Приключения : Исторические приключения : Короли Вероны The Master of Verona : Дэвид Бликст

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  72  74  76  78  80  82  84  85

вы читаете книгу

Верона, год 1314-й от Рождества Христова. Согласно древнему пророчеству, ребенку, зачатому от правителя города, суждено стать легендарным освободителем Италии и основателем Золотого века. Но что делать, если таких детей несколько, а желающих причаститься к славе и того больше?!

Среди персонажей книги — великий Данте и герои Шекспира. Ад и рай смешались здесь воедино, и то, что не решается на словах, отдается на суд клинка.

Роман Бликста по силе и выразительности характеров персонажей сравнивают с «Крестным отцом» Марио Пьюзо, а по накалу бушующих в нем страстей — с историко-приключенческими романами Рафаэля Сабатини.

Посвящается Джен: я останусь в сердце твоем, умру на коленях твоих, погребен буду под веками твоими

Дэвид Бликст

«Короли Вероны»

Посвящается Джен: я останусь в сердце твоем, умру на коленях твоих, погребен буду под веками твоими


‘A te convien tenere altro viaggio,’
rispuose, poi che lagrimar mi vide,
‘se vuo’ camper d’esto loco selaggio:

che questa bestia, per la qual tu gride,
non lascia altrui passer la sua via,
ma tanto lo ‘mpedisce che l’ucidde;

e ha natura si malvagia e ria,
che mai non empie la bramosa voglia,
e dopo ‘l pasto ha pi a liu fame che pria.

Molti son li animali a cui s’ammoglia,
e piu saranno ancora, infin che l’vetro
verra, che la fara morir con doglia’.

«Ты должен выбрать новую дорогу, —
Он отвечал мне, увидав мой страх, —
И к дикому не возвращаться логу;

Волчица, от которой ты в слезах,
Всех восходящих гонит, утесняя,
И убивает на своих путях;

Она такая лютая и злая,
Что ненасытно будет голодна,
Вслед за едой еще сильней алкая.

Со всяческою тварью случена,
Она премногих соблазнит, но славный
Нагрянет Пес, и кончится она…»[2]
Данте. Ад, песнь I, стихи 91-102

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

* — указывает на историческую личность.

** — указывает на шекспировского персонажа.

Семейство делла Скала из Вероны

* ФРАНЧЕСКО «КАНГРАНДЕ» ДЕЛЛА СКАЛА — самый младший сын Альберто I, единственный правитель Вероны и имперский викарий Тревизской Марки — Виченцы, Падуи, Вероны и Тревизо.

* ДЖОВАННА ДА СВЕВИА (в замужестве делла Скала) — правнучка императора Фридриха II, супруга Кангранде.

* ФРАНЧЕЧЧИНО «ЧЕЧЧИНО» ДЕЛЛА СКАЛА — племянник Кангранде, с 1314 г. женат на дочери Лучино Висконти.

* ФЕДЕРИГО ДЕЛЛА СКАЛА — родственник Кангранде.

* АЛЬБЕРТО II ДЕЛЛА СКАЛА — племянник Кангранде, брат Мастино, род. в 1306 г.

* МАСТИНО II ДЕЛЛА СКАЛА — племянник Кангранде, брат Альберто, род. в 1308 г. **

* ФРАНЧЕСКО — род. в 1314 г. **

Семейство Ногарола из Виченцы

* АНТОНИО II ДА НОГАРОЛА — старший сын Антонио I, держит сторону Скалигеров.

* БАИЛАРДИНО ДА НОГАРОЛА — младший сын Антонио I, женат на сестре Кангранде, Катерине.

* КАТЕРИНА ДЕЛЛА СКАЛА (в замужестве да Ногарола) — дочь Альберто делла Скала I, супруга Баилардино.

БАИЛАРДЕТТО ДА НОГАРОЛА — старший сын Баилардино и Катерины, род. в 1315 г.

ВАЛЕНТИНО ДА НОГАРОЛА — младший сын Баилардино и Катерины, род. в 1317 г.**

Семейство Алагьери из Флоренции

* ДУРАНТЕ «ДАНТЕ» АЛАГЬЕРИ — флорентийский поэт, в изгнании с 1302 г.

* ДЖЕММА ДОНАТИ — супруга Данте, живет во Флоренции.

* ПЬЕТРО АЛАГЬЕРИ — старший из оставшихся в живых сыновей Данте. Присоединился к отцу в изгнании в 1312 г.

* ДЖАКОПО «ПОКО» АЛАГЬЕРИ — второй оставшийся в живых сын Данте. Присоединился к отцу в изгнании в 1314 г.

* АНТОНИЯ «ИМПЕРИЯ» АЛАГЬЕРИ — единственная дочь Данте.

Семейство Каррара из Падуи

* ДЖАКОМО «ГРАНДЕ» ДА КАРРАРА — правитель Падуи, дядя Марцилио, двоюродный дед Джаноццы делла Белла.

* МАРЦИЛИО ДА КАРРАРА — род. в 1294 г., рыцарь, племянник правителя Падуи «Гранде», родственник Джаноццы.

ДЖАНОЦЦА ДЕЛЛА БЕЛЛА — род. в 1300 г., дальняя родственница семейства Каррара, воспитывалась в Батталии, к югу от Падуи**.

Семейство Монтекки из Вероны

ГАРГАНО МОНТЕККИ — род. в 1265 г. Отец Марьотто и Аурелии.

РОМЕО МАРЬОТТО МОНТЕККИ — род. в 1298, сын и наследник Гаргано Монтекки**.

АУРЕЛИЯ МОНТЕККИ — род. в 1301 г., дочь Гаргано Монтекки.

Семейство Капеселатро из Капуи

ЛЮДОВИКО КАПЕСЕЛАТРО — глава купеческого семейства из Капуи. Отец Луиджи и Антонио.

ЛУИДЖИ КАПЕСЕЛАТРО — род. в 1294 г., старший сын Людовико, отец Тибальта**.

АНТОНИО КАПЕСЕЛАТРО — род. в 1297 г., второй сын Людовико.

ВТОРОСТЕПЕННЫЕ ПЕРСОНАЖИ Родичи, союзники и слуги Скалигеров

ЦИЛИБЕРТО ДЕЛЬ АНДЖЕЛО — главный егерь Кангранде.

* ПАССЕРИНО БОНАЦЦОЛСИ — подеста Мантуи, близкий родственник Кангранде.

ФЕРДИНАНДО БОНАВЕНТУРА — кузен наследника Бонавентуры, Петруччо**.

ПЕТРУЧЧО БОНАВЕНТУРА — веронский дворянин, пребывает в поисках достойной супруги**.

ТЕОДОРО КАДИССКИЙ — мавр, невольник астролога Игнаццио да Палермо.

* ГУЛЬЕРМО ДА КАСТЕЛЬБАРКО — веронский дворянин, ответственный за сохранность оружия Кангранде.

* УГУЧЧОНЕ ДЕЛЛА ФАДЖОУЛА — правитель Лукки, бывший покровитель Данте, друг Кангранде.

АВЕНТИНО ФРАКАСТОРО — личный врач Кангранде.

ЕПИСКОП ФРАНЦИСК — францисканец, сменивший епископа Джуэлко в 1315 г.

* ЖИД МАНУИЛ — шут Кангранде.

ЕПИСКОП ДЖУЭЛКО — епископ Вероны.

ТУЛЛИО Д’ИЗОЛА — дворецкий Кангранде.

БЕНВЕНИТО ЛЕНОТИ — жених Аурелии Монтекки.

БРАТ ЛОРЕНЦО — молодой монах-францисканец, родом из Франции **.

* НИКОЛО ДА ЛОЦЦО — рыцарь, родом из Падуи, перешедший на сторону Кангранде.

ДЖУЗЕППЕ МОРСИКАТО — врач семейства Ногарола из Виченцы, рыцарь.

ИГНАЦЦИО ДА ПАЛЕРМО — личный астролог Скалигеров.

МАССИМИЛИАНО ДА ВИЛЛАФРАНКА — начальник охраны в палаццо Кангранде.

ВРАГИ ВЕРОНЫ

* АЛЬБЕРТО МУССАТО — поэт, описывающий в своих произведениях исторические события, из Падуи.

* ПОНЦИНО ДЕ ПОНЦОНИ — рыцарь, родом из Кремоны. Подеста[1] Падуи с 1314 г.

ВАННИ «АСДЕНТЕ» СКОРИДЖИАНИ — рыцарь из Падуи, лицо которого обезображено в сражении с Кангранде.

* ВИНЧИГУЕРРА, ГРАФ САН-БОНИФАЧО — последний представитель изгнанного из Вероны семейства, участник войны с Кангранде.

* ФРАНЧЕСКО ДАНДОЛО — венецианский посол, дворянин.




ПРОЛОГ

Падуя,

16 сентября 1314 года

Нервы у Чоло гудели, как струны под ветром. За все время пути им с Джироламо не встретилось ни души. Ни на дороге, ни в долине. Как вымерли все.

— Что бы это значило? — нарушил молчание Джироламо.

— Мне-то откуда знать? — отвечал Чоло.

— Может, Падуя в осаде?

— Приедем — увидим.

— Если Падуя в осаде, как мы туда попадем?

— Знай себе пришпоривай.

— Но…

— Думай о золотых флоринах.

— Хорошо бы сперва посмотреть на эти флорины.

— Заткнись! — прошипел Чоло.

Пустые поля сменились пустыми предместьями. Стали попадаться следы пожарищ, но большинство крестьянских лачуг были целехоньки и даже явно недавно построены. Чоло видел свежеобструганные подпорки и свежеобожженные кирпичи — свидетельства старой осады. Старой, а не новой — в противном случае пожарища бы дымились, эхо разносило бы грубую брань, победные клики и воинственное пение, топот нетерпеливых коней, скрежет и грохот стенобитных орудий, а в воздухе висел бы запах дыма и трупов. Чоло поморщился.

Однако пахло так, как обычно пахнет ночью. Стрекотали сверчки, изредка доносился собачий лай или гусиный гогот — и только. Не темнели шатры, не горели костры, не щетинились копья. Падуя не держала осаду. Куда же, черт побери, все подевались?

От внезапной догадки Чоло похолодел. Чума! Как он сразу не понял! Падуанцы попрятались по домам, расчесывают бубоны, харкают кровью… Чоло бросил взгляд на Джироламо и счел за лучшее промолчать. Он подумал о деньгах, прикрыл рот грязной ладонью, чтобы не вдыхать заразу, и пришпорил коня.

Вскоре они добрались до моста, ведущего к северным воротам. Понте Молино, сохранившийся со времен Римской империи, был длиной в четырнадцать лошадей; его тройные арки стискивали реку Баччилионе. Среднюю арку поддерживали две массивные каменные колонны; вода обегала их с тихим журчанием. Невдалеке скрипели водяные мельницы.

Мост упирался в укрепленные ворота. Чоло прищурился и принялся напряженно всматриваться. Горы трупов за воротами не наблюдалось — хороший знак. Вокруг по-прежнему не было ни души.

Чоло пришпорил коня. Копыта застучали по бревнам моста. Джироламо не отставал.

Доехав до середины моста, Чоло увидел, что ворота открыты, однако за ними не мелькают факелы, не перемещаются тени. Он придержал коня.

— Ох, чует мое сердце, добром это не кончится, — пробормотал Джироламо.

Внезапно на башне, прямо у них над головами, вспыхнул огонь. Факел! Через секунду зажглись еще два. Одновременно послышались голоса. Тысячи радостных голосов — мужских, женских, детских. Зазвонили колокола, заиграли музыканты. Все горожане, оказывается, с факелами высыпали на улицы. Светало.

Чоло пригнулся в седле и вытер пот со лба.

— Успокойся. Просто у них какой-то празд…

Тут он услышал грохот и понял, что рано обрадовался. Из ворот, подобно огромной волне, вырвалась конница. В свете факелов сверкали нагрудники и шлемы с пышными перьями. Бесчисленные всадники неслись по понте Молино.

Неслись прямо на Чоло и Джироламо.

В панике Чоло соскочил с коня, тотчас забыл о нем, в мгновение ока оказался на краю моста и, раскинув руки, бросился в воду. Он погрузился, как стоял: сначала ноги, потом все остальное. Под водой стука копыт было не слышно. Чоло, не умевший плавать, принялся молотить воду руками и ногами, как при беге, полагая, что продвигается в сторону моста. Больно ударившись обо что-то плечом, он изо всех сил за это что-то ухватился и в кромешном мраке на ощупь определил, что под пальцами у него камень. Чоло попытался подтянуться, держась за скользкий от слизи непонятный объект. Легкие горели. Наконец ему удалось высунуться на поверхность и вдохнуть воздуха.

Оказалось, что Чоло держался за основание арки римского моста. Над головой у него все еще громыхали всадники. Болваны. Где бы сейчас ни был враг, все равно он не здесь. Так куда их несет? Темно, хоть глаз коли — того и гляди, конь споткнется и рухнет. Однажды Чоло чуть не погиб при похожих обстоятельствах — у всадника впереди лошадь сломала ногу и упала, насмерть задавив не только собственного седока, но и спровоцировав падение и гибель двоих скачущих следом.

До Чоло все еще долетали радостные голоса горожан. Он терпеть не мог подобных сборищ. И чем только гордятся эти ослы? Умением владеть копьем и держать ряды? Дрожа мелкой дрожью, Чоло вместе с остатками речной воды выплюнул развесистое проклятие всадникам, а заодно и всем любителям парадов.

Он цеплялся за камни, пока не почувствовал под ногами дно. Повезло, что течение в Баччилионе медленное; еще большим везением оказалось наличие водяных мельниц, вблизи которых река еле ползла. Иначе Чоло просто бы снесло вниз, и дело с концом. Тут он вспомнил о Джироламо. Удалось ли тому спастись? Впрочем, звать его бесполезно. Если Джироламо жив, они встретятся возле дома.

Примерно через десять минут Чоло удалось выбраться на берег. Хотя последний и был каменистым, не стоило даже пытаться проникнуть в город снизу. Единственный путь лежал через мост. Чоло перевел дух и начал карабкаться по арке. Мокрые пальцы скользили по выщербленным камням. Шепотом ругаясь на чем свет стоит, он дотянулся до барельефа с изображением какого-то древнего бога и оказался как раз под основанием моста. Теперь нужно дождаться, пока проедут все всадники. Чоло корчился и елозил ногами по камням, пока ему не удалось закрепиться и освободить руки. Было холодно, зуб на зуб не попадал. Черт бы побрал всех падуанцев вместе с их patavinitas.[3]


Стук копыт постепенно стихал; стихали и напутствия горожан вслед всадникам — видно, надорвали-таки свои луженые глотки. Чоло извернулся и вскарабкался на мост. Никто не остановился, чтобы помочь ему. Более того — его чуть было не затоптали. Чоло трясло уже не столько от холода, сколько от ярости.

Ликующая толпа подхватила и понесла его. Он тоже старался издавать крики радости, но зубы немилосердно стучали. Однако он постепенно согрелся от множества плотно сбившихся вокруг тел, а поняв, насколько легко будет вот так, подчиняясь толпе, проникнуть в город, даже обрадовался. Прикинув, что его конь, скорее всего, ускакал, он сразу отмел мысль о поисках. Оставалось играть роль счастливого падуанца, только что отправившего сына за славой.

Вскоре приступ патриотизма уступил место повседневным заботам. Горожане стали расходиться по домам. Снова оказавшись на понте Молино, Чоло шутил, хлопал ближайшие спины, присоединялся к раскатам смеха и убеждал себя, что смеется над собственным невезением. Посреди моста он увидел тело Джироламо. Чоло узнал его по дублету[4] — лицо под копытами коней превратилось в сплошное месиво.

Чоло быстро нагнулся. Оказалось — зря: Джироламо уже успели ограбить.

В город Чоло вошел с улыбкой и влился в группу, направлявшуюся в таверну. Ему уже приходилось три-четыре раза бывать в Падуе — под судом. В его защиту выступал сам Белларио — дело шло о мелкой краже. Так что Чоло без труда имитировал местный диалект. Он спросил всего одну бутылку вина, но с чувством присоединился к пению и усердно отбивал такт по столу до тех пор, пока не высохла одежда. Тогда он сказал своим новым лучшим друзьям, что его ждет зазноба, и откланялся. Следовало кое с чем разобраться.

Точнее, кое с кем.


Через пятнадцать минут он нашел нужный дом — именно там, где и предполагал. При доме имелся висячий сад. И куст можжевельника. На стене, между двух зарешеченных окон, фреска — языческий бог с посохом, обвитым парой змей. Под фреской — два массивных свинцовых кольца, чтобы привязывать лошадей. Все как описывали.

У парадной двери горели факелы, и Чоло миновал их, пошатываясь, будто пьяный, — на случай свидетелей. Его предупредили, что с земли в дом не проникнуть, так что он не стал тратить время на поиски входа, а сразу обогнул здание и добрался до стены высотой в три этажа, окружавшей красильню. Штукатурка снаружи облупилась, под ней виднелись булыжники и кирпичи — при строительстве все шло в дело. Было темно, только звезды и светили. Продолжая изображать пьяного, Чоло распустил шнурки брегессе и стал мочиться, свободной рукой ощупывая стену. Улица будто вымерла, даже кошки не шмыгали. Затянув шнурки, Чоло потер руки. Теперь он знал, где в стене выбоины. Можно было начинать подъем.

По гребню стены шли шипы, на случай вторжения в красильню. Но Чоло и не нужно было в красильню. Ему нужно было в дом. Он осторожно взялся за толстенный шип — вдруг шип заострен не только на конце, но и по всей длине? Однако и здесь полученные им сведения оказались точными: шип был гладкий, округлый. Чоло ухватился крепче, молясь, чтобы шип выдержал его вес.

Шип не подвел. Повисая то на одной, то на другой руке, Чоло по шипам добрался до погруженного в тень угла между двумя домами.

Он тяжело дышал, руки и плечи ныли. Ему оставалась еще половина стены. Переведя дух, он продолжал путь.

В доме послышался шум, и Чоло похолодел от ужаса. Что, у них собаки? Или, того хуже, гуси? Вжавшись в стену, из последних сил держась мокрыми от пота пальцами за шипы, он молился об облаке — одном-единственном облаке, которое скрыло бы звезды и погрузило бы его, Чоло, в густую тень. Он старался определить характер шума.

Это был детский плач. Просто ребенок, проснувшись в темной комнате, испугался и заплакал.

Чоло бросил взгляд через плечо. Плач доносился из дома, в который ему необходимо было попасть. В идеале, конечно, следовало бы дождаться, пока ребенок вновь заснет. Но руки у Чоло и так уже ослабели. Он поспешил завершить последний этап пути, молясь, чтобы ладони не соскользнули, и понимая, как фальшивы его мольбы. Предстояло выполнить почти акробатический трюк — прижаться спиной к высокой стене и прыгнуть в окно, находящееся от него на расстоянии трех локтей.

Чоло крепче сжал шип одной рукой, извернулся в воздухе и выбросил вперед свободную руку. Ухватиться за шип удалось только со второй попытки. Вот и полукруглое окно, в которое ему требовалось проникнуть. Деревянные ставни были распахнуты.

Чоло знал: чем больше он медлит, тем больше сдают нервы. Отпустив шипы, он оттолкнулся от стены и прыгнул в окно.

Он рухнул на подоконник и сразу же широко расставил локти, чтобы закрепиться. Падая, он больно ушиб грудную клетку и ободрал подбородок, однако, подтянувшись, в конце концов попал внутрь.

Из длинного узкого коридора вели четыре двери — по две с каждой стороны. Скорчившись под окном, Чоло долго щурился и осматривался, пока не убедился, что все двери закрыты. Собственное дыхание казалось ему громче раздуваемых кузнечных мехов. Но в доме стояла тишина. Если не считать всхлипываний ребенка, да и те уже стихали.

Он осторожно разогнулся. С каждой секундой дыхание становилось ровнее, с каждым вдохом бешеное сердцебиение унималось. Темнота играла злые шутки с его зрением — ему мерещилось, что двери открываются, и дважды он готов был поклясться, что видел человеческие тени. И оба раза ошибался. По крайней мере, надеялся, что ошибается.

В общей сложности Чоло просидел под окном не более трех минут. За это время он совершенно взял себя в руки, нащупал у левого бедра обтянутую кожей рукоять и извлек из ножен кинжал длиною в пять вершков.

Держась стены, чтобы не попасть в поток бледного света, льющегося из окна, Чоло двинулся по коридору. Он хорошо выучил план дома и знал, что цель близка. Идти нужно до первого поворота в большую залу, затем подняться по лестнице на один пролет. Там будет двустворчатая дверь. Проще простого.

Коридор был выложен плиткой, а не выстелен тростником. Продвигаясь на цыпочках, Чоло добрался до двух дверей, расположенных точно друг напротив друга. Обе двери были закрыты. Стараясь не дышать, Чоло почти пробежал мимо них. Все по-прежнему было тихо. Он перевел дух и мысленно обругал себя за то, что в страхе перешел с цыпочек на полновесный шаг.

За первой парой дверей следовала вторая. И эти двери были закрыты. Чоло опять поймал себя на попытке перейти на бег, усилием воли остановился и прислушался. На расстоянии одного лестничного пролета по-прежнему плакал ребенок, зато остальные в доме крепко спали.

Фортуна благоволит смельчакам, думал Чоло. Он пробрался за угол, нащупал перила. Спешка могла стоить ему жизни.

Почти все ступени отчаянно скрипели, но Чоло ступал по краю лестницы, где древесина лучше сохранилась и почти не издавала шума. В конце лестницы было окно, выходившее на север. Чоло увидел тонкий, как лучина, месяц, а месяц увидел Чоло. Последний согнулся в три погибели, вжался в стену и стал высматривать двустворчатую дверь.

Вскоре он различил створки — месяц по ним будто светлой кистью прошелся. За ними — Чоло слышал — и находился ребенок. Он не плакал в прямом смысле слова, а скорее всхлипывал во сне, а может быть, пускал младенческие пузыри. Похоже, детская совсем небольшая — эхо всхлипываний не раскатывалось, а тотчас отвечало ребенку.

Чоло выжидал, вслушиваясь в шум за дверью. Есть ли при младенце нянька? Наверняка нет. А если и есть, спит мертвым сном. Который через несколько минут станет для нее единственно возможным состоянием. Чоло ухмыльнулся и стал смотреть в окно, давая глазам привыкнуть к лунному свету. Он вознес мольбу Господу, чтобы облако скрыло месяц, но по зрелом размышлении переадресовал ее дьяволу.

Кто бы ни услышал мольбу об облаке, она тотчас была исполнена. Лестница погрузилась во мрак. Чоло осмелел. Он занес кинжал и рывком открыл дверь.

В детской было темно, хоть глаз коли. Пришлось опять помедлить на пороге, чтобы глаза привыкли к полному мраку.

Ребенок по-прежнему тихонько всхлипывал. Чоло скосил глаза в угол, откуда доносились звуки, и ему показалось, что он различает очертания колыбели. Он опустил руку с кинжалом — выбранный им первоначально размах явно был несообразен размерам жертвы. Чоло сделал шаг в комнату, продолжая держаться за косяк.

Из угла метнулась тень. От резкого сухого звука Чоло вздрогнул. Внезапно в груди у него словно что-то взорвалось. Очнулся он в коридоре на полу. Значит, его чем-то ударили, чтобы оглушить. Свободной рукой Чоло нащупал деревянную стрелу, торчавшую из грудины. Машинально стал перебирать перья. Он стонал, но не решался выдернуть стрелу.

Со скрипом отворилась вторая дверь. Покров со светильника сорвали, и Чоло на мгновение ослеп. Свет приближался, заполняя собой все пространство, будто сиял в руках самого ангела мщения. Наконец ангел — весь в белом — остановился прямо над Чоло. Точнее, остановилась. Ибо это была женщина. А белые одежды означали траур.

— Значит, не насмерть? Очень хорошо.

— Святая Мадонна… — попытался произнести Чоло. На губах остался металлический вкус крови.

— Тише!

Женщина с одной стороны от Чоло поместила свечу, а с другой — орудие мщения, маленький лук. Вероятно, она ушибла руку, когда стреляла, потому что стрелу из груди Чоло выдернула левой рукой.

За ангелом маячила еще одна тень — молоденькая девушка с младенцем. С тем самым младенцем, за жизнью которого пришел Чоло. Он не знал, мальчик это или девочка — дитя еще не вышло из возраста пеленок, с виду было не определить, а заказчика Чоло спрашивать не стал. Ему хотелось спросить сейчас, но было больно даже дышать.

Женщина-ангел тряхнула головой. Переливчатым, по мнению Чоло, прелестным голосом она произнесла:

— Меня интересует только его имя.

— Я…

— Вы не поняли вопроса, любезный?

— Да простит меня… ваша милость, это женщина.

Ангел кивнул, однако не улыбнулся. А Чоло очень хотелось увидеть ангельскую улыбку. Он умирал. И ему необходимо было утешение.

— Простите меня, мадонна.

— Бог простит.

Его собственный кинжал поблескивал слева от бледной ангельской руки. Чоло сделал над собой усилие, чтобы закрыть глаза и не видеть, как вытекающая жизнь обагряет плиточный пол.

ЧАСТЬ I АРЕНА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Той же ночью на дороге в Верону

— «О», характерное для Джотто.

У Пьетро успело сложиться впечатление, что отец диктует ему даже сны. Вот и сейчас он — казалось, специально — подбирал такие слова, которые превращали сон в навязчивый полубред. Пьетро стал сниться камень, на котором кисть выводила правильный круг.

Художник выбрал красную краску. Круг получился кровавый.

— Пьетро, я с тобой разговариваю.

Пьетро подскочил в трясущейся карете.

— Извините, отец.

— Проклятые кареты. Ты не находишь, Пьетро, что в наше время у человека слишком много удобств? Вот в седле ты бы ни за что не заснул.

Шторы были опущены, но и в темноте Пьетро живо представлял отца: длинное, худое лицо сделалось еще длиннее от недовольной гримасы. Моргая и изо всех сил стараясь не раззеваться, Пьетро произнес:

— Я не спал. Я думал. О чем вы говорили, отец?

— Я ссылался на легендарное «О» великого Джотто.

— А-а-а… Почему?

— Почему? Ты спрашиваешь почему?! Потому что ничего не может быть возвышеннее размышлений о совершенстве. В данном случае это еще и метафорично. Человек заканчивает жизнь в том же состоянии, что и начинал. — Отец выдержал многозначительную паузу.

На плече Пьетро мирно посапывала голова младшего брата.

«Поко, значит, позволено спать. А я, значит, сиди и слушай отцовы рассуждения. Создавай, так сказать, эффект аудитории».

Пьетро приготовился к очередной цветистой фразе, однако услышал, к своему удивлению, совсем простые слова.

— Да, мы заканчиваем жизнь там же, где начали. Очень надеюсь, что так оно и есть. Может, и я однажды вернусь домой.

Отец сразу показался стариком.

Пьетро потянулся к нему, а голова Поко плавно сползла на сиденье.

— Конечно, отец, вернетесь! Теперь, когда работа ваша опубликована, должны же эти болваны понять, кого изгнали! Они позовут вас обратно! Хотя бы ради того, чтобы с гордостью именоваться вашими соотечественниками.

Поэт горько усмехнулся.

— Мальчик мой, как же мало ты знаешь о гордости! Разве не гордость заставила их изгнать меня?

«Нас, — подумал Пьетро. — Изгнать нас».

Мелькнул свет, и позади возникло шевеление — Джакопо сонно мотал головой. Пьетро попытался вызвать в себе укол совести за злорадство: ага, и брат проснулся!

— Даже звезд нет, — пробормотал Джакопо, выглянув в окно.

— В это время суток их никогда не бывает, — констатировал отец. Крючковатый нос навис над его жесткой черной бородой. Глаза поэта были глубоко посажены, словно специально для того, чтобы легче уходить в тень. Отчасти именно из-за этой особенности Данте Алагьери называли дьяволом.

Свет оказался не предвестником утра. Он исходил от факелов в руках сопровождающих карету. Путешествовать ночью без охраны было опасно. Правитель Вероны снарядил целый отряд для защиты своего гостя.

Верона. Пьетро не случалось бывать в этом городе, хотя отец сюда уже приезжал.

— «О» великого Джотто, — произнес Пьетро. — Отец, вы ведь думали о Вероне?

Данте кивнул, пригладил бороду.

— Что это за город? — спросил Пьетро.

Джакопо оторвался от окна и тоже стал слушать.

Отец улыбнулся. Пьетро не привык к его улыбкам и сейчас поразился, насколько одно мимическое движение способно изменить лицо. Перед ним сидел молодой человек.

— Ах, Верона, восходящая звезда Италии! Город сорока восьми башен. Родина Большого Пса. Мое первое пристанище. — Последовала пауза, затем слово «refugio»[5] подверглось повторению и дегустации и наконец было отложено до лучших времен. — Да-да, здесь приняли того, кому отказали в других городах. Что за глупцы! Я прожил в Вероне более года. Я дважды наблюдал приход к власти семейства Палио. Полководцем тогда был Бартоломео — честнейший человек и вдобавок необычайно жизнерадостный. Теперь я понимаю непоправимость ситуации. Когда место Бартоломео занял его брат Альбоино, я решил уехать. Что хорек против гончей? Кроме того, на мое решение повлияла некрасивая история с Капеллетти и Монтекки.

Пьетро хотелось спросить, что это была за история, но Джакопо его опередил. Он подался вперед и нетерпеливым голосом задал совсем другой вопрос:

— А что за человек новый правитель Вероны? Что за человек Большой Пес?

Данте только покачал головой.

— У меня нет слов, чтобы описать его.

«Не исключено, — подумал Пьетро, — что отец просто понятия не имеет, кто такой Большой Пес. Конечно, отец слышал рассказы о нем, однако за двенадцать лет человек ведь мог и измениться».

— Но он хоть ведет войну? — не отставал Джакопо.

Данте кивнул.

— Война сейчас с Падуей, за город Виченцу. Император перед смертью дал Кангранде титул имперского викария Тревизской Марки, каковой титул означает, что Кангранде является правителем Вероны, Виченцы, Падуи и Тревизо. Естественно, тревизцам и падуанцам это не понравилось. Виченцей управляет друг и зять Кангранде, Баилардино да Ногарола. Ему ничего не стоило присягнуть брату своей жены.

— А как же война за Виченцу? — спросил Пьетро.

— Когда-то Виченца находилась под властью Падуи, потом сбросила ярмо зависимости и заключила союз с Вероной. Два года назад Падуя решила вернуть Виченцу. — Данте покачал головой. — Понимают ли эти глупцы всю глубину своей ошибки? Они ведь дали Кангранде повод к войне и теперь могут, помимо уже потерянной Виченцы, потерять и другие земли.

— А что делают тревизцы и венецианцы?

— Тревизцы выжидают, надеются, что Падуя победит армию Кангранде. А венецианцы… Они сами по себе. Сидят в своей лагуне, город со всех сторон защищен, ни гвельфы их не интересуют, ни гибеллины. Их вообще не интересует политика — постольку, поскольку она не влияет на торговые дела. Однако Кангранде, если отвоюет свои права, всю их торговлю прикроет. Тогда они, пожалуй, зашевелятся. Хотя, по-моему, после Ферарры венецианцев нелегко втянуть в войну, — с усмешкой добавил Данте.

— Может, нам повезет, и мы увидим сражение! — воскликнул Джакопо. Ему было четырнадцать, политика его, как и венецианцев, не интересовала. С того самого дня, когда Поко присоединился к ним в Лукке, Пьетро беспрерывно выслушивал его излияния о том, до чего славно было бы сделаться кондотьером[6] и оставаться им, пока не приведется доказать собственную храбрость какому-нибудь подвернувшемуся под руку королю или хотя бы правителю, который и произведет его, Джакопо Алагьери, в рыцари. И тогда настанет для него роскошная жизнь.

Хотелось бы и Пьетро помечтать о роскошной жизни. Наверное, именно такая жизнь считается нынче правильной и ведущей к правильной и славной смерти. Женщины, деньги, шрам-другой… Роскошь? К роскоши и у Пьетро, и у его брата и сестры отношение было как у людей, когда-то эту роскошь имевших. После изгнания Данте из Флоренции семья разорилась, и мать Пьетро жила теперь исключительно на собственное приданое.

Однако представить себя солдатом Пьетро не мог. В свои семнадцать он даже ни разу не удосужился подраться с приятелем, не говоря уже о неприятеле. В Париже, правда, ему наскоро преподали урок владения мечом, в ходе которого Пьетро усвоил, какая сторона меча предназначена для снятия голов. Остальные приемы ведения боя он изучал исключительно по книгам.

Пьетро, как второго сына в семье, по обычаю прочили в священники. Его уделом должны были стать книги, молитвы и, возможно, садоводство. Он плел бы политические интриги, не знал бы недостатка в деньгах. Однако два года назад в Париже умер старший брат Пьетро, Джованни. Пьетро нежданно-негаданно был произведен в наследники и присоединился к отцу в изгнании. С тех пор они скитались — перебрались через Альпы обратно в Италию, жили в Пизе и Лукке. А от Лукки-то рукой подать до Флоренции. Ничего удивительного, что отец непрестанно думает о родине.

Если бы Пьетро спросили, он бы признался, что природа, к вящему разочарованию отца, на нем отдохнула. Ему не дано было способностей к стихосложению; он не умел даже толком заботиться об отце в скитаниях. Пьетро часто думал, что его младшая сестра куда лучше справилась бы с ролью сопровождающей великого Данте. Вот она-то уродилась умницей. Единственным утешением служил Поко — по сравнению с младшим братом Пьетро выглядел гораздо презентабельнее.

Вот как сейчас, например. Джакопо не умел вовремя остановиться и продолжал осаждать отца вопросами.

— Как настоящее имя Большого Пса?

— Кангранде делла Скала, — отвечал Данте. — Младший из троих сыновей и единственный из оставшихся в живых на сегодняшний день. Он худощав, высок ростом, красноречив. Нет, это все не то. Я же сказал: у меня нет слов для этого человека. В нем искра бессмертия. Или он в глубине души считает себя бессмертным. Дай ему волю — и он сделает Верону новой Caput Mundi.[7] Впрочем, довольно. Ты скоро сам все увидишь. — Джакопо открыл было рот, но Данте величественно поднял руку. — Терпение! — Он задернул штору, отгородив себя и своих сыновей от темноты.

Ехали всю ночь. До Пьетро долетали голоса сопровождающих. Солдаты болтали о пустяках — по большей части о лошадях, девушках и азартных играх. Вскоре дыхание отца стало ровным, глубоким. Через минуту к его мерному храпу присоединилось сопение Поко.

Пьетро заснуть не удалось. Он отогнул край шторы и стал смотреть в окно. Ему казалось, что он видит и запоминает каждую милю. Данте всегда садился в карете лицом вперед, так что взору его сына представал сейчас уже проделанный путь, освещенный — или искаженный — светом факелов. Ветер трепал кроны дубов и кусты можжевельника, тени метались на дороге. Пахло свежестью. Возможно, надвигалась гроза. Пожалуй, она разразится не сегодня. И не завтра. Но она разразится.

Вскоре деревья стали реже, а затем и вовсе сменились фермами, мельницами, деревушками. Карета подпрыгнула — грязная разбитая дорога сменилась мощеной. Каждый удар копыта надолго повисал в ночной тишине. Пьетро в который раз порадовался, что к ним приставлена охрана. Слишком много опасностей подстерегает в наши дни беспечного путешественника.

Один из сопровождающих заметил Пьетро и поравнялся с окном кареты. Его кобыла пошла легким галопом.

— Подъезжаем к Вероне, синьор. Скоро будем на месте.

Пьетро поблагодарил всадника, но окна не завесил. Верона. Они с отцом принадлежат к партии гибеллинов, а значит, выступают в поддержку императора. Который умер. И против интересов папы, который тоже умер. В Вероне проживает знаменитое семейство Палио. Оно торгует… буквально всем торгует. Любой товар из Венеции, не отправленный морем, попадает либо во Флоренцию, либо в Верону. Из Флоренции путь лежит только в порт в Остии, зато Верона владеет ключами к Австрии и Германии, а значит, и к Франции, и даже к Англии. Верона расположена у самой Бреннеро, единственной надежной дороги через Альпы.

Незаметно въехали в пригород. Пьетро увидел дома, мастерские, лавки тех, кто был недостаточно богат, чтобы покупать недвижимость по другую сторону городской стены. Но даже здесь пахло городом. Пьетро удивился сам себе, когда обнаружил, что запах мочи и нечистот успокоил его. С другой стороны, он ведь всю жизнь провел в городах. Сначала во Флоренции, затем в Париже, после в Пизе.

Карета поехала медленнее и совсем остановилась. Отец проснулся.

— Что случилось?

— Кажется, мы подъехали к городским воротам, отец.

— Превосходно, превосходно, — пробормотал поэт сонным голосом. — Я был настолько поглощен сценой схватки с Катоном… я тебе не рассказывал о Катоне? Настолько поглощен, мой мальчик, что совсем потерял счет милям. Отдерни шторы. И разбуди брата!

Их окликнул караульный. Начальник отряда сопровождающих теперь выкрикивал имена пассажиров кареты — по правде говоря, он выкрикнул только одно имя, а два других заменил словами «И его сыновья!». Караульные пошли сверить количество приехавших с инструкцией. Точнее, как заметил Пьетро, поглазеть на его отца.

— Стало быть, это вы и есть? — уточнил один.

— Я думал, с вами Вергилий приедет, — разочарованно протянул второй.

Данте тут же отреагировал:

— Вы разве его не узнали? Он у нас за кучера.

Караульный с интересом посмотрел на кучера, но, подумав, сконфуженно хихикнул.

Данте перекинулся с караульными еще парой слов. В частности, на остроумную, в их понимании, реплику он ответил со вздохом: «Вы правы. Моя борода обуглилась в адском пламени. А мои сыновья устали. Впустят нас наконец?»

Путешественникам пришлось подождать, пока информацию об их приезде передадут по цепочке дальше. Лишь когда она достигла ушей последней пары караульных, ворота открылись. Карета проехала под аркой ворот и оказалась в городе. Данте, узнав в темноте церковь или дом, тут же сообщал юношам, какому ордену или какому семейству принадлежит здание.

Вдруг Данте хлопнул в ладоши и воскликнул:

— Смотрите! Смотрите скорей!

Пьетро и Поко тотчас развернулись и стали смотреть по направлению указующей длани отца. В темноте Пьетро удалось различить арку. Затем другую, третью… Арки множились, вырастали друг над другом. Откуда ни возьмись появились факелы, и Пьетро понял, что за строение предстало их взорам. Сомнений быть не могло.

— Арена! — Поко засмеялся от радости. — Римская Арена!

— Ее до сих пор используют, — пояснил Данте. — Нищих прогнали, скамьи отмыли, и теперь на Арене устраивают спортивные состязания. А также театральные представления, — добавил он, помрачнев.

Арку уже миновали, а Пьетро все не мог стряхнуть видение встающих одна за другой арок. Только от толчка остановившейся кареты картины рассеялись.

— Приехали. Точка! — объявил кучер и сам засмеялся.

Всем почему-то хотелось блеснуть остроумием перед великим изгнанником.

Дворецкий распахнул дверь перед путешественниками. Пьетро высунулся из кареты. Видимо, весть об их прибытии распространилась со скоростью пожара. Толпа горожан обоего пола и всех возрастов ширилась с каждой минутой. Пьетро никак не мог привыкнуть к славе отца, хотя они скитались уже два года, на воротах каждого нового города оставляя шляпы — тот, кто снимал эти шляпы, тем самым приглашал их с отцом к себе в гости.

Пьетро выбрался из кареты, но не прежде, чем убедился, что шляпа его сидит на голове именно так, как нужно, — к шляпе Пьетро относился трепетно, во-первых, потому что она была подарком правителя Лукки, а во-вторых, потому что она являлась единственным украшением его гардероба. Но и дорогая щегольская шляпа с длинным пером не удержала толпу от вздоха разочарования. Пьетро попытался убедить себя, что не его персона вызвала этот вздох. Он почтительно протянул отцу руку.

Длинные пальцы поэта впились юноше в локоть — Данте опирался гораздо тяжелее, чем можно было предположить при взгляде на его сухощавую фигуру. Башмаки Данте коснулись мостовой, и толпа отступила на шаг, вдавив задние ряды в стены.

— Проклятые кареты, — пробормотал великий поэт. — Вот к всаднику толпа никогда бы так близко не подошла.

Джакопо выбрался через противоположную дверь, обошел карету и теперь ухмылялся рядом с отцом и братом. Велев слугам взять багаж, они проследовали за управляющим.

Толпа расступалась в благоговейном страхе. Собрались, чтобы взглянуть на Данте, думал Пьетро; будут потом рассказывать за кружкой вина, как чудом избежали сглаза. Данте действительно смотрел тяжело, но как раз таким взглядом не сглазишь.

Вслед за управляющим Данте, Пьетро и Джакопо прошли под аркой, украшенной массивной костью.

— La Costa, — сказал Данте. — Я совсем забыл. Эта кость — все, что осталось от чудовища, которое веронцы уничтожили в незапамятные времена. Арка разделяет пьяцца делле Эрбе и пьяцца дель Синьория.

Они были в самом центре города.

Узкая улица вывела их на площадь, окруженную как старыми, так и новыми домами. Площадь украшали многочисленные флаги из золотой парчи и шелка, а также представители самых благородных и богатых семейств Вероны. Эти последние, наряженные в гонеллы тонкого сукна или в подчеркивающие стройность фигуры и оттого более модные дублеты, вышли приветствовать Данте Алагьери.

И здания, и флаги, и стройные ряды аристократов были великолепны, но Пьетро глаз не мог отвести от знамени, развевавшегося на центральной колонне. В свете факелов юноша различил вышитую на знамени лестницу о пяти ступенях. На верхней ступени восседал орел с лавровым венком в царственном клюве. У подножия лестницы скалила зубы борзая собака.

Il Veltro. Большой Пес.

Толпа расступилась, и взорам приехавших предстал человек, более похожий на бога, спустившегося с небес. Он был очень высок, чрезвычайно широкоплеч и невероятно тонок и гибок в поясе, словно хлыст. Одежда его, несомненно дорогая, отличалась изысканной простотой — светлая камича[8] тонкого сукна с большим воротником, представлявшим собой два треугольника, сверху фарсетто[9] из кожи оттенка бургундского вина. Спереди на фарсетто вместо традиционной шнуровки поблескивали шесть металлических пряжек. Кольцони[10] были в тон фарсетто, только темнее, почти черные. Сапоги из мягкой кожи доходили до колен; дважды отвернутые голенища образовали изящные валики вокруг стройных икр. На непокрытой голове красовалась грива каштановых волос с несколькими светлыми прядями; казалось, волосы повторяют танец пламени.

Более всего Пьетро поразили глаза Большого Пса. Взгляд, острый, зоркий, ястребиный, не мог принадлежать простому смертному. Даже в темноте глаза Кангранде пронзали синевой, какой не каждый день способны похвастаться небеса. В глубине этой синевы, подобно ангелам перед рассветом, затаился смех.

Кангранде делла Скала со своими приближенными, родичами, союзниками вышел, чтобы поприветствовать величайшего из бедняков вселенной, человека, владевшего только одним богатством — словом.

Данте отпустил руку Пьетро и прошествовал на середину площади. Там он снял свой шаперон[11] и положил его на нижний обрез стены, как делал сотню раз с момента изгнания. Каждый раз от него ожидали речи. Однако поэт знал, когда жесты красноречивее слов.

С облегчением Пьетро наблюдал, как Кангранде наклоняется за немодным шапероном. Тогда-то Пьетро в первый раз увидел знаменитую улыбку Большого Пса, allegria; правитель Вероны снисходительно повертел в руках головной убор Данте.

— Рад приветствовать тебя в Вероне, поэт.

— И я рад, что я наконец в Вероне, — отвечал Данте.

Кангранде откинул голову и разразился хохотом. По его знаку заиграли музыканты.

— Я счастлив видеть тебя, мой господин. Напрасно ты устроил такой пышный прием. Право, не стоило. — И Данте обвел рукой флаги и факелы.

— Должен признаться, это просто совпадение. Гирлянды и флаги приготовлены к свадьбе, которая состоится завтра. Хотя твой приезд — гораздо более знаменательное событие.

— Твои речи, мой господин, по-прежнему льются бальзамом. Но кто же завтра женится?

— Мой племянник. — Кангранде указал на светловолосого молодого человека, уже изрядно навеселе. — Сегодня он отправится на свою последнюю холостяцкую охоту!

— И на кого же твой племянник будет охотиться? — Данте возвысил голос в тон Кангранде.

— Конечно, на оленей!

Акустика круглой площади удвоила хохот. «Не является ли слово „олени“ эвфемизмом?» — думал Пьетро.

Может быть, имеются в виду девушки? Но тут он заметил красивого юношу, темноволосого, великолепно одетого, с маленьким ястребом на перчатке. Значит, под оленями подразумевались олени. Пьетро почувствовал одновременно облегчение и разочарование. Ему было семнадцать.

Данте обернулся.

— Мои сыновья. Пьетро. Джакопо.

Джакопо пытался пригладить волосы. Пьетро поспешно шагнул вперед и уже собрался отвесить изящнейший поклон. Но отец предвосхитил его великолепное движение.

— Пойди распорядись насчет багажа.

И удалился об руку с Кангранде.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Виченца

Утро следующего дня

Граф Сан-Бонифачо, сидя верхом на коне, с холма обозревал стены Сан-Пьетро, пригорода Виченцы. Под панцирем, словно желваки, ходили мускулы старого вояки. Кисти рук, крупные, как окорока, загрубели от постоянного ношения ратных рукавиц, от огня и железа. Крепкие ноги привыкли к тяжести щита, меча и кольчуги. Тяжеловесный граф легко потел и сейчас вытирал платком лицо — румяное, добродушное лицо. Такие лица бывают у лубочных монахов и трубадуров и недвусмысленно намекают на любовь к немецкому пиву. На могучих плечах круглое лицо смотрелось комично и даже нелепо.

По правую руку от графа стены Сан-Пьетро обозревал подеста Падуи, Понцино де Понцони, не только жертва аллитерации, но и вообще жертва. В данный момент подеста был удручен картиной собственного фиаско.

— Неужели ничего нельзя сделать? — в отчаянии пробормотал Понцони.

Граф покачал головой и отер лицо.

— Ровным счетом ничего — пока они сами не обессилят. Попытайся мы сейчас вмешаться — и они заколют нас копьями, а потом заберут наше оружие.

День, начавшийся столь обнадеживающе, обещал закончиться весьма скверно и уже приступил к исполнению своего обещания.

«Образованный не в меру этот Понцони, — думал граф. — И слишком предан рыцарским идеалам. А они свое отжили».

Действительно, сегодняшнее фиаско было для Понцони не первым. Все лето он, вместо того чтобы начать наступление на земли врага, выжидал да раздумывал. Против кого другого эта тактика, возможно, и оказалась бы эффективной, но Понцони не учел, что за последние четыре года враг его расширил свои владения на север, на юг и на запад. Ему, Понцони, оставался только восток. А так как Падуя являлась ключом к восточным землям, городской совет старейшин заставил Понцони атаковать противника, устроить набег, предпринять хоть что-нибудь.

Не то что бы графа Сан-Бонифачо волновала судьба Падуи. От него не требовалось ни заботиться о падуанцах, ни сочувствовать их трижды проклятому patavinitas, сугубо падуанскому кодексу чести, пышным цветом расцветшему на благодатной почве падуанского невежества. Похоже, падуанцы без этого кодекса уже и шагу ступить не могут. Граф для них был чужаком, гостем, советчиком, наблюдателем. Нежеланным, но необходимым.

Сегодняшнее нападение на Виченцу — его план. Предполагалось, что оно «им покажет», станет спасением для Падуи. И поначалу действительно все шло хорошо. Конница под покровом ночи выехала из городских ворот. Обезвредив охрану в Квартесоло, всадники спрятались в четырех милях от цели. Как большинство городов-государств, Виченцу окружали кольцами несколько стен; внутренние стены разделяли город на сегменты, словно спицы — колесо. Постройки в пределах внешних колец считались пригородами. Там жили бедняки, располагались склады с товарами не первой необходимости. Внутренние кольца защищали то, что считалось непосредственно городом.

План графа был отделить самый крайний пригород, Сан-Пьетро, от остальных. Граф лично вел конницу; это он уничтожил охрану на башнях и открыл ворота. Крестьяне узнали его, а узнав, приветствовали. Может, оттого, что искренне восхищались им, а может, из страха. Какая разница? Граф захватил Сан-Пьетро. Ключ к Виченце был у него в руках.

До этого момента все шло по плану. Присутствие графа Сан-Бонифачо предотвратило резню, которой так боялся подеста. Понцино повел свой отряд через пригород к следующей стене, и вот тут-то и начался пожар.

План дал первую трещину. Которая пришлась на злополучного Понцино. Хотя справедливости ради стоит добавить, что, по собственному признанию графа, пожар и для него явился полной неожиданностью. Кто мог подумать, что Ногарола рискнет подвергнуть огню целый город, вместо того чтобы просто сдаться падуанцам? Очень, очень рисковал Ногарола, поджигая Виченцу — она могла дотла сгореть, ведь большинство построек были деревянные.

Несомненно, пожар спутал карты, но шансы у подесты еще оставались. Нужно было только с умом их использовать. К несчастью, Понцино не отличался быстротой реакции. Он тянул время, вместо того чтобы созвать командиров отрядов и разработать новую стратегию. Не кто иной, как граф, убедил подесту дать приказ выйти за городскую стену, оставив брешь, через которую можно было бы снова проникнуть в пригород, когда пожар стихнет.

Солдаты не повиновались. После четырех лет мелких стычек и полуголодного пайка они не желали сдавать только что завоеванные позиции. Услышав приказ к отступлению, люди взбунтовались. Принялись поджигать дома, еще не охваченные огнем. Стали мародерствовать. Граф и Понцони сами видели, как дюжина их соотечественников — не наемников! — напала на женский монастырь и вплотную занялась монахинями. Вместе граф и подеста зарубили насильников, но не могли же они уследить за всеми!.. Подеста покинул пригород и теперь мрачно ждал, когда его солдаты утолят жажду крови. Надежды на ратную славу таяли с каждой секундой.

Графа Сан-Бонифачо меньше всего волновали бедствия города Виченцы — в конце концов, Виченца поддерживала эту собаку делла Скала. Граф жалел о потерянном времени. Семейство Сан-Бонифачо начало враждовать со Скалигерами еще до прихода к власти Мастино Первого. Юношей граф сражался с первым Скалигером — правителем Вероны. В память врезались темные волосы и резкие, как из камня высеченные, черты Мастино. Но еще ярче помнил граф его глаза — светло-зеленые, с черным ободком вокруг радужки, то были глаза призрака. Казалось, Мастино прошел все круги ада и видел ужасы, о каких простые смертные и помыслить страшились. Граф благословил день, когда его отец, мечом прокладывая себе путь по улицам Падуи, заколол этого ублюдка.

Граф поежился при мысли о нечеловеческой радости, с какой Мастино рубил врагов. Еще каких-то сорок лет назад над полем битвы раздавался адский хохот Скалигера. Точно такой смех был у племянника Мастино; именно он вызывал дрожь сейчас. Стоит промедлить у внутренней стены — и весть о нападении падуанцев достигнет делла Скала. И он придет, и это будет катастрофа. Пес сам по себе ужасен, но всего ужаснее его непредсказуемость.

Появился Ванни Скориджиани, известный как Асденте, или Великий Беззубый. Прозвище это он получил год назад: тогда в Илласи ему мечом рассекли лицо. Ванни выжил. Теперь один только взгляд на обнаженные кости приводил в трепет самого хладнокровного воина.

Ванни ухмылялся — резня в пригороде его совершенно не беспокоила.

— Ишь, как ребята развлекаются! — Раздвоенная улыбка Ванни больше напоминала провал на лице трупа. Из его левого предплечья струилась кровь. — Люблю голландских наемников!

— Они тоже к тебе неравнодушны, — заметил граф, передавая бурдюк.

— Неужели вы не можете их остановить? — простонал подеста.

Асденте пил, умудряясь при этом посмеиваться, и фамильярно хлопал Понцони по плечу.

— Не волнуйтесь. Они славные ребята. Еще час-другой — и притомятся, а притомившись, устыдятся. Тут и берите их теплыми. Они в лепешку расшибутся, чтобы захватить чертовы ворота. — Асденте хмыкнул, выражая презрение к особе подесты. — А Ногарола-то не промах. Не ожидал, что он подожжет собственный город.

— Прихвостень Пса. С кем поведешься… — отвечал граф.

— Пес никогда не опустится до грабежа, — молвил Понцино.

Сан-Бонифачо в душе презирал подесту. Понцони не понимал простых вещей: например, что большинство людей и на войну-то идет ради грабежа. Что всадникам, а тем более пехотинцам бесполезно рассказывать о благородстве и справедливости. Человек поступает в действующую армию, чтобы разбогатеть, а заодно развеяться.

— Простая расчетливость, — произнес Асденте. — Ногароле приходится сражаться. Он лишь мелкая звездочка в созвездии Большого Пса!

Понцино смахнул пот со лба и потихоньку сморгнул несколько слезинок.

— Думаете, горожане нас когда-нибудь простят? Они же нас впустили, а мы их предали!

Ванни взглянул на подесту с нескрываемым удивлением.

— А если и не простят, что с того?

Граф поспешил переменить тему.

— Как вы думаете, они уже послали за подмогой?

Асденте плотоядно кивнул.

— Мои люди видели всадника, скакавшего на запад. Пожар как раз начался. — Он вытер изуродованный рот и сплюнул, что было непросто, без передних-то зубов. Периодически, вот как сейчас, Асденте забывал о своем увечье. — Всадник — совсем мальчишка, — продолжал он. — Мои ребята хотели его схватить, но я им не дал.

— Почему? — изумился подеста. — Чем позднее Кангранде узнает о битве, тем больше у нас шансов на успех!

Ванни Скориджиани в притворном замешательстве опустил глаза долу.

— Эх, синьор, вы не знаете Щенка так, как знаю его я. Несомненно, Щенок храбр, но и безрассуден. Безрассуден! Думает, он неуязвим. Бьюсь об заклад, он выступит сразу, не подготовившись как следует, не разработав план действий. — Смесь клеветы с предвкушением легкой победы сделала двойную улыбку Асденте еще омерзительнее. — Мы его на фарш порубим.

Понцино вытаращил глаза: тон Асденте был таков, что сомневаться в его правоте не приходилось. Если Кангранде явится, они не будут брать его в плен, как предписывает кодекс чести. Они просто убьют его. Совершат убийство. Нет, не они — он, подеста Падуи. Впрочем, он и так уже непоправимо запятнал свою честь.

Граф видел, какая борьба происходит в душе молодого подесты.

— Это будет только благоразумно, синьор Понцони, — произнес он.

Подеста снова вытер пот со лба.

— Ванни, поезжай и распорядись, чтобы женщин отвели в безопасное место, а мужчины, способные держать оружие, приготовились к осаде.

— Попробую, — отвечал Асденте.

Граф Сан-Бонифачо не сомневался, что Асденте действительно попробует — уж не упустит повода раскроить пару-тройку черепов.

— Хотя должен предупредить: солдаты сейчас в таком состоянии, что лучше их не трогать. Пусть сами успокоятся, — продолжал Ванни.

— Поезжай, или я лично скормлю тебя Большому Псу.

Ванни ухмыльнулся.

— А вот это уж точно противоречит кодексу чести.

И он пришпорил коня.

Граф и подеста повернули лошадей и стали смотреть на резню в Сан-Пьетро. С востока шли облака. Винчигуерра потянул носом воздух. Завтра будет дождь. Возможно, послезавтра.

«Понцино жаждет дождя сию минуту, — с отвращением подумал граф. — Дождь скроет его слезы».

* * *

Верона

— Алигьери! Здравствуй, Алигьери!

Пьетро услышал оклик, пробираясь сквозь полуденную толпу. Не успел он обернуться, как был сбит с ног. По нему побежали тяжелые башмаки, сандалии, туфли. Вдруг чья-то рука схватила Пьетро за плечо.

— Алигьери!

— Алагьери. — Ошеломленный Пьетро поднялся на ноги и стал отряхивать пыль и сор с лучшего своего дублета.

— Ты цел? — На Пьетро смотрел юноша примерно одних с ним лет, с черными, как смоль, волосами и голубыми, как воробьиные яйца, глазами. Дублет его имел весьма плачевный вид, зато кольцони и шляпа были великолепны. Юноша был чисто выбрит, будто специально для того, чтобы похвастаться прекрасно очерченным, почти женственным ртом.

— Цел, — отвечал Пьетро, сознавая, что его лучший дублет больше таковым не числится. Лицо юноши почему-то казалось знакомым. Ночью он совсем замотался, отдавая распоряжения насчет багажа и краснея за брата, который тыкал пальцем в освещенные окна, словно малое дитя. Пьетро представляли многим, но сейчас он едва мог вспомнить половину имен. Вот и этому юноше он явно был представлен.

— Монтекки, — подсказал красавчик. — Марьотто Монтекки.

— Да, помню — ты держал молодого ястреба.

Улыбка у Монтекки была ослепительная.

— Верно! Я сам его обучаю, чтобы охотиться вместе с Капитаном. Может, и ты к нам присоединишься? В следующий раз?

Отчаявшись привести дублет в божеский вид, Пьетро с готовностью кивнул.

— Сочту за честь.

Ночью из-за хлопот с багажом ему не удалось повеселиться. Глава семейства Алагьери, конечно, не преминул поучаствовать в охоте вместе с благороднейшими синьорами. Всю ночь Пьетро и Джакопо проклинали злую судьбу; утром же страдания их удвоились, так как все в городе только и обсуждали, что ночную забаву.

Нельзя сказать, чтобы Пьетро любил охоту. Скорее, ему хотелось любить охоту, так же как хотелось мечтать о воинской славе. Наверное, неправильно было, что ни в первом, ни во втором он не видел смысла.

Монтекки оглядел Пьетро с головы до ног.

— Мы добудем тебе ястреба-перепелятника. Его оперение подойдет к твоей… — Брови Марьотто соединились в тонкую, идеально прямую линию. — Где твоя шляпа?

Пьетро инстинктивно провел рукой по темени и шляпы не обнаружил. Оглядевшись, он увидел свое сокровище втоптанным в грязь.

Монтекки метнулся к шляпе и выхватил ее из-под многочисленных башмаков и сандалий.

— Мои соболезнования. — Лицо Марьотто выражало неподдельную скорбь — он трепетно относился к одежде.

Пьетро выдавил улыбку и взял из рук Монтекки измятую шляпу с поломанным пером.

— Ничего. Она мне не особенно нравилась.

Ах, как она ему нравилась! Баловство, разумеется, но Пьетро не баловали в детстве. Отец придерживался принципов аскетизма, в том числе и в одежде. Пьетро не без труда отвоевал себе право носить дублет и кольцони — в этих предметах гардероба отец усматривал побуждение юношей к распутству. Шляпу Пьетро подарил правитель Пизы, великий Угуччоне делла Фаджоула, прекрасно понимавший, какую роль в жизни молодого человека играет мода. Пьетро убедил отца, что отказом от подарка они нанесут Угуччоне смертельную обиду. Старый циник почему-то купился на фразу «Отец, я буду носить эту шляпу из почтения к вашему покровителю». Ношением шляпы, которую держал в руках Пьетро сейчас, вряд ли можно было продемонстрировать почтение.

— Я подарю тебе новую шляпу! — порывисто воскликнул Марьотто.

— Не стоит беспо…

Марьотто был неумолим.

— Ты в Вероне и дня не прожил, а твою шляпу уже испортили. Мы пойдем к лучшему галантерейщику в городе. Не отставай!

Не последовать за Монтекки означало обидеть его. Полуденное солнце немилосердно пекло Пьетро спину, пока он почти бегом устремился за новым товарищем, стараясь не отвлекаться на бесчисленные соблазны пьяцца делле Эрбе. («Лучшие кнуты и упряжь!») Мужчины всех возрастов толкались и толпились, покупали и продавали, нахваливали товар; на пути встречались пилигримы, карманники, евреи; раз даже попался настоящий мавр. («Рыба! Крабы, креветки, устрицы! Их особенно любит наш Капитан!») Пьетро без труда выделял мельников, цирюльников, кузнецов. Все они старались перекричать друг друга, каждый из-за своего прилавка или из своей мастерской. («Приворотное зелье! Избавьтесь от старого мужа! Заполучите молодого красавца!») А сколько еще интереснейших вещей укрылось от внимания Пьетро, вынужденного спешить за Марьотто! («Меха лучшей выделки! Не дайте жаре обмануть себя! Зиму никто не отменял! Купите шубу летом!»)

Что за шум!.. Звенели наковальни, кричали звери — их показывали за деньги. Обезьяны скакали по клеткам, ястребы клекотали, собаки лаяли; их перекрывали гитары, лютни, флейты, виолы, скрипки, тамбурины и голоса трубадуров. Вот оно, вавилонское столпотворение, думал Пьетро. Пирожник совал под нос прохожим корзину со своим благоухающим товаром, ничуть не смущаясь присутствием продавца могильных плит. Торговцы не имели права напрямую обращаться к прохожим; в результате запрета первые рисовали огромные вывески, а вторые от этих вывесок шарахались. Право, вывески казались нахальнее живых зазывал. Запрет не распространялся на хулу: каждый торговец мог безнаказанно хаять товар соседа, в то время как его собственный товар расхваливала вывеска. Над вывесками, на низких балконах, мужчины обменивались новостями, судили спорящих и делали ставки на кулачных бойцов.

Марьотто прекрасно ориентировался между лавок и лавчонок, срезал углы и привычно перепрыгивал через бочки, преграждавшие путь. Они с Пьетро пробирались по ряду, где торговали подогретым вином с пряностями, а также копченым мясом. Стараясь не отстать, Пьетро не забывал обиняками протестовать против покупки шляпы.

— Мне нужно выполнить поручение отца.

— Адская небось работенка, — усмехнулся Марьотто.

— Я должен заказать отцу новые сандалии.

Марьотто развернулся и пошел задом наперед, ехидничая:

— А старые где? Сгорели в адском пламени?

— Нет. Все дело в моем брате.

Монтекки понимающе кивнул, будто ответ Пьетро отличался вразумительностью.

— По пути в палаццо свернем к реке. Там квартал сапожников. Не думай, что я отказался от мысли купить тебе новую шляпу. Моя семья будет покрыта несмываемым позором. — Марьотто засмеялся и вновь нырнул в толпу. Пьетро последовал за ним.

За их спинами человеческая речь вставала на дыбы, брыкалась, неслась — каждый путешественник говорил на своем языке, воздух кишел французскими, английскими, фламандскими, греческими словами. В общую какофонию вплетались немецкие картавые «р». Веронский диалект позаимствовал из немецкого языка не меньше, чем из итальянского; немецкие и итальянские ноты, словно основа дорогих духов, преобладали в шумовом фоне.

— А ты почему шатаешься по городу, вместо того чтобы быть на свадьбе? — Пьетро старался перекричать толпу.

— Ох, знал бы ты, сколько я усилий приложил, чтоб отговорить его от женитьбы! Ну не дурак ли — всего на пару лет старше нас с тобой, а уже привязан к юбке! Но сейчас во дворце делать нечего — слуги носятся как сумасшедшие, женщины квохчут… Так что я попросту сбежал.

Услышав возглас одобрения, юноши задрали головы. На балконе последнего этажа несколько молодых женщин довольно откровенно свешивались через перила, так что их груди почти вываливались из лифов. Одна из девиц помахала Пьетро, сверкнув пышно-розовым из выреза платья. Пьетро покраснел и неловко помахал в ответ.

— Могу устроить свидание, — предложил Марьотто.

«Нечего удивляться, — подумал Пьетро. — В конце концов, это рыночная площадь».

Вслух он сказал:

— Во Флоренции их обязали носить маленькие колокольчики.

— Да ну!

— Представь себе. На эту тему даже шутка есть: колокола зовут раскаяться в том, к чему раньше позвали колокольчики.

Монтекки болтал без умолку, играючи пробираясь сквозь давку. Сообразив, что Пьетро скоро придется бегать за гусиными перьями, воском для печатей и прочим необходимым поэту в его ремесле, он указал новому приятелю улицу, где продавались эти незаменимые вещи.

Наконец они добрались до квартала галантерейщиков. Тот располагался почти у самой стены из туфа, являвшей собой полный контраст к уже примелькавшемуся розовому мрамору и красному кирпичу. Стену эту построили еще римляне, а может, их предшественники — кто знает? Следы первых обитателей Вероны затерялись во времени. А стена осталась. Она окружала самую старинную и богатую часть города. Пьетро, однако, усомнился в ее надежности.

Через двадцать минут на Пьетро красовался вполне модный, если не сказать вызывающий, головной убор. Юноша остановил выбор на пышном темно-красном беретто с тонким зеленым пером прямо над левым ухом — ухом гибеллина. Чувствуя себя записным щеголем, Пьетро проследовал за Марьотто к сапожнику, где заказал для отца пару сандалий. Заказ обещали выполнить к следующему дню.

Солнце было в зените, приближался свадебный обед. Марьотто улыбнулся своей великолепной улыбкой.

— Пойдем-ка к нам. Отец наказал мне развлечь сыновей синьора Алигьери.

— Алагьери.

— Я так и сказал. — И он хлопнул Пьетро по плечу. — Честно говоря, я до смерти не хотел идти. Спасибо тебе за то, что ты совсем не похож на сына знаменитого поэта.

Пьетро снова вежливо засмеялся, но сердце его упало.

«В этом-то и вопрос, разве нет? Что есть сын поэта — или любого другого великого человека, — как не бледное подобие своего отца? Бледное, жалкое и ничтожное…»

Чтобы взбодриться, Пьетро стал размышлять, как отблагодарить Марьотто. Ему не в новинку было оказаться совершенно одному в незнакомом городе, а вот в первый же день встретить друга… К такой роскоши Пьетро не привык. Когда до палаццо оставалось пять минут ходьбы — они снова шли по пьяцца делле Эрбе, — Пьетро осенило.

— Подожди секунду, — попросил он и исчез в толпе.

Через несколько минут вернулся.

— Это вам, синьор. — Он отвесил глубокий поклон, изящно взмахнув своим великолепным беретто, и одновременно протянул Монтекки пару кожаных ремешков тонкой работы. К каждому было прикреплено серебряное кольцо, чтобы владелец мог выгравировать на нем свое имя.

Монтекки просиял.

— Опутенки! — воскликнул он и уже было хотел схватить подарок, но вовремя вспомнил о приличиях. — Право, Алигьери, это слишком…

Пьетро выслушал причитавшуюся ему порцию довольно неубедительных отговорок и смущенно улыбнулся.

— Твой ястреб должен быть щеголем, под стать хозяину.

Марьотто не скрывал восторга.

— Завтра мы поедем верхом вдоль Адидже. Посмотрим, чему научился мой ястреб.

Пьетро кивнул.

«Если отец отпустит».

Вслух он сказал:

— Буду рад.

С южной стороны послышался колокольный звон. Восточная сторона отозвалась теми же нотами. Марьотто изменился в лице.

— Боже, мы опоздали!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Колокола церкви бенедиктинцев только что отзвонили к обедне, когда двое запыхавшихся юношей взлетели по ступеням внутренней лестницы палаццо Скалигеров и резко остановились на почтительном расстоянии от распахнутых двойных дверей. На лоджии спорили и смеялись — до юношей долетало гулкое эхо, усиленное воронкой залы. У каждого из них вырвался вздох облегчения — праздник еще толком не начинался, они почти не опоздали.

К ним поспешно приблизился дворецкий.

— Добро пожаловать, синьор Монтекки. Ваш отец уже здесь.

Дворецкий вопросительно посмотрел на Пьетро.

— Это мой друг, Пьетро Алигьери, — пояснил Марьотто.

— Алагьери, — привычно поправил Пьетро.

— Да, извини. Пьетро Алагьери. Он — сын знаменитого…

— Разумеется, синьор Монтекки. — Дворецкий как бы ненароком заложил руки за спину и скрестил пальцы от сглаза. — Ваш почтенный отец тоже участвует в празднестве, синьор Алагьери. Будьте добры, синьоры, снимите обувь. Для вас приготовлены домашние туфли. Гости уже собрались.

— Всегда думал, что надо говорить «Алигьери», — произнес Марьотто. — С чего вдруг заменили букву?

Пьетро пожал плечами.

— Отец решил, что таким образом он выражает презрение к тем, кто его изгнал. Алигьери — флорентийский вариант произношения. Отец с момента высылки требует, чтобы фамилия наша произносилась как Алагьери — в честь нашего предка Алагьеро ди Каццьяджида.

Марьотто вежливо кивнул.

— С вами, значит, и брат твой приехал?

Пьетро мрачно сосредоточился на шнуровке.

— Его зовут Джакопо.

— Что он из себя представляет?

В душе Пьетро фамильная честь боролась с объективностью. Признав ничью, он сообщил:

— Моему брату всего четырнадцать.

— Понятно. А у меня вот нет братьев, только сестра. Она славная, но очень уж непоседливая. Ее зовут Аурелия.

— Стало быть, Марьотто и Аурелия?

— Ромео и Аурелия, если на то пошло. Имена для нас выбрала наша мать — по крайней мере, так говорит отец. Я-то матери совсем не помню. Она хотела, чтобы меня крестили Ромео, а отец хотел назвать меня в честь деда. И вот результат — двойное имя, Ромео Марьотто. Имей в виду: называть меня Ромео опасно для жизни. — Монтекки покончил со шнуровкой и поднялся. — Ну что, готов войти в логово льва?

«Уж лучше бы это и был лев».

— Как мы объясним опоздание?

Марьотто хлопнул Пьетро по плечу, и они вместе пошли к большой зале.

— Вдохни поглубже и постарайся отнестись ко всему философски.

Перед самой дверью Пьетро невольно остановился. Стену украшали пять фресок; каждая изображала всадника, держащего в руках знамя с лестницей о пяти ступенях. Хотя все пятеро всадников были похожи друг на друга, как родные, Пьетро без труда узнал нынешнего правителя Вероны.

— Да, это он, — подтвердил Марьотто.

Пьетро глаз не мог отвести от фрески. Тот, кто не видел Кангранде, пожалуй, решил бы, что живописец польстил своей модели. Правитель Вероны восседал на боевом коне, в одной руке держал жезл, в другой — меч, на ветру развевалась грива каштановых волос. Поистине он был великолепен. Прекрасное лицо выражало яростный восторг. Над головой Кангранде, рядом со знаменем, изображавшим лестницу, красовалось знамя с его собственной символикой — борзой пес на лазурном фоне. От себя художник добавил несколько темных пятен, разумея под ними кровь, запятнавшую знамя в бою, из которого Кангранде вышел победителем.

Но Пьетро привлекла манера исполнения фрески.

— Какая прекрасная работа, — произнес он.

— Отличная, — подхватил Монтекки и, приглядевшись, добавил: — У жеребца шея изогнута под правильным углом, грива подстрижена как надо… Ой! Извини. Просто мой отец разводит лошадей. Художника зовут Джотто ди Бондоне.

Внезапно Пьетро расхохотался, немало смутив Марьотто.

— Ты что, слыхал о нем, Пьетро?

— Бери выше — я с ним знаком. Он друг моего отца. В каком-то смысле. Мы часто у него бывали, когда жили в Лукке. — Пьетро вовремя закрыл рот.

Видя, что приятель чего-то недоговаривает, заинтригованный Марьотто принялся его тормошить:

— Ну? Так что ты хотел сказать?

Пьетро покачал головой.

— Ты когда-нибудь видел детей Джотто? Они прекрасно воспитаны, умны, деликатны. Но до чего же уродливы! Что девочки, что мальчики. Страшны как смертный грех. Однажды мы у них ужинали, и отец спросил, как человека, создающего столь прекрасные фрески, угораздило наделать столь безобразных детей.

— Прямо так и спросил? И что же Джотто?

— А Джотто и говорит: «Друг мой, все дело в том, что фрески я пишу при дневном свете».

Еле сдерживая смех, юноши прошли на лоджию.


Где-то около Торре ди Конфине одинокий всадник придержал коня перед трактиром. Всадник был молод и, судя по глазам, несколько не в себе. С коня летели хлопья пены. Юноша спешился. На его крик «Эй, хозяин! Свежую лошадь, да побыстрее!» явился мальчик-конюх с куском сыра. В тот же миг дверь открылась и на пороге возник трактирщик собственной персоной, весьма дородной и об одной руке. Конюх, разинув рот, смотрел на хозяина; тот, в свою очередь, наметанным глазом окидывал юношу и его коня.

— Этому лошадь не давать, — обернулся трактирщик к конюху. — Он свою загнал и мою загонит.

Юноша, тоже загнанный, стиснул собственное предплечье. Дождавшись, когда трактирщик удостоит его вниманием, он выдохнул свою весть и вывернул свой кошель.

При виде ли золота или от услышанного, но толстяк поменял отношение к гостю на прямо противоположное. Юноше поднесли кружку крепкого эля; конюх в это время поспешно седлал лучшую лошадь. Юноша дрожал крупной дрожью, казалось, он вот-вот разрыдается. Он не сомневался, что едва избежал смерти; не сомневался также и в том, что по его горячим следам уже мчится целая армия.

Через десять минут он летел по дороге, бурдюк был туг от вина, шпоры нещадно впивались в лошадиные бока. Трактирщик тем временем успел созвать соседей — вместе они решали, уйти или рискнуть остаться.


Солнечный свет заливал огромную лоджию, выходящую на восток. Ее полукруглую крышу поддерживали колонны. Залу и лоджию разделяли пышные занавеси; сейчас они были отдернуты, и юношам, стоящим на пороге залы, правитель Вероны и его благородные гости казались изображениями самих себя. На заднем плане великолепной картины поблескивала река Адидже.

Но конечно же, всякого, вошедшего в залу, поражал в первую очередь не вид Адидже, а сам Кангранде делла Скала — он всегда был центральной фигурой любой композиции. Каштановые волосы, высветленные итальянским солнцем, обрамляли мужественное лицо. В движениях чувствовалась огромная сила, причем он не растрачивал ее впустую — каждый жест был выверен и точен.

«Он мог бы с тем же успехом называться Ястребом», — подумал Пьетро, заметив, что в зале помимо людей присутствуют собаки и ловчие птицы.

Последних Кангранде разводил. Соколы и ястребы свободно сидели на деревянных столбах, хранивших отпечатки их когтей. На птицах были клобучки, однако гости, пытавшиеся кормить птиц мясом из рук, все равно немало рисковали собственными пальцами.

У ног Капитана разлеглись две овчарки. Огромные, узкомордые, они казались совершенно дикими зверями; но вот Кангранде вытянул руку — и овчарки превратились в безобидных щенят, старающихся привлечь внимание хозяина веселой игрой.

Одна собака явно чувствовала себя главной. Это был гибкий, жилистый зверь с характерной длинной узкой мордой и изогнутыми клыками. Кангранде кинул псу подачку, и тот поймал лакомый кусок прямо на лету. Когда пес снова улегся у ног хозяина и принялся глодать кость, Пьетро разглядел, что на попонке у него вышиты серебром лестница и орел — знаки семейства делла Скала. Длинная шерсть на спине несколько свалялась под попонкой — признак, что пес был veltro, то есть из породы борзых. Слово veltro являлось синонимом к слову «полукровка». Кангранде носил кличку Il Veltro, дававшую его врагам пищу для острот.

По левую руку от Капитана, на почетном месте, сидел отец Пьетро. При рождении он получил имя Дуранте Алигьери ди Флоренца, однако теперь был известен цивилизованному миру как поэт Данте. Будучи на полторы головы ниже молодого правителя Вероны, Данте сильно проигрывал в сравнении с ним. Жесты его отличались порывистостью и какой-то незаконченностью, он страдал одышкой. Данте носил гонеллу — длинное одеяние, популярное в среде ученых, голову его скрывал остроконечный cappuccio. В одежде великий поэт отдавал предпочтение черному и алому цветам и выглядел почти зловеще. Пьетро унаследовал от отца большие глаза и римский профиль — орлиный нос, высокий лоб, тяжелую нижнюю челюсть и выдающуюся нижнюю губу. Только волосы у Данте были жесткие, черные и блестящие, а у Пьетро — мягкие, каштановые.

Не успели Марьотто и Пьетро появиться в дверном проеме, как к ним бросились слуги с чашами для мытья рук. Пьетро понял, почему их заставили надеть мягкие туфли: пол в палаццо был из чистого мрамора, выстилание тростником здесь не практиковали. Хозяин чрезвычайно заботился о том, чтобы в покои не попала грязь с улицы.

«Слуги, наверно, до смерти боятся собак», — подумал Пьетро.

Пока им помогали умыться, Марьотто шептал:

— Вон там, в темно-зеленом — Пассерино Бонаццолси, подеста Мантуи. Говорят, он лучший друг Кангранде, но кто знает, останутся ли они друзьями, если политический ветер сменит направление? Рядом с ним, в мехах, Гульермо да Кастельбарко Завяз-в-Грязи. Он недавно произведен в хранители оружия армии Кангранде, а это очень теплое местечко. Человек, который вертит в руках нож для хлеба, — Федериго делла Скала, дальний родственник. С виду застенчивый, но этим летом отличился при защите города. А за спиной Капитана — Николо да Лоццо. Кангранде зовет его просто Нико. Молод, чуть старше Кангранде, а уже второй человек в армии. В заместители Капитана его произвели за то, что он предал Падую, откуда сам родом, и перешел на сторону Вероны.

Марьотто продолжал в том же духе. Пьетро с интересом рассматривал каждого, о ком рассказывал приятель, понимая, что не запомнит и половины имен. О Бонаццолси он слышал, о Лоццо тоже. Казались знакомыми и некоторые другие имена. Синьоры, которым не нашлось места на кушетках, либо теснились за спиной Кангранде, либо сидели на покрытых подушками скамьях.

Марьотто смерил взглядом широкоплечего мужчину с длинными, заплетенными в косу волосами. Ярко-синяя лента, перехватывающая косу, отвлекала внимание от серебристых и белых нитей, тронувших темно-каштановую гриву. Марьотто думал целую минуту и наконец признался:

— Понятия не имею, кто это.

— Это Угуччоне делла Фаджоула, покровитель моего отца, — скромно промолвил Пьетро. — Он привез нас в Верону, чтобы заново представить отца Скалигеру. Хотя, по-моему, мы ему нужны, чтобы произвести впечатление на Кангранде. Угуччоне нелегко приходится без союзника на севере.

Марьотто кивнул с умным видом.

— А еще он подарил мне шляпу. Ту самую, которой больше нет.

Марьотто усмехнулся.

Угуччоне поднялся и ласково кивнул сыну Данте. Пьетро уже поднял руку, чтобы приветствовать его, но подле правителя Пизы заметил отца. Данте смотрел на сына взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, и Пьетро инстинктивно отдернул руку, словно самый воздух ее обжег. Данте начал осмотр снизу; когда взгляд его добрался до макушки сына, щека великого поэта задергалась. Сердце у Пьетро ушло в пятки.

Юноша изо всех сил старался различить среди голосов, долетавших до галереи, голоса отца и Кангранде. Ему это удалось. Данте и правитель Вероны спорили с молодым аббатом в заношенной, подметавшей пол гонелле, и со смуглым носатым карликом. Этот последний носил на манжетах бубенцы; вообще его наряд казался пародией на стиль одежды веронской знати.

— Климент умер, — говорил аббат. — Церкви следует просить Филиппа[12] назначить нового папу.

— Какое значение для вас имеет национальность папы? — напрямую спрашивал пестрый карлик.

Данте и Кангранде отвечали с разной степенью горячности, но выражали одно мнение. У Данте, конечно, лучше получалось его выражать:

— Дорогой мой, вы заблудились в собственном красноречии! Обратив в христианство знатных язычников Рима, Господь тем самым избрал Италию Своим оплотом. Рим — обитель папства, а самый институт папства принадлежит итальянцам. Вы иудей. Сопоставьте перемещение папского престола во Францию с господством Вавилона — и вам, возможно, откроется истинный смысл событий.

— Италия — миф, — не унимался шут. — Италия — плод тщеславного воображения так называемых ученых. Фантазия философа. Или поэта.

— Мечта об истине — это вам не фантазия.

— Почему же тогда последний итальянский папа вас, мягко говоря, недолюбливал?

— Верно, шут. Он меня недолюбливал. Зато французский папа вообще никого не любит.

Марьотто дернул Пьетро за рукав, и вместе они приблизились к группе молодых людей, до хрипоты споривших о войне. Солировал жених: он отвечал на вопросы, которые ему подбрасывал крупный щекастый парень с целой копной непослушных соломенно-желтых волос. Впрочем, большинство приятелей жениха были заняты в основном тем, что подливали ему в кубок с целью раскачать на любовное стихотворение.

— Ах, Констанца! — вздыхал жених под радостные вопли молодежи. Пьетро и Марьотто не замедлили присоединить к ним свои голоса.

— Повезло же тебе! — ворчал молодой человек лет двадцати, широкоплечий, мускулистый, с изящной бородкой. Поигрывая шнуровкой, он скроил печальную мину: — Я вот никогда не женюсь.

— Конечно, Бонавентура, где уж тебе! — немедленно отреагировал жених. — Ты умудрился поссориться со всеми почтенными отцами Вероны!

— Знаю, знаю, — печально молвил Бонавентура, и плечи его поникли, а пальцы отпустили шнуровку.

— С тех самых пор, как твой отец, упокой, Господи, его душу, сыграл в ящик, ты только и делал, что пил, с девками путался да песни пел! — вступил в разговор третий голос.

— Не так уж много он и пел, — уточнил жених. — В основном пил да путался.

— Не забудь, он еще держит сотню соколов!

— Если я не женюсь в ближайшее время, я разорюсь, — констатировал Бонавентура.

— В таком случае поищи себе невесту за стенами Вероны, — посоветовал жених.

— Вне стен Вероны жизни нет нигде![13]

— Не давай умереть надежде, иначе сам умрешь холостяком! — Жених уже опьянел, глаза его масляно поблескивали. — Как знать, может, мы выиграем войну с Падуей. Ты, Бонавентура, сможешь тогда похитить единственную дочь какого-нибудь богатого падуанца.

Бонавентура снова занялся своей шнуровкой.

— Единственная дочь богатого падуанца… Стоит подумать.

— Думай-думай. У женщин в Падуе самые большие… — Не договорив, жених вздохнул. — Ох, я же теперь женатый человек. Ах, Констанца!..

И остроты пошли по второму кругу.

На плечо Марьотто опустилась тяжелая рука.

— Сынок, не уделишь ли ты мне одну минуту своего драгоценного времени?

Синьор Монтекки говорил вкрадчивым тоном, слишком хорошо известным юному Алагьери.

Пьетро решил присоединиться к отцу, послушать его умные речи — просто в целях безопасности — и подошел поближе.

Аббат горячился. Тема папства была забыта: объектом праведного аббатова гнева стал сам Данте.

— Небо может быть только одно! С этим даже языческий еретик Аристотель соглашается. Почитайте девятую главу, в которой он говорит об устройстве небес.

— Благодарю вас. — Тонкие губы поэта сложились в зловещую улыбку, слишком хорошо знакомую Пьетро. Алагьери не выносил глупцов. — Именно это я и имел в виду. Только объясните мне, почему вы употребляете слово «небо» то в единственном, то во множественном числе. Где ваша логика?

Аббат, внешне похожий на Скалигера, прошипел:

— Вы цепляетесь к словам, как какой-нибудь иезуит. Небо, небеса… не все ли равно? Сути дела это не меняет.

— Святой отец, вы меня удивляете, — встрял колокольчатый карлик. — Вы делаете такие заявления, когда повсюду уши!

— Что вы имеете в виду?

Карлик ловко встал на голову.

— Чтение греческих книг — ересь и карается смертью. Не иначе, у святого отца имеются влиятельные друзья.

Аббат покраснел и зашипел, как кипящий котелок.

— Я составлю вам компанию на костре, святой отец, — я ведь тоже читал труды Аристотеля. Хуже того, я читал «Уничтожение». Насколько я помню, Аристотель, как и наш друг, не понаслышке знакомый с кругами ада, употреблял множественное число. Правда, в отличие от мессэра Данте, который настаивает на числе девять, грек применительно к небесам оказался экономнее. В его трудах фигурирует число три.

— Не искушай меня, шут, — кипятился аббат. — Мессэр Данте иезуитствовал на родстве слов «небо» и «небеса», в то время как Аристотель утверждает, что небо всего одно, ибо за его пределами ничего не может существовать.

Кангранде подался вперед, сверкнув великолепной улыбкой:

— Синьоры, я, к стыду своему, не читал трудов Аристотеля. Следует ли из его концепции, что мы сейчас на небесах? Похоже, нам не так уж многого остается желать.

В зале раздались слабые смешки; зато все они были искренние. Скалигер, нагнувшись, потрепал собаку по холке. Глаза его сузились.

— Однако, синьоры, мне нравится идея объединить три в одно. Возможно, в своей теории Аристотель предвосхитил Святую Троицу? Не следует ли считать Аристотеля пророком?

Аббат насупился.

— Синьор Алигьери, без сомнения, с вами согласится. Он уже и так причислил к лику святых языческого писаку Вергилия. Он покрыл лаврами немало языческих поэтов и философов, в то время как слуги Господа нашего прозябают в безвестности. Но, мессэр Алигьери, вы кое-кого забыли! В вашей «Комедии» почему-то не упоминается греческий философ Зенон!

Данте поджал узкие губы.

— Если Зенон не упоминается, это еще не значит, что он не подразумевается. Душ слишком много, не могу же я назвать всех поименно. Если вас интересует конкретная историческая личность, в следующее мое сошествие я наведу соответствующие справки.

По толпе прошел ропот. Один лишь Пьетро знал, чего стоило отцу сохранять самообладание. Гениальный поэт не любил толпы и даже боялся ее. С годами он научился скрывать свой страх под маской презрения.

Аббат воздел правую руку и, потрясая указательным пальцем, изрек:

— Вы, мессэр Данте, язычник! Вы только притворяетесь христианином.

— Что, несомненно, лучше, нежели ослу притворяться агнцем Божьим.

Услышав смешок, Данте повернул свою орлиную голову. Взгляд его остановился на Пьетро.

«О нет», — подумал юноша.

Было поздно — Данте пальцем поманил сына к себе.

— Синьоры, это мой старший сын. Пьетро, напомни нашему покровителю, какие три вида небес описывает Аристотель.

Пьетро готов был спрятаться в занавеси, как маленький.

«Вот она, расплата за опоздание. А заодно и за шляпу. Сначала аббату досталось за то, что назвал Вергилия писакой, а теперь моя очередь».

Среди гостей он заметил ухмыляющегося Джакопо.

«Смейся, смейся, болван».

Пьетро изо всех сил старался вспомнить уроки отца.

— Первое небо Аристотеля более всего приближается к нашим представлениям о рае. Это место, где пребывают души праведников.

— Хорошо. Продолжай.

— Под вторым небом Аристотель разумеет звезды, луну и солнце. Второе небо связано с астрологией.

Пьетро надеялся, что отец сам подробнее расскажет о втором небе, но Данте ограничился кивком.

— Правильно. Дальше.

— А третье небо… Третье небо…

— Ну же!

— Это вся вселенная, — рискнул Пьетро. — Это весь мир, все, что в нас и вокруг нас. Точно так же, как все языческие боги были только ипостасями Юпитера, или Зевса, так и все живое на земле — только ипостаси небесного.

— Не слишком продуманный ответ, — изрек Данте, глядя на сына. — Впрочем, его нельзя назвать неверным.

Слава богу, здесь нет Антонии. Сестра Пьетро не преминула бы процитировать Аристотеля, причем по-гречески. Голос Кангранде гулко раскатился по зале.

— Ваши речи напоминают Болонскую риторику. Тело всегда на первом месте, тело первично. Святой отец, похоже, рай находится вокруг нас. Это ли не ваш аргумент? Может быть, мы все в раю, только не подозреваем об этом?

Аббата опередил пестрый шут.

— Не знаю, что у вас за вера — я стараюсь не углубляться в вопросы веры дальше элементарных сведений о Божественном плотнике, — однако моя вера говорит, что человек был создан за пределами небес. И что Люцифер был изгнан с небес за то что восстал против Иеговы. А разве можно изгнать кого бы то ни было из бесконечности?

— Логики вам не занимать, — процедил аббат. — Но мы собрались не затем, чтобы заниматься теологией, несмотря на то, что это модно. Что есть, то есть.

— Шут поднял интереснейший вопрос, — промолвил Данте. — Разумеется, Аристотель писал в большей степени о природе физических явлений, нежели об астрологии. Но мы на ложном пути. Я не утверждаю, что небо — не одно. Я утверждаю только, что небо — это открытая книга. Извините, мне следовало с самого начала вместо слова «небо» употреблять слово «звезды».

Аббат топнул ногой.

— Я протестую! Небо — не книга! Полагаю, вы хотите сказать, что и этот труд написан на языке черни?

Данте написал «Ад» на языке, который священнослужители назвали vulgare. Поэт пренебрег языком ученых — латынью. Он утверждал, что на vulgare изъяснялись еще римляне тысячу лет назад, в то время как церковная латынь не имела ничего общего с разговорной речью итальянцев, как нынешних, так и живших в далеком прошлом. Тем более издевательским выглядел трактат, восхваляющий язык черни, — Данте написал его на латыни.

В защиту vulgare Данте сказал:

— Небесная книга написана на всеобщем языке, так как она — о нашей вселенной. На этом языке люди говорили до того, как начали строить Вавилонскую башню. Создав планеты и звезды, Господь даровал нам карту судьбы. Читая по звездам, мы управляем своей жизнью. Важно уметь правильно понять предначертание. И настоящим священникам это известно.

Аббата снова опередили — на этот раз Кангранде. Большой Пес подался вперед, сияя улыбкой.

— Вы хотите сказать, мессэр Данте, что жизнь человека напрямую зависит от того, насколько правильно он прочел свою судьбу по звездам?

— Совершенно верно.

Аббат покачал головой.

— Значит, мессэр Данте, вы утверждаете, что судьба человека предопределена. А знаете ли вы, что данное утверждение противоречит церковной доктрине? — Для пущего эффекта аббат на слове «противоречит» притопнул ногой и одновременно оттопырил локоть.

Данте улыбнулся.

— Вообразите, что читаете книгу — любую книгу. Автор создал прекрасную поэму, в его голове была полная, детальная картина того, о чем он писал. Допустим, автор говорит о небе, затянутом облаками. Вы, читая, все представляете по-своему. Там, где автор имел в виду белые пушистые облака, вам видятся грозовые тучи. Нельзя сказать, что вы не правы — эту картину породило ваше воображение. Однако автор говорил не о том. В процессе чтения меняются как литературное произведение, так и читатель. Точно так же все происходит, когда вы пытаетесь читать по звездам. Астрология — это наука в той же степени о человеке, в коей о небесных сферах. Недостаточно просто наблюдать звезды. Нужно уметь правильно истолковать ход небесных тел. От этого истолкования зависят судьбы как отдельных людей, так и целых народов. Кангранде слушал с явным интересом.

— Получается, Создатель дал каждому из нас собственную песню, мы же должны хорошо ее исполнить?

Какой-то синьор, устав от умных разговоров, стал нетерпеливо переминаться с ноги на ногу.

— Не позор ли, о великий Капитан, что твое пение обратило в бегство твоих же собак?

— Пассерино прав! — раздалось в толпе.

Кангранде рассмеялся первый, вдобавок громче всех, но и смеясь, глаз не сводил с Данте.

— Так что же, поэт? Я прав?

Ему нужна правда? Или это вызов? А может, он решил еще раз испытать Алагьери?

— Прекрасно сказано, мой господин. Судьба зависит от двоих — от Господа, который начертал путь смертного на небесах, и от смертного, который читает божественные письмена. Господь ничего не утаил от нас… но достаточно ли мы умны, чтобы понять Его?

Аббат Сан Зено открыл было рот, чтобы продолжить дискуссию, тем более что желающих опередить его не наблюдалось, однако Кангранде, похоже, наскучила беседа. Обернувшись к своему шуту, Большой Пес сказал:

— Мы тут столько говорили о поэзии, что мне захотелось послушать стихи. Давай, негодник, потешь нас, да не затягивай, а то обедать пора.

Шута Пьетро тоже видел ночью. Эмануэле ди Саламоне деи Сифони, более известный как Мануэлло Джиудео, еще более известный как Жид Мануил, циник и сводник, без него не обходился ни один праздник при дворе Кангранде. Шут поклонился, что само по себе уже было комично. Бог знает откуда появились трехструнная скрипка и смычок. Карлик заиграл джигу. То, что гостям предстояло услышать в исполнении Жида Мануила, явно не имело отношения к высокой поэзии. Шут подпрыгнул — бубенцы на рукавах зазвенели в такт музыке — и затянул на махровом веронском диалекте:


Труба моя,
Восславь Верону!
Ей, солнцеликой,
К лицу корона!

Меч и копье,
Лук и стрелы,
Всадник лихой —
Время приспело!

Что там за топот?
Это пехота!
Это солдаты,
Блестящие латы!

Жид Мануил пел басом, пародируя солдат, и стены отзывались одобрительным эхом. Вдруг он развернул плечи и пошел, сильно выворачивая ноги носками наружу, как Кангранде. Капитан сотрясался от хохота, на глаза ему навернулись слезы. Потом седой аббат топал по мраморному полу в такт музыке. Борзая Кангранде следила за ногами шута, готовая напасть.


Что там за звуки?
Сокола клекот.
Сокола клекот —
Будет охота!

Пьетро от души веселился, слушая песню; веселились и остальные гости. Вдруг юноша спохватился: куда пропал его новый друг? Марьотто обнаружился рядом со старым Монтекки. Поза юноши красноречиво свидетельствовала: ему досталось на орехи.


Будет охота —
Борзым работа.
Будет турнир —
Копья, на пир!

Шуту хлопали все громче. Он раззадорился и плясал теперь не на пятачке в центре лоджии — нет, каждый его следующий круг был шире предыдущего, толпа постепенно отступала, освобождая Эмануэле место для пляски. Шут изображал рыцарский турнир. Данте, все это время вежливо любовавшийся рекой, вздрогнул, когда мимо него пронесся взмокший карлик.

Пьетро улизнул от отца и пробрался к Марьотто.

— Что случилось? — прошептал он.

— Я пропал. Я должен был встретить сына еще одного знатного человека. — Марьотто покачал головой. — А похож он…

Без труда распознав в интонации юного Монтекки снобизм, который, впрочем, совсем его не удивил, Пьетро переспросил:

— Так на кого он похож?

— Смотри сам. Вон, видишь? — И Марьотто указал на упитанного молодого человека, с интересом слушавшего разговоры о войне. Молодому человеку тоже нравилась песня — он притопывал и прихлопывал, причем довольно громко.


Крыльев не нужно
Славным ла Скала[14]
Лестница к небу
Путь указала!

— Он из Капуи, — шептал Марьотто. — Его отец намерен перенести семейное дело в Верону.

— Какое еще может быть дело у благородной семьи? Я-то думал…

— Не ты один. Благородство обошлось им в кругленькую сумму.

— Понятно.

Пьетро действительно было понятно. Самый смысл благородного происхождения грозил сойти на нет, если короли, папы и императоры продолжат продавать титулы. Когда какой-нибудь граф или герцог умирал, не оставив наследника, правитель мог упразднить титул и весьма выгодно продать его, вместе с землями, любому амбициозному купцу. Образом жизни такие купцы зачастую не отличались от дворян, даже если не могли похвалиться свежекупленным титулом. Они одевались как дворяне, имели дома, ели и читали то же, что дворяне, и вдобавок путешествовали! Продажа титулов, дискредитирующая дворянское сословие, к прискорбию многих, становилась обычным делом.

Правда, у медали была и другая сторона. Как бы ни кривились дворяне при упоминании о ней, в душе они не могли не признать, что браки с выходцами из низших сословий вливают свежую кровь в вырождающиеся семейства. Немало нынешних благородных семей являлись таковыми лишь в третьем или даже во втором поколении. Род делла Скала был из их числа. Конечно, только невежда мог напомнить об этом Кангранде, а в его окружении невежды не водились.

— Я должен показать город этому молодчику, — сказал Марьотто.

— Пусть заплатит за экскурсию. — Голос у Пьетро был веселый, но юному Монтекки послышался в нем апломб раненого селезня. — А что, если я пойду с вами?

— А ты сможешь? В смысле, отец тебя отпустит?

— Постараюсь его уломать. — Тут Пьетро представил условие, которое, пожалуй, выдвинет отец, и скривился. — Не исключено, что нам придется взять и моего младшего брата.

Марьотто просиял.

— Хотя бы и так. Ты настоящий друг, Пьетро.

Шум нарастал, слова Монтекки потонули в визге скрипки. Карлик приступил к последнему куплету и старался изо всех сил. Близился кульминационный момент.


Славьте владыку
Гордой Вероны:
Светлому лику
Нет лучше короны!

Кангранде не стал дожидаться, пока стихнут последние аккорды. Он вскочил на ноги и крепко обнял уродливого певца, расцеловал его в обе щеки. Затем обернулся к Данте, все еще безучастно наблюдавшему общее веселье. Глаза Капитана странно блестели.

— Разве не удивительно, что этот человек, которого называют дураком, развеселил моих гостей? Тебя же, Данте, считают мудрецом, в то время как ты ни у кого не способен вызвать улыбку.

Данте Алагьери бесстрастно взглянул на правителя Вероны.

— Ничего удивительного нет в том, что одни дураки находят приятным общество другого дурака.

Кангранде рухнул в кресло и хохотал до тех пор, пока из глаз его не брызнули слезы.


Слезы ручьями текли по щекам одинокого всадника, когда он придержал коня у понте Пьетро, восточных ворот Вероны.

— Где, ты говоришь, пожар? — переспросил капитан стражи.

— Да я его знаю! — воскликнул сержант. — Это же Муцио, паж брата синьора Ногаролы.

Капитан стражи уже и так сообразил, что дела плохи, а после слов сержанта и вовсе перестал церемониться:

— Да что случилось, говори скорей!

Юноша говорить не мог. Он потянулся было к бурдюку, но один из солдат предвосхитил его движение. Юноша глотнул из поданной фляжки, закашлялся и наконец прохрипел:

— Виченца… Она горит!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Из обеденной залы на лоджию долетали ароматы вина, пряного мяса, растопленного сыра, свежеиспеченного хлеба и оливкового масла; от них ли, а может, от неумеренного хохота у гостей разыгрался аппетит.

Пьетро с воодушевлением подтягивал за друзьями жениха очередной непристойный куплет, очень надеясь, что отец его не слышит, когда в дверном проеме, больше напоминавшем ворота, появилась женщина. Она выглядела старше, чем он думал, тем не менее была очень хороша собой и убрана по последней моде. Темные волнистые волосы обрамляли продолговатое лицо, негнущаяся симара[15] из парчи двух видов — золотой и темно-красной — делала походку особенно величественной и плавной. В залу вошла сама Джованна из рода Антиохов, правнучка Фридриха II, сестра матери Чеччино, супруга правителя Вероны.

Кангранде немедля оставил гостей и прошествовал к Джованне; за ним по пятам следовала поджарая борзая. Джованна встала на цыпочки и что-то прошептала мужу на ухо.

За ее спиной в дверях появились два мальчика. Пьетро локтем толкнул Марьотто.

— Я думал, у Кангранде нет наследника.

— Нет, по крайней мере от жены, — мрачно отвечал Марьотто. Сообразив, что его могут услышать, юноша густо покраснел. — Я хотел сказать, что мальчики — сыновья брата Кангранде. Их зовут Альберто и Мастино.

Марьотто кивком указал сначала на Альберто, старшего из детей, лет восьми-девяти. Альберто был симпатягой. Он прекрасно понимал, что находится там, где ему находиться нельзя. Джакопо, брат Пьетро, младший из гостей, тем не менее гость, считался почти мужчиной. Альберто знал, что мир взрослых пока не для него.

Симпатягу Альберто исподтишка подталкивал вперед шестилетний Мастино. Несмотря на возраст, в лице его уже явны были черты Скалигеров. Мальчик поразительно походил на своего дядю. Однако только внешне. Пьетро заметил, что младший делла Скала коварен не по годам. Подтолкнув своего уступчивого брата еще на шаг вперед и убедившись, что взрослые этого не заметили и не указали Альберто его место, Мастино гордо подбоченился. Малыш откинул голову и оглядел залу с таким видом, будто только что вступил во владение всем палаццо.

«Младший племянник Кангранде далеко пойдет», — подумал Пьетро.

Делла Скала поклонился жене и отступил на шаг, потому что мадонна Джованна вздумала обратиться к гостям.

— Благородные синьоры, приветствую вас в нашем доме! Свадебное угощение готово! — Послышались одобрительные возгласы. Джованна продолжала: — С прискорбием сообщаю вам, дорогие гости, что мой супруг опозорил меня. Он опозорил меня, свою преданную жену, тем, что решил отпраздновать свадьбу племянника с куда большим размахом, чем нашу собственную свадьбу. Он опозорил меня тем, что предложил вам такие яства, каких никогда не предлагал своей жене. Поэтому вам придется помочь моему мужу расправиться с угощением, чтобы не осталось ни единой улики!

Гости засмеялись, захлопали. Кангранде обнял жену за плечи.

— Уважаемые друзья жениха, доставьте последнего в целости и сохранности на его место во главе стола. Похоже, мой племянник основательно набрался… набрался храбрости, столь необходимой в первую брачную ночь. Теперь для него главное — не забыть, в чем суть этого знаменательного события.

Восторгу молодежи не было предела.

Кто-то хлопнул Пьетро по плечу.

— А ты ловко выкрутился.

Пьетро не потрудился обернуться на знакомый голос.

— Ты, Поко, просто завидуешь. Тебе так ни за что не ответить.

В детстве Пьетро никак не мог выговорить имя младшего брата. Он постоянно менял слоги местами. Через некоторое время выяснилось, что прозвище Поко[16] как нельзя лучше подходит Джакопо, который для своих лет был мал ростом. Поко, как и Пьетро, унаследовал от отца выдающуюся нижнюю губу; губа эта не вязалась с его небольшим ростом — Поко казался вечно надутым, спесивым мальчишкой.

— Подумаешь! Кому он нужен, твой Аристотель? — скривился Джакопо.

— Каждому, у кого есть разум.

При звуках этого голоса братья замерли. Данте слегка ущипнул младшего сына за ухо.

— Пьетро, представь мне своего нового друга.

Пьетро повиновался. Поэт был удивлен, чтобы не сказать заинтригован.

— Очень, очень интересно, — промолвил он. И, не дав Пьетро рта раскрыть, добавил: — Пьетро, Джакопо, идите за мной. Вниз, дети мои.

Пристыженный Поко действительно поплелся за отцом к дверям. Жениха выносили трое приятелей; четвертый пытался накормить его хлебом и напоить водой. Мастино и Альберто не отставали от процессии — они тыкали жениха пальцами под ребра, желая узнать, можно ли таким способом вызвать рвоту.

Марьотто и Пьетро отстали от гостей — те пошли переодеться к обеду.

— За стол усядутся через полчаса, не раньше, — сказал Марьотто. — Давай-ка пока подкатимся к этому капуанцу, а то потом случая не представится.

Капуанец смотрел в окно на всадника, галопом приближающегося к палаццо. Костюм капуанца, модный и явно дорогой, на локтях и коленях являл собой жалкое зрелище. Кольцони подчеркивали толщину и дряблость ляжек молодого человека; ляжки походили на мешки, нетуго набитые сеном. На звуки шагов капуанец обернулся. Лицо его выражало заведомое презрение. Возможно, он принял Марьотто и Пьетро за слуг.

— Привет, — сказал Пьетро. — Меня… э-э… зовут Пьетро.

— Это Пьетро Алагьери из Флоренции, — произнес Марьотто, на сей раз правильно. — Пьетро — сын великого поэта Данте. А меня зовут Марьотто Монтекки.

— Ты веронец?

— Как лучшие скакуны, я родился и получил воспитание в Вероне.

Целая минута понадобилась, чтобы светловолосый капуанец сообразил, что забыл представиться.

— Меня зовут Антоний… Антонио Капеселатро. Я — второй сын Людовико Капеселатро из Капуи.

Марьотто кивнул.

— Мы пришли узнать, не хочешь ли ты осмотреть город.

Антоний нахмурился.

— Ты же сказал, что здесь вырос?

— Так и есть, — отвечал Марьотто.

— Ты что же, до сих пор родной город не осмотрел?

В первый раз Марьотто смутился.

— Да, конечно… Я… я знаю свой город. Но вот Алагьери в Вероне раньше не бывал. И ты тоже. Я подумал, мы могли бы после обеда прогуляться вместе. Сегодня должны быть состязания, разные игры. В них можно поучаствовать.

— Игры? — оживился Антоний. — Тут бывают игры?

— Еще бы! Почти каждый день, когда Капитан в городе. Разве ты не слышал — он распорядился, чтобы завтра игры продолжались от рассвета до заката.

Однако соблазнить капуанца оказалось нелегко.

— Подумаешь. Все правители любят деньгами сорить.

Марьотто понимающе улыбнулся.

— Просто ты не видел, какие игры затевает Кангранде. Три года назад он устроил Корте Бандита. Тогда погибли восемь человек. А еще трое потеряли каждый по глазу. У нас проводятся кошачьи и медвежьи бои, и каждый год бывают скачки. Лучшие в Италии, между прочим.

Антоний выказал признаки заинтересованности.

— Я смотрю, ваш Капитан большой выдумщик.

— Надо не смотреть, а участвовать, — отрезал Марьотто. — Так что ты решил: идешь с нами или торчишь здесь со стариками и женщинами?

Антоний хлопнул Марьотто по плечу.

— А вот за такие слова можно и с балкона ненароком упасть. То-то папочка огорчится.

У Марьотто загорелись глаза.

— Не пожалеешь! Мы поужинаем в городе. Может, сведем знакомство с местными красотками. Завтра на мосту будут бои на ножах и состязания по борьбе. Капитан обещал даже гусиные бои!

В голове у Пьетро уже сложилась характеристика Марьотто; теперь он добавил к списку непостоянство. Как быстро он, Пьетро, наскучил юному Монтекки! Чувствуя себя чем-то вроде собственного младшего брата, юноша произнес:

— Может, устроим заплыв в Адидже? Кто быстрее? — Ни в фехтовании, ни в верховой езде, ни в других забавах молодежи Пьетро не преуспел, зато плавал хорошо.

Антонио хлопнул по плечу и Пьетро. Рука у него была тяжелая, ладони как лопаты — за счет этих вот крестьянских лап Антонио, ростом не превосходящий своих сверстников, казался великаном.

— С вами обоими я пойду на край света, но при одном условии: ни слова о поэзии. Не в обиду Алагьери будь сказано.

— Я и не думал обижаться. — Пьетро выбрался из-под руки Антонио и принялся тереть ушибленное плечо.

Вдруг закричал крупный сокол. Все птицы до сих пор находились в зале, дожидаясь, когда главный егерь отнесет их обратно в клетки. Карлик всполошил их своим буйным танцем.

— Хочешь, покажу моего ястреба? — воскликнул Марьотто.

Он побежал в дальний конец лоджии, где на шесте сидел молодой ястреб-перепелятник, недавно вставший на крыло.

— Дилиос!

На зов хозяина птица повернула голову в клобучке. Монтекки развязал опутенки и посадил ястреба себе на руку.

— Дилиос пока не опасен — я могу спокойно держать его без перчатки. — Действительно, на Марьотто был только фарсетто из тонкой кожи. Будь птица взрослой, она разодрала бы руку когтями. — Тише, Дилиос, тише. Вот молодец.

— Что за странное имя у твоего ястреба! — Антонио был немало озадачен.

— Имя греческое, — объяснил Марьотто, извлекая из кармана подаренные Пьетро опутенки.

— Дилиос — это воин, единственный выживший в бою у Фермопил, — добавил Пьетро.

По лицу Антонио было видно, что Фермопилы для него — звук пустой.

— Я в литературе профан, — чистосердечно признался юноша.

Марьотто с Пьетро переглянулись, подавив смешки.

Не успел Монтекки надеть на ястреба новые опутенки, как хлопнула дверь и все птицы встрепенулись, заклекотали. Юноши увидели Кангранде делла Скала. Он прошествовал в залу, держа в руке небольшой свиток пергамента. Правитель был мрачен лицом и печатал шаг, как генерал, обходящий строй.

За Кангранде плелся запыленный гонец, мальчик лет тринадцати, не больше. Он едва дышал и, казалось, вот-вот упадет замертво. Слуги не бросились к нему, чтобы омыть его руки; никого, включая Кангранде, не волновало, что туфли мальчика оставляют грязные следы на великолепном мраморе. Замыкал маленькую процессию Юпитер, пес Капитана, — он шел опустив морду и выпрямив хвост.

Что-то произошло. Юноши на лоджии переглянулись и мгновенно спрятались за шторой. Марьотто вдобавок ловко накинул петлю, которая свешивалась с лапы ястреба, ему же на клюв, чтобы птица не выдала их клекотом. Из своего укрытия юноши не упустили ни единого слова или жеста.

— Это случилось сегодня утром? — Капитан вновь и вновь пробегал глазами несколько строк на куске пергамента, словно старался выжать информацию из пробелов между словами.

— Как раз… перед… рассветом, — выдохнул гонец. — И… и…

— Что ты мямлишь? Прискакал, так говори по-человечески.

Мальчик съежился, Кангранде несколько смягчился.

— Ну хорошо, переведи дух. Ты проявил мужество, доехав так быстро. Две минуты погоды не сделают.

Кангранде в очередной раз пробежал глазами письмо. Лицо его исказилось от отвращения.

— Добро же, Понцони. Вот от кого не ожидал, так это от тебя.

Кангранде снова обратился к гонцу:

— Я буду задавать тебе вопросы, а ты просто кивай. Понял?

Мальчик открыл было рот, но вовремя спохватился и кивнул.

— Пригороды Виченцы захвачены?

Кивок.

— Горожане пытались защищаться?

Мальчик покачал головой.

— Сдались охотно?

Мальчик помедлил, но кивнул. В глазах его был ужас. На лице Кангранде, напротив, не дрогнул ни один мускул.

— Город под защитой Антонио да Ногаролы?

Кивок.

— Баилардино, наверно, до сих пор не вернулся с северной границы.

Фраза не была вопросом, однако гонец все равно кивнул.

— Он укрепил внутренние стены?

Нерешительный кивок.

— Он отдал этот приказ, когда ты выезжал с поручением?

Мальчик энергично закивал и даже решился говорить.

— Не только стены — синьор Ногарола приказал поджечь дома в Сан-Пьетро, чтобы враг отступил.

— Великолепно! — Кангранде хлопнул мальчика по плечу. — Молодец! Еще один вопрос: граф Сан-Бонифачо тоже там?

— Говорили, он был во главе отряда, атаковавшего пригород.

Кангранде выругался, снова похлопал гонца по плечу.

— Как тебя зовут, юноша?

— Муцио, мой господин.

— Муцио, ты справился с заданием. Ступай отдохни. Можешь занять любую кровать в доме. Только сначала повтори все, что сказал мне, моему… моей правой руке. Спроси Нико да Лоццо. Передай, что я велел собрать всех всадников и скакать в Виченцу. — Взгляд Кангранде остановился на фляжке, висевшей у мальчика на поясе. — Полная?

Мальчик поспешно отвязал фляжку и протянул ее Капитану.

— Благодарю. — Кангранде одной рукой сжал фляжку, другую опустил на плечи Муцио. — Иди. Да, и скажи Нико, что я уже уехал.

Мальчик хотел бежать к да Лоццо, но Кангранде остановил его.

— Последний вопрос. Здорова ли супруга Баилардино да Ногаролы?

— Была в добром здравии, когда я последний раз ее видел, мой господин. Она помогала синьору да Ногарола отдавать приказы.

— Узнаю Катерину. Все, ступай, сынок.

Шаги Муцио эхом отзывались во внутреннем дворике. Секунду Кангранде стоял неподвижно. Затем поднес флягу к губам, залпом осушил ее и отбросил за ненадобностью.

В глубокой задумчивости Скалигер приблизился к птицам и, не глядя, ощупал нескольких. Птицы заволновались, заклекотали. Кангранде развязал опутенки. В руках у него оказался дербник, которого он перед этим гладил. Кангранде посадил птицу на плечо, не сняв с нее клобучка.

В пустой на первый взгляд зале зловеще прозвучал голос Скалигера:

— Решение принято, медлить нельзя!

И Кангранде исчез за шторами, скрывавшими ближайший выход на лоджию. Через секунду заскулил Юпитер. Еще через секунду из-за шторы появились трое свидетелей. Не считая собаки и птиц, они были одни.

Оглядевшись, Антонио воскликнул:

— Куда он подевался?

— Он с нами говорил? — сам себя спросил Марьотто.

— Он не знал, что мы все слышим, — заверил Антонио.

Пьетро бросился к арке, в которой только что исчез Кангранде. Владыка Вероны будто испарился. Только пес прижимался к перилам лоджии. От булыжной мостовой юношей отделял целый этаж.

— Он спрыгнул! — догадался Пьетро.

— Что?

Марьотто и Антонио прибежали как раз вовремя — они еще успели увидеть, как на восток удаляется всадник. В клубах пыли золотом отливала крупная его голова. Прямо под лоджией располагались конюшни. Не желая терять времени на лестнице, Кангранде выбрал лошадь и поскакал в Виченцу.

Юноши обменялись взглядами. Марьотто и Антонио одновременно, в подражание Скалигеру, сиганули с лоджии. На руке у Марьотто все еще сидел ястреб.

«Они с ума сошли», — подумал Пьетро.

Но вот он сам перекинул ногу через перила и приземлился на булыжники мостовой. Через несколько секунд Пьетро вместе с Марьотто и Антонио выбирал коня.

Юпитер ринулся к двери и почти слетел вниз по ступеням. Он не собирался оставаться без хозяина.

ГЛАВА ПЯТАЯ

За стенами Вероны

Пьетро изо всех сил пришпоривал позаимствованного, а точнее, украденного коня, чтобы не отстать от Марьотто и Антонио; те, в свою очередь, не теряли надежды догнать Капитана, который уже скрылся из виду. Зачем только мы седлали коней, мысленно негодовал каждый из юношей. Кангранде вот не стал терять на это время.

Поспевать за Скалигером было нелегко. Он мчался по улицам, сметая препятствия, попадавшиеся на пути, или перелетая через них, и народ только разбегался, заслышав его «С дороги!». Не успевали веронцы очухаться, как появлялись еще трое всадников, двое из которых тоже вопили: «С дороги!» и «Поберегись!» Горожане решили, что Кангранде снова развлекается — на сей раз он затеял охоту прямо на улицах, а на роль дичи выбрал живого человека. Ну и что? Скалигер еще и не такое вытворял.

Хотя юноши мчались по следам Кангранде, по освобожденной от бочек, прилавков и людей дороге, странным образом им не удавалось его догнать. У Римского моста через Адидже их задержал караван мулов, груженных просом. Однако не успели юноши как следует поругаться с погонщиками, их обогнал Юпитер. Пес забирал на север, явно намереваясь пересечь реку по маленькому мосту, что пролегал над одной из стариц.

Марьотто, сообразив, куда направляется пес, выкрикнул:

— Он бежит к понте ди Пьетро!

Юноши развернули коней и устремились за Юпитером.

Мост через старицу, сооруженный из камней и бревен, был не так устойчив, как Римский мост, зато и мулы на нем не толпились. Марьотто, Антонио и Пьетро проскочили в открытые ворота и оказались за городской стеной. Они все еще не теряли надежды догнать безумца, скакавшего в Виченцу.

Пьетро уже натер себе все, что мог, жестким кожаным седлом. Стремена впивались в пятки, защищенные только мягкими домашними туфлями. Последний раз он ездил верхом с такой скоростью почти год назад, и это были соревнования, а не война. А вот Капеселатро, похоже, не видел разницы. Он орал во всю глотку и на всем скаку, будто их погоня была простой забавой. Пьетро видел, что беспричинная радость капуанца передалась и Марьотто.

Хотелось бы и Пьетро так же радоваться, но его терзали дурные предчувствия.

«О чем только думает Скалигер? Не может же он выступить против целой армии в одиночку!»

«Скалигер будет не один, если нам удастся догнать его», — шептал бес-искуситель.

«А что мы можем сделать? — возражал голос разума. — У нас даже кинжалов нет! Слуги забрали — как-никак, мы были на свадьбе. Проклятый этикет!»

И однако Пьетро даже не думал возвращаться. Ему было семнадцать. Он был воспитан на рассказах о битве при Кампалдино, в которой отличился молодой всадник по имени Дуранте из ничем не примечательного рода Алигьери. Отец Пьетро — поэт, законовед, политик, воин. Он ли не пример для подражания? Пьетро пришпорил коня.

Юпитер, все время, вывалив язык, бежавший следом за всадниками, вдруг вырвался вперед и залаял. Через несколько мгновений юноши увидели Кангранде. Тот оглянулся, но не придержал коня, сочтя, что юноши и так его догонят. Кангранде остановился только у моста через реку Фиббио к югу от Сан-Мартино. При виде всадников из воды выскочил купальщик и, прикрываясь замызганным плащом, поспешил за пошлиной. Кангранде со смущенной улыбкой обратился к юношам:

— У кого-нибудь есть деньги?

Пьетро порылся в своем тощем кошельке и наскреб на проезд за всех четверых.

— Отлично, — произнес Кангранде. — Вперед!

Вскоре они отклонились от дороги и стали забирать к северу.

— Подождите! — воскликнул Антонио. — Куда мы едем?

Кангранде снова вырвался вперед, оставив юношей одних.

— Наверно, Капитан направляется в крепость Илласи. Он захватил крепость в прошлом году, перестроил ее и разместил там верных людей. Видимо, решил поменять там лошадей и собрать войско. Нам придется переправляться через реку Илласи.

— Показывай дорогу! — взревел Антонио.

Пьетро привычно пристроился в хвосте и при каждом шаге коня только кривился от боли.


Юноши услышали реку прежде, чем увидели. Два часа назад они спрыгнули с лоджии. Теперь путь их лежал через заброшенный сад. От тяжкого топота с веток падали перезрелые вишни. Крупы коней дымились. Пьетро уже ничего не чувствовал, кроме холодного пота на собственном лбу, и не сомневался, что на ноги ему больше не встать. Да и пальцев не разжать. Не говоря уже о челюстях. Адской мукой было просто не отставать от Антонио и Марьотто. Оба превосходно ездили верхом: первый — в результате долгих тренировок, второй — потому что так и полагалось наследнику конной империи Монтекки. Однако обоим было далеко до Кангранде, который и вовсе обходился без седла. Пьетро чувствовал себя бурдюком.

Им пришлось подождать у стен Илласи, пока люди узнают Кангранде; затем они въехали во двор, пустой и почерневший от пожара прошлогодней осады. Слуги засуетились, конюхи седлали лошадей, рыцари облачались в латы.

— А как же мы? — нарочно громко, чтобы Кангранде услышал, спросил Антонио. Однако Большой Пес говорил с начальником гарнизона.

— Я добуду свежих лошадей, — пообещал Марьотто.

— Я украду для нас мечи, — подхватил Антонио.

— Я… — Но Пьетро не мог сообразить, что бы такого полезного сделать, и поэтому стал считать солдат. Он насчитал тридцать человек. Тридцать против целой армии. Сумасшествие продолжалось.

«Нам ни за что не победить», — думал юноша.

«Ты мог остаться в Вероне. От этого ты бы ни в чьих глазах не упал».

Пьетро словно слышал голос отца.

«Разве что в ваших, отец», — мысленно ответил он.

Вернулся Антонио с мечами и шлемами.

— Лишних лат не нашлось. Придется воевать в этом старье.

Пьетро напялил защитную рубаху, фасон которой итальянцы позаимствовали у арабов. На Западе такие рубахи ввели в обиход крестоносцы. Их делали из холстины или кожи, на которые вторым слоем нашивали полотно или шелк. Между двух слоев запихивали тряпки и паклю, затем рубаху густо простегивали и надевали под латы.

Шлем Пьетро достался самый простой, из обычной стали. Ведро ведром, только прорези для глаз; да к тому же велик — между «днищем» и теменем оставалось не менее двух вершков. Меч тоже был без украшений, в два локтя, так называемый бастард — на языке оружейников это означало, что эфес составляет полторы ладони в длину. Лезвие покрывали многочисленные зазубрины, но меч еще годился в дело. Пьетро перекинул перевязь через плечо и вложил меч в ножны.

Как бы в пику Пьетро, на голове капуанца красовался шлем с бармицей.[17] Колечки тонкой работы переливались и позвякивали. Бармица застегивалась у левого уха.

Появился Кангранде. Он подпрыгивал, на ходу


Содержание:
 0  вы читаете: Короли Вероны The Master of Verona : Дэвид Бликст  1  ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА : Дэвид Бликст
 2  ПРОЛОГ : Дэвид Бликст  4  ГЛАВА ВТОРАЯ : Дэвид Бликст
 6  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ : Дэвид Бликст  8  ГЛАВА ШЕСТАЯ : Дэвид Бликст
 10  ГЛАВА ВОСЬМАЯ : Дэвид Бликст  12  ГЛАВА ПЕРВАЯ : Дэвид Бликст
 14  ГЛАВА ТРЕТЬЯ : Дэвид Бликст  16  ГЛАВА ПЯТАЯ : Дэвид Бликст
 18  ГЛАВА СЕДЬМАЯ : Дэвид Бликст  20  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ : Дэвид Бликст
 22  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ : Дэвид Бликст  24  ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ : Дэвид Бликст
 26  ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ : Дэвид Бликст  28  ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ : Дэвид Бликст
 30  ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ : Дэвид Бликст  32  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ : Дэвид Бликст
 34  ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ : Дэвид Бликст  36  ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ : Дэвид Бликст
 38  ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ : Дэвид Бликст  40  ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ : Дэвид Бликст
 42  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ : Дэвид Бликст  44  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ : Дэвид Бликст
 46  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ : Дэвид Бликст  48  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ : Дэвид Бликст
 50  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ : Дэвид Бликст  52  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ : Дэвид Бликст
 54  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ : Дэвид Бликст  56  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ : Дэвид Бликст
 58  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ : Дэвид Бликст  60  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ : Дэвид Бликст
 62  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ : Дэвид Бликст  64  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ : Дэвид Бликст
 66  ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ : Дэвид Бликст  68  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ : Дэвид Бликст
 70  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ : Дэвид Бликст  72  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ : Дэвид Бликст
 74  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ : Дэвид Бликст  76  ГЛАВА СОРОКОВАЯ : Дэвид Бликст
 78  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ : Дэвид Бликст  80  ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ : Дэвид Бликст
 82  ГЛАВА СОРОКОВАЯ : Дэвид Бликст  84  Послесловие ИСТОРИЧЕСКИЕ ОПРАВДАНИЯ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ ДОПОЛНЕНИЯ : Дэвид Бликст
 85  Использовалась литература : Короли Вероны The Master of Verona    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap