Приключения : Исторические приключения : В поисках Великого хана : Висенте Бласко Ибаньес

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32

вы читаете книгу

В романе рассказывается об открытии Нового Света отважными испанскими мореплавателями, дается сложный и противоречивый образ знаменитого открывателя Америки Христофора Колумба. Используя работы историков той эпохи, автор пытается воссоздать историю жизни Колумба, о котором до сих пор имеется очень немного достоверных сведений.

Часть ПЕРВАЯ

Человек в рваном плаще

Глава I

О том, что произошло четыреста тридцать шесть лет тому назад на дороге из Гранады в Кордову.

Младший из путников уронил деревянную палку, служившую ему опорой, и, выскользнув из объятий товарища, подбежавшего, чтобы поддержать его, опустился на землю, возле зарослей кустарника.

— Не могу больше, Фернандо! Господи, помоги мне!

Его нежное, женственное лицо, побледнев, приобрело зеленоватый оттенок. Веки мучительно затрепетали, и черные миндалевидные глаза закрылись.

Фернандо, опустившись рядом с ним на колени, обнимал его и, стараясь ободрить, твердил:

— Лусеро! Сокровище мое! Встань, не поддавайся слабости.

Пусть он сейчас немножко отдохнет, а потом они пойдут дальше и заночуют в Кордове. Но спутник не слышал его. Положив голову на плечо Фернандо, он дремал; только слабое, затрудненное дыхание говорило о том, что он жив.

Тот, кого звали Фернандо, осмотрелся по сторонам, не поднимаясь с колен, и не увидел ни одного человеческого существа на дороге или поблизости от нее.

Это происходило в 1492 году, спустя пять месяцев после окончания знаменитой Гранадской войны. Был май месяц, а второго января король с королевой, те, что впоследствии были прозваны католиками, победоносно вступили в крепость Альгамбру и увидели у своих ног покоренную столицу последних мусульманских властителей Испании.

В этот послеполуденный час земля, казалось, излучала силу и аромат весеннего обновления. Нигде не было видно следов человеческого труда.

Юноши были совсем одни среди лугов, заросших густым кустарником, ветви которого были усеяны мелкими гроздьями диких ягод и розовыми, белыми, желтыми цветами.

Дорогой служила тропа, протоптанная за многие годы ногами прохожих. Проезжавшие повозки оставили в почве глубокие колеи. Большую часть года дорога была очень пыльной, а под зимними дождями она превращалась в канаву. Копыта мулов и лошадей и ноги пешеходов сглаживали рытвины и так размельчали землю, что первая же непогода превращала ее в непроходимую топь.

За кустами, окаймлявшими дорогу, на открытых пространствах, поросших невысокой травой, пережевывали жвачку или медленно брели на водопой к луже в соседней лощине почти одичавшие быки, казавшиеся единственными живыми существами в этой пустынной местности. Пастухи, очевидно, находились где-то далеко, и крики Фернандо, перепуганного обмороком товарища, были напрасны.

Видя, что его призывы не находят никакого отклика в бескрайней равнине, юноша отошел от своего лежащего спутника и сбросил перекинутый через плечо небольшой мягкий холщовый мешок, в котором, по-видимому, была одежда. Фернандо подложил его под голову Лусеро вместо подушки, затем протянул руку к кожаной фляге с вином, висевшей у него на поясе, и, повторяя все те же слова, которыми он старался подбодрить товарища, попытался приоткрыть ему рот и втиснуть туда горлышко этого почти уже пустого сосуда.

Несколько капель вина сразу привели Лусеро в чувство. Он приоткрыл глаза и с благодарностью взглянул на своего спутника, но тут же снова закрыл их, проговорив слабым голосом:

— Я хочу есть.

Фернандо ответил на эти слова жестом отчаяния. Он знал, что в холщовом мешке не оставалось ни кусочка хлеба. Последнюю корку они доели утрем… А кругом ни-, кого, кто мог бы прийти на помощь.

Путники были бедно одеты, но их платье, хотя и сильно поношенное, было совсем иного происхождения, чем грубая одежда, которую носят жители деревень и городских предместий. На юношах были короткие камзолы, шерстяные чулки и береты на кудрях, падавших на уши. Чулки были залатанные и местами дырявые, камзолы вытерлись до основы, пыль также немало попортила все эти предметы; и все же можно было догадаться, что когда-то они были ярких цветов и стоили немалых денег.

Теперь, подкрепившись глотком вина, Лусеро, казалось, дремал. Фернандо не решался уговаривать его идти дальше, а обессилевшему юноше больше всего хотелось лежать с закрытыми глазами под этими кустами, гудевшими от роя насекомых, которые носились среди густой листвы в поисках сладкого цветочного сока. Фернандо было ясно, что в этот день им не дойти до Кордовы, и он с беспокойством думал о том, смогут ли они провести еще одну ночь под открытым небом, как уже провели две предыдущие; к тому же, на этот раз, без вина, без хлеба, без случайных попутчиков, которые могли бы оказать им помощь. Неужели здесь, на христианской земле, они окажутся в полном одиночестве, как мореплаватели, отправившиеся за золотом к берегам Гвинеи и выброшенные бурей на необитаемый остров!

Будь он один, его не страшило бы такое положение; но с ним был ослабевший Лусеро, который уже накануне до крови натер себе ноги грубыми башмаками, взятыми у Фернандо.

За несколько мгновений Фернандо с той ослепительной ясностью, которую мы познаем только в минуты отчаяния, мысленно пережил всю свою прежнюю жизнь. Оба они родились в Андухаре; ему теперь было семнадцать лет, Лусеро пятнадцать. Его отец Перо Куэвас, оруженосец сеньора из свиты короля дона Фернандо, с первой кампании участвовал в войне с гранадскими маврами, пока при штурме одного города не был пронзен двумя мусульманскими стрелами и сброшен мертвым с последних ступенек осадной лестницы.

По-настоящему юноша знал только мать, так как в эти годы непрерывных войн оруженосец лишь изредка появлялся у своего домашнего очага.

Рано потерявший отца, обладавший крепким здоровьем и искавший опасностей и приключений, мальчик рос, как ему хотелось, и с десяти лет уже забросил «занятия» в убогой школе, где научился с грехом пополам читать и писать да еще, кроме этой премудрости, постиг начатки закона божьего, которые ему наконец вдолбили в голову после долгой зубрежки вслух.

Больше всего он любил убегать со сверстниками за город в длинных чулках и курточке и «гонять мяч», то есть неутомимо и ловко перебрасываться твердым кожаным шаром. Иногда же они упражнялись в стрельбе из лука и метании копья или дрались на длинных деревянных шпагах, играя в войну мавров и христиан, и эти воинственные забавы начинались с шуток, а кончались кровопролитием и разбитыми головами.

Помимо этих развлечений, были у него и другие, более спокойные и полезные для души. Он жил вместе с матерью в домишке, принадлежавшем знатному сеньору, которому служил покойный оруженосец. Бесплатное жилье, милостыня, которую время от времени подавал вдове этот вельможа, и пенсия в несколько сот мараведи,[1] которую родственник-монах выхлопотал для них у королевы Исабелы за заслуги покойного Перо Куэваса, — этого кое-как хватало им обоим на жизнь.

На той же улице повесил свою вывеску цирюльник, иначе говоря — брадобрей, профессия, выгодная в те времена, когда всем полагалось бриться, от короля до последнего крестьянина, и он стриг и брил у дверей своего дома, решаясь работать внутри него только в случае дождя. Все бездельники этого квартала сбегались сюда, чтобы узнать свежие новости и поразвлечься. Они болтали, рассевшись на порогах соседних домов или на грубо сколоченных табуретках. Нередко в разговор вмешивался, и сам цирюльник или его клиент, сидевший в просторном соломенном кресле и умудрявшийся участвовать в разговоре, невзирая на мыльную пену, покрывавшую его лицо. Тут же всегда оказывался мастер играть на гитаре, и звонкое пение струн сопровождало негромкий гул беседы.

Говорили о завоевании Гранады, великом событии этих лет; о мятеже галисийских сеньоров, последних представителей феодальной вольности; о переговорах дона Фернандо Арагонского с королем Франции; при этом собеседники восхваляли дарования своего короля, столь же искусного в дипломатических тонкостях, как и в военном деле. Когда смеркалось, кто-нибудь запевал троветы[2] и стишки, только что вошедшие в моду; другие слушали рассказы о чудесах, недавно совершенных каким-нибудь святым, или печальные повести о пленниках, которые попали в руки мавров и предпочли смерть отречению от Христовой веры. Не проходило месяца без того, чтобы не заговорили с возмущением и ужасом о последних злодеяниях, совершенных евреями, непременно где-то далеко, на другом конце Испании: будто они похищают христианских детей, чтобы распять их и надругаться таким образом над смертью нашего спасителя.

Пономарь соседней церкви, человек, известный своей ученостью, читавший вслух с тем же торжественным выражением, с каким священник служит мессу, удостаивал иногда собравшихся своим вниманием и читал им какую-нибудь рукописную повесть: приключения сеньора Амадиса Галльского[3] и других рыцарей, которые завоевывали острова, освобождали заколдованных принцесс и сражались с великанами, драконами и другими сверхъестественными существами, наделенными дьявольской силой. На каждой странице повторялись удары шпагой и мечом, косившие целые армии, а сын Перо Куэваса слушал все эти чудеса широко раскрыв глаза, и ноздри его раздувались от волнения.

Он-то еще не такое совершил бы, если бы бог и счастливый случай даровали ему силы. Плохо только, что война с маврами идет к концу, но зато на море еще нужны будут люди, умеющие драться, а там, за океаном, лежат таинственные земли индийского пресвитера Иоанна[4] и всяких языческих монархов, где есть огромные города, крытые золотом дворцы, гигантские животные, называемые бивнями или слонами, с подвижным хоботом, изогнутыми клыками, толстыми ногами и башнями на спине, полными лучников. Только бы господь оказал ему милость и послал его в эти земли, где доброму христианину может посчастливиться в сражении больше, чем его отцу, бедному оруженосцу, убитому маврами, — об остальном он уже позаботится сам.

Другой радостью его юных лет были беседы с Лусеро, дочерью дона Исаака Когена.

Поблизости от его дома находился квартал, где жили евреи. Фернандо знал по рассказам, что когда-то, задолго до его рождения, может быть когда его дед и бабка были еще молодыми, этих людей не раз избивали и грабили христиане, беря пример с того, что творилось в Кордове и других, более отдаленных городах. Большая часть еврейских семей, чтобы жить в безопасности, приняла в конце концов христианство и стала называться новыми христианами, или обращенными. Другие же, меньшинство, с упорством мучеников сохраняли верность своей религии.

Одним из таких людей был дон Исаак. Он держал себя мягко и дружелюбно с самыми ярыми врагами, отвечал на оскорбления улыбкой, его речи всегда дышали кротостью, но за этим смирением крылось несокрушимое упорство, когда дело касалось вопросов веры. Он хотел верить в то, во что верили его отцы, его деды, многие поколения евреев, которые, по преданию, хранившемуся в общине, жили на испанской земле уже две тысячи лет, поселившись здесь задолго до того, как возникло христианство. Так как дон Исаак был самым богатым из андухарских евреев, то в дни преследований он поддерживал своих единоверцев-бедняков деньгами, а остальных — вдохновенными речами. Для старых христиан он был настоящим провидением, когда они оказывались в стесненных обстоятельствах, и всегда был готов дать им денег пилимы под достаточно верное обеспечение. Зато потом он становился для них ненавистным ростовщиком, человеком, который приходит незваным и требует свои деньги и которому все желали скорейшей смерти, чтобы таким образом избавиться от долгов. Фернандо Куэвас в детстве Привык, как остальные городские мальчишки, выкрикивать ругательства перед домами, где жили евреи. Он помнил также, что бросал издали камни в дона Исаака Когена И виднейших членов общины, людей богатых и оказывающих тайное влияние на торговую жизнь города. Все это, однако, не мешало ему тут же затевать игры с еврейскими мальчишками, а также и с мальчишками мавританского квартала, которых называли мудехарами.[5]

Во всех городах того времени попадались испанцы, исповедовавшие иудейскую религию, и испанцы-магометане, которые после реконкисты оказались под властью монархов Кастилии и Арагона, но остались верны своей древней религии и обычаям.

Примерно к этому времени появился еще один народ, цыгане или египтяне, пришедшие в Испанию несколько лет тому назад, что еще усугубило национальную разнородность страны. Эти кочевые люди, болтливые и вороватые, вышли, по их словам, из Египта и были обречены скитаться по свету как вечный жид[6] оттого, что когда-то отказали в помощи деве Марии, когда она бежала с младенцем Христом на берега Нила. На самом же деле это племя пришло из Северной Индии, откуда оно было выброшено, как камень из родной почвы, после опустошительных набегов Тамерлана[7] и, гонимое по всей Европе, остановилось наконец на испанских берегах, оттого что дальше идти было некуда.

Городская детвора бегала в табор этих людей, раскинувшийся под городом, чтобы полюбоваться искусством их кузнецов, их свадьбами, освященными по обряду разбитым кувшином, их смуглыми королевами с горящими глазами, пестрыми лохмотьями и большой короной из позолоченного картона.

Детвора любила смотреть, как пляшут медведи, которых водили так называемые немцы; на самом деле то были венгры, направлявшиеся в богатую Севилью или к королевскому лагерю в Санта Фе,[8] чтобы развлекать там многочисленные войска, осаждавшие Гранаду.

Нередко по городу проезжали всадники из королевского лагеря, в сопровождении оруженосцев и многочисленных слуг, одетых в желтое платье с поперечными красными полосами.

Все простолюдины, крестьяне или ремесленники, носили коротко стриженные волосы и бачки на висках, на них была одинаковая темно-зеленая одежда до колен, с откинутым на плечи большим воротником рубахи, черные чулки и кожаный пояс.

Среди рабов не было ни одного еврея. Зато не было ни одного сеньора, который не купил бы для себя мавра, мавританку или мавритенка. Дети христиан во время игр всегда дрались с детьми мавров и евреев. Дети «обращенных» или «новых христиан», чтобы заставить других забыть о своем происхождении, во всем подчинялись победителям, срывая свою ярость на побежденных.

Фернандо не хотелось вспоминать о том, как часто он дергал за косы младшую дочь дона Исаака, пока она, перепуганная, не убегала домой. Потом, когда ему уже минуло четырнадцать лет, кротость Лусеро и ужас, с которым она, как робкий зверек, встречала его, изменили его чувства. Полный раскаяния, он стал защитником дочери Когена и дубасил своих товарищей, обижавших ее. Он бродил вокруг дома еврея, надеясь, что вот-вот увидит бледное лицо и большие глаза Лусеро в одном из редких решетчатых окошек, через которые только и проникал воздух в это здание, дверь которого толщиной и железной обшивкой напоминала ворота замка. Дочь дона Исаака в свою очередь стала проявлять интерес к сыну оруженосца, и с тех пор, казалось, она жила только тем, что придумывала предлоги, чтобы выйти из дому и поговорить с ним.

Сила воли, равная отцовской, постепенно крепла в этой девушке, несмотря на ее робкий и смиренный облик — наследие бесчисленных поколений гонимых и преследуемых предков. Фернандо был уверен — сам не зная, как это сможет осуществиться, — что Лусеро когда-нибудь станет его женой и они вместе пойдут бродить по свету, чтобы завоевать богатство и власть.

А время шло, и он ничего не предпринимал, живя в бедности вместе со своей матерью, под внимательными взглядами дона Исаака, который, будучи человеком сообразительном, постепенно начинал понимать, что означает это внимание христианского юноши к его младшей дочери. Иногда, встречаясь с ним на улице, дон Исаак украдкой окидывал его взглядом, и глаза его при этом блестели, как золото, а седеющая бородка вздрагивала.

Во время осады Гранады еврейское население Андухара, как и большинство евреев других городов, вносило добровольные пожертвования, помогая королевской чете снабжать христианские войска. Дон Абраам Старший, самый богатый из испанских евреев, состояние которого исчислялось десятками миллионов и который взял на откуп у короля сбор налогов по всей Кастилии, советовал своим единоверцам приложить все усилия, чтобы помочь королю и королеве деньгами и услугами и тем самым завоевать их расположение. Но как только королевская чета вступила в Гранаду, вражда, незримо тлевшая в течение нескольких веков и лишь изредка выражавшаяся массовыми избиениями евреев, вспыхнула с внезапной силой.

За два месяца до этого случилось то, чего так опасались многие наиболее рассудительные члены общины.

Будущие короли-католики, победив мавров, задумали заодно избавиться и от евреев. Отныне все испанцы должны были исповедовать одну религию. Евреи, которые не пожелают принять христианство, должны будут в трехмесячный срок покинуть страну. Многочисленные проповедники ходили из города в город, убеждая своими речами обитателей еврейских кварталов просить о крещении и отречься от своей «жалкой ереси», что было единственным средством избежать изгнания. Многие отказывались от веры отцов, чтобы сохранить свои дома и земли. Другие же оставались верными древним законам своей религии. Все богатые евреи, принадлежавшие к общине, горели пророческим восторгом, подобно вождям, которые возглавили исход Израиля из Египта.[9] Казалось, всем стали нестерпимы преследования, которые обрушивались на них в этой стране в течение десяти веков. Многие любили эту землю, но все же предпочитали покинуть ее навеки. Они вспоминали о фараонах, ввергших в рабство избранный богом народ. Христианская Испания стала этим древним Египтом, и они вынуждены были бежать из нее, веря, что Иегова[10] будет охранять их в скитаниях по свету, как он некогда поддерживал и вел толпы, возглавляемые Моисеем.



Старые христиане и многие из новых, смешавшиеся в результате браков с семьями самого чистого испанского происхождения, с радостью встретили этот королевский приказ, воображая, что жизнь станет легче, деньги потекут обильнее и работа пойдет более ладно, когда «проклятое племя» навсегда исчезнет с испанской земли.

По Кастилии и Арагону быстро распространилась народная песенка. Начали ее петь бродячие музыканты и слепые гитаристы, а теперь ее распевали на площадях, дорогах и в домах женщины, погонщики мулов и ребятишки, водящие хороводы:


По приказу наших королей,
Убирайтесь за море, евреи,
С рухлядью своей.[11]

Изгнанникам запрещалось вывозить золотые и серебряные деньги, драгоценности и вообще что-либо, кроме одежды. Все имущество им надлежало продать в течение трех месяцев; и этот народ, деловая ловкость которого вызывала общую ненависть, вынужден был отдавать, как говорит один историк того времени, «дом за осла, и виноградник за лоскут шерсти или холста».


Еврейские общины, принимая меры для упорядочения этого всеобщего изгнания, распорядились, чтобы каждая девушка старше двенадцати лет немедленно выходила замуж и таким образом отправлялась в путь под охраной мужа, который мог бы поддерживать и защищать ее, а у родителей стало бы меньше забот в дороге.

Это распоряжение взволновало молодую андухарскую пару больше, чем королевский эдикт. Изгнание было еще делом будущего, до него оставалось несколько недель; могло ведь случиться и так, что правители одумаются в последнюю минуту. Зато брак по приказу общины был непосредственной опасностью. Дон Исаак уже приводил к себе в дом нескольких еврейских юношей и описал Лусеро и ее сводным сестрам достоинства этих женихов, с тем чтобы немедленно сыграть свадьбу.

К дону Исааку явился даже один христианский идальго, много лет состоявший на службе короля, и предложил жениться на Лусеро, что избавило бы ее от изгнания. Коген и слышать не хотел об этом, так как, вступая в этот брак, дочь его должна была бы принять христианство. И самым удивительным для почтенного еврея было то, что Дебора, его супруга, оказалась сторонницей подобного брака.

Фернандо Куэвас, знакомый до сих пор с приключениями только по книгам и рассказам, внезапно оторвался от своей однообразной жизни, лишенной каких-либо событий и ограниченной пределами родного города. Дочь Когена почувствовала, как в ней зарождается бесстрашие, которое проявляли многие девушки ее народа в решительные минуты жизни. Жена должна слепо идти за мужем, а мужем ее мог быть только Фернандо.

Она страдала, думая об отце, который любил ее болвше других дочерей, с особой нежностью старика к младшей дочери. И все же ей особенно тяжело было расстаться с матерью, красивой, спокойной Деборой, третьей женой дона Исаака, еще молодой женщиной, у которой, кроме Лусеро, не было детей. Но эта любящая мать теперь представляла для девушки наибольшую опасность. Дебора уговаривала ее разрешить христианскому идальго, просившему ее руки у дона Исаака, похитить ее. Мать признавала, что этот человек, известный более под кличкой Королевского буфетчика, чем под собственным именем, был малоприятен на вид, но добавляла тут же, что надо пойти на его предложение, раз уж он согласен спасти ее от изгнания.

Лусеро видела, что опасность грозит ей с двух сторон. Если она останется в родительском доме, дон Исаак выдаст ее за одного из еврейских юношей, просивших ее руки. Если же она доверится своей матери, Деборе, та поможет Королевскому буфетчику похитить ее.

Лучше всего было последовать уговорам Фернандо. Для него также становилось опасным оставаться в Андухаре: Королевский буфетчик заметил его и понял, что Фернандо мешает его намерениям. Куэвас даже подозревал, что тот собирается воспользоваться своими связями с городскими властями, чтобы под каким-нибудь предлогом засадить его в тюрьму. К тому же, однажды этот наглый идальго, встретив его возле дома Когена, вздумал пригрозить ему палочной расправой. Но оказалось, что угрожать такому забияке, как Куэвас, довольно опасная затея. Отойдя на несколько шагов, Фернандо схватил камень и швырнул его в голову своему противнику, успев скрыться до того, как сбежались люди на крики Королевского буфетчика, ошеломленного неожиданным нападением.

После этого случая Лусеро и Фернандо решились на побег, и вот уже минуло два дня, как они покинули Андухар.

Куэвас дал девушке свою единственную смену платья, чтобы она переоделась юношей. Лусеро была почти одного с ним роста. На ее стройном, тонком девичьем теле еще едва намечались признаки женской красоты, и это позволяло ей выдавать себя за юношу; в таком виде им было легче странствовать по дорогам. К тому же, они были вынуждены скрывать ее происхождение, опасаясь враждебности старых христиан и наказаний, перечисленных в приказе об изгнании.

Сперва Фернандо хотел направиться и Кордову самым коротким путем, по течению Гвадалкивира. Но потом он передумал, решив идти по тропинкам, известным только пастухам Месты,[12] чтобы избежать таким образом встреч с чересчур любопытными прохожими.

Первую ночь они провели в пастушьей хижине, выдав себя за двух осиротевших братьев, идущих в Кордову к родственникам. Наутро они снова отправились в дорогу, встретив только нескольких путников, от которых поспешили скрыться, так как их вид не внушал доверия.

За несколько лет до этого королевская чета, дон Фернандо и донья Исабела, создала Санта Эрмандаду[13] — военную организацию, которая охраняла дороги и самыми крутыми мерами боролась с разбойниками. Люди уже решались путешествовать поодиночке, хотя кое-где еще оставались «дельфины» — прозвище, которое получили разбойники, в течение многих веков извлекавшие выгоды из бесконечных войн между маврами и христианами и междоусобных смут, разорявших страну.

Юные беглецы впервые столкнулись с жизнью, совсем непохожей на ту, которую они вели в своем тихом городе. Однажды им встретился в пути привязанный к стволу дуба труп, с грудью, пронзенной множеством стрел, напоминавший изображение святого Себастьяна, которое они видели в церкви. Это был разбойник, казненный членами Санта Эрмандады, которым разрешалось стрелять в любого преступника, если он пытался бежать. При тех беспорядках, которые царили в стране, быстрая расправа была для королевской четы необходимой мерой.

Беглецы боялись встречи с Санта Эрмандадой не меньше, чем с разбойниками, и дважды им пришлось прятаться в кустах, завидев издали красные чулки, белые камзолы и лиловые береты этих воинов, приближавшихся к ним с арбалетом через плечо и короткой шпагой у пояса.

Часто они сбивались с пути, и тогда им приходилось повторять пройденную дорогу. Так подошла ночь, и они заснули в открытом поле.

Лусеро жаловалась на усталость, но силилась сдержать слезы. До сих пор она вела тихую, почти затворническую жизнь, обычную для еврейских и мавританских семей. Она редко выходила из дому, и ей почти не приходилось ходить пешком, и теперь, после такого непривычного перехода, ее нежные ноги нестерпимо болели.

Молодые «люди, обнявшись, погрузились в тяжелый, свинцовый сон. Усталость и голод настолько притупили их чувства, что никакие сладострастные желания не смутили их братской близости. Припасы, которые Фернандо захватил из дому, были уже на исходе. На рассвете они, превозмогая усталость, снова пустились в путь. Лусеро напрягала всю свою волю, чтобы идти вперед. Куэвас пытался развлечь ее, подражая птицам, певшим в кустах. Иногда он запускал камнями в ворон или посвистывал быкам, которые, вздрогнув, поднимали голову, как бы собираясь напасть, а затем, никого не увидев, так как молодые люди уже успевали скрыться, опять опускали ее и продолжали щипать траву.

Фернандо срезал толстую палку для себя и другую, полегче, для Лусеро. Чтобы не встревожить свою подругу, он скрыл от нее то, что сказал ему путник, которого они встретили несколько часов назад. Накануне они сбились с пути и теперь оказались на дороге, ведущей из Гранады в Кордову.

Утром они съели последний кусок хлеба. Вернее, съела его Лусеро, потому что еще накануне юноша только притворялся, что разделяет с нею скудную трапезу, а на самом деле старался, чтобы все досталось ей одной. И вот через два часа дочь дона Исаака упала, не в силах больше продолжать путь.

Фернандо тоже сел на землю и положил голову обессиленной Лусеро к себе на колени. С отчаянием он окинул взглядом дорогу из конца в конец. Она то поднималась, взбираясь на холм, то спускалась, скрываясь в овраге… Никого.

Одиночество пробудило в нем набожность, и он мысленно взмолился к святой деве гвадалупской, которой в то время приписывалась в Испании самая чудодейственная сила:

«Владычица! Сделай так, чтобы кто-нибудь пришел нам на помощь».

Через мгновение он заметил, что они уже не одни. Сперва он только почувствовал приближение каких-то людей; затем на нижнем конце дороги появилась человеческая голова, которая поднималась все выше и выше, и наконец показался человек верхом на муле. А когда эта фигура была видна еще только наполовину, позади нее появился другой всадник, более скромного вида.

Без сомнения, это был кабальеро в сопровождении своего слуги. Подобно всем состоятельным путешественникам, он ехал верхом на муле: это было удобнее, чем ехать на лошади, которой пользовались для военных походов или для езды по городу. Взглянув на костюм путника, Фернандо счел его за важное лицо. На нем была круглая плюшевая шапочка с красными шелковыми клиньями, кафтан из зеленого сукна с откинутым капюшоном, который христиане заимствовали у мавров, а из-под длинных пол этого кафтана виднелись ноги в голубых чулках и башмаках красной кордовской кожи. У пояса висела широкая шпага, более короткая, чем у солдат королевских войск. Фернандо довелось слышать от знатоков оружия, что такие шпаги были в ходу среди морских капитанов. Что касается его спутника, то по его костюму и всему облику можно было понять, что это местный крестьянин или погонщик мулов, нанявшийся везти поклажу путешественника на своем тощем, костлявом муле, на котором ехал и он сам.

Поравнявшись с молодыми людьми, мул сеньора стал брыкаться, но всадник усмирил его, натянув поводья. Затем спокойно и важно спросил у Фернандо, что с его спутником, по-прежнему лежавшим неподвижно, не заболел ли он или уж не умер ли, чего доброго.

Несмотря на свою тревогу, юноша внимательно всматривался в лицо вновь прибывшего, как будто предчувствуя, что эта встреча повлияет на всю его дальнейшую жизнь.

Сидя на муле, он казался выше среднего роста и крепкого сложения; глаза у него были живые, очень светлые, румяное лицо в веснушках, орлиный нос, гладко выбритые щеки и густые рыжие волосы с сильной проседью; однако этот признак старости не вязался с уверенностью в своих силах, которой, казалось, дышало все его существо.

Рассматривая черты лица этого человека, появление которого казалось ему каким-то чудом, Фернандо сбивчиво объяснял ему, как случилось, что его спутник лишился чувств от усталости и голода: у них не было хлеба, не было вина.

— Клянусь святым Фернандо, — перебил его важный всадник, — я не допущу, чтобы такой славный юноша умер от голода теперь, когда бог наконец вспомнил обо мне.

По его приказу слуга спешился и отвязал от седла полную бутыль вина. Затем он вытащил из сумки, привязанной сзади, полкаравая хлеба, кусок твердого и жирного сыра, который он нарезал ломтиками, и свиную колбасу.



Фернандо ел с жадностью, потому что при виде всех этих припасов голод, томивший его со вчерашнего дня, вспыхнул с новой силой. Он встал на ноги, снова положив голову своего спутника на мешок. Тогда Лусеро открыла глаза и, увидев двух незнакомых людей, казалось пришла в себя. Ласковым и в то же время властным голосом, привыкшим повелевать, путешественник предложил ей поесть, и она, силясь побороть тошноту, подчинилась ему, словно не могла противиться его требованию.

Пока молодые люди ели, всадник в зеленом кафтане продолжал расспрашивать Фернандо, так как из них двоих он один был в состоянии говорить.

— Это твой братишка?

Сын оруженосца утвердительно кивнул головой, уклончиво отвечая в то же время:

— Для меня во всем мире нет никого дороже. Моего отца убили мавры, и вот мы идем теперь в Кордову, чтобы поступить к кому-нибудь в услужение.

— Ты старый христианин? — спросил тот опять. И, поскольку вопрос относился к нему одному, юноша горячо ответил:

Старый христианин, благодарение богу. Мое имя Фернандо Куэвас.

— А как зовут твоего брата?

Фернандо задумался на минутку и, вспомнив имя одного из своих андухарских приятелей, ответил:

— Его зовут Перо Сальседо… Но дома мы его всегда зовем Лусеро.

То, что родные братья носили разные фамилии, не вызвало удивления у всадника. В ту пору нередко случалось, что человек выпирал из имен сионх предков то, которое ему казалось более звучным или благородным. Первый полководец своего времени Гонсало Фернандес, которого спустя много лет прозвали в Италии Великим капитаном,[14] сам выбрал свое имя, в то время как его брата звали дон Алонсо де Агилар. Только веком позже Тридентский Собор[15] издал постановление, которое внесло порядок в употребление фамильных имен.

Сеньор помолчал несколько мгновений, опустив голову на грудь. Затем решительно сказал:

— Клянусь богом, вот что я тебе скажу, юноша: если вы ищете хозяина, я готов стать им… Видели вы когда-нибудь море?

Фернандо покачал головой в знак отрицания и с восторгом добавил, что именно это было самым горячим его желанием. Он и его брат Лусеро мечтали посмотреть новые края, и больше всего им был по нраву хозяин, странствующий по свету.

Кабальеро велел слуге помочь Куэвасу поднять больного и посадить его на вьючного мула. Слуга этот был возчиком из Кордовы; путешественник встретил его в Гранаде и нанял к себе на службу. Ему поручили заботу о юном Лусеро, которого он посадил перед собой на седло. Фернандо же сел на мула позади сеньора, охватив его сзади руками, чтобы удобнее было ехать.

— Ты как будто парень сообразительный и ловкий; это мне нравится.

Так они начали путь, а кабальеро продолжал говорить, словно размышляя вслух:

— В Кордове мы купим какую-нибудь скотину, которая повезет вас обоих, и так доберемся до моря. А там уж мы сменим наших коней на деревянных.

Наступило долгое молчание, нарушаемое только топотом восьми копыт, бегущих по красноватой пыли и постукивающих иногда о камень.

Фернандо Куэвас, стремясь закрепить свои отношения с этим неведомым благодетелем, за которого он держался, почтительно спросил его:

— Сеньор мой и хозяин, как прикажете называть вашу милость?

Всадник повернулся к нему и взглянул на него улыбаясь, с выражением торжества и гордости в глазах. Он был так переполнен своей радостью, что ему не терпелось похвалиться даже перед этим бродягой, которого он подобрал на дороге:

— В Кордове, куда мы едем, меня знают под разными именами. Для одних я капитан, для других просто маэстре. Многие называли меня человеком в рваном плаще. Теперь королевская чета даровала мне титул дона. Называй меня дон Кристобаль. Когда мы доберемся до моря, ты будешь звать меня иначе,

Глава II

Лекарь Габриэль де Акоста.

Лекарей или врачей в Кордове было много; некоторые из них были евреями, большинство — новыми христианами, как будто искусство врачевания было привилегией этого народа.

Но ни один лекарь не был так знаменит, как Габриэль де Акоста, которого люди попросту называли Доктор, как будто это звание заменяло ему имя.

Габриэль де Акоста был образцом врача. Остальные медики были подобны тусклым планетам, вращающимся вокруг этого солнца учености.

На вид он казался молодым, хотя ему уже давно минуло сорок лет. Это был смуглый человек, довольно полный, с черными глазами и темными волосами, в которых пробивалась первая седина. Осанка его была величественной и горделивой, что еще подчеркивалось свободной, дорогой и всегда темной одеждой, которую он постоянно носил и которая, казалось, внушала особое уважение к этому врачу. Тот факт, что королевская чета, приезжая в Кордову, всегда приглашала его в качестве лекаря, несмотря на то, что при дворе было немало прославленных медиков, еще больше поднял известность и доходы этого мудрого обращенного. Знатные сеньоры и состоятельные купцы приезжали издалека, чтобы обратиться к нему за помощью в случае опасного заболевания, и не скупились на оплату его дальних поездок. Он был очень богат и широко тратил большую часть своих заработков, уверенный, что этот приток денег никогда не иссякнет.

В Кордове у него был просторный, удобный дом, почти дворец, о роскоши которого сплетничали соседи. Один из самых больших залов был полон книг; там было около двух тысяч рукописей и печатных изданий, что для того времени было огромным собранием.

Он много путешествовал и побывал даже в Риме, где посетил дона Родриго Борджа, кардинала Валенсии, который вот-вот должен был взойти на папский престол,[16] подобно своему покойному дяде, Каликсту III. Доктор Акоста познакомился с ним за много лет до этого, будучи еще юношей, когда кардинал Борджа приехал в Испанию Фердинанда и королевы Исабелы, которые к тому времени уже были обвенчаны, и красную шапку знаменитому дону Педро де Мендосе,[17] королевскому любимцу и советнику.

Многочисленные вещи, которые он хранил на память о путешествии в Италию — ткани, эмали и картины, — украшали другие комнаты его дома.

Кроме того, там имелись разные экзотические предметы с берегов Гвинеи, подарки благодарных мореплавателей, которых он бесплатно лечил: веера из страусовых перьев, львиная шкура, причудливые фигуры идолов из черного или лакированного дерева, два больших слоновых бивня.

Его образ жизни по широте и пышности не уступал убранству его дома. Стол и постель доктора вызывали восхищение у людей, стоявших гораздо выше его на общественной лестнице. Супруга Акосты принимала своих знакомых дам в гостиных, где на полу лежали нарядные мавританские подушки, служившие сиденьями. А кровать доктора с пышными дамасскими тюфяками и перинами, набитыми тончайшим пухом, выглядела весьма величественно.

Эта пышность, откровенно выставляемая напоказ, никого не озлобляла против врача. Те же простолюдины, которые ненавидели евреев за их богатство, а генуэзских, фламандских и немецких купцов — за их огромные барыши, с одобрением относились к роскоши, окружавшей доктора, как будто им самим от нее что-то перепадало.

Он был всегда щедр на подарки, безвозмездно лечил бедняков, и новсгоду ходили восторженные рассказы о разных случаях исцеления, создававшие ему славу чудотворца.

Уличные ребятишки, которые писали ругательства на фасадах жилищ обращенных, никогда не пачкали словом «марран»[18] белых стен докторского дома. А между тем Габриэль Акоста, несомненно, заслуживал наравне с другими эту кличку, которой клеймили евреев, перешедших в христианство. Он действительно был марраном, поскольку предки его приняли христианство менее ста лет назад, в конце XIV века, в период страшного преследования евреев, чтобы спасти таким образом свою жизнь и состояние. Они приняли фамилию Акоста, подобно другим их единоверцам, живущим в Испании и Португалии, и, сменив религию, продолжали заниматься тем же ремеслом.

В этой семье всегда был какой-нибудь прославленный врач. Ее члены, еще носившие еврейскую фамилию и жившие при дворах Кастилии, Португалии и Арагона, посвятили себя науке врачевания. Теперь, в XV веке, третье поколение придворных лекарей Акоста продолжало поддерживать семейную славу.

Несмотря на прошлое своей семьи, Габриэль Акоста не внушал ни подозрения, ни тревоги новому трибуналу инквизиции.[19] Он тщательно выполнял все обязанности христианина, неуклонно ходил к мессе каждое воскресенье, по вечерам перебирал четки в кругу семьи и ничуть не возражал против набожности своей жены, прекрасной и почтенной доньи Менсии, наследницы древнего рода старых христиан, тех, которые пришли с севера много веков назад, чтобы по призыву короля Кастилии, святого Фернандо, завоевать Андалусию.[20]

Донья Менсия была высокая, полнотелая женщина, лицо которой своей почти безжизненной белизной напоминало лица одалисок и монахинь, словом, женщин, ведущих замкнутый и сидячий образ жизни. Она восхищалась своим доктором как мужчиной и как ученым. С почти суеверным благоговением наблюдала она, как он, сидя над толстым томом и подперев голову рукой, проводит целые часы в книжном зале. Сама достойная дама едва умела читать, и у нее дрожали пальцы, когда ей предстояла мучительная задача нацарапать свою подпись. Бог не дал ей детей, и она заполняла свой досуг тем, что придумывала новые блюда для доктора, внимательно следила за порядком в кухне, кладовых и гардеробах, вышивала по вечерам, сидя на парчовых подушках в обществе двух молоденьких мавританских рабынь, искусных рукодельниц, присутствовала на всех церемониях в соборе (некогда Большой мечети) и в других церквах города, которые также были в свое время мавританскими или еврейскими храмами. Злые языки постарались довести до ее сведения супружеские измены доктора, в частности — его связь с некоей красивой андухарской еврейкой; но христианская матрона стала в конце концов спокойно относиться к этим небольшим неприятностям, которые вначале ее сильно волновали. Таковы уж все мужчины; к тому же, она была уверена, что Акоста ценит ее больше, чем других. Ведь точно так же и король дон Фернандо любит и уважает королеву донью Исабелу больше всех женщин, но стоит ему расстаться с ней и уехать, как он оставляет незаконного младенца всюду, где проведет сколько-нибудь длительное время. Раз солдаты и врачи проводят почти всю свою жизнь вне дома, незачем их женам и знать, чем они занимаются, когда отсутствуют. А что касается любовных связей с еврейками, то редкий король поступает иначе, чем доктор. Донье Менсии было хорошо известно, что некий принц, незаконный брат дона Фернандо, был сыном покойного дона Хуана, короля Арагона, и еврейки, с которой тот был в связи почти всю свою жизнь.

Инквизиторы, казалось, не вполне были уверены в преданности знаменитого врача христианской вере, но не трогали его, твердо зная, что он никогда не станет разглашать свои скрытые убеждения. Они знали также, что у него в душе не сохранилось ни малейшей склонности к религии предков, и не имели никаких оснований заподозрить Акосту в тайном соблюдении иудейских обрядов. Евреи относились к нему с большей неприязнью, чем христиане, на не потому, что он был обращенным, — таких среди испанцев были тысячи. Нет, они его ненавидели за безверие, считая, что он гораздо менее религиозен, чем христиане. И инквизиторы считали его гениальным безумцем, достаточно осторожным, чтобы скрывать свои парадоксальные суждения, которые только время от времени невольно прорывались наружу.

Разве он мог бы совратить кого-нибудь своими домыслами в те времена, когда вера была так крепка, что каждый готов был умереть или предать смерти другого во имя своих религиозных убеждений, а неверующих не было вовсе?

Акоста относился к жизни со свойственным ему скептическим любопытством, недоверчиво и в то же время благодушно. Он говорил о богах больше, чем о едином боге, считая, что человечество было счастливее в эпоху язычества, чем в настоящее время. Он изучал мудрецов и поэтов этих отдаленных веков, убежденный, что после них мир погрузился в невежество и варварство. Он был одним из тех, кого в Италии начинали называть гуманистами. Путешествие в Рим еще более укрепило в нем эти взгляды, почерпнутые им ранее из книг. И так как эти гуманисты господствовали при папском дворе и при многих королевских дворах, куда их приглашали в качестве наставников к наследным принцам, некоторые монахи и священнослужители Кордовы, желая блеснуть своей ученостью, гордились дружбой с лекарем Акостой, признавая его большое умственное превосходство и глядя на него в то же время как на милого ребенка, дерзкого и озорного, который позволяет себе рискованные игры с предметами, заслуживающими глубокого уважения.

Самым важным для них было, чтобы он не оставался втайне евреем, не менял рубашки по субботам и ел свинину при всех, как надлежит доброму христианину. А все разговоры доктора о языческих богах и древней Греции казались им сущими пустяками.

В речах Акосты было столько бодрости и уверенности, что это придавало всему его облику спокойствие и мягкую веселость. На каждом шагу он восхвалял короля и королеву, жизнь которых протекала на его глазах. А жизнь его была богата приключениями, как роман. Он любил вспоминать, как еще в годы его младенчества вступили в брак дон Фернандо и донья Исабела, которые в ту пору были только еще наследниками престола.

В Кастилии тогда царил беспорядок. Дворянство, свыкшееся с мятежами и гражданской войной, приносившими ему верные прибыли, восстало против Энрике IV. Этот король-художник, которого, несмотря на изрядное количество любовниц, недруги прозвали Импотентом, был жертвой своего времени, эпохи перехода от грубых нравов воинственных лет реконкисты к изящной любезности и духовным радостям так называемого Возрождения, начавшегося в Италии. Король питал большую склонность к музыке, танцам, женщинам, проявлял терпимость к мусульманам, обычаи которых ему были по вкусу больше, чем христианские. Порою он влюблялся в знатных дам своего двора, порою же его влекла к себе неприкрашенная природа с ее терпкой и здоровой красотой, и тогда он отправлялся на охоту в горы, в какое-нибудь из королевских поместий, в сопровождении целой свиты музыкантов, шутов, мавританских певцов и солдаток — так называли проституток, состоявших на жалованье; эти поездки служили предлогом для сближения с пастушками, крепкими крестьянками с румяными щеками и пряным запахом, чью бесхитростную прелесть воспел поэт того времени, беззаботный весельчак Хуан Руис, протопресвитер из Иты.[21]

Очевидно, женитьба короля на принцессе донье Хуане, уроженке Португалии, одной из самых утонченных и образованных женщин своей эпохи, вызвала у него потребность в любви женщин с огрубелыми руками, привыкшими доить коров, укрощать жеребцов и, швыряя камни, подгонять стадо.

Из Португалии вместе с его супругой приехало несколько красивых дам, чрезвычайно изысканных для своего времени, появление которых взбудоражило весь кастильский двор. Они познакомили кастильских матрон с новейшими косметическими средствами и духами. Их тонкая предусмотрительность доходила до того, что они натирали себе белилами ноги от того места, где кончался черный чулок, до самых укромных уголков тела. В те времена было принято, чтобы кабальеро возили дам на крупе своих коней, помогая им сесть и сойти, а так как под пышными юбками, расшитыми геральдическими эмблемами, дамы не носили ничего, кроме рубашки, можно было легко обнаружить кое-какие тайны, когда они садились на лошадь или спрыгивали на землю.

Энрике IV находился в любовной связи с доньей Гиомар, одной из дам, явившихся вслед за его супругой из Португалии. Однажды архиепископ Севильи устроил праздник в честь королевской четы, иначе говоря, пригласил короля с королевой отужинать в епископском дворце. И тут король позволил себе за столом такие откровенные нежности по отношению к донье Гиомар, что его супруга донья Хуана Португальская поднялась из-за стола и дала любовнице короля пощечину, после чего обе благородные сеньоры, к превеликому удовольствию дона Энрике, вцепились друг другу в волосы.

Наконец у королевы родилась дочь, и большинство придворных, которые презирали короля и ненавидели королеву, объявили девочку незаконнорожденной и прозвали ее Бельтранехой, предположив, что она — дочь дона Бельтрана де ла Куэва, бедного идальго, приближенного королевской четы.

Начались новые смуты. Одни утверждали, что Бельтранеха имеет все права на корону, другие держались того мнения, что после смерти Импотента престол должен перейти к его сестре, донье Исабеле, девушке, наделенной от природы спокойной и твердой волей; вокруг нее сплотились ее сторонники — епископы, аббаты и знатные сеньоры, недовольные королем и его фаворитами.

Наследником арагонской короны был тогда дон Фернандо, носивший титул короля Сицилии. Его отец дон Хуан II был почти слеп, но, несмотря на плохое зрение и старость, проявлял неукротимую энергию, сражаясь с французами в Руссильоне[22] и выступая против Каталонии, почти полностью охваченной мятежом. Вторая жена его всеми силами старалась извести принца Виану, наследника престола, сына дона Хуана от первого брака. Материнская любовь, руководившая ею, довела ее до преступления. Она хотела, чтобы ее сын Фернандо занял место ее пасынка, и не прекращала интриг и козней, пока не свела принца Виану в могилу. Этот печальный принц с романтическими склонностями и судьбой, нежный поэт, окруживший себя певцами и музыкантами, прошел по страницам истории, словно призрак.

Фернандо же с детства был солдатом. Он поздно на-? учился грамоте, потому что войны, которые вел его отец, не позволяли ему уделять времени учению. В восемь лет он скакал верхом и жил среди солдат. В тринадцать уже числился военачальником. Он сражался против каталонцев, своих наследственных врагов. Вначале он опирался на ременсов[23] — крестьян, которые восстали против феодалов и богачей Барселоны, подняв мятеж, подобный французской Жакерии.[24] Но как только ременсы, опьяненные временным успехом, захотели ввести демократический режим, Фернандо сделался их врагом.

Это был храбрый, расчетливый и хитрый человек, неутомимый воин и в то же время тонкий дипломат: законченный тип абсолютного монарха, который начинал складываться в то время по всей Европе; опирающийся на народ, чтобы подавить знать, а потом, в награду за бескорыстную поддержку, подавляющий этот народ своим деспотизмом.

Кастильцы, сторонники Исабелы, видели в Фернандо самого подходящего мужа для своей будущей королевы. Брак двух этих наследников престолов должен был объединить Кастилию и Арагон и сделать наконец Испанию единой. Кроме того, этот принц, воин с колыбели, очень волевой и дальновидный, был именно тем человеком, в котором нуждалась Исабела, чтобы побороть своих многочисленных противников. Посредником между ними был летописец Алонсо де Паленсия, обращенный еврей.[25]

Этому браку всячески старались помешать друзья Энрике IV, следившие за юными высочествами, чтобы не дать им встретиться. Как Исабела не могла поехать в Арагон, так и Фернандо нелегко было перейти границу Кастилии, не став тотчас же пленником врагов. Наконец они все-таки поженились, подобно героям романа, благодаря ловкости вечного мятежника, дона Педро Каррильо, архиепископа толедского, самого видного из сторонников Исабелы.[26]

Фернандо пришел в Кастилию окольными дорогами, в одежде погонщика мулов, выдавая себя за слугу четырех кабальеро, которые, в свою очередь, были переодеты купцами. В одном из домов Вальядолида состоялось первое свидание мнимого погонщика и сестры кастильского короля, которая жила в полном одиночестве вдали от двора и поддерживала тайные сношения со своими сторонниками. Так как наследники приходились родственниками друг другу — ведь Фернандо был потомком кастильских королей, для этого брака требовалось папское разрешение, а папа Павел II не давал его, рассчитывая угодить своим отказом двору Энрике IV и королю Португалии, поддерживавшему свою племянницу Бельтранеху. Но препятствия такого рода были не страшны мятежному архиепископу толедскому. Будучи князем церкви, он чрезвычайно вольно обращался с церковными делами и сам подделал папское разрешение на бракосочетание наследников.

Весьма вероятно, что эта чета, которую впоследствии назвали королями-католиками, знала об этом подлоге: впрочем, возможно также, что об этом плутовстве знал только сам архиепископ Каррильо. Как бы то ни было, донью Исабелу в первый период брачной жизни терзали сомнения; ей казалось, что это не брак, а незаконная связь, так как венчание не было действительным с точки зрения всех требований церкви, и она успокоилась лишь много лет спустя, когда в Испанию явился папский легат, кардинал Родриго де Борджа, будущий папа Александр VI, и привез папское разрешение, узаконившее брак королевы, к тому времени уже родившей дочь. Он привез также красную кардинальскую шапку для дона Педро де Мендосы, бывшего тогда епископом Сигуэнсы и получившего впоследствии звание великого кардинала Испании; в качестве советника королевской четы дон Педро завоевал в конце концов такое положение, что многие называли его третьим правителем.

Архиепископ Каррильо, человек раздражительный и властный, разошелся с принцем и принцессой вскоре после того как обвенчал их. Он обращался с ними так, как будто это были его дети. К моменту вступления в брак они были так бедны, что прелату приходилось оплачивать все их расходы и содержать их в одном из своих дворцов в Алькала де Энарес. Но за это покровительство, ничего ему не стоившее, так как он был одним из самых богатых людей в Испании, он требовал от принца и принцессы полного подчинения, а сам действовал совершенно самостоятельно, не советуясь предварительно с ними, как будто на деле он-то и был наследником кастильского престола. Супругам было не под силу долго терпеть это тягостное покровительство; архиепископ же не выносил возражений, когда давал советы, и вскоре произошел неизбежный разрыв. Каррильо считал себя непобедимым. Этот брак был делом его рук, следовательно он мог его и разорвать. Стоило ему только захотеть. Высокомерие его дошло до того, что он отказался выслушать объяснения доньи Исабелы, которая хотела найти выход из этого положения. «Я вытащил Исабелику из-за прялки, где она сидела со своей матерью, — говорил он, — я же ее отправлю назад, пусть опять садится за прялку».

Но Исабела за это время сильно изменилась: это уже не была та робкая девушка, которая прозябала в неизвестности, рядом с полоумной матерью, в кастильском городке, откуда ее вырвали враги ее брата-короля. К тому же, она могла теперь рассчитывать на Фернандо, с детства привыкшего никого не бояться и бравшегося за самые отчаянные затеи. Так как им нужен был духовный наставник, притом князь церкви, ибо именно такие духовные особы располагали в те времена и властью и деньгами, они заменили своего прежнего покровителя епископом Сигуэнсы, который вскоре стал кардиналом Мендосой. Этот вельможа, владевший огромным состоянием, вел распутную жизнь на светский лад, подобно своему другу Родриго де Борджа, будущему папе, и, подобно ему, имел немало детей, открыто признанных им и носивших кличку «прекрасных грешков кардинала».

Доктор Акоста с интересом думал о том, какие запутанные и темные тропинки нередко ведут в сияющие покои славы. В 1492 году он мог мысленно подвести итог всему хорошему, что сделали король и королева. Они восстановили порядок и, одновременно, добились объединения страны; они довели до конца затянувшееся дело реконкисты, одержав победу над мавританскими властителями Гранады; а между тем начали они с дел, в достаточной мере темных и почти незаконных. Ни король, ни королева не были предназначены к престолу от рождения. Биография Фернандо открывалась смертью принца Вианы, едва ли не убийством, благодаря которому ему досталась корона, предназначенная его сводному брату. Это было делом рук его матери, сам он был еще ребенком, когда произошли все эти события, но, тем не менее, было совершенно ясно, каким путем он пришел к власти.

Отсутствие прав доньи Исабелы на трон для многих было еще более очевидным. При поддержке значительной группы дворянства она незаконно захватила престол, который по наследству безусловно должен был перейти к ее племяннице. Ее королевская власть выросла из постыдной альковной тайны. Ее брат, целиком отдававшийся своим любовным приключениям, имел дочь, и только сторонники Исабелы безоговорочно считали ее незаконной. Другая же часть дворянства после смерти Энрике IV отстаивала на полях сражений права так называемой Бельтранехи. Король португальский Альфонс V поддерживал Бельтранеху как законную наследницу из родственных соображений, а также в надежде получить корону Кастилии, и наконец женился на этой своей племяннице, невзирая на кровное родство и огромную разницу в летах.

Вполне возможно, что Исабела не добилась бы своего, не будь рядом с ней Фернандо; ибо этот человек, неутомимый хитрец и воин, мог справиться со всеми. Солдат, сражавшийся в свое время в Каталонии и Руссильоне, выступил теперь против португальского короля и кастильских приверженцев Бельтранехи со значительно меньшими силами, чем у них; но зато он сумел выждать подходящий момент и в битве при Торо[27] первым бросился вперед, со шпагой в руке, крикнув сторонникам своей супруги: «За мной! Отдайте жизнь за вашего короля!» Так победил он своих врагов и навсегда закрепил права Исабелы, узаконенные этой победой.

Дела арагонского королевства он забросил, предпочитая заниматься делами Кастилии. Он отложил войну с королем Франции, который отказался вернуть ему Перпиньян и другие города Руссильона, отданные в залог отцом Фернандо во время его борьбы с каталонцами, и посвятил себя великому делу покорения королевства Гранады, крепость за крепостью, делу длительному и трудному, о котором он говорил: «Мы съедим этот гранат по зернышку».[28]

Король и его супруга в торжественных случаях появлялись в шитых золотом одеждах. Исабела была одной из самых изысканных женщин своего времени. Она любила драгоценности, пышные парчовые платья, в которых ездила на своем белоснежном иноходце, духи, изготовленные маврами, — словом, все виды хитроумного обольщения и супружеского кокетства. Она стремилась удержать любовь дона Фернандо, этого солдата, который вступил в брак, имея уже побочных детей, и который продолжал в дальнейшем увеличивать свое незаконное потомство.

Король также любил носить поверх лат парчовые плащи с красными и золотыми полосами, на арагонский лад, а поверх каски — корону из драгоценных камней с изображением летучей мыши — символом арагонской династии. На придворных празднествах, когда королевская чета устраивала приемы, они оба сверкали золотом и серебром одежд, украшенных геральдическими эмблемами и вензелями. Но зато их дорогостоящая политика вынуждала их к бережливости в частной жизни.

Они оба были бедны, а им непрерывно нужны были деньги на военные расходы. Им приходилось брать в долг у архиепископов, епископов и настоятелей монастырей, в руках которых сосредоточилась большая часть богатств страны. Они также просили денежной помощи и у представителей Кастилии и Арагона при королевском дворе, которые нередко оказывались чрезвычайно скупыми. Наконец, им ссужали деньги под проценты состоятельные евреи и некоторые муниципалитеты, сундуки которых были набиты деньгами.

Король любил показывать своим нарядным придворным камзол из необычайно прочного сукна и с гордостью сообщал, что уже три раза менял на нем рукава. Приглашая брата своей матери, адмирала Кастилии, отобедать с ним и с королевой, он радостно сообщал ему: «Оставайтесь, дядя, сегодня у нас курица». Когда не хватало денег на жалованье солдатам, донья Исабела закладывала свои драгоценности, частью наследственные, а частью купленные для нее доном Фернандо, который в периоды финансового благополучия старался подносить ей ценные подарки.

Самыми прославленными из этих драгоценностей были большое ожерелье из очень крупного жемчуга и почти лиловых рубинов, другое жемчужное ожерелье из четырнадцати нитей, брошь, прозванная саламандрой с двумя головками, рубиновой и бриллиантовой, и множество других изделий из драгоценных камней в виде стрел, диадем и геральдических животных, а также всевозможные браслеты и перстни.

Последний раз она отдала все эти драгоценности под залог одному из валенсианских ростовщиков, чтобы оплатить расходы, связанные с осадой Лохи,[29] и доктор Акоста знал, что они до сих пор хранятся в Валенсии, в сокровищнице городского собора.

Почувствовав себя достаточно прочно на кастильском троне, королева и ее супруг решили укрепить свою власть, подчинив себе феодалов, как духовных, так и светских, Привыкших в течение целого века противопоставлять себя королю. С этой целью были организованы Санта Эрмандада и Старая гвардия Кастилии, постоянные военные организации, с помощью которых можно было в любой момент усмирить мятежников. Затем, добившись объединения страны и установив порядок внутри нее, они потребовали единства религии и создали для этого новую инквизицию, еще более грозную и решительную в своих действиях, чем старая, существовавшая уже несколько веков.

Евреи господствовали в Испании, так как были более образованы и трудолюбивы, чем старые христиане. К тому же, они постоянно поддерживали связь со своими единоверцами в других странах, что давало им в руки мощное оружие для торговой деятельности. Сосредоточив денежные богатства в своих руках, они смогли породниться с самыми знатными семействами страны.

Редким исключением был такой благородный сеньор, у которого мать не была бы еврейкой или который не женился бы на обращенной, чтобы поправить свои дела. Все наиболее выгодные должности, а также все виды ремесел и профессий, для которых требовалась выучка, находились в руках новых христиан. Они играли главную роль на крупнейших ярмарках страны, а также превосходно справлялись с ювелирным мастерством, изготовлением шелков и выделкой тонких кож; но лучше всего они умели пускать в оборот деньги и ценности.

В конце XIV века фанатичная чернь подвергла еврейское население чудовищным преследованиям и истребила чуть ли не десятую его часть, требуя, чтобы оставшиеся в живых приняли христианство.

Испанец-папа дон Педро де Луна,[30] со своей стороны, издал буллу, в которой запрещал некрещеным евреям заниматься наиболее почтенными профессиями. Однако когда прекратилось поголовное преследование, евреи и обращенные, движимые собственной финансовой мощью, снова завладели экономической жизнью страны. Народ ненавидел их, веря всем лживым россказням, которые о них распускались; и все же Моисеева вера не исчезла, а, наоборот, получала в стране все более широкое распространение. Ее восторженные приверженцы, не отступившие от своей религии, пассивно сопротивлялись всем постановлениям, направленным против еврейского народа. Обращенных обвиняли в том, что они стали снова втайне соблюдать обряды своих предков, как только миновала опасность, заставившая их принять христианство.

Были и такие евреи, которые перешли в христианскую веру по собственному убеждению и со всей страстью, которую этот народ всегда вносил в вопросы религии, стали бороться против своих бывших единоверцев. Немало епископов-фанатиков и главных инквизиторов были евреями по происхождению.

Народ восторженно приветствовал создание новой инквизиции в Кастилии. В Севилье, Кордове и других городах пылали костры, где порою сжигались чучела, изображавшие скрывшихся еретиков, но чаще жертвами этой религиозной казни были сотни живых людей, мужчин и женщин, погибавших в пламени.

Истреблением еретиков руководили священнослужители, страшные в своей искренней убежденности, ужасающие своим фанатизмом.

Торквемада,[31] один из первых инквизиторов, искренне верил, что оказывает великую услугу виновным в «исповедании ничтожной Моисеевой ереси», отправляя их на костер: ведь все эти еретики слепы в своем заблуждении, и, сжигая их тело, он открывает их душам путь к спасению. В королевстве арагонском учредить священный трибунал было не так легко. Новые христиане Сарагоссы, подозреваемые инквизицией в склонности к иудейству, состояли в родстве с самыми знатными семействами. Матери многих родовитых сеньоров были из марранов. Все они сопротивлялись созданию страшного учреждения, но король Фернандо ожесточенно добивался своего. В его руках инквизиция была политическим оружием, которым он мог пресечь всякую попытку к мятежу. К тому же, еретики, осужденные инквизицией, лишались своего состояния, которое переходило частично в руки инквизиторов, а главным образом — в казну короля.

Страшный в своем рвении фанатик, Педро де Арбуэс, подобный Торквемаде, взял на себя создание священного трибунала в Сарагоссе, готовый, если понадобится, принять за это мученичество. Великий инквизитор Кастилии появлялся на людях под охраной сотни всадников и еще большего количества рабов. Он опасался мести родственников своих жертв. Арбуэс охранял себя сам, надевая кольчугу под сутану и стальной шлем или каску под круглую шапку священника.

Однажды в полночь он отправился служить раннюю мессу в сарагосский собор, надев свою броню и держа в одной руке факел, а в другой тяжелую палку на случай нападения. Когда он опустился на колени возле одной из колонн храма, к нему подошли несколько арагонцев из обращенных. Это случилось в ночь на 15 сентября 1485 года. Заговорщики, знавшие о его защитной одежде, знали также, куда следует направлять удары. Хуан де Эсперайндео полоснул его ножом в левую руку, а Видаль де Урансо с такой силой ударил его шпагой по затылку, что перерубил железные кольца его шлема, нанеся ему смертельную рану.

Обращенные думали, что народ их поддержит и будет приветствовать это убийство как освобождение, но толпа, видя в погибшем инквизиторе будущего святого, едва не растерзала убийц. За восстановление порядка, грозя страшными карами, взялся побочный сын короля дона Фернандо, архиепископ Сарагоссы дон Альфонс, который, подобно большинству прелатов того времени, вел распутную жизнь, окруженный своими наложницами; высокие церковные должности всегда доставались по традиции незаконным сыновьям королей.

Покушение вызвало еще большее ожесточение инквизиции, и множество страшнейших бедствий обрушилось на арагонские семейства, пользующиеся наибольшим уважением за свою родовитость или за положение, которое они занимали. Среди жертв оказался некий кабальеро, Луис Сантанхель, близкий родственник того Луиса Сантанхеля, который был секретарем короля, дона Фернандо, и с которым доктор Акоста по-дружески встречался, когда бывал при дворе.

Инквизиция свирепствовала по всей Испании. Никто не смел выступать против ее решений после того, что произошло в Сарагоссе, считая сопротивление бесполезным. Логическим выводом из этого торжества инквизиции явилось требование обезумевшей черни изгнать евреев.

Вначале власть инквизиторов распространялась только на так называемых новых христиан, которые несли суровую кару, если после крещения продолжали втайне исповедовать свою древнюю веру. Для тех же, кто в свое время избежал народного гнева и открыто придерживался иудейской религии, свободу исповедания охраняло королевское слово. Прежние монархи когда-то дали это обещание, а нынешние, завоевывая Гранадское королевство, сулили эту свободу еврейским общинам и мавританским жителям захваченных городов. Но католическая нетерпимость, которую дон Фернандо и донья Исабела когда-то подогревали, чтобы поднять всех испанцев на своеобразный крестовый поход против гранадских мавров, теперь оказалась большей, чем они сами желали. Христианская Испания, вдохновляемая своими священнослужителями, требовала, чтобы все евреи приняли христианство или покинули страну.

Предчувствуя грозящую опасность, состоятельные члены общины участили изъявления своей верноподданности и дары королю и королеве. Когда королевская чета отправлялась в путешествие, их встречали в Сарагоссе, Барселоне и других городах депутации раввинов и торговцев, мужей мудрых и льстивых, которые подносили им в знак приветствия серебряную посуду, наполненную золотыми монетами, и другие не менее ценные подарки.

Дон Фернандо остался глух к требованиям христиан. Он знал цену еврейскому народу и важную роль, которую тот играл в благосостоянии Испании. Именно евреи поддерживали займами короля в особо затруднительных случаях. К тому же, как откупщики, так и все другие люди, наиболее способные к управлению государственной казной, были представителями этой же религии. Абраам Старший, главный раввин Испании, его зять рабби Майи собирали подати со всей Кастилии, и король неоднократно обращался к ним за советом. Прошел слух о том, что король и королева, руководствуясь финансовыми соображениями и некоторой свойственной испанцам чувствительностью, в последний момент не согласятся на изгнание евреев. К этому добавляли, что будто бы синагоги объявили сбор среди своих прихожан, чтобы поднести королевской чете дар ценою в много тысяч золотых дукатов[32] в обмен на веротерпимость. Затем, несколько недель спустя, стали рассказывать, что великий инквизитор Торквемада ворвался в королевскую спальню с распятием в руке и сказал королю и королеве: «Бога продали за тридцать сребреников. Возьмите же и продайте его еще раз, ваши высочества».

И вручил им распятие.

Доктор Акоста не доверял этим россказням, ходившим в народе. Не таков был дон Фернандо, чтобы стерпеть такую дерзость, в особенности теперь, в полном расцвете сил. Как бы то ни было, королевская чета в конце концов подписала указ об изгнании евреев, и еврейские общины, потеряв всякую надежду, стали готовиться к переселению.

Более образованные евреи старались поддерживать бодрость своих единоверцев, ведя с ними беседы об этом всеобщем изгнании. Они любили землю, которая была для них родной в течение двадцати веков и в которой покоился прах многих поколений; но в то же время они верили, что еврейский народ ожидают в недалеком будущем великие события и что он найдет путь к новой земле обетованной, подобный пути, по которому шли их далекие предки, бежавшие из Египта, следуя за путеводным Моисеевым жезлом и священной торой.

Раввины сулили своей пастве всевозможные чудеса во время исхода из неблагодарной испанской земли. Море взметет вверх свои воды, подобно синим горам, чтобы они могли, не омочив ног, пройти по его ложу; с облаков посыплется манна небесная, чтобы питать их в пути; и лекарь Акоста, хорошо понимавший надежды этой легковерной и исступленной толпы, из лона которой вышли его предки, уже предчувствовал грядущие беды. Будучи в глубине души скептиком, он считал бесполезным жертвовать спокойствием или жизнью за какую-либо религиозную идею. Он скорбел о том, что испанские евреи покидают свои дома и вверяются неизвестному будущему, лишь бы избежать крещения, на которое пошли его собственные предки и многие другие евреи, патриархи многочисленных семейств обращенных.

Взирая на человечество с высоты, на которую вознесли его наука и размышления, Акоста находил, что распря между верой преследуемой и верой правящей не заслуживает столь тяжкой жертвы.

Известное уважение и даже, пожалуй, любовь к своему народу он испытывал только тогда, когда запирался в своей библиотеке. Там хранились рукописи более ста еврейских писателей, преимущественно испанцев, а также провансальцев, ученых, которые в течение семи или восьми веков служили человеческому познанию, храня мудрость древнего мира. Это были астрологи, медики, алхимики, математики, знатоки арабского, латинского и романских языков, терпеливо собравшие в своих книгах знания забытых греческих авторов, донесенные мусульманами до Испании, и науку самих мусульман.

Ученые, приезжавшие из Центральной Европы в Толедо и Кордову для изучения арабской науки, обращались к этим еврейским писателям, служившим им переводчиками. Образованные монахи всего христианского мира также прибегали к помощи испанских раввинов, чтобы познакомиться через их посредство с литературой и научными открытиями мусульманских авторов.

В течение двух или трех столетий в ту эпоху, которую мы теперь обычно называем средними веками, — существовало научное содружество между мусульманскими учеными из школ при мечетях и христианскими учеными из монастырей, и это взаимное общение осуществлялось через еврейских писателей. Теперь, во времена доктора Акосты, на науку начинали смотреть как на ересь, религиозные распри усиливались, подменяя собою жажду знаний, и истину часто уже не признавали истиной, если ее провозглашал не христианин.

Обо всем этом молча размышлял кордовский лекарь, но эта напряженность мысли не отражалась на его лице. Он находился в комнате, служившей столовой. Только что кончили ужинать. Донья Менсия бормотала вечернюю молитву, перебирая четки из кораллов и серебра, и ей машинально вторили доктор, сидящий в своем кресле, и челядь — горничные, конюхи и скотники.

Молоденькие мавританские служанки, недавно принявшие христианство при посредстве доньи Менсии, произносили слова молитвы, сидя на полу и раскачиваясь всем телом, как будто учили урок. Окончив молитву, почтенная матрона рассказала своему мужу новость. Вечером в Кордову прибыл тот самый иностранец, который торговал книгами и не раз обедал у них в доме: тот, кого звали маэстре Кристобаль.

По словам людей, сообщивших ей эту новость, он имел важное поручение к королю и привез бумагу, предоставляющую ему право поселиться в любом богатом доме. Но он предпочел остановиться, как и прежде, на постоялом дворе Антона Буэносвиноса, только теперь он занял там самое лучшее помещение, так как стал важной особой.

Глава III

Из которой видна, что «там, где есть негры, есть и золото», в которой впервые говорится о пресвитере Иоанне Индийском и Великом Хане и где появляется таинственный маэстре Кристобаль.

В те времена врачи занимались не только лечением больных. Все сколько-нибудь известные врачи были хорошо знакомы с естественными науками, астрологией и географией. Последняя была любимой наукой Габриэля Акосты; очевидно, это была склонность, свойственная его народу, так как ученые космографы или географы, жившие тогда в Португалии, были большею частью евреями или обращенными.

Все, что сделала эта нация в течение XV века, чтобы расширить границы известного христианам мира, было известно лекарю из Кордовы. Еще ребенком он слышал рассказы отца о доне Энрике — португальском инфанте, прозванном Мореплавателем. На самом деле инфант никогда не плавал, но получил это прозвище за то, что вся его жизнь была посвящена подготовке открытий новых земель. Этот инфант, пятый сын португальского короля дона Жоана I, основателя династии Авиш, обладавший героическим духом и жаждавший любых приключений подобно странствующему рыцарю, воплотил в себе все стремления и все противоречивые интересы своей эпохи, самым характерным представителем которой он являлся.

Сыновья португальского монарха переправились через узкий пролив Средиземного моря, чтобы захватить город Сеуту, под стенами которой дон Энрике завоевал рыцарские шпоры. С высоты зубчатых стен покоренного города ом созерцал неведомый океан и не менее таинственную цепь Атласских гор, за которой жили незнакомые христианам народы. Когда он вернулся в Португалию, отец сделал его великим магистром ордена Христа, основана ного для борьбы с мусульманами, и инфант смог наконец использовать средства этого ордена для осуществления своих обширных замыслов. Он хотел завоевать Африку и подчинить себе океан, чтобы его моряки могли добраться до далеких Индий.[33]

Отважный и настойчивый, он желал прежде всего завладеть Западной Африкой, известной тогда под названием Гуанаха, то есть современной Гвинеей. Ни один европеец еще не бывал там. Ходили слухи, что Гуанаха очень богата золотом, и это воодушевило моряков дона Энрике на их первые походы.

Склонности и предприятия инфанта отражали противоречивый дух его времени. Он стремился к открытию новых земель, чтобы подорвать могущество мусульман в Африке и распространить там веру Христову. Он мечтал о том, чтобы, получив несметные богатства благодаря открытию новых земель, когда-нибудь завоевать святые места. И он жаждал золота, как можно больше золота, с не меньшей алчностью, чем еврейские купцы.

XV век вступил в жизнь с этой ненасытной страстью к золоту. День и ночь горел огонь под горнами алхимиков, раскаляя реторты и перегонные кубы, где кипели таинственные вещества, из сплава которых должно было получиться искусственное золото. С другой стороны, существовало мнение, что золото, добываемое из недр земли, есть не что иное, как застывший в течение веков свет солнца, но солнца знойного, неистового, совсем иного, чем солнце стран умеренного пояса, а поэтому мечтатели были уверены, что оно в невероятном изобилии хранится в недрах жарких стран.

«Там, где есть негры, есть и золото», — утверждали ученые и мореходы, видя в этом прямую связь с палящим солнцем, которое своим огнем окрасило человеческую кожу в цвет черного дерева и, обуглив каменные глыбы в недрах земли, превратило их в золотоносную породу.

Дон Энрике, бессменный правитель области Альгардбе, на самом юге португальского королевства, навсегда поселился на берегу океана, на горе Сагреш, возле мыса Сан Висенте. На Сагреше, гладком утесе высотой шестьсот семьдесят метров, который больше чем на километр выдается в море, суживаясь к концу, подобно мечу, дон Энрике построил свое жилище, а также обсерваторию и школу космографии. По его приглашению или по собственному желанию на Сагреше собрались люди, наиболее сведущие в морском деле, без различия нации или вероисповедания. Наряду с португальскими лоцманами сюда съезжались и капитаны из Каталонии или с Майорки, самые образованные космографы во всем христианском мире, умевшие лучше всех чертить географические карты, и крупные еврейские астрологи и математики из Испании и Португалии, и даже арабские мудрецы из городов Марокко. Самым выдающимся из них, лучшим знатоком всех известных тогда стран, был маэстре Жайме де Майорка, обращенный, получивший свое имя от острова, где он родился.

Эти люди науки жили, повернувшись к Европе спиной, и их не занимали ни войны, ни другие события политической жизни, происходившие на суше. Их внимание было целиком сосредоточено на океане и на изучении сведений, которые им доставляли простые моряки, отваживавшиеся плавать вдоль африканских берегов.

Первые открытия были сделаны преимущественно каталонцами, которые высаживались на западном берегу Африки и соседних островах. Жайме Феррер из Барселоны, капитан легкой фелюги, еще в предыдущем столетии добрался до так называемого Золотого берега, одновременно открыв некоторые острова Канарского архипелага. Потом настала очередь португальцев, с некоторым участием испанцев и итальянцев: интернациональный и «научный» флот инфанта, руководимый самыми знаменитыми космографами своего времени, решил взяться за систематическое изучение африканских берегов.

Суда стояли на якоре, ожидая дальнейших распоряжений, в ближайшем порту Лагуш. Между утесом Сагреш и материком постепенно вырастал поселок, получивший название Вилла дель Инфанте.[34] Школа на Сагреше собирала сведения, доставляемые караванами, которые проходили по пустыне Сахаре, посещаемой тогда чаще, чем в следующих столетиях, и поддерживали оживленные торговые отношения между Марокко, Сенегалом и Тимбукту. Капитаны флота дона Энрике начиная с 1416 и до 1460 года, когда умер инфант, открыли первые острова Азорского архипелага, обогнули мыс Бохадор и мыс Белый, основали в Аргунской бухте первую португальскую колонию, устроили на одном из островов факторию для торговли с туземцами. Португальцы привозили разноцветные платки, шерстяные плащи, красные кораллы, гончарные изделия и меняли их на черных рабов из Гвинеи, на золото из Тимбукту, на верблюдов, львиные и буйволовые шкуры, на соболей, страусовые яйца и арабскую смолу. В Европе еще существовало рабство. Человеколюбивые изречения церкви оставались пустыми словами. Прелатам и священникам, как и светским людям, прислуживали рабы. Лиссабон был главным европейским рынком, где торговали черными рабами. Затем шел севильский рынок, куда привозили свой черный товар испанские мореплаватели, которые занимались работорговлей на берегах Гвинеи, невзирая на сопротивление португальцев: они считали, что имеют больше прав на эту торговлю, потому что первыми открыли эти земли.

Люди, не принадлежавшие к негритянской расе, также иногда попадали в тяжелые условия рабства. Жители Канарских островов, сильные светлокожие дикари, уходили в глубь островов, где оборонялись от христиан с помощью копий и стрел. Первыми завоевателями этого края были французские рыцари, вассалы кастильского короля. Эти победители повезли на продажу в Испанию своих канарских пленников. И позднее, когда эти острова окончательно перешли в собственность короля, дона Фернандо, и королевы Исабелы, работоргопля продолжала процветать. Почти во всех городах Испании Канарские рабы трудились на общественных работах. Доктор Акоста не раз видел этих людей, сильных и молчаливых, с изрубцованными телами, которых на ночь уводили в тюрьмы и заставляли спать в цепях, чтобы они не убежали.

Наконец португальские мореплаватели, неуклонно продвигаясь вперед, достигли устья реки Сенегал. Бесстрашный моряк Дионисио Диаш, предок того Бартоломе Диаша, который через двадцать шесть лет после смерти инфанта обогнул мыс Доброй Надежды, открыл устье этой великой реки, дойдя до Зеленого мыса.

И вот они уже были на экваторе, вот они достигли настоящей негритянской земли и доказали ошибочность теорий Аристотеля и Птолемея,[35] утверждазших, что жаркие страны необитаемы.

Перед школой на Сагреше открылись совершенно новые горизонты; оказалось, что непосредственным наблюдениям и храбрости неграмотных моряков можно доверять больше, чем авторитетным высказываниям древних философов.

Возвратясь из плавания в незнакомые страны, матросы с восторгом описывали ярко-зеленые рощи так называемого Зеленого мыса, плавучие травы, словно выметенные реками из таинственных дебрей в глубине страны, сражения возле Гамбии с племенами, которые метали отравленные стрелы и нередко наносили большой урон экипажу судна.

Когда дон Энрике, посвятивший всю свою жизнь делу мореплавания и морских открытий, умер на Сагреше в 1460 году, ему было шестьдесят шесть лет. Он умер в бедности и безвестности. Почти все португальцы считали безумцем, этого инфанта, уединившегося на скале в океане, без жены, без семьи, и окружившего себя только учеными, да еще в большинстве еретиками или неверными. К тому же, он растратил на свои предприятия все состояние и доходы, которые он получал от своей страны. А открытия эти еще не дали никаких непосредственных результатов, но зато многим стоили жизни.

Расходы его были так велики, что после смерти он остался должен братьям и другим членам семьи более двадцати тысяч золотых крон[36] — сумма по тем временам огромная. Все эти деньги были потрачены им на то, чтобы Португалия стала первой в мире морской державой того времени, но это стало понятно народу только через много лет.

Ценность географических открытий определяется и утверждается купцами. Новая земля, которая ничего не производит и не приносит прибыли, снова погружается в неизвестность вскоре после того, как ее открыли. В то время высоко ценились только такие земли, которые давали золото, драгоценные камни или пряности.

XV век с его пышностью придавал пряностям такое же значение, как ценным металлам и камням. На всех пиршествах блюда были приправлены азиатским перцем, гвоздикой, мускатным орехом, корицей, имбирем. Даже вина настаивались на пряностях. Этим острым и очень душистым веществам приписывались чудодейственные целебные свойства. Так как их привозили из Индии, а родина их была еще более далекой — остров Тапробана[37] или Золотой Херсонес,[38] они стоили баснословно дорого, что придавало им еще больше соблазна в глазах духовных и светских вельмож. Арабские купцы переправляли их на своих судах через Красное море в Суэц. Торговля этими ценными товарами находилась в руках египетских властителей. Венеция и Генуя оспаривали друг у друга первенство по скупке пряностей на рынках Александрии, так как монополия на них была основным источником их процветания. Морские суда этих республик и торгового флота Каталонии распространяли пряности по берегам Средиземного моря и доставляли их даже в Англию и в ганзейские порты Балтики.

Завладеть странами, производящими пряности, было все равно, что найти золотые россыпи, обогатившие царя Соломона.

Со смертью инфанта страсть к открытиям стала угасать, но все же благодаря дону Энрике Португалия была страной самых опытных лоцманов, самых выдающихся кораблестроителей, самых точных составителей сухопутных и морских карт, так как к этому центру географических исследований стекались наиболее сведущие мореплаватели и космографы.

Здесь был издан «Альмагест», написанный Клавдием Птолемеем, египетским географом и астрономом из Александрии, жившим за полтора века До рождества Христова, а также «Imago Mundi»[39] кардинала Педро де Айли, который в доступной форме излагал эти же географические положения. Новые, короли Португалии, Альфонс V и Жоан II, продолжали географические открытия дона Энрике, когда им это позволяли войны и другие государственные заботы. В числе космографов, прибывших в Португалию, был некий богемский рыцарь, Мартин Бехаим, прославившийся тем, что соорудил в 1422 году глобус, на который были нанесены все открытия, сделанные португальцами на пути в Индию. Приходили также в Лиссабон письма от всех ученых Европы, занимавшихся географическими вопросами. Немец Региомонтанус и флорентинец Паоло Тосканелли, физик по профессии, поддерживали научную переписку с приближенными дона Жоана II.

Диэго де Као, отправившись в путь на двух принадлежащих ему судах, с Мартином Бехаимом в качестве пассажира, открыл в 1485 году Конго — самую многоводную из африканских рек, а через три года Бартоломе Диаш проник на своих трех судах еще дальше, открыв южную оконечность Африки, так называемый мыс Бурь, который король дон Жоан переименовал в мыс Доброй Надежды.

Диаш значительно удалился от африканского берега, чтобы использовать попутный ветер, и поэтому, сам того не зная, обогнул мыс, к которому стремился. Но словно волею судьбы экипаж взбунтовался, грозя ему смертью, если он не изменит курса и не повернет обратно. Два дня спустя, возвращаясь назад, Диаш увидел величественные скалистые горы южной оконечности Африки, и тотчас же разразилась такая яростная буря, что он чуть не лишился своих трех кораблей.

При доне Жоане II географические открытия получили широкое признание и начали приносить португальцам доходы. Гвинейские негры отдавали огромное количество золотого песка в обмен на товары, привозимые христианами. Португальцы построили на этом берегу крепость, назвав ее Ла Мина[40] — за обилие золота. Когда бы ни подплывали португальские корабли к этому новому укреплению, Сан Хорхе де ла Мина, они принимали там золотой груз. Другие корабли, испанские или генуэзские, тайно направлялись туда же для торговли золотом с окрестными негритянскими племенами, но этот промысел был весьма опасен, так как король Португалии приказал своим капитанам пускать ко дну любое иностранное судно, которое встретится им в этих водах, а команду истреблять до последнего матроса, чтобы никто не выдал тайн этих морских путей.

Наряду с золотыми россыпями здесь была найдена еще одна ценность — малагета, пряность, сходная с азиатским перцем, благодаря чему лиссабонский рынок смог соперничать с итальянскими республиками.

Венецию начали беспокоить успехи португальцев на море, но ловкий дон Жоан II сумел усыпить подозрения Сеньории[41] своими тонкими уловками хитроумного дипломата.

Португальцы вывозили из Африки туземцев, преимущественно женщин, чтобы обучить их португальскому языку в Лиссабоне, а затем возвращали их на родные берега и отпускали на свободу в глубь страны. Они поручали этим туземцам рассказать племенам, живущим далеко от побережья, о великом могуществе португальского народа, а также о том, что все эти морские походы предпринимаются португальцами в поисках пресвитера Иоанна. Португальцы рассчитывали, что известие об их продвижении распространится таким путем из страны в страну и дойдет наконец до слуха этого священника-монарха, который сразу же вышлет послов им навстречу.

Акоста знал все, что говорилось о пресвитере Иоанне, личности почти легендарной в это время, если судить по тому, с какой легкостью менялось в рассказах местоположение его царства.

Несомненно одно: знаменитый пресвитер Иоанн Индийский действительно когда-то существовал. Возможно, был такой монарх, а может быть, и целая правящая династия в глубине Азии, сохранившая верность христианской религии и сопротивлявшаяся победоносному продвижению халифов, наследников Магомета, к китайской границе. Но это были христиане-сектанты, приверженцы несторианства, которое получило широкое распространение в Азии и в конце концов стало бы там почти единственной религией, если бы мусульманство не вытеснило его. Венецианский купец Марко Поло[42] и ученый английский рыцарь Джон Мандевиль[43] описывали в своих путешествиях по Азии пресвитера Иоанна так, как если бы видели его собственными глазами.

Много лет спустя дон Энрике Мореплаватель еще больше узнал о стране и личности пресвитера Иоанна. Когда он еще юношей жил в Сеуте, мавританские и еврейские купцы рассказывали ему об этом царе-священнослужителе, обладателе неисчислимых богатств, как о хорошо известном им монархе, с подданными которого они ведут оживленную торговлю. В те времена Индиями назывались все страны, которые начинались сразу за Египтом. Таким образом, Красное море было для арабских купцов путем к Индиям. Когда моряки дона Энрике продвинулись вдоль африканского побережья, они узнали от р говцев, прибывающих с караванами из Тимбукту, о великом царе-священнослужителе, который живет по ту сторону Африки, там, где встает солнце. И в Португалии постепенно начинали верить, что этот разыскиваемый всеми пресвитер Иоанн — не кто иной, как «царь царей», прозванный Львом Иудейским, иначе говоря — император Абиссинии.

Габриэль Акоста, который поддерживал отношения с лиссабонскими учеными, знал, что дон Жоан II не так давно послал сухопутным путем нескольких путешественников в Абиссинское королевство, с тем чтобы они изучали эту страну, а также торговлю и пути, по которым арабские купцы направляются к Индийскому океану через Красное море. Сперва отправились туда два монаха и вскоре вернулись, ничего не добившись. Два купца, Альфонсо де Пайва и Перес де Ковильян, пустились в путь в Александрию и Каир, взяв на себя обязательство добраться по Красному морю до Адена. Наконец дон Жоан отправил двух раввинов — Абраама де Бежа и Жозе де Ламего с тем, чтобы они от его имени явились к пресвитеру Иоанну, но известия от них могли дойти только через два или три года.

После всех этих попыток к 1492 году географические исследования португальцев временно прекратились. С открытием мыса Доброй Надежды морской путь в Азию был найден, но Португалия, казалось, отдыхала на полпути, набираясь сил для нового прыжка в Индию.

За восемь лет до этого доктор Акоста восстановил в памяти все географические познания, приобретенные им в ранней юности, рассчитывая пополнить их новыми, отчасти чтобы иметь возможность отвечать на вопросы, которые ему задавали, а отчасти чтобы удовлетворить собственную любознательность, возбужденную той новой атмосферой, в которой жили все современные ему ученые.

Успехи соседней Португалии пробудили у испанцев интерес к географическим открытиям. Эта страна, почти всегда враждебная Испании, несмотря на брачные союзы, соединявшие их династии, чувствовала, что Кастилия, лежащая, словно барьер, за ее плечами, преграждает ей доступ к европейской жизни, и стремилась расширить свои владения в сторону океана. У Испании, только что объединившейся, тоже было океанское побережье, и теперь она стремилась перенести именно туда деятельность своих моряков, до сих пор сосредоточенную на Средиземном море.

Вот тогда в Кордове, где часто бывал двор из-за близости ее к гранадскому королевству, арене национальной войны, появился некий иностранец. Акоста был одним из первых, кто познакомился с ним, — это было в начале 1486 года.

Доктор не верил в цельность человеческого характера. Он снисходительно улыбался, когда слышал о каком-нибудь предосудительном поступке человека, бывшего до этого безупречно честным, и не удивлялся также, когда закоренелый преступник совершал какое-нибудь доброе дело. Человеческая душа противоречива, она полна извилин и тайн; но хотя доктор и привык к этой сложности, он все же не мог составить себе ясное представление об этом иностранце и нередко менял свое мнение о нем, колеблясь между уважением и насмешкой. Он говорил, что его зовут Кристобаль Колон[44] и что он генуэзец. В этом не было ничего удивительного. Большинство иностранцев, живших в Испании, были генуэзцами. Может быть, их было в стране больше, чем всех проживавших там иностранцев, вместе взятых. Король святой Фернандо, покоритель Севильи, даровал генуэзцам особые привилегии в благодарность за то, что их корабли помогли ему отвоевать этот город у мавров. Почти все иноземные купцы в Испании были генуэзцами или выдавали себя за таковых. Они вели самую доходную торговлю, они хозяйничали в портах, им принадлежало множество судов, стоявших в гаванях. Успехи в Кастилии толкнули их в Португалию, где к ним в руки постепенно стала переходить вся торговля пряностями, привозимыми из Гвинеи. Эти купцы, обосновавшиеся в обоих королевствах, поддерживали и защищали друг друга, как братья по племени. Будучи генуэзцем, Кристобаль Колон мог быть уверен, что его предложения всегда выслушают и что он всегда найдет кого-нибудь, кто облегчит ему доступ всюду, куда он захочет попасть.


Национальность, принадлежность к которой он сам утверждал, — вот и все, что было известно Акосте определенного об этом иностранце. Все остальное в его жизни было смутно и таинственно, и все его высказывания противоречили друг другу настолько, что доктор иногда колебался, считать ли его неисправимым фантазером или просто лжецом.

Когда Колон впервые приехал в Кордову, королевская чета была в отъезде.

За год до этого свирепствовала чума, и Акосте приходилось ухаживать за тысячами больных, родные которых теребили его за полы черного плаща, наперебой стараясь зазвать к себе в дом. Король и королева провели зиму в Алькала де Энарес. Непрерывные дожди, разливы рек и рождение инфанты Каталины, ставшей впоследствии женой Генриха VIII английского, задержали их возвращение в Кордову.

С первого же разговора с этим человеком Акоста заметил противоречивость его слов. Он выдавал себя за уроженца Лигурии, но плохо владел итальянским языком, и в частности — генуэзским диалектом: Он говорил, в сущности, на средиземноморском наречии — смеси каталонского, испанского, итальянского и арабского языков, особом жаргоне, который был в ходу у всех мореплавателей во всех портах этого моря.

Его иностранный акцент был акцентом моряка, привыкшего говорить на разных языках, не зная в совершенстве ни одного из них.

Лучше всего он владел, несомненно, португальским и испанским.

В своих беседах с Акостой он старался блеснуть знанием латыни и действительно был в состоянии прочесть кое-какие книги и рукописи из его библиотеки; но его латинский язык был грубым, неизящным, совсем иным, чем тот, который воскресили гуманисты в Италии, и изучил он его, судя по оборотам речи, в Португалии или Испании.

С такими же противоречиями сталкивался доктор, когда иностранец говорил о своем возрасте. Иногда он заявлял, что ему более сорока лет, иногда же говорил, что ему едва минуло тридцать, а свою почти сплошную седину объяснял трудностями и опасностями, испытанными им на море. И в самом деле, этот человек с длинным лицом и веснушчатой загорелой кожей иногда казался стариком, а иногда поражал юношеской свежестью, несовместимой, казалось, с его седой гривой.

Бывали минуты, когда доктор чувствовал, что готов ему верить, моряки всегда привлекали его. Он разделял то почти суеверное восхищение, которое внушали жителям твердой земли мореходы, эти почти загадочные искатели приключений, понимавшие язык ветра и урагана и умевшие прочитать полет птицы, эти чародеи и колдуны, которые при одном и том же ветре каким-то чудом умудрялись плыть в различных направлениях, то подчиняясь ему, то споря с ним. Акоста вспоминал то, что говорил король Альфонсо Мудрый в своих «Партидас»[45] о мореплавателях — людях, разум которых правит кораблями в океане.

Этот незнакомец, наконец, настолько заинтересовал его, что он позволил ему часами рассуждать в библиотеке, излагая свои географические мечтания, планы будущих плаваний. За его речами он угадывал гигантскую волю. Он видел у него на лбу вертикальную морщину, признак упорства. Это был человек одной идеи, которой посвящена была вся его жизнь. Порою доктору, когда он его слушал, чудилось, что он видит на блестящих от пота висках пульсирующие жилки, как у древних пророков, казавшиеся толпам последователей двумя светящимися рогами. Его мечты были неистовыми и нечеловеческими, как у сновидцев еврейского народа, и в то же время с ними уживалась ненасытная жажда золота, материальных благ, власти и почестей.

Не раз у доктора возникало подозрение, что этот «генуэзец», не расположенный к беседам о своем происхождении и знающий столько языков, не имея в то же время родного, быть может такой же обращенный, как, он сам, предусмотрительно скрывающий свою истинную национальность в стране, где инквизиция уже за много лет до его появления начала преследовать людей подобного происхождения.

В ожидании возвращения в Кордову королевской четы проситель, плохо одетый и еще хуже питавшийся, лишенный всяких средств к существованию, кроме ничтожных подачек, которые время от времени ему посылали герцог Мединасели и еще некоторые сеньоры, проводил время в общении с доктором Акостой. Он приходил всегда в обеденный час, и знаменитый врач приглашал его к столу. Иногда, чтобы немного облегчить его нужду, доктор покупал у него книги, толстые тома, напечатанные в Италии или Барселоне, которые тот продавал монахам или ученым.

Помогая ему таким образом хоть что-то заработать, доктор в то же время давал ему читать свои книги и особенно рукописи, чтобы излечить его от множества заблуждений, свойственных человеку, получившему образование поздно и наспех.

Доктор считал его человеком малознающим, но одаренным от природы, и так как чужеземец многое повидал за время своих скитаний по морям, доктор с удовольствием заставлял его расплачиваться за обеды рассказами и расспрашивал его так искусно, что тому невольно приходилось говорить о своем прошлом. Но это прошлое, однако, начиналось только с его жизни в Португалии. Все предшествующее, связанное с его пребыванием на Средиземном море, было окутано мраком и тайной.

Один только раз он заявил, что был когда-то капитаном и командовал кораблем Рене Анжуйского, властителя Прованса;[46] но это не соответствовало его возрасту, если ему было, как он говорил, не более тридцати лет. Обычно он плавал на чьих-либо кораблях в качестве маэстре, или лоцмана, и потому его обычно называли маэстре Кристобаль.

По всей Андалусии было принято бросать в кувшины с водой кусочки камеди, которая подслащала напиток и придавала ему, как говорили в народе, чудодейственные свойства, сохраняющие здоровье. Ее привозили с Хиоса, одного из островов греческого архипелага, и маэстре Кристобаль утверждал, что он бывал там и привозил оттуда этот товар, на который был такой спрос… И это было все, что он сообщал о своей средиземноморской жизни.

Вскоре стали раскрываться кое-какие подробности. В тихие предвечерние часы, часы спокойного эпикурейского благодушия, сидя после вкусного обеда в библиотеке у стола, заставленного бутылками местного вина, монтильи и хереса, этот человек, такой скрытный, когда речь шла о прошлом, иногда проговаривался доктору о некоторых эпизодах, проливающих свет на тайну его жизни. Порою он рассказывал о каком-то морском сражении у мыса Сан Висенте между судами пиратов и четырьмя генуэзскими кораблями, шедшими в Англию, на одном из которых он и служил. Разбойничьи суда принадлежали флоту Коломбов, адмиралов, которые служили Франции и которых благодаря их имени считали генуэзцами. Все, что имело отношение к морю, считалось тогда генуэзским. На самом же деле оба эти разбойничьих адмирала, Коломбо-старший и Коломбо-младший, были французами, гасконскими моряками, и настоящее имя их было Казенава, но на родине им дали бранную кличку Куон или Куллон,[47] которую испанцы переделали в Колон, а итальянцы — в Коломбо.

Корабль, на котором маэстре Кристобаль мирно служил тогда в качестве простого матроса торгового флота, запылал одновременно с пиратским судном, взявшим его на абордаж; оба охваченные пламенем, пошли ко дну, и генуэзец, ухватившийся за кусок дерева, спасся только благодаря тому, что волны выбросили его на португальский берег. Таково было его романтическое появление в этой стране.

В других случаях у него вырывались кое-какие слова, по которым доктор начал догадываться об истинной роли маэстре Кристобаля. Он благожелательно отзывался об адмирале Колоне-младшем и даже в какой-то степени гордился сходством его имени со своим. Скорее всего он сам находился на одном из пиратских судов и, спрыгнув с него в море во время пожара, ухватился за спасительную доску, расставшись, таким образом, со своими собратьями по морскому разбою.

В те времена во всем этом не было ничего удивительного.

Точно так же как сухопутные войска насчитывали в своих рядах немало разбойников, так и флот не был свободен от такого греха, как пираты. Только моряки, отличавшиеся робким нравом и смирившиеся с тем, чтобы всегда быть чьей-то жертвой, могли похвастать безупречно честной морской жизнью.

Затем маэстре Кристобаль совершил путешествие к северным морям Европы, за пределы Британских островов. Он уверял, что побывал на Фуле, острове, который Сенека[48] и другие древние авторы описывали как самый отдаленный из всех островов на земле и которому скандинавы впоследствии дали имя Исландии. Доктор Акоста, однако, усомнился, услышав это. Скорее всего он не был дальше некоторых островов на севере Англии, куда португальские суда ходили за оловом. Маэстре Кристобаль, увлекательный рассказчик, обладал одним недостатком — он утверждал, что видел своими глазами те города, о которых на самом деле знал только понаслышке. Так же поступали и Марко Поло, и Мандевиль, и Конти,[49] и другие исследователи Азии. Кое в каких странах они действительно побывали, об остальных же рассказывали все, что слыхали в разных портах.

Доктор видел, что этот бедный, неизвестный человек, искавший покровителей, охвачен безмерной самовлюбленностью, превратившейся наконец в самую ценную черту его характера: она-то и придавала ему невероятное упорство в трудные минуты и помогала с пренебрежением относиться к окружавшей его убогой или неприязненной обстановке. Люди и события всегда вращались вокруг него. Его особа была центром жизни повсюду, где бы он ни находился. Он стремился подняться выше всех, подобно деревьям, которые, возвышаясь над лесом, губят своих соседей, высасывают из почвы все ее соки и постепенно опустошают все вокруг себя. Маэстре Кристобаль вернулся в Португалию, и начало его пребывания в этой стране тоже было окружено тайной, вплоть до его женитьбы.

Маэстре Кристобаль имел обыкновение ходить к мессе в один из лиссабонских монастырей, где была также и школа, в которой воспитывались неимущие сироты солдат, погибших за Португалию на земле или на море. Гам он познакомился с юной Фелипой Муньиш де Пеллестреллу. Ее отец был моряком флота инфанта дона Энрике и одним из участников открытия Порту-Санту, маленького островка вблизи Мадейры. Дон Энрике подарил Пеллестреллу этот остров, лишенный леса и пригодный для обработки, считая, что щедро вознаградил его. Его товарищам, которым не так посчастливилось, достался во владение остров Мадейра, гораздо более обширный и получивший свое название от огромных лесов, покрывавших его до самого океанского побережья.[50] Так как владельцы не знали, какую выгоду можно извлечь из этих лесов среди океана, они подожгли их, и этот лесной пожар не прекращался в течение семи лет. Затем они стали выращивать на покрытой золой почве сахарный тростник и португальскую лозу, создав таким образом знаменитое вино, мадеру, которое наконец обогатило колонистов. Что касается Пеллестреллу, то он, заселяя свой остров Порту-Санту, имел неосторожность привезти туда пару кроликов, которые расплодились в таком количестве, что через несколько лет уничтожили весь урожай, и хозяин острова умер в бедности.

Сын его продолжал управлять островом Порту-Санту. Юная Фелипа, по обычаю того времени, присоединила к фамилии Пеллестреллу португальскую и благородную фамилию своей матери — Муньиш.

Женившись на ней, маэстре Кристобаль заполучил в собственность все бумаги своего тестя, морские карты, сообщения разных мореплавателей, проекты ученой школы на Сагреше — уже почти забытые отзвуки маленького ученого двора покойного дона Энрике. Вероятно, вынужденный безденежьем, он поселился на Порту-Санту, у своего шурина, нищего губернатора этого острова. Пребывание там и пробудило в нем жажду географических открытий, которую чувствовали тогда все португальцы и которой они, казалось, заражали каждого, кто попадал в их страну. К тому же, на этом острове посреди океана ни о чем другом нельзя было и думать. Люди, оторванные от родного берега, внезапно оказывались заброшенными на вулканический архипелаг, вздымавший свои вершины над голубой пустыней, носившей в течение долгого времени имя моря Тьмы. Уже нашли себе хозяев Азорские острова, Мадейра, Канарские острова и Зеленый мыс. Неслышно готовился к вторжению на другую половину земного шара авангард, стоявший на крайней точке Европы. Там, за линией горизонта, где иногда громоздились тучи, принимая форму фантастических островов, несомненно лежали какие-то земли, и эта географическая загадка привлекала к себе людей и их корабли, как магнитная гора, о которой рассказывали арабские мореплаватели, вернувшиеся из Индийского океана.

Доктор Акоста опять обнаружил туманные места в признаниях маэстре Кристобаля. Однажды Колону удалось добиться — каким образом, он не говорил — аудиенции у дона Жоана II, продолжателя морских предприятий дона Энрике. У этого монарха, как и у покойного инфанта, также был двор, состоявший из ученых. Он поддерживал, кроме того, отношения с другими учеными, жившими в Испании, в частности — с евреем Абраамом Сакуто, профессором математики в Саламанке, перу которого принадлежали замечательные труды по астрономии, руководство по пользованию астролябией на море и рассуждения о разных предметах, связанных с наукой мореплавания.

Маэстре Кристобаль обещал королю найти новый путь в Индии. Его план состоял в том, чтобы направиться на запад, вместо того чтобы идти сперва вдоль берегов Африки, огибать мыс Доброй Надежды и опять следовать вдоль африканского побережья, добираясь таким длинным путем до начала Индий. Гораздо быстрее было бы пуститься по океану до самых восточных пределов Азии, до Сипанго и Катая (Японии и Китая), где побывал Марко Поло. Этот путь составляет семьсот лиг,[51] и поэтому придется потратить всего несколько недель, чтобы попасть в сердце страны, полной сокровищ. Акоста, выслушав планы этого мечтателя, проявил участие к его невзгодам и написал в Лиссабон своим друзьям, чтобы получить точные сведения обо всем, что там произошло. Оказалось, что португальский ученый двор, состоявший из самых выдающихся космографов, математиков и мореплавателей того времени, встретил с удивлением предложения Колона, видя, что они основаны на недопустимой научной ошибке. Не соблазняли они и новизной. За много лет до этого флорентийский ученый Паоло Тосканелли направил в письменном виде подобный же план некоему португальскому канонику, приближенному короля. Тосканелли ни-: когда не был в море и, несмотря на свое широкое образование, никогда не уделял особого внимания географии. К тому же, его семья, разбогатевшая во Флоренции на торговле пряностями, разорилась после того, как турки взяли Константинополь, и ученый с приближением старости заболел золотой лихорадкой своего века и увлекся поисками золотых россыпей и путей, по которым можно было бы доставлять на запад азиатские пряности.

Лиссабонская хунта узнала в предложении этого иностранца повторение уже забытого плана Тосканелли. Возможно, что им была присвоена также и карта морских путей, которую Паоло составил в своем скромном флорентийском убежище вдали от океана, движимый жаждой богатства, толкавшей его на самые заманчивые и дерзкие решения, составил без каких бы то ни было пособий, если не считать карт, выпущенных картографами Каталонии, Майорки и Венеции, которые по собственной прихоти заселяли морские просторы воображаемыми безымянными островами.

Исходной точкой плана Колона и плана Тосканелли, послужившего ему прообразом, явилась грубая ошибка в расчете. Только человек, совсем недавно и наспех нахватавшийся каких-то знаний, с тщеславием неуча, воображающего, что только он один прочитал те несколько книг, которые ему удалось одолеть, мог изобрести такую чудовищную географическую нелепость.

Всем была известна шаровидность земли, основа теорий Колона. Тогда уже не было ни одного образованного человека, который ставил бы под сомнение сферическую форму нашей планеты. В первые века христианства эта истина, установленная уже учеными древнего мира, была отвергнута. Путешественник Козьма Индикоплов[52] и другие географы из духовенства, жившие в тот мрачный период, который мы теперь называем ранним средневековьем, распространили нелепую мысль о том, что земля представляет собой плоский диск, вокруг которого вращается солнце, скрываясь под твердым куполом неба, по внутренней стороне которого скользят планеты.

Но XIII век явился началом позднего средневековья, предвестника Возрождения. Арабские географы вернули к жизни творения древности и снова провозгласили принцип шаровидности земли. Блаженный Августин и другие ученые первых веков христианства сомневались в этом, как и в существовании антиподов,[53] но за много сот лет до XV века магометане в своих академиях, евреи в своих синагогах и ученые монахи в своих монастырях уже отлично знали, что земля — шар. Великий арабский ученый Альфраган[54] еще в IX веке привел неопровержимые доводы, подтверждающие ее шаровидную форму.

Но лиссабонские ученые с возмущением увидели, что Колон в своем плане с детским легкомыслием преуменьшил объем земного шара. Все они делили землю на сто восемьдесят градусов, как Птолемей и Эвклид,[55] александрийские представители греко-египетской науки; так же поступали и арабские ученые. Величина градуса по Птолемею была меньшей, чем по Эвклиду, что сокращало объем земли, но далеко не так, как это получилось у Колона. Эвклид же, а вслед за ним большинство ученых того времени, исходили из большей протяженности градуса, и поэтому объем земли по их расчетам был приблизительно таким же, как его признает и современная нам наука.

Колон взял за основу размеры Альфрагана, но тот строил свои расчеты на арабских милях, которые превосходят итальянские по длине, а Колон, полагавший, что имеет дело с итальянскими, то есть значительно меньшими, с тщеславной уверенностью настаивал на своих неверных выводах из этой огромной географической ошибки. К тому же, он полагал, что земля состоит преимущественно из материков и что только седьмая часть ее занята морем.

Азия, увеличиваясь в его воображении, занимала большую часть земли, и всего несколько сотен лиг отделяли ее восточную оконечность от Португалии и Испании. Оставалось только плыть прямо на запад, чтобы через несколько недель открыть Индию.

Однако португальский король отказал этому фантазеру не столько из-за его научных заблуждений, сколько из-за его страсти к наживе. Король привык к тому, что португальские моряки, подвергая опасности свою жизнь ради географических открытий, искали скорее славы, чем выгоды. Все исследователи Африки действовали совершенно бескорыстно. Но для этого чужеземца научных интересов не существовало. Все делалось им с целью добиться богатства, власти и почета, и ему было безразлично, служить ли данной стране или отдать себя в распоряжение другой. Король решил, что имеет дело с сумасшедшим, когда услышал, что тот требует в награду за свою службу звание адмирала Океана, вице-короля и бессменного правителя стран, которые он откроет, с тем чтобы все эти звания перешли по наследству к его потомкам, как в королевском семействе. Это походило на основание королевской династии — династии Колонов — по ту сторону океана (те же безрассудные условия, на которые восемь лет спустя согласились король и королева Испании).

Как писали лекарю Акосте его лиссабонские друзья, этот проходимец был «человеком заносчивым», иначе говоря — весьма чванливым, считавшим, что знает больше всех, и не выносившим, когда возражали против его взглядов. Когда ученые советники короля отвергли его предложение, он объявил, что все они неучи, завидующие его превосходству. Так как ему долго не давали окончательного ответа на его предложения, — ибо в те времена полагалось обсуждать дела не спеша, — мнительный искатель приключений решил, что король и его приближенные умышленно задерживают его, а сами тем временем используют его сообщение; он подозревал, что они тайно отправили в океан каравеллу, чтобы проверить надежность его плана, и что эта каравелла, захваченная в пути бурей, вернулась, не достигнув земли. Поэтому они, не сумев украсть его идею, объявили ее негодной.

Кордовский доктор улыбнулся, прочитав письма своих португальских друзей об этих бреднях. Дон Жоан II, который всегда поддерживал стремления мореплавателей, не был способен на такое предательство. Кроме того, такие козни были совершенно ненужны: если бы этот искатель приключений действительно сообщил какую-то важную тайну, не было никакой необходимости задерживать его; отправляя тем временем каравеллу для проверки. Пожелай король поступить так коварно, он мог послать ее совершенно открыто, присвоив его идею.

Акоста знал уже давно, что король Португалии уполномочил нескольких мореплавателей предпринять за его счет поиски среди океана острова Семи городов, который современные географы называли Антилией и помещали на карте совершенно произвольно, точно Так же, как и другие, не менее фантастические острова, последние остатки исчезнувшей Атлантиды. Все они вернулись, не найдя ничего. Судьба ни разу им не улыбнулась.

Иногда бури гнали их в обратный путь, иногда они оказывались среди моря, полного трав, и команда, охваченная страхом при мысли, что эти плавучие заросли рано или поздно преградят им дорогу, требовала от капитанов возвращения в Португалию.

Несомненно, одна из этих экспедиций и дала генуэзцу повод для его вымыслов.

Ученые португальского двора считали, что можно гораздо легче добраться до Индий, обогнув африканский материк. Они были лучше, чем Колон, осведомлены относительно объема земного шара и знали, что нужно проплыть на запад три тысячи лиг, чтобы достигнуть восточной оконечности Азии, причем придется пересечь гигантское море, так как теперешние Тихий и Атлантический океаны рассматривались тогда как единое водное пространство. Кое-кто из португальских моряков пробовал осуществить этот дерзкий замысел за свой собственный счет, без покровительства короля, но после нескольких бесплодных попыток им пришлось отказаться от своих намерений.

Начиная с этой неудачи, рассказ маэстре Кристобаля о его жизни становился более ясным. Тем не менее о своей жене он говорил очень мало. Доктор решил было, что она умерла. Но вскоре он понял из нескольких слов, которые Колон случайно обронил, что она до сих пор еще находится в Лиссабоне с маленьким сыном, по имени Диэго.

Колон уже ничего не ждал от Португалии. Там он испытал одни лишь неприятности. Доктор Акоста заподозрил, что он бежал в Испанию от долгов. Уже несколько лет он ничего не зарабатывал, жил на средства семьи своей жены и тратил все свое время на собирание доказательств своей правоты и поиски покровителей, которые бы могли похлопотать за него перед королем.

Брат его, Бартоломе, также покинул Лиссабон и направился в Лондон, с Тем чтобы сообщить английскому королю составленный совместно с братом план открытия Индии со стороны запада. Как писали доктору его лиссабонские друзья, Бартоломе был более искусным космографом, чем его брат, а также был спокойнее его и тверже в своих суждениях, но зато не обладал ни воображением, ни красноречием, ни глубокой уверенностью Кристобаля, который нередко в своих речах впадал в пророческое исступление.

Оба они обращались с письмами к венецианской и генуэзской республикам, излагая свой план открытия Индий, но не получили ответа. Генуэзцы не обращали никакого внимания на слова этого человека, который выдавал себя за их соотечественника. Они и знать не хотели о его существовании.

Колон начал свою жизнь в Испании за два года до того, как доктор с ним познакомился. Благодаря, может быть, поддержке генуэзцев, живших в Севилье, его принял герцог Мединасидония, богатый вельможа, который имел в своем распоряжении множество судов, так как ему принадлежала привилегия на затоны для ловли тунцов недалеко от Гибралтарского пролива. Но, убедившись, что этот магнат не поддержит его намерений, он явился к другому вельможе, герцогу Мединасели, не менее богатому и могущественному, который в своих владениях в Пуэрто де Санта Мария имел собственный флот, состоявший из каравелл и других судов и служивший обычно для коммерческих целей, но иногда поступавший в распоряжение короля для участия в войне против гранадских мавров.

Герцог, пленившись красноречием этого иностранца, излагавшего ему свои планы, а также надеждой на несметные богатства, которые тот думал обрести, плывя на запад, был в течение первых месяцев склонен предоставить Колону два своих корабля, с тем чтобы он пустился на них в, путь через океан. Затем, однако, он раздумал, решив, что такое предприятие является делом короля, а не феодала. К тому же, участие в событиях, происходивших в его родной стране, оказалось делом гораздо более неотложным, чем путешествие в Индию, и герцогу пришлось отправиться в Кордову со своими солдатами, чтобы присоединиться к королю, дону Фернандо, который уже начал войну против гранадских мавров. Он временно оставил Колона в своем замке как нахлебника, вынужденного жить под сенью богатого вельможи, а сам участвовал в завоевании городов Коина и Ронды. Когда в июне 1485 года эта кампания против мавров окончилась, королевская чета вернулась в Кастилию, с намерением прибыть зимой в Кордову для возобновления военных операций. И Мединасели посоветовал своему подопечному перебраться в этот город и пообещал ему добиться для него аудиенции у короля и королевы.

Двор переезжал с места на место в зависимости от политических обстоятельств, но, несмотря на эту бродячую жизнь, Кордова оставалась местом, где он пребывал особенно долго, так как этот город ближе других расположен к гранадскому королевству. Вот тогда-то доктор Акоста и познакомился с Колоном и в тяжелые для фантазера дни стал приглашать его к столу, видя, что тот появляется незадолго до полудня с явно голодным видом.

Любознательному доктору стало наконец ясно, что именно прочитал и сохранил в своей памяти этот человек с таким богатым воображением. По сути дела, это был тот самый «человек одной книги», о котором святой Фома[56] сказал, что он страшен слепотой своей веры и отсутствием сомнений, которые бы толкали его на поиски знаний. Его единственной книгой была «Imago Mundi», написанная кардиналом Пьером д'Айли, которому некогда покровительствовал папа Луна и которого испанцы называли Педро де Алиако.

Этот энциклопедический обзор всех географических представлений того времени вполне удовлетворял Колона. Из него он узнал взгляды древних авторов и современников Алиако и мог благодаря этому с эрудицией, приобретенной из вторых рук, цитировать Сенеку или папу Энея Сильвия,[57] никогда не прочитав их в подлиннике. Кроме этой научной энциклопедии, он обычно черпал свои высказывания еще из двух других книг, которые насчитывали одна — свыше двух веков, другая — свыше одного и которые, когда он еще был ребенком, получили широкое распространение благодаря искусству книгопечатания: это были повествования исследователей таинственной Азии, представлявшие собою скорее романы приключений.

Живя в Португалии, Колон слышал восторженные рассказы о книге Марко Поло. Доктор Акоста разыскал для него в своей библиотеке это произведение в переводе на латинский язык. Этот венецианский путешественник XIII века побывал в Китае у Великого Хана и даже занимал высокий пост на службе у «Царя царей» и правил от его имени богатой провинцией.

Акоста, беседуя с этим продавцом «печатных книг» о богатствах Китайской империи и других царств, подвластных Великому Хану, высказывал сомнение в том, что династия этих могущественных императоров все еще существует. Это были татарские властители, потомки прославленного Чингисхана,[58] который, заво


Содержание:
 0  вы читаете: В поисках Великого хана : Висенте Бласко Ибаньес  1  Глава I : Висенте Бласко Ибаньес
 2  Глава II : Висенте Бласко Ибаньес  3  Глава III : Висенте Бласко Ибаньес
 4  Глава IV : Висенте Бласко Ибаньес  5  Глава V : Висенте Бласко Ибаньес
 6  Глава VI : Висенте Бласко Ибаньес  7  Часть ВТОРАЯ Сеньор Мартин Алонсо : Висенте Бласко Ибаньес
 8  Глава II : Висенте Бласко Ибаньес  9  Глава III : Висенте Бласко Ибаньес
 10  Глава IV : Висенте Бласко Ибаньес  11  Глава V : Висенте Бласко Ибаньес
 12  Глава VI : Висенте Бласко Ибаньес  13  Глава I : Висенте Бласко Ибаньес
 14  Глава II : Висенте Бласко Ибаньес  15  Глава III : Висенте Бласко Ибаньес
 16  Глава IV : Висенте Бласко Ибаньес  17  Глава V : Висенте Бласко Ибаньес
 18  Глава VI : Висенте Бласко Ибаньес  19  Часть ТРЕТЬЯ Убогий рай : Висенте Бласко Ибаньес
 20  Глава II : Висенте Бласко Ибаньес  21  Глава III : Висенте Бласко Ибаньес
 22  Глава IV : Висенте Бласко Ибаньес  23  Глава V : Висенте Бласко Ибаньес
 24  Глава VI : Висенте Бласко Ибаньес  25  Глава I : Висенте Бласко Ибаньес
 26  Глава II : Висенте Бласко Ибаньес  27  Глава III : Висенте Бласко Ибаньес
 28  Глава IV : Висенте Бласко Ибаньес  29  Глава V : Висенте Бласко Ибаньес
 30  Глава VI : Висенте Бласко Ибаньес  31  Тайна Колумба : Висенте Бласко Ибаньес
 32  Использовалась литература : В поисках Великого хана    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap