Приключения : Исторические приключения : Изабелла, или Тайны Мадридского двора. Том 1 : Георг Борн

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  72  74  76  78  79

вы читаете книгу

Георг Борн (1837—1902 гг.) — известный немецкий писатель, автор историко-авантюрных романов. Его перу принадлежат «Евгения, или тайны французского двора», «Железный граф», «Дон Карлос» и другие произведения.

Предлагаемый читателю роман рассказывает о событиях, происходивших в Испании в середине XIX века во время правления королевы Изабеллы II.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

БРАТЬЯ

Душный, знойный день клонился к вечеру. Темные тучи низко ползли по небу, бросая на землю мрачные тени. В воздухе чувствовалось приближение грозы.

В одной из хижин, расположенных в полуверсте от замка Дельмонте, девушка редкой красоты и юноша в костюме испанского гранда с любовью склонились над кроваткой ребенка. Юноша нежно обнял девушку, привлек ее к себе и крепко поцеловал в губы. Она восторженным взглядом смотрела на его тонкое, словно выточенное, лицо и совершенно неожиданно залилась слезами.

— Ты плачешь, Энрика? Но ведь это слезы радости?

— Я плачу и от радости, и от беспокойства, Франциско!..

— От беспокойства? Что же могло встревожить тебя? Будь спокойна, моя дорогая. Мое сердце переполняется любовью и счастьем при виде тебя и ребенка! Разве ты не знаешь, что я предан тебе телом и душой и что ты всегда найдешь опору во мне? Горе тому, кто осмелится оскорбить тебя! Ты для меня все, в тебя я вложил всю мою любовь, а Франциско умеет, не щадя жизни, ценить и уважать тех, кто его любит и кого он любит!

При этих словах красивый юноша выпрямился, вызывающим огнем засверкали его черные смелые глаза.

Молодая девушка с обожанием смотрела на его гордую, красивую осанку.

Франциско был поистине красавец! Тонко очерченные свежие губы так и просились на поцелуй, а маленькие черные усы придавали его продолговатому, правильному лицу то выражение смелости и удали, которое так нравится женщинам. Высокий лоб и с небольшой горбинкой нос довершали впечатление мужественности, которое производила его высокая, стройная фигура. Он снял шляпу, между пестрыми лентами которой торчало перо коршуна, за несколько дней перед тем ловко подстреленного им. Шитую золотом накидку он сбросил с плеч, обнажив на обтянутой темным бархатом груди золотую цепочку с маленьким образком. Короткие панталоны до колен с шелковыми бантами и золотыми пряжками, узкие чулки, плотно облегающие красивые, стройные ноги молодого человека, и изящные башмаки довершали его богатый костюм.

Энрика посмотрела ему в глаза.

— Меня мучит дурное предчувствие, мой Франциско! Пока ты со мной, туман печали рассеивается, но когда я остаюсь здесь одна с моим маленьким сокровищем, мне кажется, что его могут отнять у меня, что нас могут разлучить! Прости мне эти слова — мы, женщины, часто заранее тревожимся, хотя невзгоды еще далеко впереди, а вы, мужчины, не верите в опасность, пока беда не нагрянет!

— И тогда мы отражаем удары судьбы и побеждаем! Мы не обращаем внимания на предчувствия и игру фантазии, Энрика, но умеем встречать опасность. Пусть это успокоит тебя! Оставь эти мысли — я так горячо люблю тебя, что даже твои беспричинные слезы взволновали мою душу! Твое предчувствие пройдет!

— Оно теснит мне грудь, мне тяжело, но я постараюсь отогнать его, пока мой Франциско у меня!

Энрика обняла своего друга, лицо которого невольно омрачилось, так как слова девушки встревожили и его душу. Хотя он пламенно отвечал на искреннюю любовь Энрики, однако в нем незаметно возрастало тягостное чувство. Франциско попробовал стряхнуть его, забыть, но, когда наконец с наступлением ночи он простился со своей возлюбленной, поцеловал прелестного спящего ребенка и вышел из хижины, тоска снова овладела им.

Энрика проводила его. Он вспрыгнул на своего громко заржавшего андалузского жеребца и, придерживая серебряные поводья, простился с милой в последний раз.

Тоскливо сжалось ее сердце. Было душно и мрачно, в воздухе веяло грозой.

Франциско поскакал обратно в замок своего отца, часто оглядываясь и кивая головой. Энрика смотрела ему вслед, пока он не скрылся из глаз…

От замка Дельмонте, которого Франциско в скором времени благополучно достиг, далеко тянулась пустынная равнина, упирающаяся в подножие снежных вершин Сьерра-Морены, с юга окаймляющих плоскогорье, на котором лежит блестящий перл, Мадрид. Вся местность была покрыта лишь высокой степной травой, между тем как в нескольких милях от нее простирались поля, засеянные бурно растущими хлебными злаками, леса, фруктовые сады, виноградники.

Плодородные долины находились по другую сторону замка Дельмонте, а со стороны горного хребта глазу открывались бесплодные, голые степи.

Сильный ветер, какой обыкновенно предшествует грозе, свирепствовал в степи над выжженной дневным зноем высокой травой и с треском, подобным треску грома, разбивался вдали о скалы, темные силуэты и белые верхушки которых издали виднелись в те короткие мгновения, когда луна показывалась между быстро летящими тучами.

Весь день был мучительно жарок, теперь, наконец, давно ожидаемая гроза разразилась над истомленной южной местностью.

Опершись на один из низеньких шалашей, которые там и сям на скорую руку устраивают пастухи для защиты от палящих лучей солнца, стоял в эту бурную ночь недвижимо довольно молодой рыжебородый человек, закутанный в длинный темный плащ. Низко нахлобучив шляпу на лоб, сгорбленный, он пристально во что-то всматривался блестящими глазами. Тень от шляпы падала на его продолговатое лицо, скрывая бледные, искаженные страстями черты. Глаза его широко раскрыты, худая рука напряженно прижата к груди. С дрожащих уст срываются ругательства.

— Чтоб его черт побрал! Негодяя этого все еще не видно! А он хотел ждать меня тут, у шалаша, как только начнет смеркаться. Нет, видно, я вправду меньше значу, чем мой брат Франциско!

Большие дождевые капли с шумом падали из тяжелых черных туч. В отдалении послышались первые глухие удары грома вслед за ярко вспыхнувшей на небе молнией. Одиноко стоящий человек с проворностью кошки присел на корточки, спрятавшись под низенькой соломенной крышей, заскрежетал зубами.

— Ну уж если бы я не хотел погубить его и ее, никому не удалось бы удержать меня здесь… однако что это? Слух меня, кажется, редко обманывает.

Он приложил ухо к земле и ясно различил топот приближающейся лошади. Это он, наверное. Никто другой не отважился бы отправиться в степь в такую проклятую ночь, когда все черти точно с цепи сорвались!.. Но все же нужно быть настороже. Он под плащом вынул из ножен саблю, сверкнувшую, точно молния, но в ту же минуту опустил ее, орлиным взором разглядев всадника.

— Баррадас, это ты? — воскликнул он, выступая из тени шалаша и выпрямляясь.

— Точно так, дон Жозэ! Хорошо, что вы тут, а то мне как-то жутко.

— Что с тобой? Ты бледен, расстроен, да и поздно приехал…

— Смотрите, как моя вороная запыхалась! Я гнал ее так, что глыбы земли летели из-под копыт.

— Ты в полдень выехал из замка моего отца, а Бедойа всего в двух часах езды!

— Это правда, дон Жозэ, — отвечал Баррадас, соскакивая с лошади и накидывая на нее свой плащ, скрывавший богатую ливрею. — Однако вы промокнете не хуже меня, пойдемте лучше в шалаш!

Дождь действительно становился все сильнее и сильнее, гром и молния чередовались, огненные вспышки то и дело прорезывали небо, громовые удары тысячью глухих отголосков отдавались в далеких скалах. Жозэ и Баррадас вползли в низенький шалаш, последний предварительно обмотал вокруг шеста поводок вороной.

— Я еще в полдень уехал из Дельмонте, к вечеру был в Бедойе и исполнил там поручения вашего отца, его сиятельства дона Мигуэля. Потом пустился в обратный путь, так как вы мне приказали с наступлением ночи быть здесь, в шалаше. Но когда я проезжал лесом, что начинается у самой Бедойи и находится в часе езды отсюда, мне попалась толпа плачущих и воющих цыган…

— Ну так что ж такого? Разве ты никогда не видел, как ревут цыгане?

— Постойте, дон Жозэ, выслушайте меня, и вы сами поймете, что им было отчего испугаться! Ведь вампир-то опять показался!

— Ах, отстань, пожалуйста! Ты уже второй год распускаешь эти басни! — сказал дон Жозэ с видимым неудовольствием.

— Это мерзкое чудовище, которое, если верить слухам, облеклось плотью и кровью человека, прошлой ночью подманило к себе самую красивую девочку табора, десятилетнего ребенка, улучив минуту, когда она, играя, отошла подальше от матери, и — страшно выговорить — выпило ее горячую кровь! Бледный, холодный труп нашли только сегодня.

— Молчи! — повелительно закричал дон Жозэ на перепуганного слугу. Молчи о таких вещах! Что нам за дело до цыганского сброда!

— Я вам рассказываю об этом только потому, что хочу объяснить причину своей задержки в пути. Ведь нельзя же мне было не выслушать их, нельзя же было не посмотреть на мертвого ребенка! Укус на детской нежной груди как раз у сердца… Это-то и задержало меня и навело такой страх!

— Что за страх! Таким скелетом, как ты, без крови и мяса, вряд ли какой вампир захочет полакомиться!

— Слава Богу, вы правы, дон Жозэ! Ребенок действительно был полненький, хорошенький, как и в прошлом году. А все-таки у меня мороз пробежал по коже от боязни и ужаса, и я прискакал сюда что только сил хватило у вороной, к тому же все кругом так темно и неприветливо!

— Нам нечего терять время! Ты знаешь, что брат мой, дон Франциско, неравнодушен к служанке Энрике, знаешь также, что я… не люблю своего брата.

— Да зато Энрику любите — знаю!

— Тем лучше! Ты обещал сообщить мне с глазу на глаз важные новости.

— Точно так, дон Жозэ, с глазу на глаз, если мне жизнь дорога! Ведь дон Франциско такого же крутого нрава, как его сиятельство, ваш отец.

— Это касается Энрики — в противном случае я ни за что не променял бы своей постели на шалаш и не ждал бы тебя в эту адскую ночь!

— Это любовь, дон Жозэ, знаю очень хорошо, ведь влюбленным, говорят, все нипочем. Только вы не тревожьтесь понапрасну! Дон Франциско перебежал вам дорогу, так что вы должны отказаться от всяких притязаний на Энрику.

— Что ты знаешь нового, говори скорее! Ты видишь, я жду не дождусь!

— Ну, так… Энрика ночей не спит, все поет у маленькой кроватки, в которой…

— С ума ты сошел, что ты говоришь?

— В которой лежит нежный голубоглазый ребенок и улыбается ей!

Дон Жозэ сбросил шляпу с головы, его рыжеватые волосы беспорядочно разметались по лбу… руки дрожали… глаза сверкали неестественным огнем, бледные щеки и губы исказились ужасающей гримасой, и страшный смех заглушил очередной раскат грома.

— Баррадас, Баррадас! Неужели ты говоришь правду?

— Вы бы перестали думать об этой девушке, дон Жозэ!

— Сумасшедший ты! Да я же люблю ее… Понимаешь, что значат для меня твои слова? Я люблю эту женщину так же горячо, как ненавижу брата! Этот негодяй с младенчества стал мне поперек дороги. Он с рождения был любимцем дона Мигуэля Серрано из-за того только, что хитрая цыганка, чтобы выманить побольше денег, напророчила ему носить корону. А теперь он и Энрикой сумел завладеть, отнял ее у меня!

Баррадас, не подозревавший, что новость, которую он так услужливо поспешил рассказать младшему сыну своего господина, произведет на него столь глубокое впечатление, тщетно мечтал как можно скорее добраться до Дельмонте. В ту ночь он чувствовал себя чрезвычайно неприятно.

— Но ты лжешь, презренный! То, что ты говоришь, неправда! Если тебе жизнь не надоела, представь мне доказательство своих слов!

— Завтра вечером я провожу вас к хижине Энрики.

— Нет, теперь же.

— Помилуйте, дон Жозэ!

— Деревня — недалеко от замка, и я должен сию же минуту удостовериться.

Страстный, порывистый, сын дона Мигуэля Серрано опять надел шляпу на свои жесткие, взъерошенные бурей волосы, утер со лба пот, выступивший от волнения, и сделал нетерпеливый жест:

— Вперед! Веди меня к Энрике.

— Она, верно, спит, дон Жозэ!

— Подлый трус! Чего ты боишься? Грозы или девушки? Я тебе приказываю пошевеливаться. На твою беду я не знаю, где живет Энрика!

Баррадас счел за благо покориться, зная, как легко дон Жозэ приходил в ярость. Его с юных лет знали как скрытного, но полного диких страстей ребенка, имевшего свои особые тайные намерения, а когда он сделался постарше, его лицо иногда так ужасно искривлялось злобой, что каждый предпочитал пореже встречаться с ним. Отталкивающая наружность и скверный характер стали причиной того, что даже мать, донна Эльвира, умершая несколько лет тому назад, относилась к Жозэ много хуже, чем к красивому доброжелательному Франциско.

Отец, дон Мигуэль Серрано, часто отодвигал младшего сына на второй план и советовал Жозэ по крайней мере хоть манерой поведения стараться походить на брата, если уж природа обделила его красотой. Жозэ еще ребенком обнаруживал необыкновенную жадность, враждебность, склонность к злым шуткам, что в высшей степени поражало и огорчало его отца, так как и он, и его жена были людьми добропорядочными и благочестивыми. Он часто в раздумье покачивал головой, начинавшей уже седеть, и с душевной тревогой размышлял о будущности Жозэ. Зато на старшего своего сына Эльвира и Мигуэль не могли нарадоваться. Он был строен как кедр, способен к учебе и прилежен в овладении воинским искусством. Взгляд его был ясен, открыт, сердце отличалось мягкостью и добродушием — таким привыкли они видеть его. Когда он гарцевал на лошади, то весело перекликался с отцом, охотно принимавшим участие в его забавах; когда он брал у старого Доминго уроки фехтования, то не уставал восхищаться рыцарской доблестью и уверял, что непременно, при каких бы то ни было обстоятельствах, будет офицером; когда он фехтовал с братом, то всегда ласково указывал ему на его ошибки, тогда как тот, коварный и затаенный, всегда пользовался слабыми сторонами Франциско и с жестоким хладнокровием старался наносить ловкие, сильные удары, впрочем не оставившие заметных следов на теле старшего брата, кроме синих пятен от уколов рапирой. Никому не покажется удивительным, что старый Доминго, наблюдая за братьями, тоже скоро почувствовал антипатию к дону Жозэ, хотя и не смел показать виду; ведь и он, так же как и любимый им Франциско, все же был сыном его господина и повелителя.

После смерти донны Эльвиры владелец замка Дельмонте сделался молчаливее; он истинно, глубоко был привязан к своей прекрасной супруге, и тоска по ней не покидала его. По целым дням запирался он один в своих покоях, так что его взрослые уже сыновья были предоставлены самим себе.

Франциско достиг двадцатитрехлетнего возраста; хотя он обладал в высшей степени добрым и снисходительным сердцем, однако нрав его брата, становившийся день ото дня суровее, довел, наконец, до того, что они совершенно разошлись. К тому же замок Дельмонте был так велик, а чудный парк с павильонами, фехтовальными залами и жасминными беседками так обширен, что братья могли, живя вместе, при желании совсем редко видеться.

Расходясь решительно во всем, имея на все противоположные взгляды, они согласились только в одном, что послужило, однако, лишь поводом к их открытой вражде. Оба полюбили красавицу Энрику.

Энрика, будучи еще пятнадцатилетней девочкой, была взята в услужение к донне Эльвире и тихой прелестью всего своего существа, искренней добротой сердца так сумела привязать к себе свою госпожу, что та в последнее время сделала ее компаньонкой, а после смерти донны Эльвиры дон Мигуэль, из благоговейных чувств к своей супруге, отдал под присмотр Энрики все комнаты покойницы, подарил ей одну из хижин поблизости от замка и сохранил за ней то же жалованье, которое она получала при его жене. Это было три года тому назад. С тех пор Энрика развилась и созрела так пышно, что все удивлялись ее красоте. Нежный стан девушки был так красив и изящен, что живописец с трепетным нетерпением перенес бы строгую гармонию прелестных девичьих форм на полотно. Свежие краски ее лица, сиявшего сердечной добротой, казались еще ослепительнее в обрамлении черных волос.

В мягких очертаниях алых губ и задумчивом, чарующем взгляде сквозили кротость и меланхолия. Солнце начинало сиять ослепительнее, говорил ей Франциско, когда она поднимала к небу бархатные глаза, окаймленные темными длинными ресницами, — целый мир красоты открывался во взоре, полном невинности и простодушия. Грацией дышало каждое ее движение, так что, не зная истинного положения Энрики, можно было принять ее за донну высшего круга, хотя скромная одежда красноречиво свидетельствовала о том, что она из простого сословия. Об этой-то Энрике и рассказывал слуга Баррадас дону Жозэ, к ней-то и велел везти себя бледный сластолюбец.

Баррадас повиновался со страхом и неохотой, потому что видел, как дрожал дон Жозэ от волнения.

— Приведи мою лошадь, она привязана за шалашом! — нетерпеливо приказал Жозэ.

Баррадас привел.

В то время как дон Жозэ с легкостью пантеры прыгнул на коня, слуга надел вымокший плащ в надежде хоть как-то защититься от непогоды, как будто вовсе не существовавшей в ту минуту для его господина, и тщетно попытался взобраться на мокрую и скользкую спину своей вороной, ржавшей от тоски по конюшне.

— Ты, небось, уже совсем спишь, каналья! Смотри, берегись, чтоб я не разбудил тебя! — злобно крикнул Жозэ.

Ноги Баррадаса вдруг сделались сноровистее, и в одну минуту он так ловко уселся на лошадь, словно дело происходило ясным утром, а не мрачной, неприветливой ночью.

Ветер по-прежнему завывал в степи, и между скалами еще так страшно гремели раскаты, как будто гроза опять набирала силу. Дождевые капли тяжело ударялись о совсем уже мокрые шляпы обоих несшихся всадников… Баррадас с трудом поспевал за доном Жозэ, который, низко пригнувшись к голове лошади, во весь дух мчался по равнине, точно искусный пикадор по арене. Скоро показался старый, расположенный на возвышенности замок Дельмонте, будто темный колосс, но всадники пронеслись мимо. После получасовой езды они увидели избушки работников и пастухов. Дон Жозэ придержал вспотевшую лошадь. Баррадас привязал животных к кустам, неподалеку от дороги.

— Идите за мной, дон Жозэ, — прошептал он. — Правда, все спят, а вы ведь знаете, какой легкий сон у испанцев!

— Так что ж за беда хотя бы и проснулись? Впрочем, пойдем тихонько, я хотел бы подсмотреть, что делается у Энрики. Если ты сказал неправду, поверил глупым россказням, то дорого заплатишь за этот час тревоги, которую мне доставил! Если же ты прав, то сам вскоре убедишься, как щедро дон Жозэ умеет награждать верных слуг!

Баррадас осторожно шел впереди своего тихо крадущегося господина по дороге, которая вела к хижинам. Сердце его билось, но еще сильнее, порывистее, необузданнее билось сердце дона Жозэ, следовавшего за ним, — ожидание было написано на его лице, которому рыжая борода придавала еще более неприятное выражение. Впрочем, им и не нужно было подкрадываться, так как почти непрерывные раскаты возвращающейся грозы совершенно заглушали их шаги. Вдруг Баррадас остановился с довольным лицом и кивнул своему господину с тем торжествующим видом, который всегда принимают боязливые, привыкшие пресмыкаться существа, подобные ему, когда им удается, обличив других, отклонить от себя угрозу наказания. Баррадас, вытянув руку, указал на низенькую хижину, окна которой еще были освещены; он уже увидел голову девушки, которую они искали, но Жозэ, меньше его ростом, должен был подойти поближе, чтобы заглянуть внутрь домика. Легкий крик сорвался с уст Жозэ, точно его испугало сверхъестественное зрелище: в хижине, на удивление пленительная, сидела Энрика и улыбалась лежащему перед ней на подушках ребенку; дивные девичьи плечи обнажены, на лице, в то время как за ней незаметно подсматривали, застыли неописуемое блаженство и восторг; оно светилось радостью, надеждой и такой возвышенной, такой святой любовью, что даже сердце караулившего у окна черствого существа на минуту затрепетало. По телу Жозэ пробежала дрожь наслаждения; он пристально смотрел на прекрасную, ослепительную шею женщины, возбудившей в нем желание. Но она принадлежит другому — отцу горячо любимого ею ребенка! Глаза Жозэ злобно засверкали, а лицо искривилось такой страшной гримасой, что даже Баррадас, испуганный, отпрянул. А Жозэ не мог наглядеться на проклятое зрелище, как он выразился шепотом, и наконец, с застывшей на губах ледяной иронической улыбкой, способной заставить каждого задрожать от ужаса, вплотную приблизился к отворенному окну.

Энрика его заметила. Раздирающий крик вырвался из ее груди при виде страшного, знакомого лица, и она закрыла глаза руками. Услышав демонический смех, от которого содрогнулось ее сердце, она бросилась к своему сокровищу, будто желая защитить его от человека, появившегося у окна. Дон Жозэ почувствовал себя оскорбленным.

— Ему предсказано носить корону. Энрика тоже принадлежит ему! Я заставлю страдать их обоих, — пробормотал он, направляясь к лошадям, и тревожные раскаты грома были созвучны его угрожающим словам.

ЧЕРНЫЙ ПАВИЛЬОН

Замок Дельмонте лежал на возвышении, окруженный парком, полным душистых миндальных деревьев и кустов роз, гранатовых деревьев с темно-красными цветами и роскошных жасминных беседок, а вокруг замка шла, огораживая его, низенькая каменная стена, поросшая мхом, в которой были проделаны только два входа. Один из входов широкий, предназначенный для гостей, приезжавших в экипажах, находился вблизи террасы замка, другой был поменьше, для рабочих и слуг, и располагался поодаль, в глухой стороне парка.

Старый замок с венецианскими окнами и высокими резными дверьми производил величественное впечатление. Две башни, между зубцов которых некогда, быть может, грозно торчали жерла пушек, возвышались по углам его, теперь служа лишь прибежищем для хищных птиц и больших летучих мышей. Нижние их части, с узенькими окнами, были отданы прислуге замка, тогда как большая зала в главном корпусе, куда входили с широкой террасы, уставленной тропическими растениями и толстолистными алоэ, служила для приема гостей. В комнатах же, прилегавших к ней сверху и по бокам, между пилястрами, были устроены покои дона Мигуэля Серрано и его двух сыновей.

Серый, полинялый цвет, свидетельствовавший о древности замка Дельмонте, придавал ему почтенный вид. А мраморные ступени террасы, статуи знаменитых скульпторов, прятавшиеся в листве кустов и деревьев, и обширные плодородные нивы служили красноречивыми доказательствами богатства и благоденствия владельцев замка.

Слуги только что смахнули последнюю пылинку в большой высокой приемной зале, пол которой выложен мозаикой, а по стенам развешаны доспехи, украшенные золотом; эта зала с цветными окнами, похожими на церковные, с рыцарским убранством дышит благоговейным спокойствием и достойна принять испанских грандов. Не раз уже ее своды оглашались громким негодованием против престола, беззакония и инквизиции, не раз сжималась в кулак от гнева рыцарская рука. Вот и сегодня эта зала, вся залитая светом, должна принять знатных гостей дона Мигуэля Серрано, который в преддверии торжества решил пристально ее осмотреть. Почтенная голова его покрыта черной шляпой с богатой бриллиантовой пряжкой. С плеч ниспадает шитый золотом полуплащ, а на груди блестят многочисленные ордена. Он высок ростом, с серьезным лицом, обрамленным седой бородой. Вся его фигура выражает гордость и достоинство.

В то время как сквозь открытые высокие двери слышится шум подъезжающих экипажей, к дону Мигуэлю подходит его сестра, приехавшая еще накануне, чтоб в качестве хозяйки дома принять грандов и их супруг. Франциско также приближается к отцу из глубины комнаты. Лишь дон Жозэ остается в отдалении.

Входят гранды с доннами; по зале проносится шорох их тяжелых шелковых платьев, прикрытых сверху легкими, развевающимися мантильями. На груди и в волосах сверкают дорогие каменья. Гости, хозяин и его домочадцы раскланиваются, мужчины прижимают правую руку к груди во время поклона, дамы долго и низко приседают. Потом гости группируются по степени знакомства и приветствуют друг друга любезными словами и пожатием рук. Дамы идут к мягким стульям с высокими прямыми спинками, мужчины становятся возле колонн.

Расторопные слуги спешат поднести дамам на красиво раскрашенных хрустальных тарелках фрукты и лакомства из разных стран, мужчин же они обносят хересом в сверкающих бокалах. Дон Мигуэль ведет со своими старыми товарищами по военной службе, с генералами Леоном и Борзо, оживленную беседу. Дон Франциско, на котором с удовольствием останавливаются взоры не одной донны, заинтересованный, подходит поближе к ним.

— Позвольте мне сказать откровенно, господа, что наступили благие перемены! — говорил в эту минуту старый дон Серрано. — Подумайте, какого блага дождались мы от королей?! Посмотрим, не пойдут ли дела лучше при королеве! Вспомните Филиппа II, приведшего Испанию на самый край погибели, вспомните Фердинанда, этого короля со зверски жестоким сердцем! Проклятое воспоминание!

— Фердинанду поистине пристало быть между манопами1 на Растро или на улице Толедо, — сказал Борзо. — Горе стране, дон Серрано, где приходится по убеждению соглашаться с такими вещами! Вспомните Риего, который спас королю жизнь, бросившись между ним и угрожавшим ему штыком. Фердинанд отблагодарил его тем, что несколько месяцев спустя велел казнить самой варварской казнью, от которой волосы становятся дыбом. Меня одолевает ужас, когда я вспоминаю об этом!

— Потому я и говорю: воздадим хвалу Пресвятой Деве, что Испания наконец избавлена от короля Фердинанда! — с достоинством произнес дон Мигуэль. — Чего нам можно было ожидать от Карлоса, его брата? Не имели ли мы права думать, что он стал бы продолжателем политики Фердинанда и окончательно предал бы наше прекрасное отечество проклятию? Нет, нет, господа, пусть дон Карлос со своими шайками восстанет против правительницы Марии Кристины, назначенной его братом, пусть даже в этой борьбе и прольется благороднейшая кровь. Зато Мария Кристина, управляя страной при помощи великого полководца Эспартеро, от имени Изабеллы, своей дочери, останется верна словам, сказанным ей народу с балкона мадридского дворца, когда она, после смерти Фердинанда, взяла правление в свои руки, а именно, что «свобода духа и человеческое достоинство снова оживут в Испании!»

— Прекрасные слова, дон Серрано! И свобода духа, и человеческое достоинство — все это давно у нас умерло! Выпьем, господа, — сказал генерал Леон, — за их возвращение и полное восстановление, но однако…

— Ну, говорите, что же вы замолчали?

— Я служу правительнице точно так же, как мой товарищ Борзо, и мы с ним прольем кровь до последней капли за нее! Но Эспартеро, герцог Луханский, соправитель ее — не оправдает возложенных на него надежд!

Дон Мигуэль и Франциско услышали это с удивлением, в их мнении генерал-капитан войска королевы стоял очень высоко.

— Он великий полководец, но вовсе не правитель! — продолжал Леон. — Он гонится за мишурой, за внешним блеском, воюет беспрестанно и воображает, что больше ни о чем не нужно заботиться, что все сделается само собой! Поверьте мне, замок инквизиции, это проклятие Испании, в скором времени опять наполнится народом, духовенство снова захватит власть.

— Мария Кристина не действует заодно с иезуитами!..

— Да духовенство-то будет заодно с ней, хотя его опора и не особенно полезна для нее! — воскликнул с раздражительностью генерал Леон.

— Вы разгорячены, мой друг! — прервал его благоразумный Серрано. — И к тому же Мария Кристина не королева, она лишь регентша, пока молодая Изабелла не достигнет совершеннолетия.

— Королеве всего тринадцать лет, мало ли что может случиться!

— Вы мой друг, дон Леон, и Эспартеро тоже мой друг… вы понимаете, что я этим хочу сказать! До сих пор жаловаться не на что! В последние годы, с тех пор как правит Мария Кристина, мы глотнули воздух свободы и стали свидетелями благих нововведений. Будьте благодарны за это, дон Леон, берите пример с меня, — сказал старый дон Серрано и подал руку генералу, охотно пожелавшему бы еще большей свободы и много других благ.

Из глубины залы то слышался тихий звук арфы, напоминающий любовный шепот, то, заглушая говор грандов, раздавалось дивное, мелодичное бренчание мандолин. Кружились грациозно танцующие пары.

Франциско разговаривал с молодым офицером гвардии доном Олоцагой о битвах, в которых тот участвовал против шаек дона Карлоса, «короля лесов», как его прозвали, о Кабрере, страшном полководце карлистов, и о блестящей военной жизни. Глаза Франциско разгорелись от удовольствия. Гранды чокнулись бокалами за человеческое достоинство и за свободу духа; дон Олоцага и Франциско пили за здоровье молодой королевы, собственноручно надевшей первому на придворном празднике тот орден, который она носила, пили за счастье и за все высокое и прекрасное.

Между тем дон Жозэ стоял один, вдали от общества, безучастный к звукам музыки, мрачной душе которого все высокое и прекрасное было чуждо. Блестящими глазами следил Жозэ за происходящим. Оставаясь незамеченным в зале, увешанной блестящими доспехами, он думал о мести и погибели влюбленных.

Дон Жозэ после обеда заметил прекрасную Энрику в замке, но ловко сумел избежать встречи с ней. Теперь Жозэ, опираясь на колонну, не сводил глаз со своего брата Франциско, который внимательно вслушивался в музыку. Когда тот, наконец, ничего не подозревая, вышел из залы на террасу, иллюминированную разноцветными лампами, а потом исчез в тени цветущих гранатовых и миндальных деревьев, луч торжествующей радости озарил его лицо.

Франциско, сгорая от любви, спешил к Энрике, которую он должен был встретить в этот час в аллее парка. Он хотел еще раз поговорить с ней, прежде чем она вернется из замка в свою хижину, хотел видеть ее, свою прекрасную, верную Энрику, лучшую из женщин!

Под тенью цветущих, душистых деревьев встретились они.

Сердце Энрики билось так тревожно и вместе с тем так радостно каждый раз, когда она видела его, слышала его шепот и заверения горячей любви к ней. Она упивалась каждым его словом и стремилась к возлюбленному всей душой. Ведь она знает, что он говорит правду, она верит ему, как Евангелию, она не боится за будущность, так как знает, что Франциско останется ей вечно верен и когда-нибудь сделает ее своей женой!

Он проводил ее почти до ворот парка. Теперь ему следует возвратиться в залу, а ей в свою хижину. Еще один поцелуй запечатлел он на ее устах.

— Прощай.

— До свиданья! — раздается в парке. Франциско, услышав чьи-то шаги, спешит к террасе

по аллеям парка, а оттуда в блестящую залу, полную звуков музыки.

Энрика хочет выйти из-под тени кустов и деревьев и поскорее достигнуть ворот; вдруг она слышит шаги возле себя, в кустах… но, впрочем, кому же тут быть так поздно ночью? Она, верно, ошиблась.

— Должно быть, ветка упала! — говорит девушка тихонько сама себе и хочет идти дальше.

Тут какой-то мужчина преграждает ей дорогу. Энрика в испуге отшатывается… ледяной холод пронимает ее — это Жозэ!

Она хочет кричать, позвать Франциско, но ей как будто стянули горло, из кустов же выходит и подходит ближе еще чья-то фигура — отец Франциско.

Дон Жозэ с торжествующим видом стоит перед ней — план его удался как нельзя лучше, даже лучше, чем он смел надеяться.

— Посмотри, батюшка, — говорит он тихо, и его слова глубоко западают в сердце Энрики, — вот любовница моего лицемерного брата, всегда превосходно умевшего вытеснить меня из твоего сердца. Мы подкараулили их, чтоб ты не думал, что я лгу! Смотри сюда, это Энрика, с виду такая невинная служанка.

Дон Мигуэль Серрано был горько поражен этим неожиданным открытием, но самое тяжелое испытание еще предстояло ему впереди от хитрого, расчетливого Жозэ. Негодяй этот, зная самые сокровенные струны сердца своего отца, подготовил ему удар, на действие которого возлагал исполнение всех своих желаний.

— Но чтоб ты все знал о своем любимце и мог принять меры сообразно с тем, — сказал он таким голосом, который заставил вздрогнуть Энрику, напряженно слушавшую, — я, к сожалению, должен сделать тебе еще одно очень странное, совершенно неожиданное признание. Прошу тебя только при этом, батюшка, не забудь, что бессовестный виновник этого не я, а сын твой Франциско!

Жозэ сухо, холодно проговорил последние слова, наслаждаясь видом смотревшей на него со смертельным ужасом девушки.

— Посмотри, что несет тебе Баррадас! — продолжал он, не сводя глаз с Энрики.

Жозэ сделал знак слуге, и тот приблизился. Баррадас держал какой-то завернутый предмет.

У старого дона Мигуэля отнялся язык, он напряженно ждал дальнейших событий.

Тут Энрика взглянула на слугу, на его завернутую ношу и вздрогнула. Страшная мысль, ужасающее подозрение мелькнули у нее в голове… Но возможно ли это? Таким злодеем, таким зверем не мог быть даже Жозэ, а тем более его проклятый Баррадас!

Однако что же могло находиться под покрывалом? Неужели это все-таки ее ребенок, которого похитили из хижины?.. Слабая женщина вдруг почувствовала в себе сверхчеловеческую силу и гордо выпрямилась, она должна действовать, найти выход из ужасного положения.

Твердыми шагами поспешила она навстречу слуге, стремительным движением откинула покрывало — и ужасающий крик, до мозга костей потрясший дона Мигуэля, сорвался с уст ее, а прекрасное лицо побледнело от испуга и скорби.

— Дитя мое… дитя мое! — воскликнула она дрожащим голосом и с силой вырвала свое сокровище у грабителя, подкупленного Жозэ. — Делайте со мной что хотите, убейте меня… измучьте меня… только пожалейте моего ребенка!

Дон Жозэ с торжествующей улыбкой указал на Энрику и дал знак слуге уйти. Его утешала, радовала та мука, которую бедная девушка претерпевала в эту ужасную минуту. И ниоткуда не могла она ждать помощи! Если бы Франциско имел хоть слабое подозрение об искусной мошеннической проделке Жозэ, он в то же мгновение поспешил бы к любимой и поставил на место наглеца, забыв, может быть, что тот — его брат.

— Любовница держит в руках ребенка твоего первенца, — с ледяной холодностью обратился Жозэ к отцу, который в испуге отшатнулся. — Теперь суди сам.

Отчаянный крик Энрики и ее дышавшие горячей любовью слова: «Дитя мое!» — растрогали старого дона Мигуэля и вдохнули в него нежное чувство сострадания. Сердце его содрогнулось при виде мучительного страха бедной женщины. Он остановился в нерешительности.

Но на один только миг сострадание взяло верх в душе над негодованием. Дон Мигуэль вспомнил, что всему виной его первенец, его гордость на старости лет, его Франциско, на которого он возлагал все свои надежды. Лицо его напряглось от гнева, и Жозэ с удовольствием заметил, каким неприятным, зловещим огнем блистали взоры его отца.

— Он мне за это поплатится, — сказал дон Мигуэль дрожащим голосом, выдававшим его волнение. — Развратный повеса! Что же до тебя, сирена, то ты будь проклята, потому что маской невинности прикрыла змеиное умение обольщать, потому что обманула нас всех с рассчитанным коварством! Ты отняла у отца все, что ему дорого, ты отняла у него его счастье, оттого что думала благодаря ловкому обольщению сделаться донной Дельмонте! Да будет проклята твоя надежда, которую я разрушу во что бы то ни стало, хоть бы это стоило мне жизни! Да будет проклят плод вашей незаконной любви, да будет проклято всякое нежное чувство к тебе и к нему, которое вкрадется в мое сердце! Я буду непреклонен, неумолим и железной рукой разлучу вас навеки!

Энрика с возрастающей тревогой слушала безжалостные слова дона Мигуэля. Она чувствовала, как переставало биться сердце, мысли ее путались; в порыве отчаяния девушка бросилась на колени и закричала:

— Проклинайте меня, но не ребенка! Ничего во мне не было, кроме любви, никакой надежды, никакого желания, кроме желания быть любимой!

— Прочь с глаз моих, развратница! — воскликнул дон Серрано вне себя от гнева.

Тут Энрика упала без чувств, прижимая к груди свое единственное сокровище, — это было уже слишком для слабой, женской души. Дон Жозэ стоял с победоносной физиономией, улыбка его была ужасна.

— Девку и ее ребенка, которого, как видишь, она желает оставить при себе, чтоб не потерять своих законных прав, мы запрем в черный павильон, а то она найдет случай настроить моего слабого и легковерного брата против отца. Подобных змей никогда не мешает запирать покрепче, чтоб они не наделали еще бед! — сказал он и, когда дон Мигуэль одобрительно кивнул головой, позвал Баррадаса, этого неоценимого слугу, полезного во всех случаях, когда надо было что-нибудь похитить, выпытать, разузнать.

— Отнести Энрику и этого ребенка в черный павильон, — приказал он, — ты своей жизнью должен отвечать за них! Поэтому старайся, чтоб окна и двери были как можно лучше заперты. А теперь, батюшка, позволь мне провести тебя в твои покои, я вижу, тебя расстроила весть, которую я счел своей обязанностью сообщить тебе.

— Я хочу побыть один! — отстраняя его, отвечал дон Мигуэль, глубоко потрясенный.

Пока Баррадас готовился исполнить приказание своего господина, дон Жозэ, уходя вслед за отцом, еще раз взглянул на несчастную с таким выражением лица, которое лучше всяких слов говорило: «Ну теперь ты в моих руках, суровая красавица, — и ты, и ребенок твой!»

Но когда слуга вознамерился с жадностью обхватить доверенную ему Энрику, чтобы стащить ее в черный павильон, когда его отвратительное дыхание коснулось щек так долго лежавшей без чувств женщины и ее ребенка и Энрика почувствовала тяжесть его рук на себе, она вскочила. Сила, которую отчаяние способно дать женщине-матери, всколыхнулась в ней. Она должна спасти себя и своего ребенка, чтобы их не бросили в тюрьму, не подвергли лишениям или чему-нибудь еще более худшему.

Энрика уперлась, она Отбивалась от рук подлого слуги, снова обхвативших ее; но ведь ей надо было держать своего ребенка, а потому она могла располагать лишь половиной своей силы. Они стали бороться… Она защищалась долго, пока наконец не ослабела, не изнемогла. Все ближе и ближе тащил и толкал ее Баррадас к страшному павильону.

В большом парке Дельмонте, наполненном благоуханиями роскошной южной растительности, одна его часть была совершенно запущенной, одичавшей. Сырая болотистая почва, на которую никто охотно не ступал, способна была порождать лишь ядовитые растения и густой, заросший кустарник в тени вековых каштановых деревьев. Дурной, нездоровый воздух веял над ней, а в народе говорили, что в этом месте ночью происходило недоброе.

В этой отдаленной части парка стоял окруженный вековыми деревьями черный павильон, построенный из железа, окна которого тоже запирались железными ставнями. Он еще прежним владельцам замка служил тюрьмой для таких личностей, которые, почему бы то ни было, мешали им. С тех давних пор сохранилась молва, что по ночам в этой части парка слышатся вздохи и жалобные стоны. Снаружи павильон первоначально имел, должно быть, приятный вид, когда был выкрашен масляной краской под цвет древесной коры, а его восемь маленьких зубчатых башен, красивая кровля и средняя башня, самая большая, образующая шпиль, еще были новы и свежи. Но теперь краска сошла, обнажив темное, кое-где покрытое ржавчиной железо, красивая кровля и башенки сделались неузнаваемыми от грязных подтеков и сухих листьев, а во внутренность павильона уже давно никто не заглядывал.

В этот-то одиноко стоящий и крепкий павильон запер Баррадас, по приказанию своего господина, бедную Энрику и ее ребенка.

ОТЕЦ И СЫН

Франциско и не подозревал о случившемся. Беззаботно растворился он в толпе гостей, которые лишь к утру уехали в свои замки. Только когда веселье сменилось усталостью, он заметил отсутствие брата, а также, к большому своему удивлению, озабоченную серьезность отца, пришедшего в залу, чтобы проститься с гостями. На сына же он и не взглянул, не удостоил его и словом. В то время как Франциско раздумывал, что бы такое могло случиться, к нему подошел старый слуга Доминго, который любил его почти с отцовской нежностью и заботливостью, ребенком носил его на руках и которому Франциско мог, следовательно, вполне довериться.

— Дон Франциско, — сказал старик, и на его лице, сморщенном от старости, появилась серьезная озабоченность, — у нас происходит буря, приготовьтесь к ней! Его сиятельство, ваш отец, чрезвычайно взволнован, я мимоходом заметил, что он писал длинное письмо, а теперь, по окончании его, он беспокойно ходит взад и вперед по своей комнате. Он сию минуту приказал мне попросить вас к нему.

— Уж, верно, не просить меня об этом приказал он тебе, мой добрый старый Доминго, ты только так передаешь, смягчаешь по своей всегдашней привязанности и почтительности ко мне. Совсем другой лексикон у моего отца! Он горяч, вспыльчив, но ведь ты знаешь, что между ним и мной никогда еще не было произнесено ни одного сурового слова, что дон Мигуэль любит меня и что я всегда с радостью был и буду его послушным сыном! Поэтому я без всякого страха, со спокойной душой иду к нему, Доминго! Ступай вперед и скажи ему, что я немедленно исполню его приказание!

— Вы так и говорите с его сиятельством, дон Франциско, и все уладится, будьте уверены! — сказал старый слуга с важным видом и поспешил через коридор в комнату владельца Дельмонте, чтобы доложить ему о приходе его старшего сына. Он старался разгадать, по взволнованным чертам дона Мигуэля, что происходило у него в душе, и должен был сознаться себе, что лицо его не предвещало ничего доброго.

— Дон Франциско идет к вам вслед за мной! — доложил он и, повинуясь безмолвному знаку дона Серрано, с тяжелым сердцем вышел из комнаты.

Дон Мигуэль, высокую статную фигуру которого еще не согнула старость, снял легкую шляпу, которую имел привычку носить на серебристых седых волосах, внушающих почтение. Он стоял у своего стола, покрытого рукописями, географическими картами и книгами, и складывал какое-то большое письмо, которое, по-видимому, считал важным, потому что заботливо рассмотрел его, а потом запечатал большой печатью.

В эту минуту в высокую комнату, украшенную старинной резной мебелью и большими картинами, вошел его сын, как всегда, держа руку у груди и кланяясь, а так как дон Мигуэль не обернулся и не поприветствовал его, то он остался у двери, выжидая, пока отец не прикажет ему подойти поближе.

Дон Мигуэль сперва медленно окончил свою работу, может быть, для того чтоб несколько успокоиться. Свечи в комнате уже начинали бледнеть при свете занимавшейся зари. Наконец он выпрямился и взглянул на Франциско, ждавшего, когда отец заговорит.

— С наступлением утра ты отправишься в сопровождении Доминго, который останется при тебе, в Мадрид; там ты немедленно передашь это письмо моему бывшему товарищу по службе, теперешнему генерал-капитану королевской армии дону Эспартеро. Из замка Дельмонте ты не выйдешь ни на шаг, пока не будут оседланы лошади для тебя и для Доминго. Вот тебе мое приказание.

— Батюшка… это приказание жестоко!

— Отчего?

Дон Мигуэль повернулся к сыну и посмотрел на него таким взглядом, который выражал весь его гнев, теперь снова вспыхнувший.

— Горе тебе, если ты посмеешь ослушаться моего приказания и поедешь к той девке, которая сумела завлечь в свои сети легкомысленного глупца!

Дон Франциско побледнел, догадавшись о том, что произошло. При этих словах отца, сказанных медленным тоном, он вспыхнул и задрожал от волнения. Его рука сжалась от гнева и негодования, и невольно взялась за шпагу, висевшую сбоку, под полуплащом… «Он — отец твой!» — сказал ему внутренний голос, и сжатый кулак опустился, скользнув по рукоятке шпаги.

— До сегодняшнего дня, — с трудом проговорил он, — я с радостью повиновался каждому твоему приказанию, исполнял малейшее желание твое, но то, которое ты теперь изъявил, я не могу исполнить, хотя бы это стоило мне жизни!

— Негодяй, что ты позволяешь себе по отношению к тому, кому обязан жизнью и кто снова может отнять ее у тебя?

— Перед тобой стоит уже не ребенок, а человек зрелый, умеющий самостоятельно мыслить и действовать!

— Пока я жив, ты останешься моим ребенком, дерзкий, и судьба твоя будет 8 моих руках!

— Ну так убей меня лучше здесь на месте, но не принуждай поступить бесчестно! Я люблю Энрику, я навек связан с ней клятвой и останусь ей верен, пока дышу, как бы далеко тебе не уго но было послать меня!

Старый дон Мигуэль, мрачно потупив глаза, слушал откровенные и беспощадные слова сына, который гордо выпрямился и смотрел на него с многозначительным блеском в глазах.

— Нам не о чем толковать больше, — сказал он ледяным тоном. — Прочь с глаз моих и немедленно уезжай в Мадрид. Как я разочарован и обманут!

— И это твое последнее слово на прощание, батюшка? Это единственное благословение, которое ты предпосылаешь своему сыну, уезжающему в дальний, опасный путь? Я всегда искренне, глубоко был привязан к тебе и уважал тебя. Какой же я совершил проступок, за который ты так тяжко меня наказываешь? О, отец мой! — сказал Франциско своим полным благозвучия голосом, в котором звучала неотразимая задушевность, когда-то столь много значившая для его отца. — Вся вина моя в том, что я люблю прекрасное, божественное создание… Неужели ты проклянешь меня за это? Загляни в свое собственное сердце… вспомни свое прошлое, оглянись на ту золотую пору твоей жизни, когда в твоих жилах текла огненная, необузданная кровь, когда мир казался тебе душистым, светлым садом, празднующим весну… Не цвела ли любовь и на твоем пути?!

Старый дон Мигуэль дрожащей рукой поспешил опереться на стол. Глубоко тронувшие его слова припомнили седовласому старцу далекую, прошедшую молодость.

— Бог, Всевышний, что над нами, вложил в сердце человеческое любовь, дабы мы еще здесь, на земле, вкусили отблеск той радости, каплю того блаженства, которое ожидает нас за пределами нашего странствования. Зачем же ты в этом находишь предлог для ссоры? Перед Богом мы все равны, отец мой, высоко ли, низко ли мы поставлены, гранды ли мы, нищие ли, во всех нас он вложил одинаковую долю своей любви, и все имеют на нее одинаковое право! Решает сердце, а мое сердце, благодаря Пресвятой Деве, полно чистыми помыслами… Энрика же стоит выше всех!

В эту минуту как будто стон послышался со стороны заброшенной части парка, но скоро все утихло. Франциско со взором, полным любви, умоляющим жестом простер руки и приблизился к взволнованному старцу.

— Прощай, батюшка! Уже первые лучи солнца озарили стены, а ты приказал с наступлением дня оставить Дельмонте, мое родное гнездо! Как знать, увидимся ли мы опять когда-нибудь, как знать, будет ли мне дозволено предстать еще раз перед тобой, чтоб испросить твое благословение! Твоя воля послать меня в ряды сражающихся — я это вижу из адреса твоего письма: «Генерал-капитану войск ее величества королевы дону Эспартеро». Слава воссияет на пути моем, и клянусь, что или возвращусь к тебе, осыпанный почестями, или погибну смертью героя! Энрика же останется моей, я принадлежу ей и в этой жизни и в будущей.

Дон Мигуэль был глубоко растроган, и, когда его сын, полный бодрости и жизненных сил, упал перед ним на колени и склонил свою голову, он возложил благословляющую руку на своего первенца, хотя все еще отворачивал от него лицо.

Франциско встал. На дворе, у террасы ждал его Доминго с ржавшими конями.

— В путь, в Мадрид! — закричал ему Франциско. — Час отъезда уже пробил! Поедем в шумную толкотню света, в погоню за славой!.. Но прежде отправимся к хижинам, что вон там внизу, мне еще надо кое с кем проститься!

— А дон Жозэ, брат ваш? — напомнил Доминго.

— Его нигде не найти… да и притом я знаю, он нисколько не встревожится, если я и не прощусь с ним. А вот внизу есть два сердца, которые горячо меня любят!

Франциско вскочил на своего вороного. Доминго, которого дон Мигуэль в изобилии снабдил всем нужным для дороги, поручив ему обо всем заботиться, последовал за ним на своем небыстром коне, и они поскакали к воротам. В эту минуту у высокого венецианского окна показался старик-отец, чтобы посмотреть еще раз вслед своему сыну, уехавшему, быть может навеки.

Утреннее солнце только что залило золотыми лучами весь ландшафт, когда оба всадника подъехали к маленьким, бедным хижинам поселян, уже ушедших на поля. С сильно бьющимся сердцем поспешил Франциско к хижине Энрики… Дверь была отперта… Он задрожал от испуга… Что бы такое могло случиться?

Он вошел в низенькую комнату — она была пуста, кровать ребенка была пуста! Опрокинутые стулья вперемешку с одеждой в беспорядке валялись на полу. Ни Энрики, ни ее сокровища, ни малейшей возможности допытаться, куда они делись!

Страшная минута тревоги и неизвестности! Франциско бросился вон, созвал жителей, желая разузнать о происшедшем во что бы то ни стало. Однако никто из них не знал о случившемся. Доминго напрасно старался утешить его. Наконец он нашел возле замка какую-то пастушку, которая уверяла, что перед рассветом видела Энрику с ребенком на руках.

— Она шла из парка, почти бежала, и спешила к Бедойскому лесу, вон туда! — рассказывала пастушка.

Франциско и Доминго, не теряя ни минуты, во весь опор помчались в том направлении по мадридской дороге.

БЕГСТВО

Пастушка не ошиблась. Молодая женщина, ранним утром быстро бежавшая к лесу, была действительно Энрикой. Когда накануне вечером Баррадас втолкнул ее в темный павильон и крепко запер окна и двери, измученная девушка под тяжестью поразивших ее страшных событий упала без чувств. Долго ли она лежала таким образом на сырой земле неприветливого павильона, она не помнила, наконец крики ребенка заставили ее прийти в себя. Непроницаемый мрак мало-помалу стал рассеиваться, по мере того как ее глаза привыкали к нему; она оглянулась: комната, в которую не попадал ни один луч света, была пуста; черные сырые стены, переходящие в сводчатый потолок, окружали ее со всех сторон. Они не пропускали ни воздуха, ни света и не предоставляли ей ни малейшей надежды на спасение.

Отвратительные черви и большие слизни ползали по стенам. Жирные жабы прыгали по сырому земляному полу. Энрика быстро вскочила. Ребенок в испуге от непривычной темноты стал плакать. Ужасное положение! Мучимая смертельной тоской, она поглядела вокруг себя, ища спасения, напрасно стараясь поцелуями и ласками успокоить свое дитя, которое могло умереть, оставшись ночью в таком нездоровом, сыром воздухе. От хаоса горестных мыслей и впечатлений у нее по телу пробегала холодная дрожь.

— Спасите! Спасите, — шептала она, — все погибло! О, мой Франциско!

Тихо и осторожно подошла она к окну и попробовала запустить свои маленькие пальцы между крепких ставней, которыми запер окно Баррадас, и железной стеной, но металл не поддался ее усилиям. Она осмотрелась кругом — ни скамьи, ничего, на что можно присесть на минуту или положить ребенка, а самой обеими руками попытаться отворить запертую дверь; смертельного своего страха она не могла выносить долее. Если бы теперь подкрался Жозэ, если бы он попал к ней в уединенный павильон, никто не услышал бы ее крика, он мог бы сделать с ней что хотел. Кровь застывала у нее в жилах при этой мысли, которая так живо представлялась ей, что она, потрясенная до глубины души, полная страха, уже видела перед собой его тихо подкрадывающуюся фигуру, жадно блиставшие взоры, бледное, изнуренное страстями лицо, руки, тянувшиеся к ней и к ее ребенку.

— Пресвятая Дева Мария! — застонала она и упала на колени. — Неужели же нет в эту страшную ночь никакого спасения, никакого выхода?

Бледное, полное страха лицо Энрики было обращено к небу, с пламенной молитвой воздела она правую руку, другой рукой поддерживая ребенка, который от ледяного воздуха и от плача был так же бледен, как и она.

— Дева Мария, помоги бедной женщине, которая в этот мучительный час умоляет тебя о пощаде, помоги матери, у которой ребенок погибает в этой тюрьме. Если пытка эта продлится еще день, он умрет непременно. Погуби лучше меня, только спаси невинного ребенка!

Энрика еще раз посмотрела вокруг себя, как будто ища отверстия для выхода. Вдруг ее озарила светлая мысль. Там, где она стояла на коленях, земля была мягче и рыхлее, «ем в остальной части железного павильона. Уж не перст ли это Божий, повелевающий ей взрыть это место и поискать, таким образом, выхода?

В отчаянии мы все жадно ухватываемся за малейший проблеск надежды на спасение, так сделала и Энрика.

— Скорее за работу, — прошептала она, — еще целая ночь впереди. Только так могу я спасти себя и своего ребенка!

Не замечая червей, сперва внушавших ей большое отвращение, она начала искать в своей тюрьме какой-нибудь предмет, которым могла бы рыть землю. Широко раскрыв глаза, Энрика с лихорадочным волнением обыскала каждую пядь земли, но в суровом, неуютном павильоне не было ничего, что могло бы выручить ее. Приняв, наконец, решение, она поспешно положила ребенка подле себя, укрыла его хорошенько и начала руками взрывать землю. Мучительная работа для бедной женщины, подгоняемой страхом!

С напряжением всех своих сил Энрика все глубже и глубже копала землю у железной стены павильона; она задыхалась, судорожно подымалась и опускалась ее грудь, щеки покрыл неестественный румянец. Вдруг ребенок, заснувший беспокойным сном, начал лихорадочно лепетать; Энрика вскочила, ужас наполнил ее душу. Что если уже поздно, что если прелестное создание, от которого зависела вся ее жизнь, уже обречено на смерть? Ребенок опять утих.

С невообразимой быстротой продолжала она копать, мягкие руки исцарапались в кровь от земли и щебня, но она не обращала на это внимания; глаза ее заблестели, когда она увидела, что ее работа быстро подвигалась вперед. Тут ей пришло в голову страшное предположение: если железо стены далеко уходит в глубь, в землю, это создаст непреодолимую преграду ее работе.

— Нет, нет, — вскоре радостно воскликнула она. — Слава Богу!

Внизу не было никакого препятствия. Но силы уже истощались, и она должна была остановиться на минуту, чтоб оправиться от одышки. Капли пота выступили у нее на лбу, а прекрасные, черные волосы распустились во время работы. Она дрожала всем телом. Но любовь к Франциско и к своему ребенку поддерживала ее силы: ведь она была матерью, и на ней лежала забота о спасении своего дитя. С новым приливом сил начала она копать, и наконец луч восторга пробежал по ее лицу: она прорыла отверстие под стеной. Неутомимо выгребала Энрика землю окровавленными руками из прорытого отверстия, тем самым расширяя его.

— Мы спасены, спасены! — шептала она, как будто утешая себя и своего ребенка, стонавшего в лихорадочном бреду. — Уже пора, давно пора нам быть на воле, скоро на улице рассветет!

В эту минуту чистый воздух пахнул ей в лицо; она вскрикнула от восторга и попробовала прикинуть, пройдет ли ее стройный стан сквозь маленькое отверстие. Нужда и смертельный страх подсказали ей, что пройдет.

Потом бледная, дрожащая девушка схватила своего ребенка и, страстно поцеловав его холодные щеки, бережно положила на дерн, который рос вокруг павильона, после чего с большим трудом выбралась и сама на волю. Ребенок открыл глаза.

— Мы спасены! — сказала Энрика, глубоко и тяжело вздохнув.

В ту же минуту вдали послышался такой шум, как будто кто-то раздвигал ветви. Она вздрогнула. Какая опасность еще грозила ей?

Мучительная минута! Усталость исчезла, в один миг схватила она ребенка на руки и еще раз посмотрела в ту сторону, где зашевелились ветки. В предрассветном полумраке Энрика легко могла разглядеть новую опасность, так как глаза ее привыкли к темноте.

Из-за кустов подкрадывался к черному павильону какой-то человек; сердце Энрики сильно забилось, сдержанный крик сорвался с ее уст: приближавшимся человеком был Жозэ, она узнала его лицо. Согнувшись, скользнула она под тень деревьев, а оттуда дальше, дальше через парк к воротам, выходившим в открытое поле; раздраженной фантазии казалось, будто ее преследуют чьи-то шаги. Призвав на помощь последние силы, она стремглав летела, крепко прижимая ребенка к груди; ее белое платье фантастически развевалось при первом мерцании дня, а длинные распущенные волосы придавали сверхъестественный вид ее быстро несущейся фигуре. Все дальше и дальше бежала она, будто гонимая фуриями, опасаясь преследования Жозэ, шаги которого и отвратительный, торжествующий смех чудились ей позади.

Наконец она достигла обширного, густого Бедойского леса, в котором, как рассказывал Баррадас, вампир оставил ужасный след свой, и побежала между деревьями, не замечая, что колючий кустарник раздирал ей руки и платье. Но тут силы уже совершенно изменили ей; она изнемогла и упала меж цветов и травы, на которых дрожал первый солнечный луч; ее прекрасное лицо, покрытое смертельной бледностью, легло на подушку из пышной зелени. В стороне от дороги, в огромном, пустынном лесу, стоявшем торжественно и тихо как Божий храм, могучие деревья заботливо раскинули свои кроны над ребенком и матерью.

После отъезда гостей дон Жозэ, улучив, по его мнению, удобную минуту, чтобы беспрепятственно удовлетворить свое неукротимое желание обладать Энрикой, осторожно прокрался через парк в ту одичавшую часть его, где находился черный павильон.

На его бледном лице сияла радостная улыбка. Жозэ казалось, что он наконец достиг своей цели; он наслаждался этой уверенностью. Никто не мог ему помешать, так как Баррадасу было поручено сидеть в кустах неподалеку и следить за тем, чтобы его сластолюбивого хозяина не застали врасплох. Поспешно подошел он к железной двери, повернул ключ в крепком замке и вошел внутрь павильона, быстро захлопнув за собой дверь.

— Энрика, прекрасная Энрика! — прошептал он.

Но его ждала неожиданность. Сначала, широко раскрыв глаза, он стал искать пленницу, потом поспешно отворил дверь. В павильоне никого не было. Энрика убежала. Крик вырвался из груди его, дикий, бешеный крик. Все его планы, которые он так долго вынашивал, рухнули по милости презренного слуги; бешенство и отчаяние ослепили его, он должен был какой-нибудь жертвой успокоить свою бушующую кровь; сабля сверкнула в его руке, и он бросился к кустарнику, за которым стоял подлый Баррадас.

— Мерзавец! Ты должен ответить жизнью за эту женщину! Ты упустил ее ! Ступай к черту!

Рука дона Жозэ попала в цель, слуга Баррадас получил отставку навеки: он испустил крик боли — его-то и услышал Франциско в комнате своего отца, — потом с проклятием повалился на землю. А дон Жозэ, рассчитав, что беглянка не могла еще уйти далеко и что погоня за ней вряд ли будет бесплодной, пустился через парк за убегавшей Энрикой.

МОЛОДАЯ КОРОЛЕВА

Волшебно красивый дворец герцога Эспартеро был залит светом иллюминации. Мадрид праздновал бессмертные подвиги главного полководца королевы, правительницы Марии Кристины, бывшего вместе с тем и соправителем ее до совершеннолетия юной королевы Изабеллы.

Прадо, Пласа Майор и Пуэрто-дель-Соль — эти прекраснейшие улицы и площади испанской столицы были наполнены громкими криками «Виват!» восторженной толпы.

— Долой карлистов! Да здравствует Эспартеро, победитель при Лухане! — кричали тысячи голосов, а перед дворцом королевы, расположенном в очаровательной местности, раздавалось: «Да здравствует Изабелла! Да здравствует Мария Кристина!»

Эспартеро — великий полководец, но плохой регент и дипломат. Он — сын бедного извозчика из Гранатулы, благодаря храбрости и счастливым обстоятельствам, достиг славы, возвысился почти на уровень с троном и сделался Луханским герцогом; его радует могущество, и, несмотря на то что он чрезвычайно набожен, он любит наряжаться, окружать себя блеском и пышностью. Эспартеро пятьдесят лет, он крепкого и крупного телосложения, с бородатым смуглым лицом, на котором отражаются решимость и прямота — его главные добродетели. Богато вышитый, весь увешанный орденами генеральский мундир блещет золотом, дорогими каменьями и украшен пестрыми лентами. В тот день он ожидал к себе во дворец юную королеву Изабеллу и регентшу, мать ее, охотно выказывавших ему свое расположение при каждом удобном случае, потому что, когда Фердинанд VII перед смертью назначил королевой Изабеллу, никто так ревностно, как он, не принял ее под свою защиту, никто не сумел лучше отстоять ее интересы. Эспартеро и его сторонники боялись, чтобы брат жестокого Фердинанда, дон Карлос, имевший серьезные притязания на престол, не стал, подобно своему предшественнику, носить корону на погибель нации, продолжая возмутительные дела, прекратившиеся, наконец, со смертью Фердинанда.

Партия королевы была права, ибо Фердинанд VII, этот король «с головой быка и с сердцем тигра» был действительно чудовищем.

Вкус у него был низменный и грубый, страсти зверскими. Часто выходил он вечером из дворца, закутанный в плащ, в поисках самых непритязательных приключений, и утверждают, будто на улице Толедо ему иногда приходилось оказываться в крайне невыгодном положении. За несколько лет до его мучительной смерти, встреченной народом с благодарной молитвой, коменданты Севильи, Кадиса и Валенсии получили из военного министерства приказ немедленно арестовать своих начальников-генералов и поступить с ними, как будет сказано в запечатанном письме. Один из комендантов приступил к аресту… и что же оказалось в письме? Не теряя ни минуты, расстрелять генерала! А злодейский поступок этот был возложен на одного подчиненного, ненавидевшего генерала, дочь которого накануне посетила спальню короля.

Все это было еще слишком свежо в памяти мадридцев, чтоб они могли желать королем брата бесчеловечного Фердинанда.

Фердинанд после рождения принцессы Изабеллы уступил просьбам своей супруги Марии Кристины, заботливо ухаживающей за ним во время его долгой болезни, и восстановил древний испанский закон, по которому женщины могли наследовать престол, и тем дал повод к междоусобной войне, которую обделенный Карлос и его приверженцы с яростью начали вести после кончины короля.

До совершеннолетия королевы Изабеллы бразды правления находились в руках ее матери, Марии Кристины, женщины, которая больше заботилась об удовлетворении чувственности и искусном ведении интриг, чем о благе и справедливости; в помощь ей был назначен дон Эспартеро, герцог Луханский.

Войдем через подъезд, поддерживаемый восьмью колоннами, в переднюю, по которой взад и вперед снует толпа лакеев в блестящих ливреях, с вышитым на них гербом герцога. Ослепительный свет поражает наши взоры. Фонтан, бьющий посреди редких раковин и растений, приятно освежает воздух. Широкие мраморные ступени, устланные турецкими коврами, ведут в парадную залу, по которой расхаживают генералы всех родов войска в парадных мундирах и придворные вельможи, частью в старинных национальных испанских костюмах с довольно узкими чулками, с богато вышитым полуплащом и с брыжами из брабантских кружев, частью в белых жилетах и синих с золотыми пуговицами фраках. Эспартеро, разговаривая и кланяясь, подходит то к тому, то к другому из своих гостей, между тем как его жена, хоть и отцветшая уже, но все еще очень видная герцогиня Луханская в изящном туалете из серого атласа с гранатового цвета вышивкой и с каплями росы из больших бриллиантов, беседует с дамами. В наряде дам присутствовала смесь испанской одежды с французской: то донна в мантилье, застегнутой блестящими дорогими каменьями, и с высоким головным убором из кружев, тут дама с цветочной диадемой в волосах, в платье, глубоко вырезанном по парижской моде, и в прозрачной, легкой шали.

Бриллианты разной величины и оттенков блеском своим соперничают с бесчисленными огнями высокой, обширной залы. Потолок украшен дивными росписями, изображающими библейские сцены из жизни святых.

Вдоль стены тянутся хоры, увешанные шитой золотом драпировкой, и оттуда гремит на всю залу полнозвучная музыка, исполняемая оркестром гвардии. Чарующее впечатление производят красивые ниши, в которых бьют фонтаны душистой воды либо устроены ледяные горы или цветущие беседки.

Стены боковых комнат увешаны картинами, запечатлевшими батальные сцены: то Эспартеро несется вдоль неприятельских рядов на бешеном скакуне, то он осыпан ядрами. Одна из этих боковых комнат искусно подсвечена голубым, в другой, уставленной легкими креслами, царит красноватый полумрак.

По комнате ходят взад и вперед, разговаривая вполголоса, двое из старших генералов, с которыми мы уже встречались в замке Дельмонте, — Леон и Борзо, противники Эспартеро.

— Мы не могли отказаться прийти на этот праздник, не возбудив в нем подозрения, — сказал первый. — Мне кажется, что его гостеприимство не изменит наших убеждений.

— Вы точно заглянули мне в душу. Для блага Испании необходимо, чтобы Эспартеро был удален от трона. Он продаст нас Англии, у меня есть доказательства в руках.

— Может ли быть, Борзо? Представьте себе, я это предчувствовал! Нет, его нужно во что бы то ни стало отстранить, даже если при этом придется лишить его жизни!

— Если вы не откажетесь подать мне руку помощи, то подготовить восстание будет легко!

В эту минуту из-за осторожно отодвинутой портьеры, отделявшей залу от соседней комнаты, показалась голова лакея.

— Вот вам моя правая рука, дон Леон, — сказал генерал Борзо вполголоса, но все-таки довольно громко. — Уберем герцога и назначим другого советника… Однако слышите, оркестр грянул… это королевы приехали, пойдемте в залу!

Голова у портьеры исчезла, а оба генерала возвратились в толпу гостей, не подозревая, что их план низвержения Эспартеро был подслушан ловким слугой.

С хоров раздался национальный гимн, воспламеняя присутствующих патриотическим чувством, и в высокую, открытую настежь дверь вошли обе королевы в сопровождении Эспартеро и его жены, вышедших к ним навстречу к экипажу. Королева-мать Мария Кристина шла возле тринадцатилетней прелестной королевы Изабеллы в окружении придворных дам и адъютантов.

Генералы и высшие сановники образовали полукруг и застыли в почтительной позе.

Мария Кристина, полная женщина среднего роста лет тридцати пяти. В черных, гладко и просто причесанных волосах сияет бриллиантовая диадема. В глазах ее светятся гордость и ум, а очертания довольно большого рта свидетельствовали о том, что правительница не лишена энергии и чувственности.

Она одета в темно-голубое атласное платье, поверх которого накинута белая кружевная мантилья.

На юной королеве Изабелле белое шелковое платье, красиво убранное розовыми цветами. Накидка из кружев грациозно падает с плеч, в черных прекрасных волосах блестит венок из золотых цветов и изумрудов в обрамлении бриллиантов. Нежно-голубые глаза, живые, веселые, придают особую прелесть ее молодому цветущему лицу. Еще ребенком привыкла она, чтобы ей угождали, чтобы исполняли все ее прихоти. Сегодня на балу герцога Луханского ее по-детски простодушное лицо дышит радостью. Лоб у нее невысокий, что кажется особенно заметным из-за густых бровей, нос прямой, тонко очерченный, рот красивый с прелестными пухлыми губами.

Она только что, улыбаясь, обменялась несколькими словами со своей статс-дамой, миленькой черноглазой маркизой де Бевилль, а теперь разговаривает с капитаном Олоцагой, представленным ей на последнем придворном празднике генералом Эспартеро.

Между тем взоры правительницы Марии Кристины блуждали по зале. Она, казалось, искала кого-то среди присутствующих. Лоб ее озабоченно наморщился.

Эспартеро знал, чего недоставало правительнице. Сегодня он должен сделать решительный шаг, и либо проигрыш ждет его, либо того, кого напрасно искала нетерпеливым взглядом королева! Но герцог Луханский так привык к победам, что в эту опасную минуту был так же спокоен, как и на поле битвы.

Подошли молодые и старые генералы и офицеры гвардии. Каждый добивался счастья быть замеченным и отмеченным Изабеллой или Марией Кристиной.

Раздались бравурные звуки музыки, и лакеи в шитых золотом ливреях, разносившие на серебряных подносах пенистое шампанское, моментально скрылись. Мария Кристина удостоила танцем генерала Нарваэца. Герцога Луханского выбрала молодая королева.

Другие пары последовали примеру королев, и скоро все закружились в стремительном вихре танца.

После танца правительница удалилась в одну из уютных ниш, близ которой стоял герцог Луханский. Решительная минута приближалась. В нише на маленьком столе в бокалах стояло шампанское. Мария Кристина слегка пригубила божественный напиток. Эспартеро подошел к ней и предложил свои услуги.

— Вы очень внимательный хозяин, мой герцог, — сказала правительница вполголоса, садясь на один из стульев. — Я должна поблагодарить вас за пышное убранство вашего дворца и оказанный нам достойный прием. Но все-таки не могу не сознаться в своем недовольстве, вызванном тем, что в толпе высокопоставленных гостей ваших я не вижу того, кого наверняка рассчитывала здесь встретить!

— Кажется, моя соправительница сердится на меня за то, что я забыл пригласить новоиспеченного герцога.

— Забыли? Я думала, что герцог Рианцарес вправе занять первое место среди гостей. Вы улыбаетесь, генерал? Эта улыбка для меня оскорбительна.

— Ваше величество, я счел присутствие герцога Рианцареса, бывшего солдата лейб-гвардии Мунноца, неуместным в кругу генералов и благородных господ! — отвечал Эспартеро с гордым сознанием собственного достоинства.

— Он так же, как и вы, герцог, поднят моей милостью на ту высоту, на которой имеет теперь полное право быть! Полагаю, расстояние между Таранконом и Гранатулой не так уж велико!

Эспартеро побледнел — он понял намек правительницы на то, что Мунноц, сын лавочника из Таранкона, имеет такое же право на счастливое изменение своей скромной участи, как и он, сын извозчика из Гранатулы. Крайне тщеславный и гордившийся своим высоким положением Эспартеро почувствовал, что вся кровь прихлынула у него к голове, рука его задрожала; по своей всегдашней прямоте он нашел, что время, наконец, откровенно поговорить с регентшей.

— Ваше величество… саном своим я обязан единственно народу и этой шпаге, чем несказанно горжусь.

— Мадридский народ непостоянен, герцог!

— Постояннее, чем вы думаете, ваше величество! Мадридский народ умеет ценить достойных.

Эспартеро нажал на потайную пружину ниши, и с обеих сторон выдвинулась драпировка, отделившая от залы очаровательно освещенную беседку; Мария Кристина осталась с Эспартеро одна, и он стал перед ней на колени.

— Что это значит, герцог? — шепотом спросила она.

— Ради Бога, ваше величество, разойдитесь с Мунноцем! Он попирает ногами честь вашей короны, он дерзкой рукой разрушает все надежды, которые мы возлагали на ваше правление! Я с нетерпением ждал этой минуты, чтоб на коленях умолять вас освободиться от влияния этого человека и не забывать клятвы, данной вами когда-то народу с балкона вашего дворца!

Мария Кристина выпрямилась, темные глаза ее засверкали таким огнем, который лучше всяких слов давал понять, как глубоко задел ее за живое Эспартеро.

— А что вы мне посоветуете взамен, мой герцог? У вас совет, должно быть, наготове, ведь эту комедию вы разыграли, подготовившись предварительно?

— Влияние патеров, при содействии которых легче всего управлять народом, не было бы столь губительным, как Мунноца!

На устах Марии Кристины мелькнула ироническая улыбка, говорившая о ее умственном превосходстве и глубоком знании человеческой психологии.

— Я мать королевы, правительница Испании, герцог! Отворите портьеру!

Эспартеро встал и, повинуясь приказу, надавил на пружину. Грациозные пары опять закружились перед их глазами, бал был в разгаре.

Герцог Луханский чувствовал, что в игре с правительницей он проиграл свою партию; его оскорбило и унизило то, что она с презрением отказалась от предложенной им руки, и он горел нетерпением дать понять регентше, кому она выказала холодность и неприязнь.

На улице все еще раздавались восторженные крики толпы. Эспартеро улыбнулся, в голове его мелькнула удачная мысль.

— Позвольте мне, ваше величество, — сказал он нарочито громко, чтоб стоящие вблизи офицеры его услышали, — поблагодарить "мадридский народ за овации!

Он взял бокал с шампанским, подошел к ближайшему венецианскому окну и отворил его.

Народ увидел герцога-победителя, и восторг, выразившийся в неистовом крике, даже превзошел ожидания Эспартеро. Он поклонился и поднял бокал за здравие народа. В это время на площади Пласа Майор раздались пушечные выстрелы.

Королева сильно побледнела, она поняла, что хотел сказать герцог Луханский, демонстрируя после их разговора неподдельный энтузиазм мадридцев.

В эту минуту к торжествующему Эспартеро подошел слуга и подал ему два письма на серебряном подносе; герцог распечатал одно из них. Если бы ему, улыбающемуся так самодовольно, принесли известие о проигранном сражении, то это не испугало бы его до такой степени, как донос камердинера. «Леон и Борзоизменники. Они плетут против Вас заговор. Я собственными своими ушами слышал их разговор», — было сказано в письме, которое Эспартеро тотчас же спрятал. Оправившись от испуга, он взял другое письмо в надежде, не подаст ли оно ему повод скрыть свое волнение.

Это второе письмо было от бывшего боевого соратника и доброго друга Серрано.

Лицо герцога, невольно омрачившееся, прояснилось, и он поспешно воскликнул:

— Где же молодой дон Серрано?

— Он ждет в передней, — отвечал слуга.

— Так приведи его сюда! Я очень рад, что могу принять его у себя, — сказал Эспартеро, отходя от окна и направляясь к двери.

В залу вошел молодой человек в запыленной одежде, благородная осанка и прекрасные черты лица которого производили приятное впечатление. Дон Франциско Серрано, только что приехавший со своим старым слугой в Мадрид, не передохнув после утомительной дороги, немедленно отправился к герцогу. Доминго остался внизу, у подъезда дворца, с уставшими, запыленными лошадьми, возбуждая любопытство толпы. Да он и сам с неменьшим любопытством озирался вокруг.

— Поздравляю с приездом, дон Серрано, — сказал Эспартеро, подавая руку несколько смущенному Франциско. Позвольте мне прежде всего прочитать письмо вашего высокочтимого отца.

Франциско имел время оглядеться по сторонам: какая богатая обстановка, какие блестящие мундиры! Разве может он сравниться с этими господами, увешанными звездами и роскошно одетыми с ног до головы?

Пока он никто — просто молодой деревенский дворянин, вступивший на новое поприще с тяжелым сердцем, мучимый неизвестностью и озабоченный напрасными поисками своей возлюбленной.

Но его смущение продолжалось недолго. Франциско почувствовал, что и в нем живет тот дух, который возвышает людей, и это сознание, возникшее в нем с неодолимой силой, возвратило ему уверенность в себе и спокойствие.

Эспартеро с улыбкой сложил письмо дона Мигуэля.

— Как он озабочен, ваш достойный отец! Поистине, дон Серрано, вы можете гордиться, что вы сын такого отца.

— Я постараюсь быть достойным своего отца, — сказал Франциско твердым голосом.

— Похвальное намерение, юный друг мой. Скоро вам представится случай отличиться, a так как сегодня у меня собрались все гранды и генералы Мадрида, то вы легко можете с ними познакомиться; сделайте одолжение, сходите в мои комнаты переодеться, лакей мой к вашим услугам. А когда вы вернетесь в залу, я вас представлю офицерам королевской гвардии.

Эспартеро подозвал к себе слугу и шепотом отдал ему приказание; Франциско с удивлением заметил, что герцог вручил слуге кольцо. Юноша поклонился герцогу, обрадованный его радушным приемом, и последовал за лакеем, несшим канделябр, во внутренние покои дворца.

Прием хозяина действительно так обрадовал Франциско, что после многих тревожных впечатлений, тяготивших его все это время, он в первый раз почувствовал себя нравственно лучше.

Эспартеро же, когда его оставил молодой Серрано, обернулся, и взгляд его упал на нишу, в которой он тщетно упрашивал правительницу отказаться от своего фаворита Мунноца, а потом осмелился перечить правительнице и нарочито демонстрировать ей свою популярность в народе.

Мария Кристина стояла еще в этой нише, а возле нее почтительно замер Нарваэц, соперник Эспартеро. Лавры Эспартеро не давали спать Нарваэцу, а восторженные крики толпы как ножом терзали его сердце.

Нарваэц — человек лет сорока трех, неуклюжий, коренастый, с почти четырехугольным лицом из-за сильно развитых лобных костей и широкого подбородка. Но на лице его, точно высеченном из камня, напрасно было бы искать хоть какие-нибудь признаки мягкости и благородства; даже глаза — зеркало души — холодны, сухи, а взгляд их пронизывал насквозь.

Нарваэц с ледяной физиономией стоит подле Марии Кристины, тогда как по соседству с ними, за тоненькой перегородкой, в полуспрятанной восхитительной нише находятся королева Изабелла, сидящая на садовом стуле, маркиза с лукавыми, игривыми глазами и дон Оло-цага, капитан гвардии королевы.

Молодая королева, по-видимому, находит удовольствие в беседе с остроумным, находчивым офицером, черты лица которого так же мягки и тонки, как его речи. Она уже целый час болтает с ним. Олоцага же, со своей стороны, не без удовольствия смотрит в глаза маркизы де Бевилль, которая то отвечает ему проникновенным взглядом, то спешит скромно опустить ресницы с обворожительной полуулыбкой.

В эту минуту к ним подходит, извиняясь, Эспартеро и подводит за руку молодого дона Серрано, только что раскланявшегося с генералами Леоном и Борзо.

— Ваше величество, позвольте представить вам благородного дона Франциско Серрано и рекомендовать его капитану Олоцаге для зачисления в гвардию вашего величества!

Изабелла подняла свои прекрасные голубые глаза и легким движением головы поприветствовала незнакомого дворянина, а Олоцага поклонился ему с благосклонной, даже дружеской улыбкой.

— От души рад вам, любезный дон Серрано! — сказал он вполголоса вследствие присутствия королевы.

У Франциско, вдруг очутившегося перед юной королевой, полуребенком, полудевушкой, которая уже в недалеком будущем возьмет бразды правления в свои руки, сильно забилось сердце. Ее маленькая изящная рука играла веером, а свежие губы шутя общипывали лепестки великолепной, душистой розы. Прелестный, мягкий взгляд рассеянно блуждал по зале, потом опять мимоходом задерживался на молодом, все еще не сводящем с нее восторженных глаз доне Серрано, костюм которого почти поражал своей скромностью среди всеобщей пышности.

Белое платье молодой королевы красивого покроя, убранное цветами, искусно подчеркивало стройность и гибкость ее юных форм, а из-под него была видна маленькая очаровательная нога, обутая в атласный миниатюрный башмачок розового цвета. Изабелла выпила немного шампанского и предложила дону Серрано без излишних церемоний подкрепиться после дороги возбуждающим янтарным вином.

— Так пусть мне будет позволено выпить в Мадриде первый стакан за здоровье вашего величества! — сказал он тихо.

— Благодарю вас, — с улыбкой отвечала Изабелла. — Пью за ваше воинское счастье, так как я слышала, что вы хотите вступить под гвардейские знамена. Право, маркиза, — обратилась она к молодой, прекрасной придворной даме, — мне кажется, что мы дона…

— …Дона Франциско Серрано Домингуэца Дель-монте, — помог ей, кланяясь, капитан Олоцага.

— Что мы дона Серрано где-то видели, как будто мы его давно знаем, и все-таки это невозможно: ведь он только что сегодня сюда приехал, а в замке Дельмонте мы никогда не бывали!

— Да, такое иногда случается, а на этот раз позвольте мне счесть это за доброе предзнаменование, — сказал Франциско.

— Можете! — отвечала королева приветливо и почти по-детски кивнула головой молодому, красивому, взволнованному дворянину.

Олоцага не слышал этих многозначительных слов, которыми при первой встрече обменялись Изабелла и Серрано; впрочем, он, наверное, своим проницательным взглядом заметил бы возникшую между ними взаимную симпатию, если бы все его внимание не направилось вдруг в совсем противоположную сторону.

Олоцага стоял у самой колонны, отделяющей эту нишу от той, где находилась регентша, и чутко прислушивался к тому, что происходило за тонкой перегородкой.

Он сперва случайно и невольно, а потом напрягая слух, расслышал короткий разговор, заставивший его побледнеть, когда он узнал голоса.

— Если я могу вполне рассчитывать на вас, генерал, а вы поклялись мне в этом, — услышал он, — то буду говорить с вами откровенно! Герцог Луханский воображает, что он Бог, и поэтому должен пастъ.

Правительница повелевает — Нарваэц повинуется! — произнес другой голос.

— Если вам удастся низвергнуть своевольного, то наградой послужит герцогская корона!

— Ровно через четыре недели Эспартеро будет устранен!

Олоцаге, всегда все знавшему, приоткрылась еще одна тайна.

В нише все утихло.

Через некоторое время правительница и молодая королева возвратилась к себе во дворец. Другие гости также разъехались, простившись с немного бледным герцогом Луханским.

Когда генералы Леон и Борзо, подобно остальным, заняли свои экипажи, к каждому из них молча подсели два высоких бородатых человека. И Леон, — и Борзо в ту Же минуту поняли, что это значило, но противиться было безумием: алебардисты герцога Луханского, вооруженные до зубов, отвезли обоих генералов в королевскую тюрьму.

ТЕНЬ КОРОЛЯ

Наконец поздно ночью молодой дон Серрано со своим верным слугой Доминго, терпеливо ждавшим его подле дворца Эспартеро, отправился на квартиру к некоему продавцу сигар, согласившемуся пустить в дом жильцов. Пока старый слуга хлопотал по дому, дон Серрано предался размышлениям.

Квартира тощего как палка торговца Ромоло была лучше, чем можно было заключить по наружному виду дома. Две комнаты, выходившие окнами на Прадо, где даже ночью царило оживление, соответствовали убранством всем требованиям, какие предъявлял Доминго, в качестве усердного управителя, к жилищу молодого дворянина, а так как сверх того и его комната была очень уютна и чиста, то слуга, весьма довольный, вручил хозяину, усердно расхваливающему кресла, кровати и картины, горсть блестящих червонцев, не без сожаления выпуская их из рук.

— Ге, ге, — смеялся Ромоло, переступая на одном месте тонкими ногами, — это мышиная нора! Я не ожидал, что ночью приму к себе таких знатных господ… Очень вам благодарен, милостивые господа!

— Ладно, ладно! — отвечал Доминго.

Выпроводив растаявшего лавочника, он пошел распорядиться, чтобы покормили лошадей в сарае, находившемся во дворе маленького дома. Серрано между тем расположился у себя в спальне. Скоро господин и слуга заснули на новом месте так же крепко, как до сих пор спали в замке Дельмонте.

На другой день Франциско рассказал старому Доминго о герцоге, о королевах, о том, как он вступил в гвардию, состоявшую только из сыновей генералов и грандов и предназначенную для непосредственной охраны королевского двора.

— Ну, дон Франциско, после вчерашнего вечера вы стали совсем другой! Благодарю всех святых за это! Вы полны надежд на блеск и славу. А что может быть лучше для сына почтенного дворянина?

— Ого, старый Доминго, уж не думаешь ли ты, что я в состоянии забыть мою Энрику, какие бы там ни питал надежды на славу и блеск? Мне казалось, что ты лучше должен знать меня! Наши поиски остались бесплодны, но, верь мне, Доминго, я встречусь с ней опять, хотя бы все силы мира боролись против меня! Энрика непременно найдет дорогу сюда, если следующее письмо моего отца не уведомит меня, что она уже в Дельмонте.

— Его сиятельство ни при каких обстоятельствах не уведомит вас о возвращении Энрики, — утверждал Доминго.

— Ты плохо его знаешь! Он хоть наружно и кажется в высшей степени непримиримым, но втайне будет о ней заботиться; ему известно, что значит для меня Энрика, он слышал, что я никогда в жизни не разлучусь с ней! День нашей встречи скоро настанет! Но разлука не должна мешать мне как мужчине бороться с насилием и несправедливостью и стремиться к высоким подвигам, иначе Энрика будет презирать меня! Так смелее же в путь к почестям, к славе!

На другой день дон Серрано вступил в ряды королевской гвардии, и Доминго, увидав его в великолепном мундире из темно-красного бархата с золотыми кантами, к которому как нельзя более шла маленькая каска, украшенная золотым львом, не мог удержаться от радостных восклицаний.

Скоро дон Серрано уже был в отличных отношениях со своими товарищами, сразу увидевшими, что он достоин их дружбы, а так как сверх того он был добрее и приветливее многих из них, лучше умел стрелять и фехтовать, то сделался общим любимцем.

Он сам чрезвычайно привязался к одному молодому офицеру, частью потому, что нашел в нем ласковый прием и готовность помочь добрыми советами, частью и потому, что тот произвел на негЬ приятное впечатление своей открытой, смелой натурой. Это был лейтенант дон Жуан Прим, сначала хотевший посвятить себя юриспруденции, но потом последовавший своему непреодолимому желанию стать гвардейцем.

Дон Жуан Прим несколькими годами старше Серрано, но не такого высокого роста как он. У него широкая грудь, крепкие плечи, и все-таки он худощав, как большая часть испанцев. Его лицо с добрым, ясным выражением отличается изысканной бледностью, но черные как смоль волосы и густая борода эффектно оттеняют его. Взгляд больших темных глаз в высшей степени привлекателен и выражает мужество, уже не раз выказанное им во многих сражениях.

Такого друга всегда желал себе дон Серрано, и потому между товарищами, стремившимися к одной цели, скоро завязались самые тесные отношения. К ним охотно присоединился еще капитан Олоцага, который, несмотря на нежное телосложение, имел твердую осанку и поражал своих приятелей умением держать себя и глубоким знанием жизни и людей.

Он имел чрезвычайно изящные и тонкие черты лица, был всегда тщательно одет и причесан, а его руки, настолько нежные, что в нем едва ли можно было заподозрить искусного фехтовальщика, никогда не оставались без тонких перчаток.

Однажды, вскоре после приезда Франциско, трое молодых офицеров, имевших столь различные чины, сидели в высокой, со сводчатым потолком комнате дворца, предназначенной для гвардейцев королевы.

Прежде чем подслушать их разговор и продолжить наш рассказ, обратим внимание на расположение комнат мадридского дворца, так как это представляет для нас большую важность.

Дворец виден из любого места столицы, так как лежит на возвышении.

Образуя большой четырехугольник, он с одной стороны окружен каменной террасой, упирающейся в главный портал с двумя колоссальными львами по обе стороны, а вдоль террасы стоят огромные старые, поблекшие статуи. Задняя часть дворца примыкает к малому двору, образуемому жилищами придворных чиновников и слуг, передний же фасад слева граничит с великолепным парком, орошаемым рекой Мансанарес, которая протекает через весь Мадрид, а справа — с большим двором, где стоит караул и откуда на улицу ведут особые ворота.

Обширное высокое здание имеет серый, тусклый цвет. Стены безобразно толсты, двери и порталы образуют остроконечные своды, а окна верхнего этажа сводов не имеют. Если вы войдете через главный подъезд с террасы в широкий коридор, поддерживаемый мраморными колоннами, посредством которого можно разделить дворец на четыре части, то вас невольно поразит неприятное чувство.

Здесь почти темно, между колоннами ходит взад в вперед караульный, шаги которого глухо отдаются на каменном полу, в полумраке коридора то быстро проскользнет сгорбившийся монах, то пробежит слуга в шитой ливрее. Этот коридор перекрещивается с другим, также длинным и темным, который соединяет парк с большим двором. Между колоннами у самого входа широкие мраморные лестницы с обеих сторон ведут наверх, в более светлые коридоры, а оттуда направо — в покои короля, теперь предназначенные для правительницы Марии Кристины, налево — в покои королевы Изабеллы. Между этими обеими четвертями, которые сзади соединяются потайным коридором, находятся тронный зал и зал для коронации, где хранятся государственные регалии. В третьей четверти живет принцесса Луиза со множеством служанок и придворных дам, потом идет большая картинная галерея, и наконец, четвертую часть занимает собор, как это видно еще издали по высокому позолоченному куполу. Подробное описание отдельных комнат отложим до того времени, когда введем в них читателя, теперь же вернемся в большую комнату со сводами, предназначенную для королевской гвардии и расположенную в конце того коридора, который соединяет парк со двором; как раз вблизи этой комнаты, которая запирается стеклянной дверью, находятся лестницы и коридоры, ведущие в покои регентши, так что она, в случае надобности, тотчас может позвать на помощь свою гвардию и дворцовый караул.

Дежурная комната королевской гвардии, выходившая окнами в большой двор, также производила неприветливое впечатление, оттого ли что слабо была освещена, оттого ли что своды потолка отбрасывали мрачные тени. Потемневшие, потрескавшиеся картины висят по стенам.

Вокруг стола этой комнаты, скудно уставленной мебелью, сидят Серрано, Олоцага и Прим и ведут оживленную беседу. Перед каждым из них стоит недопитый стакан хорошего французского вина.

— Все случилось так, как я вам говорю, дон Серрано. Это были Леон и Борзо.

— Генералы — друзья моего отца…

— Они арестованы и посажены в тюрьму. Говорят, герцог Луханский боялся заговора, — рассказывал Прим, между тем как Олоцага с таким спокойствием смотрел на свое вино, как будто услышанное не являлось для него новостью.

— Если правда, что вы рассказываете, Прим, то я начинаю сомневаться, можно ли найти счастье в высших сферах общества. Леон и Борзо достигли своего положения храбростью и воинскими заслугами, а тут вдруг, по одному знаку сильнейшего, их низвергают совершенно безвинно!

— Говорят даже, что уже подписана смертная казнь обоих генералов.

— Приказ подписывается в настоящую минуту, — поправил Олоцага.

— Не может быть, господа, — воскликнул Серрано. — Разве от герцога зависит жизнь этих людей? Разве он имеет право убивать их за то, что они придерживались другого мнения?

— Тише, юный друг, тише, — сказал Олоцага, вставая и кладя руку на плечо Серрано. — Тот, о ком вы говорите, мог спускаться по лестнице мимо этой комнаты и слышать ваши слова! Не забудьте, не все можно высказывать что на уме! Но для вашего утешения сообщу вам, — продолжал Олоцага таинственно и вполголоса, — что жизнь Эспартеро также висит на волоске!

На лестнице, ведущей на половину регентши, послышались голоса и шаги. Серрано вскочил.

— Я должен удостовериться! — сказал он удивленным друзьям, надел свою каску и вышел в коридор через стеклянную дверь.

Вверху на лестнице показался свет. Сперва появился слуга, держа в руках подсвечник, за ним медленными шагами с бумажным свертком в руках проследовал Эспартеро, герцог Луханский в сопровождении двух адъютантов.

Серрано ударил себя в грудь и, как предписывал церемониал королевской гвардии, дотронулся до пола шпагой, вынутой из ножен.

Эспартеро сошел с лестницы и поприветствовал молодого, знакомого ему дворянина.

— А, дон Серрано, вы чем-то озабочены? У вас есть просьба ко мне?

— Не от себя лично, господин герцог, а от имени дона Мигуэля Серрано из Дельмонте! — твердо отвечал Франциско.

Эспартеро подал знак своим адъютантам идти вперед, слуга со свечой отступил назад.

— Говорите, что такое?

— Отец мой имеет честь быть другом знаменитых генералов дона Леона и дона Борзо.

Взор герцога омрачился, он с удивлением посмотрел на молодого дворянина.

— Это налагает на сына обязанность осведомиться об их участи, так как прошел слух, что они подвергнуты тюремному заключению! — продолжал Франциско по-прежнему твердым голосом.

— Объявите вашему отцу, что с обоими генералами поступили, как они этого заслужили! Они — мятежники и через два дня взойдут на эшафот! — сказал Эспартеро не без раздражения. — Я говорю это вашему высокочтимому отцу, но не вам, дон Серрано, и смею напомнить, что ваш юношеский пыл завел вас слишком далеко!

— Так я от его имени прошу у вас милости, ваше высочество!

— Через два дня вы, лейтенант Прим и капитан Олоцага — сообщите им мое приказание — должны будете присутствовать как свидетели при смертной казни обоих генералов, задумавших мятежные планы. Вот вам мой ответ на вашу неосторожную просьбу! Пусть это послужит вам уроком и напомнит о необходимости соблюдать суровую дисциплину на том поприще, которое вы избрали.

Эспартеро сделал ему знак удалиться и, свернув по коридору за угол, скрылся из виду.

Франциско стоял погруженный в раздумье; из сочувствия к участи друзей своего отца он лишился расположения герцога и получил ужасное приказание присутствовать при казни генералов, хотя им руководило доброе намерение.

С таким убеждением возвратился он в дежурную комнату, чтобы тут же сообщить своим друзьям, что им предстояло; но Прим и Олоцага уже вышли, должно быть, спустились к офицерам дворцового караула, всегда находившимся в хороших отношениях с дежурными королевской гвардии.

Франциско поэтому остался один в большой комнате. Он допил свой стакан, положил шпагу перед собой на стол и сел в то кресло, которое стояло против высокой стеклянной двери, ведущей в длинный, слабо освещенный коридор, так что свободно мог обозревать его насквозь. Он сделал это не из осторожности, потому что Серрано принадлежал к числу тех людей, которые смело встречают всякую опасность, не ведая страха. Напротив, он сделал это для того, чтоб понаблюдать, насколько справедлив был один слух, ходивший между дворцовой стражей, и притом спокойно предаться своим мыслям. Дело в том, что некоторые солдаты уверяли, будто уже с давних пор по временам около полуночи замечали в большом коридоре, который вел из парка мимо дежурной комнаты на половину королевы-матери, мрачную тень, совершенно походившую своими очертаниями на фигуру покойного короля. Рассказ о привидении потому заинтересовал Серрано, что его видели всегда несколько человек разом. Прим и Олоцага смеялись над незадачливыми свидетелями диковинного явления, особенно последний делал ироническую мину, как будто хотел сказать: «Молодцам, верно, все это приснилось» или «Позвольте мне оставить при себе, что я об этом думаю!»

Но любопытство Серрано и его страсть ко всяким приключениям уже давно побуждали его подкараулить как-нибудь тень короля; поэтому он налил себе еще вина из початой бутылки, расположился в кресле и стал смотреть через стеклянную дверь на длинный коридор, противоположный конец которого был совсем в тени.

Пока он сидел таким образом совершенно один, перед ним невольно начали воскресать картины былого. Особенно живо представлялся ему прелестный образ -Энрики. Что с ней случилось, где она сейчас? Эти вопросы так сильно занимали его, что он не слышал, как часы в соборе глухо пробили двенадцать.

— Она, верно, возвратилась в Дельмонте, — шептал Франциско, утешая себя. — Энрика любит меня горячо!

В эту минуту, когда он был погружен в мечты, послышался издали такой звук, какой издает дверь, давно уже не отпиравшаяся.

Франциско быстро очнулся и начал прислушиваться. Звук отворяемой двери повторился явственнее.

Как ни был смел и мужествен дон Серрано перед каждым противником из плоти и крови, при мысли о молве, с недавнего времени вновь ожившей среди солдат, им овладело смутное чувство суеверного страха. Вдруг ему показалось, что в темном коридоре поблизости от двери в парк действительно мелькнула чья-то тень.

Дверь в парк всегда была заперта. Неужели она издала тот свистящий звук? Не может быть!

Но Франциско все-таки тихо приподнялся и стал смотреть в коридор с напряженным вниманием… Глаза его не обманывали… Вдали, в темном конце коридора, яснее и яснее обозначилась тихо приближающаяся фигура; Франциско схватился за шпагу, холодная дрожь волнения пробежала у него по спине, так как он своими глазами видел подтверждение того, чего не мог себе объяснить. Серое привидение в длинном плаще, в глубоко надвинутой на лоб испанской шляпе медленно шествовало по плохо освещенному коридору. Вот оно достигло места пересечения двух коридоров. Лица совсем не было видно, рук тоже нельзя было различить. Солдаты между колоннами в ужасе бросились по сторонам, громко призвав на помощь небо и осенив себя крестным знамением.

Тень короля по безлюдному коридору направилась к покоям регентши.

Ниоткуда не раздалось крика: «Кто идет?» Ни один из караульных не посмел остановить привидение, окликнуть его или преградить ему дорогу штыком. Скрывшись из глаз караульных, оно все ближе стало подходить к дежурной комнате королевской гвардии.

Тогда Серрано с шумом отворил стеклянную дверь, отделявшую его от привидения.

— Кто ты такой, что ночью расхаживаешь по коридорам? — крикнул он.

Привидение на мгновение приостановилось, потом медленно продолжило свой путь, не обращая внимания на оклик.

— Стой и отвечай… или я проколю тебя своей шпагой! — угрожал Серрано. — Меня привидениями не запутаешь, отвечай или я колю!

Серрано взмахнул шпагой, намереваясь исполнить то, о чем он объявил твердым голосом.

Тогда привидение откинуло на плечи капюшон плаща, бородатое лицо показалось из-под шляпы — это был живой человек, стоявший в угрожающей позе перед Серрано.

— Прочь с дороги! — вполголоса басом пробормотала тень.

Высокая фигура незнакомца теперь вся была видна, а мрачное лицо с большими темными глазами приняло гневное, дерзкое выражение.

— Не отступлю ни на шаг, а если не ответите, кто вы такой и почему позволили себе так гнусно обмануть стражу, вы живой не уйдете отсюда! — решительно закричал Серрано и взялся за шпагу.

Тогда привидение освободило из-под черного плаща свою руку, в ней сверкнул револьвер.

— Вот тебе мой ответ, бессовестный! — сказал вполголоса незнакомец и выстрелил в Серрано.

Звук выстрела громко пронесся по коридорам дворца. Караульные смутились, но никто не осмелился пойти к месту, где он раздался.

Серрано упал с восклицанием: «Энрика!». Выстрел незнакомца ранил его. Воротник обагрился кровью. В ту же минуту с большого двора стремглав бросились на выстрел Прим и Олоцага.

Прим, увидя фигуру, растворившуюся во тьме коридора, в изумлении отшатнулся и невольно проговорил: «Мунноц, герцог Рианцарес!»

Олоцага с криком сострадания бросился к раненому Серрано.

Лестницы, ведущие в комнаты верхнего этажа, осветились, прибежали слуги с подсвечниками и, по приказанию правительницы Марии Кристины, отнесли незадачливого героя в передние покои. Тотчас же послали за лейб-медиком.

Регентша не удостоилась выразить сочувствие слишком усердному молодому дворянину, как она его назвала; и только молодая королева Изабелла, услышав о несчастном случае, послала своих приближенных узнать о состоянии дона Серрано.

— Скажите, что последствий не будет! — говорил уже совершенно пришедший в себя Франциско посланным королевы.

Пуля, проходя через толстый, обшитый золотым позументом воротник, утратила большую часть своей силы и только слегка оцарапала шею Серрано. Но даже и эта маленькая рана повлекла за собой значительную потерю крови и ненадолго лишила его чувств; теперь же, хотя и бледный, но с веселыми ясными глазами, лежал прекрасный молодой дворянин на походной кровати, на скорую руку устроенной в одной из комнат регентши, а Прим, по предписанию доктора, прикладывал компрессы к его ране. Серрано пожал ему руку в знак благодарности и взглянул на Олоцагу, который от души радовался, что рана не имела опасных последствий. Он подошел к улыбающемуся больному и, дружелюбно усмехаясь, сказал ему:

— Ничего, мой юный друг… пусть такие привидения расхаживают ночью сколько им угодно!

Это была тайна мадридского двора!

ЭШАФОТ

Рано утром пятого сентября 1843 года на улицах Мадрида раздался глухой барабанный бой, который заставил вскочить с постелей сонных жителей столицы; на этот день было назначено страшное зрелище, и скоро длинные вереницы людей потянулись на Пласо Педро, где за ночь был устроен черный высокий эшафот; мадридскому палачу, седому Вермудесу, который более двадцати тысяч раз обрушивал свой топор на шеи несчастных страдальцев, предстояла сегодня двойная работа.

Пласо Педро, обширная, окруженная низенькими домами площадь поблизости от Толедских ворот, с незапамятных времен служила местом смертных казней, и там, где стоял эшафот, пролилось столько человеческой крови, что земля, наверное, на сажень в глубину была напоена ею.

И все-таки на этом проклятом месте продолжали погибать люди по приказанию других людей! Мы возмущаемся жестокостью язычников, но скоро узнаем о таких верующих христианах, в сравнении с которыми язычники с их кровавыми жертвами покажутся невинными детьми!

Как раз у Пласо Педро находится здание инквизиции с отделениями для пыток, которые при свете факелов доминиканских монахов наводят ужас.

Помощники Вермудеса, в красных рубашках, в коротких, подвязанных красными лентами штанах, без чулок, искусно умели устраивать эшафот. Доски были уже обструганы, бревна отмерены, когда старому Вермудесу было отдано приказание к утру приготовить свой топор, так что работа живо поспела за одну ночь.

Помощники срубили четыре высокие широкие ступени, а наверху устроили площадку футов сто в квадрате, приделав к ней прочные подпорки и крепко сколотив ее гвоздями, чтобы эшафот не рухнул вместе с палачом, если преступник будет неистово упираться. Потом они накрыли окрапленные кровью доски черной материей, разложили ее на ступенях и обвернули ею плаху, которую прикрепили посередине площадки; тогда работа их была окончена.

Барабанный бой, производивший тягостное впечатление, замолк. Пласо Педро битком наполнилась народом, жаждущим зрелища. Богатые разместились в непосредственной близости от эшафота. В окнах домов и даже на плоских крышах торчат головы, тесно прижатые одна к другой. Черный эшафот, как ужасное наследие прежних столетий, возвышается среди площади при блеске яркого утра, золотое солнце разливает лучи свои на эту черную точку.

Вдруг вдали снова раздается грохот барабанов. Солдаты вывели из тюрьмы приговоренных к смерти генералов Леона и Борзо, чтобы конвоировать их в последний раз.

Страшное шествие приближается.

Впереди едет герольд, держа смертный приговор в руках, потом офицер того отделения войска, которое командировано для присутствия при смертной казни, подле него военные свидетели — дон Олоцага, дон Жуан Прим и дон Франциско Серрано, рана которого так быстро зажила, что он не мог уклониться от исполнения приказа Эспартеро. Их сопровождают барабанщики и рота солдат в парадных мундирах. Широко шагая, чтобы поспеть за ними, идут три священника с обнаженными головами, так что лысины их блестят на солнце. За ними следует множество монахов, точно так же обнажив опущенные головы. При виде генералов Леона и Борзо в народе слышится шепот. Они идут твердым шагом, гордо неся голову, без страха и колебания.

Выражение их лиц свидетельствует о том, что они приготовились к своей участи; взоры их смелы и бодры, они не вздрогнули при виде страшного эшафота, устроенного для них.

За ними шел высокий человек с черной шапкой на голове2, какую носили судьи, и с длинным черным плащом на плечах.

Никто не сопровождает его: это Вермудес, мадридский палач.

Другая рота солдат замыкала шествие, приближавшееся к черному эшафоту.

Герольд сошел с лошади, бросив поводья слуге, подошедшему к ступеням. Свидетели и офицер солдатской роты стали по обеим сторонам лестницы. Потом герольд, Олоцага, Прим, Серрано и офицер поднялись по ступеням к закрытой материей плахе, за ними проследовали монахи и священники. Когда лестница освободилась, по ней поднялся Вермудес. После всех взошли на эшафот Леон и Борзо и твердым шагом подошли к плахе. Помощники палача точно выросли из-под земли и роем окружили генералов, которые при виде их почувствовали дрожь ужаса!

И в толпе, и на эшафоте была мертвая тишина.

Герольд обнажил голову. Вермудес, подчинившись его безмолвному знаку, сделал то же.

Тогда герольд громким, далеко раздающимся голосом начал читать смертный приговор, который гласил следующее:

«Мы, Мария Кристина, правительница Испании, нашли справедливым и повелели: пятого числа девятого месяца 1843 года в восьмом часу утра обезглавить обоих генералов, Франциско Леона и Родригеса Борзо, за измену нам и нашим советникам и за мятежные планы, угрожавшие безопасности страны…»

— Неправда! — прервал герольда дон Леон громким, твердым голосом. — Не мятежные планы замышляли мы, а напротив, планы, клонившиеся ко благу страны. За такое дело не стыдно умереть! Читайте дальше!

Шепот одобрения послышался в народе.

— Угрожавшие безопасности страны, — повторил герольд.

«Собственноручно подписано в Мадриде второго числа девятого месяца 1843 года и скреплено королевской печатью».

Вермудес передал одному из помощников черный длинный плащ и шапку, так что остался в одной куртке из черного бархата, резко обрисовывающей его мощную фигуру. Седая длинная борода его спускалась до самой груди, а лоб был так велик и округл, что почти сливался с теменем, покрытым лишь немногими белыми волосами. Глаза у него были большие, взгляд безжизненный, нос с сильной горбинкой. Во время чтения приговора ни один мускул его лица не шевельнулся. Мадридский палач уже слышал не раз те же самые слова, только с другими именами. Он хладнокровно смотрел на свои две жертвы, которым сегодня предстояло погибнуть от его руки. Привычка притупила чувства Вермудеса, она сделала его холодным, так что, исполняя свою страшную обязанность, он ни разу не испытал ни малейшего волнения, лицо его ни разу не передернулось судорогой.

Красный бархатный футляр закрывал лезвие топора, который держал в правой руке за длинную блестящую рукоятку.

— Смотрите, вот подпись и печать, — сказал герольд, — делайте, что вам приказано!

Уже помощники палача намеревались, по обыкновению, схватить свои жертвы, обнажить им шеи и потащить их к плахе, уже Серрано, Прим и Олоцага отвернулись, чтобы не видеть казни двух благородных людей, приговоренных к смерти за то только, что они осмелились пойти наперекор регенту Эспартеро, как вдруг Леон поднял руки в знак того, что хотел что-то сказать. Помощники палача решили помешать ему, народ настоятельно потребовал его выслушать, и Вермудес, во власти которого находились теперь жертвы королевского произвола, дал знак отпустить его.

Леон сделал шаг вперед. Голос его был тверд и спокоен, как будто бы он обращался с речью к своим солдатам.

— Мадридцы! Борзо и Леон идут на эшафот за вас! За вас и за Испанию! Долой Эспартеро, ему не место у трона! Он ведет нас назад, а не вперед! За вас и за Испанию положить голову на плаху нетрудно, так пусть же совершится наша казнь!

Леон был истым испанцем, гордым, мужественным даже в час смерти. Ропот послышался в толпе.

— Долой Эспартеро! — раздавалось все громче и громче.

Регентша была права, когда на балу у торжествующего герцога-победителя говорила: «Мадридский народ непостоянен!»

— Ни шагу! — воскликнул в эту минуту Леон помощникам палача. — Обойдусь без вашей отвратительной помощи, не хочу, чтоб вы задушили меня прежде, чем я буду обезглавлен. Я сам положу свою голову. Окажи мне только последнюю услугу, Вермудес, отруби ее разом!

— Будьте спокойны, прочитайте свою молитву!

— Вы также отойдите прочь от меня, монахи. Я один, без посредника, сумею говорить с моим Создателем. Станем на колени вместе, Борзо, и помолимся!

Громкие рыдания послышались в толпе.

— Это герои! — произнес чей-то голос.

— Виват генералам! Долой Эспартеро! — раздались возгласы.

Олоцага тихонько взял за руку Серрано, дотронулся до Прима и шепотом проговорил, причем его тонкие, изящные черты лица засияли священным огнем:

— Слышали вы глас народа? Это был глас Божий! Они герои!

Леон кончил молитву.

— Бедная жена моя! — сказал он дрогнувшим голосом. — Прощай, брат Борзо!

Он обернулся к плахе и, став на колени, твердо и мужественно положил на нее свою обнаженную шею. Вермудес открыл красный футляр, сверкнула сталь топора, в воздухе послышался свист. Еще секунда, и голова Леона покатилась по черному сукну к ногам свидетелей, кровь брызнула на мостовую площади. Мужчины и женщины, лихорадочно возбужденные геройской смертью Леона, обмокнули в нее свои платки.

Пришла очередь Борзо, его спокойствие и твердость духа могли цениться еще выше, потому что на его глазах свершилась казнь, страх перед которой способен поколебать самую железную волю. С удивительным самообладанием он воскликнул громко:

— Я прощаю тебя, Эспартеро! — и положил голову на плаху.

Последние его слова до глубины души потрясли Серрано, Прима и Олоцагу. Они выразительно переглянулись.

Голова Борзо также отсеклась с первого удара: старый Вермудес был мастером в своем деле.

— Ну, теперь мы на многое можем смотреть совершенно спокойно, — сказал Серрано, когда они сходили с эшафота. Прим и Олоцага молча кивнули на это головой.

Толпа разошлась медленно, но на Пласо Педро долго еще раздавались крики:

— Слава Леону и Борзо, долой их судей, долой Эспартеро!

АЛХИМИК ЗАНТИЛЬО

Несколько дней спустя, вечером, молодая королева Изабелла стояла в своем будуаре перед хрустальным зеркалом в золотой раме, и намеревалась одеться в великолепное платье при помощи маркизы де Бевилль. В глубине комнаты старая дуэнья3 Марита, всегда любившая во всем сомневаться, на все возражать, покачивала головой.

Покои молодой королевы выходили, как читатель, может быть, помнит, частью в парк, частью — на каменную террасу.

Сквозь отворенные окна слабо освещенного красноватыми огнями будуара веяло запахом цветов и живительной, ароматной прохладой. Деревья, вершины которых достигали окон верхнего этажа, при бледном свете луны отбрасывали такие причудливые тени, какие вряд ли удалось бы запечатлеть на холсте самому искусному художнику.

Будуар молодой королевы убран с истинно восточной пышностью и выглядит обольстительно.

Кресла и стулья с позолоченными спинками, диваны, маленькие столики с резными ножками, богатый ковер, заглушающий шаги, канделябры с красноватыми колпаками, свет от которых нежно скользит по всей комнате, — все это вместе взятое придает роскошно убранному будуару королевы таинственную, неотразимую прелесть; здесь юная, обворожительная королева не только обнажает свои формы, уже вполне развившиеся с южной пышностью, но и открывает особо доверенным лицам свои чувства, наклонности, самые затаенные мысли, зародившиеся вне этого будуара! Маркиза де Бевилль, живая и шаловливая француженка, оригинальные, веселые выходки которой часто вызывают улыбку одобрения, более других статс-дам приближена к молодой королеве и участвует во всех ее затеях. Паула де Бевилль во всех случаях выказывала пылкость и дерзкую смелость, чрезвычайно нравящиеся ее госпоже. Пока дуэнья Марита убирала в беспорядке разбросанные книги и бумаги на письменном столе, над которым в простенке между окнами висит позолоченное распятие, Изабелла и Паула хохотали, шептались и придумывали наряд пооригинальнее.

Королева только что расстегнула тяжелое шелковое платье и рассматривает в зеркале свой прелестный стан, стянутый розовым атласным корсетом. Она стоит подле маркизы, которая принесла ей новую накидку. Точеные плечи, прекрасная шея, белизну которой подчеркивает золотая цепочка с подвешенным на ней амулетом, начинающая округляться грудь отражаются в большом хрустальном зеркале, и, право слово, на подобную картину стоит подсмотреть. Прибавьте к этому густые, превосходные черные волосы, лишенные всякого убранства и кажущиеся оттого прекраснее, голубые мечтательные глаза и выражение молодого лица, то гордое и смелое, то мягкое и меланхолическое.

Кому в эту минуту посчастливилось бы увидеть расцветающую красоту королевы и полюбоваться на этот пленительный, чудный образ, тот поистине должен был бы согласиться, что эта юная женщина — венец создания!

Изабелла украдкой улыбалась, заметив в зеркале, что ее формы становились все прекраснее и совершеннее. Маркиза, наблюдавшая за ней с лукавой улыбкой, также встала перед зеркалом, чтобы сравнить свои пленительные формы с формами королевы. Резвая француженка была большой кокеткой, что особенно нравилось в ней молодой королеве, но оказывало на нее самое вредное влияние.

Туалет маркизы, получавшей прямо из Парижа свои прелестные платья, имел тот вызывающий, обольстительный, дерзко ветреный характер, который находится у самых крайних пределов приличия и дозволенного кокетства, но ловкие и грациозные француженки умеют оставаться на этой узкой границе, не переступая ее ни на шаг.

Дуэнья Марита помогала молодой королеве надеть темное платье и прикрепить сверху коричневую широкую накидку, позволяющую покрыть и голову.

— Мне как-то страшно, ваше величество, вы бы лучше не ходили никуда ночью!

— Неужели, Марита, ты еще так плохо знаешь свою неугомонную Изабеллу, с которой ты, бывало, едва могла справиться? Чтоб я отказалась от плана, который два дня забавляет меня как ребенка и дает волю моему воображению? Нет, нет, дорогая Марита, ожидай от меня чего угодно, только не думай, чтоб я лишила себя этого очаровательного, необыкновенного приключения!

— Если с вами случится беда, — предостерегала робкая дуэнья, складывая руки, — меня со срамом и бранью выгонят из дворца!

— Будь спокойна, Марита, Изабелла ручается за все! Да наконец, что же такое может с нами случиться?

— Правительница, ваше величество, может прислать за вами или сама прийти.

— Тогда смело, не колеблясь, скажи, что королеве было угодно прогуляться в парке! — учила Изабелла престарелую дуэнью.

— А если ее величество разгневаются?

— Моя мать всегда давала мне полную свободу, если хотела сделать для меня что-нибудь приятное, а посещение знаменитого гадателя Зантильо доставляет мне несказанное удовольствие, Марита!

Дуэнья озабоченно покачала головой и оправила широкую накидку королевы.

Маркиза де Бевилль высунулась в комнату, на ней был также широкий плащ с покрывавшим голову капюшоном.

Высокие золотые стенные часы пробили десять.

— Если вы готовы, маркиза, так пойдемте скорее и не забудьте ключи от парка!

— В такой отдаленный, глухой квартал, одни, без всякой защиты, — жалобно проговорила дуэнья. — Пресвятая Матерь Божья! Чем это кончится?

Изабелла и маркиза вышли из будуара в освещенный коридор, в конце которого мраморные ступени вели к месту пересечения дворцовых коридоров. Ни лакея, ни караульного! О, удача! Обе девушки проворно скользнули вниз по лестнице, потом направились к двери в парк, через которую незадолго до того проходила тень, оказавшаяся Мунноцем, герцогом Рианцаресом.

Паула быстро, стараясь производить как можно меньше шума, сунула ключ в замок редко отворявшейся двери, задвижка щелкнула и дверь со скрипом отворилась.

Изабелла прислушалась, потом обе девушки с сильно бьющимися сердцами спустились в парк, покрытый вечерней темнотой, и заперли за собой дверь. Они обе тихонько смеялись, заранее наслаждаясь восхитительным приключением, которое ожидало их. Пройдя каштановую аллею, они миновали фонтан, вода которого блестела при лунном свете, стали пробираться к двери, выходившей на улицу.

Это было пикантное развлечение, какого молодая королева еще никогда не испытывала. Маркиза, держа ключ в своей маленькой руке, осторожно подходила к последнему препятствию.

Вдруг она слегка вскрикнула от удивления. Они увидели, что с другой стороны приближался мужчина: он должен был непременно заметить их, если бы они еще хоть шаг сделали вперед.

Паула и Изабелла живо скользнули под тень каштановых деревьев, откуда при свете луны ясно смогли разглядеть приближавшегося человека.

— Если глаза меня не обманывают — это дон Серрано, недавно нам представленный, — шепотом сказала Изабелла.

— Да, это он! — подтвердила маркиза. — Как вы думаете, не открыться ли нам ему?

— Без сомнения, ведь это замечательно, что мы встретили его. Он будет нашим рыцарем в дороге и будет защищать нас!

— А если разболтает? — недоверчиво спросила Паула.

— Об этом уж я позабочусь, маркиза. Он уже близко — скажем!

Изабелла вышла из-под тени деревьев, молодая статс-дама последовала за ней.

Франциско, до сих пор не встретивший ни души в редко посещаемом, несколько запущенном парке, поднял голову и внезапно увидел перед собой точно выросших из-под земли двух девушек, шедших весьма быстро, несмотря на свои тяжелые плащи.

— Ах… дон Серрано… вы мечтаете в летнюю ночь? — спросила лукавым тоном и с прелестной улыбкой молодая королева, немного приподняв свой капюшон на голове.

— Королева?! — с удивлением прошептал Франциско.

— Она самая… но в эту минуту только донна Изабелла, выходящая на оригинальное приключение и вдобавок имеющая счастье встретиться с кавалером, который не откажется сопровождать и защищать нас; право, наш таинственный план все более и более начинает доставлять мне удовольствие!

Серрано поклонился.

— Я душой и телом принадлежу вашему величеству! — сказал он вполголоса.

— Как вы мило умеете говорить шепотом, и как хорошо, что на вас плащ, скрывающий ваш мундир; как будто вы знали о нашем плане. Уж не маркиза ли… — Изабелла бросила на свою удивленную спутницу вопросительный, любопытный взгляд.

— Я не видела дона Серрано с того вечера, как ваше величество говорили с ним, — отвечала Паула, быстро положив руку на сердце для большей убедительности.

— Я пошутила… однако пойдемте скорее. Дон Серрано, нам предстоит путь на улицу Толедо.

— Как, ваше величество, в этот квартал, пользующийся такой дурной репутацией?

— О, с вами я без страха пошла бы, кажется, в закоулки инквизиционной палаты! Кто с таким мужеством встречается с тенями и привидениями, как вы…


Содержание:
 0  вы читаете: Изабелла, или Тайны Мадридского двора. Том 1 : Георг Борн  1  БРАТЬЯ : Георг Борн
 2  ЧЕРНЫЙ ПАВИЛЬОН : Георг Борн  4  БЕГСТВО : Георг Борн
 6  ТЕНЬ КОРОЛЯ : Георг Борн  8  АЛХИМИК ЗАНТИЛЬО : Георг Борн
 10  НАПАДЕНИЕ : Георг Борн  12  БЫСТРАЯ ПОГОНЯ ЧЕРЕЗ ИСПАНИЮ : Георг Борн
 14  УЕДИНЕННЫЙ ДОМ : Георг Борн  16  ПОСТАВЩИЦА АНГЕЛОВ : Георг Борн
 18  КАРНАВАЛ : Георг Борн  20  ПРЕРВАННОЕ СВИДАНИЕ : Георг Борн
 22  КОРОЛЬ ЛЕСОВ : Георг Борн  24  КРАСИВЫЙ ГЕНЕРАЛ : Георг Борн
 26  ЛАБИРИНТ : Георг Борн  28  НОЧЬ УЖАСОВ : Георг Борн
 30  ТАЙНЫ РАЗВАЛИН ЗАМКА ТЕБА : Георг Борн  32  ЗАВЕЩАНИЕ ДОНА МИГУЭЛЯ СЕРРАНО : Георг Борн
 34  МАРКИЗ ДЕ ЛОС КАСТИЛЛЬЕЙОС : Георг Борн  36  ТАЙНЫ МОНАХИНИ : Георг Борн
 38  АРЕСТ КОРОЛЯ : Георг Борн  40  ОТШЕЛЬНИК : Георг Борн
 42  БУКЕТ ИЗ РОЗ : Георг Борн  44  ДОН РАМИРО : Георг Борн
 46  БЕЗГЛАСНАЯ ЖЕРТВА ПАЛАЧА : Георг Борн  48  ЭНРИКА И ЕЕ РЕБЕНОК : Георг Борн
 50  ПРИДВОРНАЯ ОХОТА : Георг Борн  52  ОБЛИЧЕННЫЙ : Георг Борн
 54  ЛЕТУЧАЯ ПЕТЛЯ : Георг Борн  56  ДЕНЬ СВЯТОГО ФРАНЦИСКО : Георг Борн
 58  ПРЕРВАННАЯ ОРГИЯ : Георг Борн  60  СИРЕНЫ ГОСПОЖИ ДЕЛАКУР : Георг Борн
 62  ДИТЯ В ЯМЕ ВАМПИРА : Георг Борн  64  ПРЕКРАСНЫЕ ДНИ В АРАНХУЕСЕ : Георг Борн
 66  ПРИЗНАНИЕ : Георг Борн  68  КИНЖАЛ МОНАХА : Георг Борн
 70  БЕГСТВО МЕРИНО : Георг Борн  72  КЛАДБИЩЕ ЦЕРКВИ СВЯТОГО АНТИОХА : Георг Борн
 74  ПОХОРОННЫЙ КОЛОКОЛ : Георг Борн  76  ЧЕРНАЯ ТЕНЬ : Георг Борн
 78  МЕРУЕЦКИЙ БЛЕСТЯЩИЙ ОГОНЕК : Георг Борн  79  Использовалась литература : Изабелла, или Тайны Мадридского двора. Том 1
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap