Приключения : Исторические приключения : VI : Пьер Бенуа

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9

вы читаете книгу




VI

Дойдя до кульминационной точки моего рассказа, я должен собраться с мыслями. Бросаю взгляд назад. Все прошлое встает перед моими глазами: мое детство, проведенное в скитаниях по разным гарнизонам, знакомства, которые прерывались, едва успев завязаться; города, куда мы приезжали дождливой ночью, — какой-нибудь Аббвиль или Кастр, смотря по тому, куда получили назначение, исходящее от какого-нибудь помощника начальника канцелярии на улице св. Доминика; учение, идущее кое-как; раздачи наград, на которых не получаешь ничего, кроме похвальных отзывов, потому что опоздал с подачей сочинений; с грехом пополам достигнутое звание бакалавра; Сен-Сир; война, которая ставит меня, бедного юнца, перепуганного своею ответственностью, во главе отряда из шестидесяти человек…

Нелепая судьба! Разве могло при таких условиях найтись время и случай изучить страшные тайны жизни? Какое оправдание для больных нервов, подвергавшихся в самой нежной юности таким хаотическим впечатлениям!

И вдруг, после четырехлетнего кошмара войны, — Восток — бледный и розовый, обаяние побед, духов, женщин и цветов на берегу многозвучного моря, высокие оклады, — словом, мираж, которому поддавались и более сильные люди, чем я. Не всем же быть Вальтерами!

Душный зной восходящего солнца окутывал город своими нездоровыми испарениями. В зеленых болотах заквакали лягушки со всевозрастающим ожесточением. Вместо кепи — холщовые каски. Пыльный покров лег на оливы и кактусы. Ливан, освобожденный от последних снегов, высился в неумолимой лазури, громадный и красный. Пришла пора уезжать в Алей.

Алей — летнее местопребывание административного и светского Бейрута. Хоть сколько-нибудь зажиточная семья считает ниже своего достоинства проводить лето на берегу моря. С пятнадцатого июня на горной дороге появляется беспрерывная вереница ломовых, которые перевозят половину города туда, на высоту восьмисот метров, на уровень облаков, на скалистые террасы, откуда виден весь город, лихорадочный и больной, купающийся в неподвижно застывших испарениях.

Там воздух, свободный от миазмов, свеж и чист. Чувствуешь себя словно воскресшим. Ночи — почти холодные. «Знаете, приходится даже укрываться…» Сокращенная работа, полуденный отдых, теннис, прогулка по окрестностям… А вечером, под звуки оркестра, оркестра жалких русских эмигрантов, томные молодые азиатки, в батисте с de la Paix , на блистающих террасах отелей танцуют фокстрот с офицерами и моряками!..


Мишель не имела возможности переехать в Алей, так как ее отец задержался по делам службы в Бейруте. Она провожала меня, с трудом скрывая огорчение, которого не могло рассеять мое обещание приходить к ним обедать каждый раз, когда я буду в Бейруте. Неужели она уже тогда подозревала что-нибудь? Не знаю… О милая Мишель, если бы ты только могла знать, как бранил я себя в более спокойные минуты!.. Но минуты эти становились все реже и реже…

Если расстояние между Мишель и мною теперь увеличивалось, то, напротив, расстояние, отделявшее меня от графини Орловой, все более сокращалось. От Алея до Калаат-эль-Тахара было четверть часа ходьбы. Таким образом, я мог бывать ежедневно у Ательстаны без особого ущерба для своих занятий.

Но вскоре эти законные минуты свободы перестали меня удовлетворять. Мало-помалу я начал чувствовать, что работа моя становится мне в тягость. Я стал завидовать праздным людям, деньги которых делают их хозяевами своей судьбы. Деньги! Кажется, я в первый раз пишу здесь это слово. Но, увы, — далеко не в последний!

Я уходил из Калаат-эль-Тахара каждый день часов в восемь утра. Как только рассвет начинал вызывать из мрака тысячи пленительных мелочей в комнате Ательстаны, я просыпался. Облокотившись, целыми часами любовался я ее прекрасным покоящимся телом. Вчерашний багрянец ее накрашенных губ к утру становился розовым. Темные круги вокруг подведенных век уступали место прелестным томным теням, заставлявшим меня трепетать от горделивого счастья. Умиротворенное сном лицо казалось девственным, как лицо Мишель.

Я приближался, затаив дыхание. Наши головы почти соприкасались. Что таилось за ним, за этим тонким бледным челом? Я склонялся ниже… Она чуть заметно улыбалась, словно от дивных грез. Тогда я одевался, безумно боясь разбудить ее.

Солнце, пробиваясь сквозь занавески, уже начинало играть на великолепных коврах этой комнаты. Оно заставляло сверкать темно-синие краски Сальванабада, блеклую зелень Жорда, серые тона Сенне, красный огонь Хороссана. Ковер заглушал шум моих шагов, как бархатный, упругий газон. Я подходил к двери. Опершись одной рукой на мраморную колонну, а другой приподняв дамасскую портьеру, с таким волнением глядел я на спящую Ательстану, будто мне предстояло навек расстаться с ней.

На улице ослепительно сверкало ливанское летнее утро. Как птицы с ветки на ветку, прыгали в ста футах над моей головой со скалы на скалу козы. Утренний ветерок раскачивал на старых стенах гирлянды плюща, гудящие насекомыми. Туда— сюда расхаживали молчаливые важные слуги. Над поверхностью водоемов скользили фалькенгейнские лебеди, красивые северные птицы, радуясь, что они плавают под этим сверкающим синим небом.

Автомобиль Ательстаны довозил меня до Софара. Там я садился в наемный «Форд», не желая быть замеченным алейскими жителями в роскошном «Мерседесе» графини Орловой. Так было вначале. Потом я стал уже менее щепетилен.

В продолжение дня я занимался делами, завтракал с несколькими товарищами, которые в первое время дружески подшучивали над моим счастьем. Около восьми часов вечера Ательстана выходила из автомобиля возле отеля «Бельведер», и мы обедали вместе. В вечера балов — балов, на которых она была царицей, — она проводила время в Алее до трех часов ночи. Обычно же уже в полночь мы возвращались в Калаат-эль-Тахар.

Замок непорочности, проклятое и священное жилище, где я провел четыре месяца своей жизни, от которых я никогда не отрекусь, — я не кляну тебя, еще раз повторяю, и всегда буду повторять, — за то, что пребывание в тебе иссушило мою духовную мощь! Твои стены были некогда символом и залогом силы. Но, скажите, не были ли они потом свидетелями падения, подобного моему? Разве мало было у нас разных баронов, крепких, закаленных людей, которые также погибали в западне азиатской неги?

По возвращении в спящий замок мы с Ательстаной не раз длили наши бессонные ночи до самой зари. Я до сих пор вижу наши тени, поднимающиеся по огромным винтовым лестницам… Наши ноги ступали по гладким ступенькам, стертым посередине железными каблуками тяжелых рыцарей, которые некогда гремели по ним второпях, когда труба тревоги звала воинов к их бойницам и сторожевым вышкам или когда окружающая равнина покрывалась морем копий, над которыми реяло зеленое знамя Бибарса или Саладина.

По мере того как мы поднимались, лестница становилась все уже, а стены все толще. Еще шаг, и при дуновении свежего ветра открывалась продолговатая площадка башни. Какое изумительное спокойствие! Небо над нашими головами сверкало звездами. Под ногами во тьме крики шакалов сливались с диким воем гиен… Эта картина не изменилась с той эпохи, когда здесь был оплот рыцарей-тамплиеров, со времен французских государей, со времен Эдессы, Антиохии и Триполи.

Мы лежали на ковре, курили, пили лимонад. Ательстана говорила, и, так как темнота почти совсем скрывала ее черты, я находил в себе смелость, какой у меня не хватало при свете дня, чтобы отвечать и даже иногда задавать ей вопросы.

— Что тебе еще говорили сегодня про меня? — спрашивала она.

Я молчал.

— Ты не хочешь мне этого рассказывать? Что говорили женщины?

— Они знают, что ты прекрасна. Этого достаточно для того, чтобы они тебя не любили.

— Я смеюсь над их мнением. А мужчины?

— Три дня тому назад ты обедала у генерала и сидела по правую его руку. Что же плохого могут сказать про тебя мужчины в этой стране?

— Та, та, та! Тебе со всех сторон наговорили, да ты и сам согласен, что я английская шпионка.

— Ничего мне не говорили. Правда, мне иногда дают это понять.

— А что же ты сам думаешь?

— Думаю, что, если бы я этому верил, меня бы здесь не было.

— Ты был бы не прав. И к тому же это значило бы, что ты злоупотребляешь словом «любовь», которое ты часто повторяешь. В самом деле, чего стоит любовь, которая исчезла бы при первом проявлении низости с моей стороны! Ты клевещешь на свое чувство ко мне, мой мальчик. Я утверждаю: ты любил бы меня, даже не доверяя мне.

— Мое ремесло велит мне быть недоверчивым. Да и сама ты разве никогда не оправдывала этого недоверия?

— А именно?

— Слушай, здесь есть человек, с которым я борюсь. В первый раз, когда я вошел к нему, знаешь, что я ощутил? Запах твоих духов.

— Мой милый! Ты заставляешь меня рассказывать тебе тягостные вещи. Если бы, например, два года тому назад ты внезапно вошел в холостяцкую квартиру твоего товарища лейтенанта Фабра, — там также ты мог бы уловить запах моих духов. Но это не помешало бы мне смеяться над милым Гобсоном, если бы он вздумал клеветать на меня, что я состою на жалованье у Франции. Могу привести тебе еще несколько таких примеров… Но нет, не лучше ли мне перестать, не правда ли? Заметь, я вовсе и не думаю защищаться. В конце концов, это меня забавляет, — все-таки не банально! Но все же слушай. На том месте, где ты сейчас сидишь, некогда так же сидели, каждый в свое время, трое мужчин — мои высокие гости. Мы говорили совершенно свободно под этим темным звездным сводом, как делаем это сегодня вечером. Первый был Джемаль-паша. Я его еще вижу перед собой, маленького и головастого, с золотыми погонами на плечах, блестевшими под луной. Он говорил медленно, опустив голову. Это было в самые тяжелые для вас дни, в марте восемнадцатого года, когда английская армия отступала с винтовками на плечах к морю, еще раз предоставляя вашим лихим территориальным войскам заботу о том, чтобы преградить врагу дорогу на Париж. Немцы и турки могли тогда надеяться решительно на все. Уверенность в успехе делала Джемаля красноречивым. «Как можете вы», — спросил он…

— Он говорил с тобой на «вы»?

— Прошу тебя не прерывать меня глупостями и не придавать праздного сентиментального оттенка вопросам высшей политики, которых мы коснулись. Итак, Джемаль спросил меня: «Как можете вы чувствовать привязанность к этой Франции, которую мы держим под своим каблуком, — вы, умная женщина?» Я щажу тебя и не передаю тебе моего ответа… Через восемь месяцев — полная перемена декораций! Однажды вечером здесь обедал Алленбей со своим штабом. Это был великан, не находивший слов. «Как можете вы, — спросил он меня после виски, который удостоил найти хорошим, — как можете вы, умная женщина, увлекаться этими варварами турками?» Год тому назад все на том же месте сидел Гуро. Он дразнит меня тем, что называют моим друзофильством: «Как можете вы, в чьих искренних чувствах я имел случай убедиться, вести против нас в этой стране английскую игру?» Как видишь, круг замкнулся в этих речах трех моих знаменитых собеседников. Пусть это принимает на свой счет тот, кто хочет. Я же только смеюсь и позволяю им болтать сколько угодно. Но знаешь, поговорим лучше о другом. Знаешь ли ты, что значит эта пятиугольная звезда на твоем воротнике и на кепи? Понимаешь ли ты ее значение?

— Нет, — ответил я, смущенный этим внезапным поворотом разговора.

— Ты меня огорчаешь. Ты напоминаешь мне тех бедных кюре, которые ежедневно возлагают на себя церковное облачение, даже не подозревая о его чудесном символическом смысле. Неужели ты думаешь, что этот талисман без всякого умысла вышит на вашем мундире, мундире воинов пустыни, беспрестанно подвергающихся коварству духов песка и жгучих ветров? Эта звезда — магическая пентаграмма, пентаграмма Агриппы, Петра Албанского и Станислава Гваиты. Я лично предпочитаю ее Соломоновой печати. Она символизирует борьбу чувственности и духа, и, так как число углов ее нечетное, — одно из этих начал всегда сильнее другого. Благодаря пентаграмме мы можем заставить торжествовать по своему желанию то из этих начал, к которому питаем большую склонность… Что значит твое удивление? Неужели ты заставишь меня сожалеть о том, что я говорю с тобой иначе, чем с теми, с кем танцую фокстрот? В какой стране ты себя воображаешь, друг мой? Разве ты не знаешь, что это страна Медеи и что все мы, женщины Азии, женщины, которых Азия очаровала и воспитала, — все мы в большей или меньшей степени волшебницы. Вспомни о царице Савской и об эндорской Сивилле. Зеновия владела могучими тайнами халдейских магов и арамейской кабалы. В Риме верили, и не без основания, что Клеопатра в Тарсе и Береника в Кесарии вынули жребии Антонию и Титу. Когда-нибудь, когда тебя оставят хоть немного в покое с твоей работой, я свожу тебя в Кесруан, на могилу пророчицы Гендие, и в Шуф, на могилу леди Эстер Стэн-хоп: последняя вопрошала звезды, и с ней вел важные беседы о демократии и свободе ваш Ламартин. Там, клянусь тебе, ты исполнишься света, который принесет тебе пользу даже в твоих тайных рапортах. Ты научишься проникать в сущность земли, не похожей ни на какую другую. Все эти женщины — как ты думаешь, ради кого они «работали», как вы выражаетесь? Ради самих себя, мой мальчик, ради самих себя! Ах, кто сможет описать ту гордость, какую должна была испытывать леди Стэнхоп в день, когда в Пальмире сорок тысяч бедуинов приветствовали ее как свою повелительницу! Что касается меня, то, когда я прохожу через какое-нибудь друзское местечко и ребятишки бегут толпой целовать мне руки, я чувствую, как по моему телу пробегает дрожь, какой никогда не вызовет во мне даже самый пылкий любовник. Но довольно разговоров на эту ночь. Кстати, в каком положении твои дела с невестой?

— Завтра вечером я у нее обедаю, — ответил я сухо.

— В добрый час. Передай ей мой привет. Она прелестна, эта девочка, и я думаю, что ты будешь очень счастлив о ней.


Я провел воскресенье в обществе Ательстаны. На следующий день в пансионе в час завтрака не оказалось двух наших товарищей.

— Где они?

— Они предупредили нас, — сказал капитан Модюи. — Если они не придут к половине первого, мы сядем за стол. Лемерсье задержался в канцелярии. Что касается Роша, он соблазнился автомобилем Вальтера и спустился вместе с ним в Бейрут.

— Вальтер? Из мегаристов?

— Да, черт возьми! Двух Вальтеров не существует.

— Он здесь?

— Он был здесь и уехал. Он приехал вчера. Завтракал у генерала, потом обедал с Рошем. Сегодня утром он уехал обратно в Пальмиру через Триполи. Дамасская дорога ему не нравится; он предпочитает Томскую. Рош провожал его до Бейрута.

Весть о прибытии и столь скором отъезде Вальтера произвела на меня неприятное впечатление. Мне не удалось увидеться с ним, когда он два месяца тому назад провел два дня в Бейруте, внезапно вернувшись из Франции, вызванный телеграммой генерала. И вот я снова имел несчастье упустить его.

Пришел капитан Лемерсье. Он был из первой канцелярии и обычно приносил «секретные сведения».

— Знаете вы новость? — спросил он. — Приэр произведен в генералы.

— Браво! — воскликнули все офицеры.

— Достойный человек! — сказал лейтенант Пфейфер. — Но если кто особенно будет жалеть о нем, так это капитан Домэвр. От этой перемены не выиграешь. Назначен ему заместитель?

— Нет еще.

— Можно садиться за стол. Вот и Рош. Он был весь в пыли.

— Проклятая Алейская дорога, — сказал он, снимая дымчатые очки. — В августе, да еще в полдень сущее пекло!

— Аин-Захальтская дорога приятнее, — заметил лейтенант Пфейфер.

Он сказал это в простоте душевной. Все засмеялись. Пфейфер покраснел, как помидор. Я принужден был улыбнуться. Я сидел между Пфейфером и Рошем. В то время как другие обсуждали разные этапы службы полковника Приэра и плохое качество сардинок, поданных нам в виде закуски, я вполголоса обратился к Рошу:

— Скажи мне, ты видел Вальтера?

— Только что от него.

— Как он попал сюда?

— Воспользовался аэропланом из Пальмиры до Райяка. Он приехал переговорить с генералом по поводу реорганизации своего полка. Гуро советовал ему воспользоваться случаем. Кажется, там все идет хорошо, насколько это возможно после такого потрясения.

— Он уехал?

— Да, в десять часов.

— Послушай, ведь ты прекрасно знаешь, что в девять часов я всегда бываю в своей канцелярии. Мне кажется, ты мог бы сказать это Вальтеру.

— Кто тебе сказал, что я этого не сделал?

— Ну, и что же?

— Дорогой мой, раз ты настаиваешь, то я скажу тебе, что мое напоминание не имело ни малейшего успеха. Между нами говоря, мне кажется, что Вальтеру вовсе не хочется тебя видеть и, быть может, он даже не совсем неправ.

Я замолчал. Рош намекал на предыдущий приезд Вальтера. Тот приехал раньше, чем его ждали. Я был в этот день приглашен к графине Орловой. Я не смог уйти от нее. На следующий день он сам был занят. Короче, он уехал, не повидавшись со мной. От этой неприятности у меня осталось на душе тягостное чувство, которое еще увеличилось благодаря сегодняшней неудаче. Я рискнул спросить:

— А обо мне он не говорил?

— Говорил, но так… между прочим. Он сказал: «Я не спрашиваю у тебя новостей о Домэвре. Он, конечно, как всегда, очень занят». И прибавил, стукнув кулаком по столу: «Если бы меня сейчас сделали полковником — понимаешь ли ты, — полковником! — и то я не пожелал бы жить вашей идиотской жизнью!» Я принял это на свой счет, мой милейший, но не слишком всерьез, так как хорошо понял, что он метил в тебя. Ты знаешь Вальтера. Он ревнив, как женщина…

Рош не докончил своей фразы. Я завел разговор с лейтенантом Пфейфером. У этого доброго малого, бывшего адъютанта из мегаристов, оказались, конечно, лишь самые смутные понятия о пятиконечной звезде на его кепи. Он сокрушался о недостаточном количестве алкоголя в интендантских винах и был радостно изумлен, слыша, как я энергично поддерживаю его точку зрения.

Полковник Приэр пришел в канцелярию довольно поздно. Я ждал его с нетерпением. Мне хотелось одному из первых поздравить его. Он был всегда так внимателен ко мне.

Полковник даже не пытался скрыть своей радости.

— Дорогой друг, — сказал он, — сегодня один из тех дней, когда хочется, чтобы весь мир вокруг тебя был так же счастлив, как ты.

Такое предисловие несколько ободрило меня, — я как раз собирался обратиться к нему с просьбой. Он продолжал:

— Эннкен только что поздравлял меня по телефону. Это тем более любезно с его стороны, что я немножко обогнал его.

Я пригласил его с дочерью сюда на обед, послезавтра. Надеюсь, вы довольны?

— Очень доволен, господин генерал.

— Я еще не знаю, кто будет моим заместителем, но можете быть покойны: я скажу ему все, что надо, а главное — о вашем отпуске. Вы, разумеется, предполагаете, как и раньше, уехать в начале ноября?

— Господин генерал, по этому-то поводу я и хотел обратиться к вам с просьбой.

— В чем дело?

— Я чувствую себя несколько переутомленным. С другой стороны, работа моя закончена. Я хотел просить вас предоставить мне отпуск на неделю.

— Вы утомлены? — сказал он, и какая-то тень омрачила его взор. — Но, пожалуй, Мишель лучше об этом не говорить: она может встревожиться.

Я понял, что он далеко не так прост. Этот человек был настолько же деликатен, как и добр.

— Отпуск вы получите. Берите его как можно скорее, пока я еще здесь.

Радость на его лице сменилась озабоченностью. Я ясно почувствовал, насколько я ему дорог.

— Друг мой, — сказал он серьезно, — мне будет очень, очень жаль расстаться с вами.

Эта фраза имела двойной смысл, которого я не пожелал понять.


Ательстана расположилась на главной башне своего замка. Ночь окутывала нас густым мраком.

— Мне кажется, — говорила она, — что между нами возникает какое-то недоразумение. Сегодня ты чуть не устроил мне сцену из-за того, что какой-то дурак танцевал со мной. Позволь мне предупредить тебя, что таких дураков ты увидишь еще немало. Неужели ты считаешь меня своей собственностью? Не воображаешь ли ты, что я дала тебе какое-нибудь право на мою жизнь? Я хочу определить наши взаимоотношения. Две-три маленьких истории помогут мне это сделать: из них ты узнаешь, кто я такая, и поймешь, что я не позволяю наступать себе на ноги. Хоть я еще молода, — думаю, что я представила тебе более убедительные доказательства, чем это могут сделать метрики, — все же мне не раз случалось и доказывать людям, что такие женщины, как я, обладают недурными средствами мести. Вот послушай мою «красную» историю.

Я называю ее «красной» по той обстановке, в какой она разыгралась: на прелестном цветочном поплавке, среди тканей и пурпурных подушек. Я подстроила эту шутку не кому-либо из своих любовников, — пожалуйста, отучись морщиться, когда слышишь от меня это слово, — но моему старому супругу, графу Алексею Орлову. Он только что женился на мне, и я считала недопустимыми какие-либо похождения его на стороне.

Это было в Кантоне, в одном из самых любопытных городов на свете. Я была еще почти девушкой и ужасно скучала, пуская по целым дням из нефритовой трубки мыльные пузыри, которые прыгали и танцевали по розовым и голубым шелкам, что придавало им необычайный блеск. Это красиво, но в конце концов ведь надоедает! У меня был и опиум, но, уверяю тебя, — перепробовав все наркотики, я не привыкла ни к одному из них, — все они притупляют единственное, что пленяет меня в области ощущений — сладострастие. Словом, я ужасно тосковала.

Однажды мне пришла в голову премилая шутка, которую я тотчас принялась приводить в исполнение. Мне доложили, что мой муж проводит все вечера на цветочном поплавке, в обществе одной китаяночки, носившей претенциозное имя «Звезда Дыма». Он являлся туда в 11 часов, выполнял то, что ему надлежало, а затем возвращался ко мне, в довольно плачевном состоянии, к четырем часам утра.

При помощи одного весельчака — французского вице-консула, который ухаживал за мной, я подкупила китаянку — капитаншу поплавка и часа в два дня перебралась туда со всем своим скарбом — одна. Вице-консул, тревожась за последствия приключения, изменил мне в последнюю минуту.

Я часто бывала в подобных местах. Но все они наводят самую горькую, тяжелую тоску. Наиболее богатые напоминают зажиточный буржуазный дом, заставляющий горько сожалеть о семейном счастье. Такое отвращение! И напротив, — ты себе представить не можешь всего очарования цветочного поплавка. Там, вместе с тяжелыми ароматами духов, вдыхаешь в себя какую-то свежесть весеннего ветерка, порхающего по зеленым травам. А тишина — ты представляешь себе? А глухой плеск волн широкой реки, неутомимо катящей в ночи свои струи! Женщины эти никогда не разговаривают. Они неподвижны, как идолы, и многие мужчины — далеко не монахи — говорили мне, что проводили возле них целые часы в одном только созерцании.

Целый день я просидела, запершись в каюте Звезды Дыма. Моя новая подруга пригласила одну из своих товарок. Они провели со мной часа четыре, занятые тем, чтобы изменить мой облик. Захваченные мною с собой подвески и шелка не пригодились. У Звезды Дыма нашлись получше. Она их мне одолжила. Когда мы с этим покончили, я посмотрелась в зеркало и была совершенно поражена и очень довольна, так как совсем не узнавала самое себя. Хотелось бы мне, чтоб ты видел трагическую маску, в какую превратилось мое лицо. Китаянка разрисовала мне карандашом брови, сантиметра на два выше моих собственных, почти посередине лба. На моем бледном, как у Пьеро, лице — губы, ноздри были похожи на какие-то маленькие кровоточащие ранки. Сперва мы хохотали как безумные. Потом, сев на пятки, они самым серьезным образом принялись учить меня бесстрастности.

В семь часов мы поужинали принесенными мною лакомствами, затем я дала Звезде Дыма десять таэлей и сказала ей: «Уходи теперь к своей матери. Ты в отпуску. На эту ночь хозяйкой здесь буду я».

Они ушли. У меня впереди оставалось еще добрых два часа. Я уселась на подушку, приняв указанную мне позу, и уже не шевелилась.

Обстоятельства часто превосходят наши лучшие ожидания. Часов в девять поднялась вдруг адская суматоха. Поплавок взяли на абордаж матросы американского броненосца «Бичер-Стоу», кинувшего в то утро якорь в кантонском порту. Североамериканский флот — еще очень юный флот, но уже умеет показать себя! Капитанша прибежала ко мне в слезах, говоря, что я еще успела бы удрать. Но, подумай, могла ли я воспользоваться ее советом? Мне представился случай дать своему мужу такой урок, какого он не мог себе и представить.

Почти тотчас же вслед за тем ко мне в каюту ворвалось с полдюжины этих молодых скотов. Пьяные до положения риз, они никак не могли столковаться и принялись драться из-за меня, как бешеные. Вокруг меня раздавались затрещины, брань, шум, крики… Тум! Трах! Тум! Я сходила с ума от страха и радости. В конце концов самый сильный или самый трезвый из них победил остальных и выкинул их за дверь, кроме одного, который оказался чересчур избитым и лежал без движения на полу. Победитель оставался со мной с полчаса. Уходя, он оставил мне пять долларов, что считалось, кажется, весьма приличным. Я сохраняю их до сих пор.

Мой муж был удивительно аккуратный человек. Ровно в одиннадцать часов он вошел ко мне в каюту. Он принялся вытаскивать избитого матроса, и у меня было время, чтобы привести в порядок свой туалет. Муж довольно скоро узнал меня, — и эта бурная ночь закончилась, как я того и желала, его полным поражением. Он оказался истинным джентльменом. Он не рискнул ни на какую неуместную выходку. Я же, со своей стороны, не щадила его, подробно пересказывая о случившемся, и, несмотря на всю его сдержанность, чувствовала, что многие из этих подробностей весьма шокировали его. Я нашла, что он не лишен апломба… Ну, что ты на это скажешь?

Ты не отвечаешь? Быть может, ты с ним согласен?.. В таком случае, послушай мою «белую» историю.

Почему я называю ее «белой»? По той же причине, как ту, другую, — «красной»: по ее обстановке. Это было в 1907 году. Я жила с мужем в Петербурге. Его серьезно прочили на место посланника. Всемогущим при дворе министром внутренних дел был граф… Нет, я тебе не назову пока его имени. Ты сейчас узнаешь всю историю. Позволь же мне приберечь этот эффект к концу.

Мы занимали великолепную квартиру на Невском и задавали там пиры, чтобы доказать, что муж мой достоин должности, которой добивался. Министр внутренних дел — назовем его N. — был постоянным участником этих пиров. Очень скоро я заметила, что нравлюсь ему, и однажды вечером он доказал мне это — и словами, и действиями. Он шепнул мне, что стоит мне только захотеть, и через месяц я буду посланницей в Мадриде. Я ответила парой пощечин. Он ничего не сказал мне в ответ на это, но с той минуты — можешь мне поверить, у меня не было злейшего врага, чем он.

Назначили посланника в Мадрид; затем в Брюссель; затем в Рим, — и каждый раз мужа обходили. Ежегодно в ноябре царь давал большой бал в Новом дворце. Нас не пригласили, и мои агенты скоро доложили мне, что виной этому был N. Он даже лично беседовал с царем: «Мужа еще можно было бы допустить, ваше величество. Но жену совершенно немыслимо».

Становилось необходимым показать при случае этому господину свои когти. Заметь, — за все это время предатель ни разу не уклонился от моих приглашений, и был прав. Свету не должно быть никакого дела до наших личных счетов.

«Ничего, друг мой, — подумала я, — вечер, на который я позову тебя, будет последним, на который ты явишься». Приняв решение, я разослала с десяток приглашений к обеду — в том числе и ему — на понедельник 10 декабря. Было первое число. В моем распоряжении оставалась целая неделя. Времени более чем достаточно.

Здесь я должна вернуться несколько назад и рассказать тебе об одном приключении, на которое я сначала смотрела как на простое развлечение, не думая извлечь из него когда-нибудь пользу. У моего мужа в Петербурге был двоюродный брат, помощник директора тайной полиции. Я обожаю истории с нигилистами, а революционеры всегда возбуждали мое воображение, порой даже внушали мне симпатию! Мне не стоило большого труда заставить разболтаться чиновника тайной полиции. Таким образом мне удалось узнать некоторые имена и адреса тех многочисленных, более или менее укромных кафе, где зачастую бывали мои динамитчики. Не прошло и недели, как я уже завязала знакомство с одним из них.

Какой прелестный костюм я себе сделала! Простое черное платье, манто из кроликовых шкурок, такую же шапочку и очаровательный воротничок. Мне кажется, я даже пересолила. Можно было бы подумать, что я собираюсь играть Горького у Люнье-По.

Однажды вечером, часов около шести, я нарядилась в этот костюм и пошла в одно из таких кафе, выбрав наименее видное. Я уселась за столик, заказав пива, а затем погрузилась в чтение книги, выбранной применительно к обстоятельствам.

Сначала, по-видимому, никто не обращал на меня внимания. Я начала уже скучать. Но вдруг я вздрогнула от восторга. Кто-то шепнул мне на ухо: «Ты с ума сошла, крошка! Убери поскорей эту книгу. Здесь есть шпики».

Я обернулась и увидела позади себя высокого, скромно одетого юношу с кротким и болезненным выражением лица. Он был некрасив, но глаза его не могли оставить равнодушной женщину моего сорта.

«Зачем мне прятать эту книгу? Я ничего не боюсь», — сказал я.

Он покачал головой: «Ты ребенок! Ты не знаешь, что тебе грозит».

Он властно взял у меня из рук книгу и спрятал ее себе в карман. «Я скоро уйду отсюда. Ты пойдешь за мной».

Дело было сделано, — я была в восхищении.

Через четверть часа, в течение которых в кафе не переставали входить и выходить посетители, он наконец поднялся из-за стола. Я тоже непринужденно встала. Пройдя две двери, мы очутились в маленькой грязной каморке.

«Так, — сказал он, — теперь шпик ушел. Мы в безопасности. Можно побеседовать. Кто ты?» — «А ты кто?» Он улыбнулся. «Мне несколько неудобно называть тебе свое имя. Впрочем скажу: Иван Соколовский, студент». — «А я — Мария Гончарова, переписчица на машинке».

Так началась моя идиллия с Иваном Соколовским. До двадцатипятилетнего возраста его трижды приговаривали к смертной казни, и в его списке уже значились три или четыре крупные политические жертвы. Могу тебя уверить, — я никогда еще не встречала более чистой души, более нежного существа, чем этот убийца. Когда я заметила, что он начинает мною увлекаться, я почувствовала жалость, — что со мной редко случается. Я решила оттягивать наши свидания, не видаться с ним больше. Так обстояли дела, когда разыгралась история с придворным балом и моей местью г-ну N…

В понедельник, после рассылки приглашений, я отправилась в кафе. Ивана там не было. Во вторник также. Наконец в среду он пришел.

Он вздрогнул, увидев меня. «Что с тобой, сестричка? Ты так бледна». Я не ответила. «Ты что-то от меня скрываешь». — «Нет, уверяю тебя». — «Ты говоришь неправду. Разве ты мне больше не веришь?» Я закрыла лицо руками. «Иван, Иван, я так несчастна». — «Но в чем же дело?» — «Я пришла просить тебя забыть обо мне. Я больше недостойна тебя». Он побледнел. «Говори, умоляю тебя!» — «Нет, не здесь, пойдем».

Мы наняли извозчика. Там, склонив голову к нему на плечо, я рассказала ему свой роман. Эффект превзошел все мои ожидания.

«Кто посмел? — заревел он. — Кто посмел? Скажи мне имя этого негодяя, который соблазнил тебя!» — «Иван, прошу тебя, успокойся, я никогда не смогу тебе этого сказать». — «Я приказываю тебе».

Я склонилась к его уху и прошептала имя… Он испустил поистине дикий рев: «N.? Министр? А! Негодяй! Подлец! Но я не понимаю. Как? Как?»

«Я служу в подвластном ему ведомстве, — объяснила я. — Его собственная машинистка заболела, и меня назначили на неделю ее заместительницей. Вот почему я за последнюю неделю не приходила на свидания. В первый день я видела министра раза три-четыре. Он, казалось, не обращал на меня ни малейшего внимания. На третий день я получила приказание начальника канцелярии явиться на ночную работу. Это оплачивается сверхурочно, — нельзя было отказаться, жизнь так дорога, Иван. Я пошла. Ах, если бы я только знала! Министр начал с того, что отпустил курьера и секретаря. Мы остались одни в огромном темном кабинете. Он принялся диктовать мне письмо, — весь текст так и стоит у меня в памяти, — письмо, адресованное какой-то г-же Орловой — 72, Невский проспект — и заключавшее в себе извещение, что в ближайший понедельник, 10 декабря, в восемь часов вечера он будет иметь честь воспользоваться ее приглашением на обед… А потом, потом… Ах, Иван, не расспрашивай меня больше. Это низко! Это ужасно!»

Я почувствовала, как он задрожал. Услышала его свистящий шепот: «В понедельник, 72, Невский, 8 часов». Он поцеловал меня. «Не плачь, сестричка. Не плачь».

Он остановил извозчика на углу Казанской улицы, как я просила, и уехал.

Ты изумлен моей фантазией? Воображаешь, что это я придумала такой чудесный план? А знаешь, откуда я его буквально заимствовала? Да из «Трех мушкетеров». Помнишь, там есть такой чудак по имени Фельтон, который убивает Букингема при таких же обстоятельствах. Романисты часто питают действительность, а она взамен платит им тем же. История миледи, перекроенная на петербургский лад, как видишь, может еще кое для чего послужить.

И все же я слегка нервничала 10 декабря в семь часов вечера, одеваясь к обеду. Я получила великолепный букет цветов с карточкой, на которой стояло: «Посольское место в Вене скоро будет вакантно». «Да, мой старичок, — подумала я, — и местечко в аду тоже пока вакантно!»

С половины восьмого я уже стояла в гостиной у окна, скрытая портьерами. Была лунная ночь. Невский, покрытый снегом, походил на белую застывшую реку. Без четверти восемь, — и никого! Один только снег, недвижный и пустынный. Уже без десяти восемь, без пяти… а, вот наконец два фонаря там, в самом конце улицы. То был автомобиль министра. Он быстро приближался. Фонари отбрасывали перед собой на снег желтые лучи. И больше ни одного экипажа на всем проспекте. Никого. Ни одной живой души! Вот он уже проехал половину расстояния. Через полминуты он будет у моего подъезда. Он опоздает…

Я кусала от ярости свой платок. «Идиот! — бормотала я. — Или, вернее, подлец!»

И вот, дружок, как раз в ту минуту, когда я уже совсем пришла в отчаяние, я увидела приближающиеся черные сани, которые стремглав неслись навстречу автомобилю. Ах, удалой мальчишка! Он налетит, раздавит автомобиль! Я зажмурила глаза, затаила дыхание, и вдруг вскрикнула от радости. Огромный сноп огня разорвал ночь: я увидела его сквозь закрытые веки. Дом содрогнулся от крыши до основания. Разбитые стекла брызнули вокруг меня дождем. Один из осколков попал мне в лоб, на один только сантиметр от виска, и нанес рану, от которой у меня остался рубец до сей поры. Дай палец, пощупай вот здесь.

В декабрьских газетах 1907 года ты можешь найти все подробности покушения, стоившего жизни министру.

Обед, как ты, конечно, догадываешься, не состоялся. Ты молчишь, и хотя в этой «белой» истории речь идет об убийстве человека, ты, конечно, находишь ее менее неприятной, чем историю с американцами. Как растяжима ваша мужская совесть! Теперь выслушай третью историю, — и на эту ночь будет! По холодному ветерку я чувствую, что рассвет уже близок. В первых двух я мстила оскорбившим меня мужчинам. В третьей — человеку, который ничего худого мне не сделал. Он был глуп, вот и все. За это мне захотелось его наказать.

Я называю эту последнюю историю «синей», по цвету реки, на берегу которой она разыгралась. В то время я была в Биаррице, проводя время в забавах и ссорах со своим тогдашним любовником — одним венгерским бароном, командиром кавалерийского полка в Пеште, красивейшим и, пожалуй, храбрейшим из всех мужчин, каких я когда-либо встречала.

Каких только диковинных людей я не знавала, как подумаешь!.. Однако в 1912 году выходки этого мадьяра бесили меня. По ночам мне случалось просыпаться и видеть его склонившимся надо мной с безумной улыбкой, с револьвером у моего виска. «Что удерживает меня от того, чтоб застраховать себя навсегда от твоих измен?» Словом, целая куча вот этаких штучек, которые на первый раз могут показаться смешными, но в конце концов порядочно утомляют.

Однажды вечером, в казино, после бурной сцены, я вскочила, без долгих разговоров, в авто и приказала везти себя в Байонну. Там я села в первый поезд, отходящий в Бордо. Я приехала в этот город в девять часов утра. Заметь, я была в вечернем туалете, так как не успела заехать к себе на виллу, чтобы переодеться. Правда, на мне было длинное манто, но все-таки костюм мой мало подходил для прогулки по платформе провинциального вокзала в девять часов утра.

Заняв комнату в «Терминусе», я позвала горничных и велела одной из них, самой толковой и наиболее сходной со мной по фигуре, сходить в город и купить мне платье. Девушка вернулась с костюмом, который мне очень шел даже. Я была одна, свободна, никому не знакома. Солнце сияло. Город был красив.

Конечно, я вовсе не собиралась засиживаться в Бордо, куда прежде всего бросился бы отыскивать меня мой мадьяр. Сделав кое-какие покупки, я взглянула в указатель и тотчас же увидела там название города, которое привело меня к решению: Лангон. Как я уже говорила тебе, я всегда любила уголовные истории, и не знаю ничего столь увлекательного, как борьба Раскольникова со следователем Порфирием. Лангон! Я вспомнила об изумительном преступлении, прославившем этот городок четыре года тому назад: содержатель гостиницы Браншери, немой, толстая Лючия, тело коммивояжера Монже, брошенное в Гаронну. Уже самые имена этих людей так и пахнут убийством, — ты не находишь? И с часовым поездом я уехала в Лангон. Я думала провести там только два дня, а провела почти две недели!

Какой прелестный и приличный гид был у меня в моем готовом костюмчике и фетровой шляпе за двадцать шесть франков, когда я села обедать за столик в столовой гостиницы! Там было семь или восемь человек торговых агентов с очень громкими голосами. Я удивлялась на этих коммивояжеров, которые еще осмеливаются приезжать в Лангон.

В одном из уголков залы я скоро заметила молодого человека лет тридцати. Я бы сказала, — это было вместилище всех сереньких добродетелей. Если бы ты только видел, как аккуратно он развертывал и складывал свою газету, которую читал за обедом в определенном порядке: парижскую передовицу за супом, местные новости за пирожным и объявления за кофе.

Вот это-то и привлекло меня к этому мальчику, так как я пережила слишком много романтических волнений со своим мадьяром. Мне понравились монокль, черный жакет, боковой пробор господина Пеборда, господина Жозефа Пеборда. Он оказался кассиром единственного в Лангоне банка.

Наши столики стояли рядом. Мы украдкой посматривали друг на друга. Когда наши взоры встречались, мы краснели, и это было очаровательно.

Так продолжалось девять дней. На десятый молоденькая служанка, моя окна, упала с лестницы, и это происшествие вызвало среди завсегдатаев разговоры, сделавшие излишним всякие представления. Я познакомилась с господином Пебордом и выпила стаканчик ореховой водки, который он предложил мне, краснея больше обычного.

Я скоро подружилась с ним. Он поведал мне свою историю, на что не потребовалось много времени, так как, в сущности, никакой истории и не было. Я тоже рассказала ему свою, почти столь же простую! Я была г-жой Моперен, вдовой коммерсанта из Вилль-нев-сюр-Ло. Родня мужа оспаривала мои права на его наследство

«Фамилия моего адвоката Девез, — сказала я. — Адвокате моего свекра Фуркад». — «А, знаю!» — ответил он важно.

Это меня нисколько не удивило, так как имена эти я утро вычитала в справочнике.

«Мне кажется, что в этом деле поступки господина Фуркадг по отношению к вам далеко нельзя назвать корректными». — «Да, это правда, — ответила я со вздохом. — Но что могу поделать я, одинокая женщина!»

Он ничего не сказал. Он с озабоченным видом протирал свой монокль.

На следующий день, часов в десять утра, я, выходя, встретилась с ним на пороге. «Сегодня я в отпуске, — объявил он. — Вы ничего не имеете против прогулки со мной?» — «С большим удовольствием. Но вы не боитесь?.. Ведь в маленьких города? такие злые языки». — «Ну, им придется кое с кем объясниться», — возразил он, выпрямляясь.

Мы отправились завтракать вдвоем версты за три оттуда на берег реки, в трактир с садиком, где прыгала хромая сорока Какой покой вокруг! Поверишь, — я почувствовала себя во власти ребяческих чувств. Я думала о том, как забавно было остаться здесь на неопределенное время и сидеть без конца рядом с господином Пебордом, — в своем готовом костюмчике!

За десертом я заметила, что он взволнован и хочет поговорить. Он начал покашливать, желая побороть свою робость,

«Рене, — сказал он наконец, — Рене, вы ведь разрешите мне называть вас так, не правда ли?»

Я назвалась именем Рене, как ты, конечно, понял, в честь героини Гонкуров, — Рене Моперен!

Еще один плагиат у меня на совести!

«Я разрешаю вам это, Жозеф», — отвечала я, опуская глаза.

«Рене, — пробормотал он. — Рене! — Он задохнулся от волнения. — Я свободен».

Я удивилась бы, если бы было наоборот.

«Я также». — «Не хотите ли вы соединить наши жизни?» — «Это было бы моей мечтой, Жозеф».

Его узкое личико просияло. Минуты две он приходил в себя. «Отныне, — сказал он наконец, — позвольте мне заниматься вашими делами. У меня есть лишь старушка мать, живущая в Нераке. Я поеду к ней завтра посвятить ее в наши планы. В понедельник я буду в Вилльневе и объяснюсь с г-ном Фуркадом».

Мы медленно возвращались домой. Он останавливался, чтобы благоговейно нарвать мне больших желтых ромашек, которые покрывали окружающий нас луг.

Наутро этот чудак уехал в Нерак и Вилльнев. В экспрессе, который мчал меня в тот же вечер обратно к моему мадьяру, я шокировала семью купальщиков-англичан припадками безумного смеха, душившего меня при мысли о том, какую физиономию сделает почтенный адвокат Фуркад, услышав, что ему достается за его поступки по отношению к вдове Моперен.

Вот и все. Я никогда не проезжала больше через Лангон и не знаю, что случилось с Жозефом Пебордом… Но уже разгорается заря над кедрами Барука. Бедный мальчик, я не дала гебе спать своими рассказами! У меня есть другие, еще более жестокие, и такие, которых я тебе не расскажу, — ты невольно извлек бы выгоду из них, — истории, где я являюсь женщиной как все, — слабой, покорной, поддающейся чужому влиянию… Из этих противоречивых образов составь себе, если можешь, мой истинный образ. По крайней мере, сумей почувствовать во всей этой путанице любовь к кипучей и роскошной жизни, жизни, как ее понимала та русская аристократия, которая умела вносить радость в наш угрюмый мир, пока владела всеми своими возможностями. Время это прошло. Только Азия с ее чудесами представляет еще поле деятельности для жертв катастрофы. Европа стала скучна, как американский проповедник.


Август уже кончался. Однажды утром в мою канцелярию вошел генерал Приэр.

— Я уезжаю 12 сентября, — сказал он. — Мой заместитель назначен. Это полковник Марэ, командующий в Тулоне восьмым пехотным колониальным полком. Он провел год в Сирии. Вы должны его знать.

— Я много слышал о нем, господин генерал, но не знаком с ним.

— У вас, конечно, установятся с ним наилучшие отношения. Это замечательный человек. Очень требовательный, впрочем, в вопросах службы.

Я не мог подавить невольного движения. Генерал Приэр не сказал бы мне этой простой фразы два месяца тому назад.

— Вы выразили мне желание получить недельный отпуск, — продолжал он. — Возьмите лучше его теперь же, чтобы быть на своем месте свежим и бодрым к приезду полковника Маре…

…Я получил недельный отпуск, — сказал я вечером Ательстане.

— Ах! — воскликнула она. — Это очень приятно! Она позвонила своей горничной:

— Прикажите оседлать завтра, в четыре часа утра, мою кобылицу и лошадь, на которой обычно ездит капитан… Приготовить их к дальней поездке. Хорошенько накормить. С нами поедет Гассан. Предупреди его. Мы уезжаем на два дня.

— На два дня! — воскликнул я, когда прислуга ушла. — Куда же мы едем?

— Увидишь, — отвечала она.


Содержание:
 0  Владетельница ливанского замка : Пьер Бенуа  1  II : Пьер Бенуа
 2  IV : Пьер Бенуа  3  V : Пьер Бенуа
 4  вы читаете: VI : Пьер Бенуа  5  VII : Пьер Бенуа
 6  VIII : Пьер Бенуа  7  IX : Пьер Бенуа
 8  X : Пьер Бенуа  9  Использовалась литература : Владетельница ливанского замка



 




sitemap