом появились кони и плуги, ни у кого больше нет семян. Все съели…

Во время своих скитаний Алехандро и Кэт не раз слышали подобные сетования, но в силу необходимости ни во что не вмешивались, стараясь не обращать внимания на растущий хаос. Однако страстная речь Гильома вновь напомнила им об ужасном положении во Франции. Слушая его рассказ о борьбе за права жестоко угнетаемых крестьян, Кэт подумала, что он взвалил на свои плечи непосильную ношу и превратился в такого же гонимого, как они.

У него, однако, крепкие плечи, против воли обратила внимание она. Вообще он мужчина красивый и хорошо сложенный, хотя с необычной для француза фигурой: высокий, как люди в той стране, откуда она родом. Шагал Каль твердо и целеустремленно, в серых его глазах посверкивали искорки волнения; Кэт невольно загляделась на этого человека. Он, казалось, справился с пережитым этой ночью ужасом coup de grâce,[7] и в его голове роились новые планы.

Не успело солнце подняться высоко, как впереди стали видны знакомые приметы местности. Путники остановились в маленькой рощице, когда до дома оставалось шагов сто.

— Никаких признаков того, что здесь кто-то побывал, — глядя в прорехи между ветвями, заметил Алехандро, — однако само спокойствие настораживает.

— По сравнению с грохотом сражения это просто блаженство, — ответил Гильом и двинулся в сторону дома.

— Постойте! — Алехандро схватил его за руку.

— А как же Жан? Может, он нуждается в помощи?

Гильом попытался вырваться, но Алехандро держал крепко.

— Если ему суждено умереть от ран, сейчас он уже мертв. Потерпите немного. Угрозу часто сразу и не разглядишь. Чего не видят глаза, может почувствовать сердце. И моему сердцу эта мирная тишина кажется обманчивой.

Француз с явной неохотой снова присел на корточки и несколько мгновений сквозь ветки разглядывал местность.

— Ни глаза, ни сердце ничего мне не говорят, — буркнул он.

Алехандро с усмешкой посмотрел на него.

— Ваше сердце еще молодо. Доживете до моих лет и будете знать, что разбить его можно в одно мгновение. Когда-то у меня был друг, опытный воин. Он часто повторял, что такое безмятежное спокойствие должно настораживать.

Они еще несколько минут молча наблюдали за домом.

— Никого там нет, — в конце концов заявил Гильом. — Пошли, посмотрим на раненого. Если удастся, я отнесу его к родным, а потом попробую увидеться с теми, кто вчера уцелел.

И снова Алехандро сдержал пыл молодого человека.

— Ждите здесь. Я сам пойду и посмотрю, нет ли у нас незваных гостей. Мне почему-то кажется, что сейчас вас разыскивают упорнее, чем нас. — Он медленно встал. — Если никакой опасности нет, я вернусь за вами.

— А если есть? — после короткой паузы спросил Гильом.

— Тогда я закричу, как хищная птица. И вы возьмете мою дочь за руку и убежите. Она знает, где встретиться со мной снова. — Он улыбнулся молодой женщине и отеческим жестом погладил ее по щеке. — Уверен, все будет хорошо.

Он сделал несколько шагов в сторону дома, но потом остановился, вытащил из кармана маленький мешочек и вложил в руку Кэт. Звякнули монеты. Она сунула мешочек в карман юбки и понимающе кивнула. Алехандро устремил на дочь долгий взгляд, а потом сказал, обращаясь к Гильому:

— Пообещайте мне: если Господь пожелает разделить нас, вы сделаете все, чтобы мы снова воссоединились. И когда это произойдет, для вас же будет лучше, если Кэт ни на что не пожалуется.


Где бы они ни были во время своих скитаний с тех пор, как покинули Англию, им постоянно внушали беспокойство многочисленные окна в домах. Обозревая очередное выглядевшее покинутым жилище, они прежде всего задавались вопросом, не слишком ли много здесь способов заглянуть внутрь. Еврей-врач и его приемная дочь, христианка, поневоле приобрели немалый опыт в том, как укрыться от мира с помощью пергамента, или ткани, или деревянных планок. Он учил ее, успокаивал, а иногда и распекал в тусклом свете факелов и свечей. Оба страстно, почти отчаянно тосковали по дневному свету, но почти в совершенстве научились ориентироваться во тьме.

Однако сейчас он оказался в положении человека, желающего заглянуть внутрь собственного дома и посмотреть, изменилось ли что-нибудь за время их отсутствия. Сделать это можно было через единственное окно, занавешенное так тщательно, что заглянуть в него не представлялось возможным. Алехандро выругал себя за склонность делать хорошо все, за что бы ни брался.

Он прокрался между деревьями и проскользнул в конюшню. Упрямый конь был там, благодушно жевал траву, груду которой положили перед ним еще вчера. Вода в лотке кончилась, однако было ясно, что поход к ручью с ведром придется отложить до более благоприятного момента. Алехандро ласково погладил коня, тот в ответ негромко фыркнул — как будто понимая, что ржанием мог выдать местонахождение хозяина. Лекарь прошептал на ухо жеребцу несколько успокаивающих слов и снова выскользнул наружу.

Держась у самой стены, в тени, он крался вдоль дома. Добравшись до угла, присел на корточки и осторожно выглянул. Привязанных коней не обнаружилось, но на мягкой пыли виднелись следы копыт — множества копыт, — явно оставленные не одним конем; видимо, здесь побывал целый отряд верховых. Однако это, надо полагать, произошло давно, потому что пыль успела осесть.

«А ведь мы могли быть тогда здесь, — мелькнула не слишком приятная мысль, — если бы не похороны покойника. Но что, если они оставили кого-то внутри дома?»

Человеческих следов в направлении двери видно не было, но, может, их тоже затерли веткой, как делал он сам в лесу? Холод страха начал скапливаться внутри, хотя явного повода для этого не было. Дверь оставалась в том же положении, в каком была, когда они уходили, но это ни о чем не говорило: открыть и снова закрыть ее ни для кого не составило бы труда.

«И почему я не оставил на двери прутик, или камешек, или еще что-нибудь, как поступаю обычно, чтобы по возвращении сразу стало ясно, прикасались к ней или нет?»

Ответ был предельно прост: Алехандро так взволновало внезапное появление француза и то, как тот разглядывал Кэт, что все остальное выскочило из головы. Понимая, что эта промашка может дорого им обойтись, он клял себя на чем свет стоит.

Он прокрался вдоль передней стены, на пробу постучал в дверь и сделал шаг назад, дожидаясь, не последует ли изнутри какого-нибудь ответа, но услышал только стон привязанного к столу раненого. Вжавшись спиной в стену, Алехандро выждал еще несколько мгновений — это время показалось ему вечностью, — но никто не появился. Тогда он решительно — или безрассудно — сильным толчком распахнул дверь. Она со скрипом отворилась.

Он замер в нерешительности, опасаясь, что сейчас столкнется с каким-нибудь самодовольно ухмыляющимся рыцарем, предвкушающим, какой огромный выкуп получит за всех прячущихся тут. За голову француза наверняка назначена приличная награда, может, даже больше, чем за голову самого Алехандро. И вдобавок немалая сумма за королевскую дочь. В целом очень даже неплохая добыча.

Однако, слава богу, никого внутри не оказалось. Его встретили лишь стоны и мольбы однорукого раненого, которому повезло — если это слово было к нему применимо, — что он вообще еще дышал. Некому было помочь ему оправиться, поэтому он лежал в собственных нечистотах и пропитанных кровью повязках. В закрытом доме воздух пропитался запахом его выделений. И все же он был жив и имел силы стонать.

«Неплохой знак», — с облегчением подумал Алехандро.

Он вошел, настороженно оглядываясь; сначала посмотрел за дверью, никого там не обнаружил и закрыл ее за собой. Поворошил пепел в камине, нашел тлеющий уголек и зажег свечу. Дождался, когда глаза привыкнут к полумраку, и быстро оглядел все вокруг.

«Как будто ничего не тронуто, — подумал он, — но как-то, по-моему, уж слишком нетронуто».

Книга, которую он изучал прошлой ночью, по-прежнему лежала рядом с его тюфяком. Он сунул руку под тюфяк, нашарил металлическое кольцо и с огромным усилием потянул его вверх, подняв скрытую деревянную панель. Заглянул в подвал и увидел, что его драгоценная кожаная сумка по-прежнему на месте. Он поднял сумку; судя по тяжести, ее содержимое осталось неприкосновенным. Положил сумку и опустил крышку тайного подвала, облегченно улыбаясь и думая о том, что, когда они наконец осядут где-нибудь, он сможет купить Кэт любые сорочки, какие еще остались во Франции, — если она пожелает.

Сейчас, ясное дело, им снова придется переселиться. Алехандро не сомневался — те, кто преследует француза, будут делать это со всей яростью и неотступностью.

«Каков он, однако, — мелькнула мысль. — Либо невероятно храбр, либо безрассудно глуп. Повел людей в атаку на замок, где находились женщины и дети королевских кровей. Такое не прощают».

— Вы, конечно, должны были осознавать, — говорил Алехандро Гильому, когда они шли через лес, — что слух о вашем нападении немедленно дойдет до всех рыцарей, где бы они ни были. Леди в опасности, а раз так, то можно забыть о разногласиях и раздорах. Любой рыцарь, будь он англичанин, француз или даже богемец, тут же бросится на помощь! Таков рыцарский долг.

— И откуда лекарю известно о таких вещах? — поинтересовался Карл.

— Я ученый человек. — Вот все, что Алехандро осмелился сказать, хотя мысленно добавил: «Ученый человек, которому сам король Англии обещал рыцарское звание и руку фрейлины принцессы Изабеллы…»

Раненый на столе снова вскрикнул от боли, и Алехандро выбросил из головы воспоминания. Бедняга вспотел, но, приложив руку к его лбу, лекарь не почувствовал жара.

«Он вспотел от боли, а не от лихорадки», — понял Алехандро.

Он влил в рот раненому немного воды и рукавом вытер потеки слюны на подбородке.

— Прости, но больше ничем не могу тебе помочь, — мягко сказал он.

Несчастный в конце концов смог заговорить.

— Я не чувствую боли в обрубке, но то, что раньше было и чего теперь нет, как будто горит огнем, — прохрипел он. — Словно моя рука горит в аду, но все еще связана со мной.

Алехандро уже приходилось слышать такое от тех, кто потерял руку или ногу, — как будто фантомная конечность продолжает жить собственной жизнью и не дает забыть о себе оставшемуся телу.

— Мы ее похоронили. Сожалею, что пришлось отнять ее, но не сделай я этого, ты уже был бы на пути к вечности.

— Если Наварра найдет нас, — в голосе человека зазвучал страх, — ему доставит удовольствие отнять мне вторую руку. — Он попытался приподнять голову и оглянуться. — А где Гильом? Если его схватят, нашему делу конец!

Алехандро вытер ему лоб.

— Ждет неподалеку отсюда вместе с моей дочерью. Я сделаю для тебя все, что смогу, а потом подам им знак возвращаться. Работать сподручнее, когда он не стоит за спиной. Он… отвлекает внимание, — приговаривал Алехандро, обтирая и осматривая пациента, на которого, казалось, его слова действовали успокаивающе. — И конечно, Наварра не причинит тебе вреда. Это был бы тяжкий грех — не проявить милосердия к тому, кто так сильно изувечен, в особенности после того, как мы потрудились, спасая тебя. За такой грех любого ждет Божья кара.

— Когда Наварра творит свои грязные дела, Бог смотрит в другую сторону.

— Бог никогда не смотрит в другую сторону, друг мой. Он видит все. Сейчас, к примеру, Он, безусловно, видит твою рану. И выражается это в том, что я здесь и стараюсь облегчить твои страдания.

Алехандро начал разматывать повязку на обрубке.

«Может, жизнь без рук хуже смерти?» — с содроганием подумал он.

И возблагодарил судьбу за то, что, скорее всего, никогда этого не узнает.

Внезапно в тишине ему почудился отдаленный стук копыт. Он замер, прислушиваясь. Звук, казалось, на мгновение исчез, но потом послышался еще громче и определеннее. Пациент в безмолвном страхе посмотрел на дверь. Он снова обмочился, понял Алехандро. Лекарь торопливо замотал ту же повязку, кляня свое невезение. Он даже руки не успел вымыть, а ведь недавно брался за мертвое тело.

«Но какое это будет иметь значение, если всадники не проскачут мимо? — подумал он, чувствуя, как заколотилось сердце. — Боже, сделай так, чтобы они вообще не заметили этого дома!»

Алехандро остановил свой выбор на нем именно из-за его уединенности; здесь, казалось ему, они будут в большей безопасности. Война и чума унесли так много жизней, что сейчас пустовали сотни домов. Однако Гильом Каль нашел их без особого труда и наверняка оставил какие-то следы, как ни пытался их скрыть.

«Неужели я не мог отыскать ничего получше?»

Он начал отвязывать жалобно бормочущего пациента, однако цокот копыт раздавался теперь совсем близко. Он достал из сапога нож и принялся разрезать полоски ткани, на которые разорвал сорочку Кэт. Однако за время его отсутствия льняная ткань, казалось, задубела, а нож необъяснимым образом затупился. Так и не освободив до конца пациента, Алехандро кинулся к окну, содрал с него занавеску, приложил руки ко рту «ковшиком» и издал крик сокола; ах, как ему сейчас хотелось действительно стать им! Схватив металлическое кольцо под тюфяком, он с силой дернул крышку подвала вверх и убедился, что внизу вполне достаточно места для двоих.

Однако ему помешала нехватка не места, а времени. Копыта грохотали, точно гром, стало слышно фырканье взмыленных коней. Как Господь рассудит — должен ли он спасаться прежде всего сам, если не ради себя, то ради Кэт? И ради всех тех страждущих, которым он еще может помочь в отпущенное ему время?

Обдумывать эту проблему не было времени. Он в отчаянии прошептал, обращаясь к раненому:

— Прости, мне очень жаль, до глубины души. Умоляю, не выдавай нас. Ради моей дочери. Бог да пребудет с тобой.

После чего юркнул в подвал и лег на землю рядом со своей сумкой. Крышка упала, вместе с ней тюфяк и все остальное. Прежде чем глаза освоились во мраке, всадники остановились рядом с домом. Стало слышно, как распахнулась дверь и мужские голоса заговорили по-французски. Внезапно возникло ощущение, что мочевой пузырь переполнился и вот-вот лопнет. Алехандро лежал, моля любого бога, который его слышит, чтобы еще хоть раз в жизни иметь возможность облегчиться стоя.

Четыре

Рядом с постелью Абрахама Прайвеса в Мемориальном госпитале Джеймсона сидела женщина, в которой любой безошибочно узнал бы мать мальчика, если не из-за их явного внешнего сходства, то по удрученному выражению ее лица. Джейни вскинула руку, собираясь постучать в приоткрытую дверь, но потом передумала. Миссис Прайвес сжимала руку сына и что-то негромко говорила ему; не стоило им мешать.

«Скорее всего, он все слышит», — с грустью подумала Джейни, хотя не была уверена, появится ли у нее возможность проверить слух мальчика.

А мать тем временем будет ждать — малейшего признака того, что сын слышит ее, и, более того, возвращения того мальчика, которого она знала. Она не одинока в этих чувствах; в мире всегда есть матери и отцы, ждущие возвращения своего ребенка, что бы под этим ни подразумевалось.

Несколько лет назад Джейни стояла у этой самой больницы, перед поспешно возведенной оградой — леденящей душу данью военному положению, с которым до Вспышки не сталкивались ни она, ни кто-либо из тех, кто тогда стоял рядом. На протяжении всей жизни Джейни не происходило ни войн, ни гражданских волнений, однако сама эта ограда воспринималась как чужеземный захватчик. Ненавистный барьер продолжал делать свое грязное дело и после того, как был убран, и его вид навсегда отпечатался в памяти Джейни. Она и сотни других людей умоляли пропустить их за него, но их не подпускали копы с ружьями наготове, выглядевшие такими же испуганными, как толпа, которую им вменялось в обязанность сдерживать. У многих из этих противостоящих друг другу людей в больнице лежали родственники, или друзья, или просто знакомые, которые внезапно стали жертвами смертоносной бактерии. Чума изменила все, всех, везде, и хотя сейчас условия стали гораздо легче и жизнь почти вошла в нормальную колею, она больше никогда не будет такой, как прежде.

Джейни стояла у входа в палату Прайвеса и ждала, рассеянно потирая ладонь и погрузившись в воспоминания о тех мрачных временах. Все словно снова ожило перед ней: ощущение холодных металлических звеньев заградительной цепи, металлический запах, который они оставляли на пальцах, мигалки на машинах «скорой помощи», караваном медленно тянущихся по девятому шоссе в сторону временного крематория, который так до сих пор и не демонтировали. В сырые дни Джейни иногда казалось, что она чувствует запах сажи — тела сжигали, чтобы зараза, сгубившая людей, не распространялась дальше. Однако она распространялась, а кое-где не угасла и до сих пор. Наверное, ее никогда не удастся искоренить полностью, можно лишь все время подавлять.

Среди погибших была и ее единственная дочь, которая никогда не вернется, сколько бы Джейни ни ждала.

Выждав еще несколько мгновений, она негромко постучала в дверь. Мать повернула голову.

— Миссис Прайвес?

Женщина кивнула.

— Я Джейни Кроув, из «Фонда новой алхимии». Мы… э-э…

Миссис Прайвес, рыхлая женщина с седеющими волосами, в очках с толстыми бифокальными стеклами, быстро вскочила, нервно пригладила блузку и сказала тоненьким голосом:

— Ох, да.

Джейни остановилась в дверях, не зная, что делать. Миссис Прайвес жестом пригласила ее войти.

— Я не хочу мешать…

Губы женщины тронула чуть заметная улыбка.

— У меня не один ребенок, так что я привыкла к этому. — Она повернулась к сыну. — Аби не… приходит в сознание, так мне кажется, поэтому вы вряд ли его побеспокоите.

Джейни подошла к постели.

— Этого никто никогда не знает. Надеюсь, что смогу побеспокоить его. И очень надеюсь, что это быстро выяснится — удалось мне побеспокоить его или нет.

Миссис Прайвес перевела взгляд с сына на Джейни.

— Это определенно стало бы шагом вперед. У вас есть новости… в смысле, вы хотите сообщить мне что-то?

Джейни понимала суть ее вопроса. Это очень грустно, но люди часто стесняются спросить о том, что имеют право знать. Как случилось, что эта манера увиливания так широко распространилась, стала практически повсеместной? Джейни сама нередко испытывала подобные чувства и ненавидела себя за это, потому что боязнь задать прямой вопрос могла основываться только на страхе.

— Я пытаюсь добиться, чтобы мы смогли забрать его в свой медицинский центр. Не скрою, я столкнулась с определенными трудностями. Нужно решить кое-какие финансовые проблемы.

Выражение горечи возникло на лице матери.

— Всегда так.

— Согласна. Мне очень жаль, в особенности если выяснится, что я обнадежила вас без достаточных на то оснований. Если это вас хоть немного утешит, вы не одиноки — мы пытаемся забрать к себе еще одного мальчика, у него схожая с Абрахамом проблема…

— В каком смысле схожая? — перебила ее миссис Прайвес.

— Раздробление костей примерно того же рода.

— А мне говорили, что такое случается редко.

— Да, так считается.

— А вы что думаете?

Джейни заколебалась; ей хотелось сформулировать ответ максимально четко, но по возможности не огорчая женщину.

— Вообще-то никто пока серьезных исследований в этом направлении не проводил. Я сейчас пытаюсь добиться разрешения произвести системный поиск схожих случаев.

— Это трудно?

— К несчастью — или к счастью, все зависит от точки зрения, — да, это трудно. Но не невозможно. Фонд располагает большими возможностями с точки зрения получения доступа к базе данных.

— А этот другой мальчик местный?

— Из Бостона.

— Ох! Тогда, наверное, это еще сложнее.

Джейни помолчала.

— Нет. Полагаю, что нет.

Она молча скрестила пальцы за то, чтобы позволение на доступ, запрос о котором она уже подала, было получено, и подумала: «Когда речь идет о таких случаях, местными можно считать всех, кто живет в том же полушарии».


Она так увлеклась телефонными звонками по поводу Абрахама, что почти забыла о своей дневной встрече. Однако в конце концов возникла более или менее свободная минутка, Джейни заглянула в рабочий блокнот, и вот она там — встреча, о которой она договорилась несколько дней назад и чуть не забыла.

Так можно и опоздать, спохватилась она, схватила сумочку и выскочила за дверь.

Лифт, в котором она спускалась, обитый темными панелями и отделанный латунью, выглядел так, как будто сохранился еще со времен коммерческого банка, когда-то занимавшего это здание, но не устоявшего под прожорливым натиском Доктора Сэма и так и не сумевшего возродиться. Это был классический случай времен Вспышки — когда большая корпоративная рыба пожирала маленькую рыбку и почти вся прибыль доставалась наиболее пробивным и удачливым акционерам, у которых хватило предусмотрительности сорвать банк, пока бушевал мор.

Джейни повезло больше обычного — когда она сбегала по гранитным ступеням, как раз подошел нужный автобус. Она приложила правую ладонь к сенсору у входа и поднялась в автобус, едва открылась дверь, жалея, что не может поехать на машине — это было бы намного быстрее. Едва данные обо всех поездках сегодняшнего дня поступят в Большую базу, в ее файле будет сделана пометка об этой автобусной поездке. Как женщина одинокая, бездетная и не имеющая иждивенцев, она попала в самую низкую категорию с точки зрения распределения топлива и уже использовала большую часть своего бензина на сомнительные прогулки. Большая база бдит, от нее не ускользает ничто. Джейни постаралась выкинуть эти мысли из головы.

«Может, если процесс иммиграции упростят, рабочих для производства топлива снова станет хватать, — с надеждой подумала она, когда автобус тронулся в путь. — Может, и Брюс смог бы приехать, если бы согласился работать на очистительном заводе…»

Если ее заокеанский любовник сумеет когда-нибудь вернуться в Соединенные Штаты, он заработает больше, занимаясь очисткой нефти, чем в качестве врача в какой-нибудь больнице. Эта мысль заставила ее иронически хмыкнуть.

Национальное хранилище еврейских книг находилось совсем неподалеку от остановки автобуса, среди буйно разросшихся деревьев в северном конце университетского кампуса. Гармонично вписываясь в окружающие его деревья, это потрясающе современное здание благодаря умелому дизайну, скрывающему его размеры, выглядело весьма скромно. Джейни проводила здесь исследования раньше и знала, что система безопасности в хранилище оборудована на самом высоком уровне; этого почти до неприличия настойчиво добивалась хранительница, с которой у нее сегодня была назначена встреча. Обшивка здания из грубо обтесанных досок скрывала непроницаемую для пуль, бомб и огня конструкцию из стали и бетона, защищающую бесценное содержимое хранилища от злонамеренных покушений, которые политически значимое учреждение подобного рода, несомненно, могло провоцировать.

Хранительница, Майра Росс, седоволосая женщина лет шестидесяти, обладала духом и личностными качествами, казавшимися несоразмерными ее миниатюрному облику. Когда пару недель назад они впервые встретились на открытии какой-то выставки, эта крошечная женщина смотрела снизу вверх на высокую, все еще темноволосую Джейни с нескрываемой завистью, но очень быстро очаровала ее умом, несомненным обаянием и интеллигентностью. В свете той энергии, которую излучала хранительница, ее зависть показалась Джейни забавной, поскольку, по ее представлениям, сама она такой жизненной силой не обладала.

Майра встретила Джейни в приемной, крепко пожала ей руку и повела в свое личное «логово» со словами:

— Должна признаться вам, доктор Кроув, в нашей практике редко случаются потенциальные дары, окруженные столь интригующими обстоятельствами. Обычно я хорошо представляю себе объекты, по поводу которых со мной входят в контакт. Однако вы меня ошеломили и, позвольте добавить, очаровали.

Она сделала жест в сторону удобного кресла, куда Джейни и опустилась.

Быстро оглянувшись, она увидела, что на стенах офиса висят впечатляющие дипломы и сертификаты вперемежку с фотографиями, где была изображена сама хранительница вместе с дарителями, среди которых узнавались очень, очень известные люди.

— Вы встречались с Барбарой Стрейзанд? — с благоговением спросила Джейни.

— Несколько раз. Ей очень нравится наше хранилище.

— И что она собой представляет?

— О, она замечательная женщина. Истинная леди, в отличие от некоторых наших дарителей. «Вот вам чек, а теперь мне пора» — только на это и хватает многих из них. На самом деле они хотят остаться в стороне. Однако Барбара лично организовала здесь прием. Это было потрясающе. И она все еще очень хороша собой. Нам всем не помешало бы выглядеть точно так же.

— Не в этой жизни, — с иронической улыбкой ответила Джейни.

— Ну, да… у каждого из нас своя ноша. Но у вас, насколько я понимаю, нет причин жаловаться. А теперь не будете ли так любезны рассказать чуть побольше об этой вашей книге. Как я уже говорила, вы меня заинтриговали.

— На самом деле это, скорее, дневник, — заговорила Джейни. — Первоначально он принадлежал еврею-врачу, жившему в четырнадцатом столетии. Впоследствии он прошел через руки множества людей, и все они использовали его по назначению — описывали случаи из своей врачебной практики. — Она помолчала. — По правде говоря, я удивилась бы, если бы выяснилось, что вы уже слышали об этом дневнике. До сих пор его практически никто не видел — по крайней мере, насколько мне известно. Более шестисот лет он пролежал в одном и том же месте, в маленьком доме в пригороде Лондона. Слово «интригующий», наверное, уместнее было бы применить к тому, каким образом он попал в мои руки, поэтому-то я и не слишком распространялась на эту тему.

— Вы должны рассказать мне о том, как получили его, доктор Кроув. Можете не сомневаться, все услышанное останется строго между нами.

— Понимаю. И уверена, что так оно и было бы. Однако в том, каким образом он попал ко мне в руки, есть элемент некоторой… нелегальности, так бы я выразилась. Не уверена, что вам следует знать об этом. По крайней мере, без особой необходимости. — Испытывая неловкость, она поерзала в кресле. — Однако в последнее время у меня возникло чувство, что дневник нужно хранить в более надежном месте, чем то, где он сейчас находится. Ну, я начала разузнавать, где бы это могло быть, и наткнулась на вас.

Майра Росс вперила в Джейни неожиданно суровый взгляд — как будто погрозила указательным пальцем.

— Если он украден, вы должны рассказать мне об этом. Потому что в этом случае, конечно, вы понимаете, мы не можем…

— Нет. Я его не украла. И не думаю, что это сделал кто-то другой. Как я уже сказала, долгие века он был потерян для мира. Пока… давайте просто ограничимся констатацией того факта, что его последний владелец мертв, сгорел во время пожара, дотла спалившего его дом. — Это была правда, пусть и не вся. — Наследников у него нет. Фактически я спасла дневник, когда все это произошло, а иначе и он сгорел бы. Поверьте, это была бы ужасная потеря.

— Если все так и есть, как вы говорите, то безусловно. — Откинувшись в кресле, Майра несколько мгновений вглядывалась в лицо Джейни. — Итак, вы хотите, чтобы дневник хранился здесь. Простите за прямоту, но я рискну предположить, что вы хотите получить что-то взамен. Так обычно делается.

— Я хочу получить гарантию того, что буду иметь к нему доступ всякий раз, когда пожелаю. И ваше обещание, что если вы когда-нибудь купите его у меня, то никому больше не продадите.

— Я могу обещать, что вы будете иметь к нему доступ в часы, когда хранилище открыто, и даже в другое время, если договоритесь об этом заранее. С учетом соображений безопасности, конечно.

— Да. Это понятно.

— А что касается покупки дневника… Если ваше право обладания им хоть в чем-то сомнительно, то проблемы будут и у нас, и мы при всем желании не сможем продать его снова. С другой стороны, если все, что вы рассказали, правда, то наше владение им особых вопросов не вызовет, так что, наверное, имеет смысл подумать о покупке. Существует множество вариантов. Первое, что приходит на ум, это соглашение, предпочитаемое многими учреждениями нашего типа, — так называемое «долговременное» хранение, закрепленное контрактом. В этом случае тетрадь всегда будет принадлежать вам. Мы будем хранить ее здесь, будем выставлять, но она останется вашей собственностью. Вы сможете одалживать ее кому-либо, если вам потребуются деньги, брать в личное пользование и так далее. Вы наверняка видели таблички в музеях, на которых написано что-то вроде «Из собрания такого-то».

— Видела. Но я не хочу, чтобы где-нибудь фигурировало мое имя.

— Тогда можно написать «Из анонимного собрания», если вы это предпочитаете.

— Так предпочтительнее, да.

— Никаких проблем. Это стандартная практика. Теперь, если вас устраивают наши условия, необходимо произвести оценку дневника, чтобы застраховать на соответствующую его ценности сумму. На сколько он застрахован у вас сейчас?

— Ни насколько, должна признаться к стыду своему. У меня просто обычная страховка на дом.

Хранительница окинула Джейни критическим взглядом.

— И как вам удается спать по ночам, доктор Кроув?

— Не знаю, — с виноватым видом ответила Джейни. — Честно говоря, некоторые ночи я совсем не сплю. Отчасти поэтому я здесь.

— Ну, так все оставлять нельзя, согласны? Приносите свое сокровище сюда, и чем скорее, тем лучше. И будьте осторожны.


Разница во времени — вот еще одна вещь, к которой Джейни никак не могла привыкнуть. Она все еще была на работе, а Брюс готовился ложиться спать. Они заранее договорились о разговоре, но она на несколько минут опоздала, и, когда наконец спохватилась, он уже ждал, улыбаясь ей с экрана компьютера — видение в клетчатой фланелевой пижаме.

— Симпатичная пижамка, — заметила она. — Новая?

— Да. Нравится?

— Ага.

— У «Харродза» была распродажа. Я и тебе кое-что купил. Из нижнего белья.

— Ох, покажи!

— Ни за что! Подождет до личной встречи.

— Которая состоится, рада тебе сообщить, в следующем месяце.

— Да ты что? Ох, господи, это замечательно! Где?

— Ни за что не догадаешься. В Исландии.

Восторг его несколько поубавился.

— Ты права. Что-что, а это мне никак не пришло бы в голову.

— Агент говорит, это очень спокойное и замечательное место.

— Джейни, это же просто большая скала у черта на рогах.

— Нас это волнует? Думаю, мы найдем чем заняться. И она обещала прислать мне буклет, так что в свободное время мы будем знать, куда пойти.

— На какое время ты можешь уехать?

— На пять или, может, шесть дней.

— Тогда нам не понадобятся никакие буклеты.

Джейни рассмеялась.

— Я тоже об этом подумала. Агент обещала, что окончательный маршрут будет уточнен через пару дней.

— Хорошо. Перешли его мне…

— Конечно, как только получу. — Она помолчала. — Как же я соскучилась по тебе. Понимаю, по телефону такие вещи не передашь, но, надеюсь, ты знаешь это, чувствуешь. Я очень хочу, чтобы ты почувствовал это.

— Я чувствую и тоже соскучился по тебе.

— Извини, что опоздала со звонком.

— Все в порядке. Я еще не спал. Уже пару ночей только беспокойно мечусь и ворочаюсь. Вроде как места себе не нахожу… столько нерастраченной энергии.

Она игриво усмехнулась.

— Проблемы с правой рукой?

— Ха-ха! Я левша, помнишь?

— Ох, да. Мы так давно не виделись, что я забыла. Прости. У меня была важная встреча. — Она снова помолчала. — Сегодня днем я ходила в хранилище еврейских книг.

Лицо Брюса слегка омрачилось.

— Зачем?

— Хочу передать им на хранение дневник.

— Ох, бога ради, снова об этом… ты же обещала, что не будешь зацикливаться на нем.

— Я и не зацикливаюсь. Просто… проявляю осторожность. Я беспокоюсь — вдруг с ним что-то случится? Я никогда не прощу себе.

— Джейни, ну что может случиться? У тебя же установлена сигнализация, и соседи, по твоим словам, приличные люди.

— Это так, но не так давно неподалеку отсюда произошло несколько ограблений. Мне страшно…

— И конечно, ворам позарез нужна заплесневелая старая тетрадь, хотя все твои драгоценности хранятся дома. Перестань. Вряд ли кто-то позарится на твой дневник.

— Может, и нет. Но я беспокоюсь.

— Ну, не вижу в этом смысла, однако делай, что считаешь нужным. Просто, мне кажется, ты могла бы тратить энергию на более важные вещи.

Внезапно в разговоре возникла пауза.

— Кстати, есть какие-нибудь новости? — в конце концов спросил Брюс.

— Есть, — со вздохом ответила Джейни. — Том сказал, мое прошение о восстановлении на работе снова отклонили.

— Мне очень жаль. — Брюс помолчал, прежде чем задать следующий вопрос. — А насчет остального что он говорит?

— Пока ничего не слышно.

— У него есть хоть какое-то представление о том, когда может быть принято решение?

— Нет.

— Ну, значит, это надолго.

На это Джейни возразить было нечего.

— По правде говоря, я думала, что к этому времени хоть что-то уже прояснится. Остается последовать совету Тома и «проявлять терпение».

— Наверное. Просто это так трудно… Но, мой бог, мы же увидимся в следующем месяце. Кажется, со времени нашей последней встречи прошла целая вечность. В смысле, личной встречи.

— Та


Содержание:
 0  вы читаете: Огненная дорога The Burning Road : Энн Бенсон  1  Один 1358 : Энн Бенсон
 2  Два 2007 : Энн Бенсон  3  Три : Энн Бенсон
 4  Четыре : Энн Бенсон  5  Пять : Энн Бенсон
 6  Шесть : Энн Бенсон  7  Семь : Энн Бенсон
 8  Восемь : Энн Бенсон  9  Девять : Энн Бенсон
 10  Десять : Энн Бенсон  11  Одиннадцать : Энн Бенсон
 12  Двенадцать : Энн Бенсон  13  Тринадцать : Энн Бенсон
 14  Четырнадцать : Энн Бенсон  15  Пятнадцать : Энн Бенсон
 16  Шестнадцать : Энн Бенсон  17  Семнадцать : Энн Бенсон
 18  Восемнадцать : Энн Бенсон  19  Девятнадцать : Энн Бенсон
 20  Двадцать : Энн Бенсон  21  Двадцать один : Энн Бенсон
 22  Двадцать два : Энн Бенсон  23  Двадцать три : Энн Бенсон
 24  Двадцать четыре : Энн Бенсон  25  Двадцать пять : Энн Бенсон
 26  Двадцать шесть : Энн Бенсон  27  Двадцать семь : Энн Бенсон
 28  Двадцать восемь : Энн Бенсон  29  Двадцать девять : Энн Бенсон
 30  Тридцать : Энн Бенсон  31  Тридцать один : Энн Бенсон
 32  Тридцать два : Энн Бенсон  33  Тридцать три : Энн Бенсон
 34  Тридцать четыре : Энн Бенсон  35  Тридцать пять : Энн Бенсон
 36  Тридцать шесть : Энн Бенсон  37  Тридцать семь : Энн Бенсон
 38  Эпилог : Энн Бенсон  39  Использовалась литература : Огненная дорога The Burning Road
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap