Приключения : Исторические приключения : Игра шутов : Дороти Даннет

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21

вы читаете книгу

Роман «Игра шутов» — третья часть серии о приключениях молодого шотландского авантюриста Фрэнсиса Кроуфорда из Лаймонда. На этот раз ему поручено расследовать покушения на жизнь юной Марии Стюарт, королевы Шотландии, живущей при французском дворе. Смелый маскарад, зловещие тайны, хитросплетенные интриги яркого и жестокого мира эпохи Возрождения.

Сын мой, ты должен различать, когда голова короля приставлена к плечам простолюдина, а когда голова простолюдина приставлена к плечам короля.

Часть I

НИЗМЕННАЯ ЛИРА

Сын мой, ты должен различать, когда голова короля приставлена к плечам простолюдина, а когда голова простолюдина приставлена к плечам короля.

ВИЛКА ИЗБРАНА

Вода не выкипает, когда все в ладу друг с другом: и пища, и огонь, и котелок, а для этого человек, следящий за готовкой, опускает вилку в варево. Так он делает, но предостерегает при этом: осторожно, говорит он. Вилка в котелке.

Ей нужен был Кроуфорд из Лаймонда. Внутренне содрогаясь, чуя первые признаки надвигающейся беды, глава Тайного совета понял наконец свою государыню.

Царственная, строгая, трезвая и прозаичная, вдовствующая королева Шотландии проводила аудиенцию с присущей ей чисто французской деловитостью, стремительно добиваясь нужного результата. Это была крупная женщина, затянутая, несмотря на погоду, в пышное стеганое платье, и Том Эрскин сбился с ног, готовя ее предстоящий визит во Францию.

В самое удивительное, самое культурное, самое беспутное королевство Европы должна была в скором времени отплыть королева-мать, и с нею ее бароны, епископы и рыцари. А теперь оказалось, что ей нужен еще один человек.

Королева-мать славилась своей проницательностью — она не была шотландкой. В жилах Марии де Гиз текла густая, как масло, кровь, впитавшая в себя государственную мудрость многих поколений, и королева редко выкладывала сразу все то, что было у нее на уме. Так, она долго распространялась об охранных грамотах и курьерах, о том, кто поедет Первым, чтобы подготовить почву, и о программе визита; о подарках; о тех людях, с которыми следует встретиться, и о тех, кого лучше избегать, и лишь в последнюю очередь произнесла она такие слова:

— Нужна информация, верная информация о французских делах. Хорошо бы внедрить наблюдателя.

Никогда раньше тайный советник не находил ее безрассудной. От герцога де Гиза и далее по нисходящей все члены этой знатной фамилии, разделенной на Восемь могущественных ветвей, все эти кардиналы, аббатисы, влиятельнейшие придворные могли быть светскими, могли быть блистательными, были почти неизменно прирожденными игроками, но никто из них ни при каких обстоятельствах не бывал безрассуден.

При дворе находились братья и сестры вдовствующей королевы — Боже мой, какой еще надобен источник тайных сведений? Допустим, прошло уже двенадцать лет с тех пор, как она, рано овдовевшая француженка, прибыла в Шотландию невестой короля Иакова V, и восемь лет с тех пор, как он умер, оставив ее с младенцем-королевой на руках, лицом к лицу с войной и группировками мятежной знати. Правда и то, что за ней будут следить — шотландские бароны не в меньшей степени, чем враги ее братьев во Франции. Но если французский король, как бы ни был он дружески расположен, обнаружит соглядатая при дворе, произойдет катастрофа. Вслух Эрскин произнес:

— Мадам… предполагается, что вы едете к дочери, и больше ничего.

— Какого-нибудь наблюдателя, — невозмутимо повторила она. — Вроде Кроуфорда из Лаймонда.

Вспомнив тонкие черты, золотистые волосы, язык, острый, как корунд, на котором правят мечи, Том Эрскин ответил довольно резко:

— По всей Франции хорошо знают и его имя, и его лицо. И я совершенно уверен, что он не согласится.

Общеизвестно, что во время оно все партии в королевстве старались купить услуги Лаймонда. Торги не ограничивались только Шотландией, только государственными мужами, даже только мужами. Стоило ему захотеть, и он, наверно, приискал бы себе — а может быть, и уже приискал — и службу, и развлечение.

Королева ничуть не смутилась:

— Возможно, ему надоело бездельничать дома?

— Он не так глуп, чтобы принять на себя какие бы то ни были обязательства.

— Но ведь он может приехать во Францию?

О Боже!

— Чтобы развлечься, — сказал Том Эрскин предостерегающе. — И больше ничего.

Королева-мать улыбнулась, и Том понял, что опять недооценил ее: в города, и в дворцы, и в тюрьмы, далекие и недоступные зрению, проникали, как всегда, ее мысли. Она произнесла:

— Если Лаймонд будет во Франции во время моего визита, я останусь довольна. Так ему и передайте.

На мгновение у Тома Эрскина мелькнула мысль, что лучше бы ему заболеть, свалиться с коня, оглохнуть.

— С удовольствием, мадам, — ответил он.

Глава 1

ТЕ, КТО МОЛЧИТ НА БОРТУ КОРАБЛЯ

Если есть матросы, и гребцы, и рыбаки, то, когда судно тонет, рыбаки садятся на весла, и за всем наблюдают те, кто молчит на борту корабля.

В последний четверг сентября, через две недели после отплытия из Ирландии, ветер стих до полного штиля и галера под названием «Ла Сове» была вынуждена подходить к Дьепу на веслах.

Лучшие корабли с самыми надежными командами и опытными капитанами уже доставили во Францию вдовствующую королеву Шотландии. «Ла Сове», построенная в 1520 году, везла всего лишь ирландцев, приглашенных к французскому двору, — поручение не слишком-то важное. Капитан ее, ловкий придворный, вовсе не был моряком; команда, пользуясь послаблениями, ходила вполпьяна, а боцман месяцами курил гашиш. И вот за два часа до прибытия в Дьеп стяги и вымпелы лежали на палубе, несколько не ко времени: гребцы, покрыв шапками бритые головы, отдыхали и оправляли весла; рулевой же был слишком занят флагами, чтобы следить за ветром.

Робин Стюарт, устав от гама, нашел сиденье на корме, рядом с толстым ирландцем, который крепко спал. Ирландцев было трое, и задачей Стюарта, офицера французской королевской гвардии шотландских лучников, было доставить их ко двору в целости и сохранности. Вот уже полтора столетия шотландские лучники охраняли французских королей денно и нощно, возлагали на них корону, сражались за них, погребали их — и по праву считались элитой французской армии. И Робину Стюарту были не в диковинку самые разные поручения — в частности, сопровождать наименее значительных гостей короля.

Впереди ждала торжественная встреча на причале: приветственная речь, обед в лучшей гостинице Дьепа; ночью — хороший отдых в мягкой постели, утром — путь в глубь страны до пункта назначения. Дело не сложное, но не сулящее ни денег, ни славы. Робин Стюарт, которому в наследство достались всего лишь старые латы да вакантное место в гвардии, был неизменно и глубоко заинтересован как в деньгах, так и в славе, но долгое время питал иллюзию, что в военном деле способности и усердный труд могут возвести тебя на вершину, сколь бы сомнительным ни представлялось твое происхождение.

И лишь в последнее время ему стало ясно, что военная слава никогда не сравнится с успехом в мире интриг, и сколь бы усердно ни трудился Робин Стюарт, многие, очень многие обнаруживали куда больше способностей.

Очевидно, что дело тут было нечисто. Робин Стюарт обладал крепким аналитическим умом и всю силу его употребил на то, чтобы понять, как другим удается достичь этих кажущихся преимуществ. Также немало времени он потратил, чтобы пробить брешь в частоколе, ограждавшем солдатскую рутину, за которую, впрочем, платили сносно, от жизни, протекавшей во внутренних покоях принцев и банкиров или даже немногих прославленных богословов. И все же лучник пока не мог отказаться от своей постоянной службы, хотя повседневные ее обязанности и раздражали его.

Сейчас он огляделся, пересчитывая по головам порученных ему гостей. Рядом с ним, окутанный ядовитыми винными парами, спал секретарь принца, и тени такелажа скользили по его смуглому лицу и черным волосам. То ли от страха, то ли по привычке Тади Бой Баллах спал беспробудно или же в стельку пьян на протяжении всех этих двух недель.

Чуть поодаль Пайдар Доули, слуга принца, сидел, забившись в укромный уголок, — сомнительного вида козявка на изнанке листа. А еще дальше стоял сам принц, хозяин этих двоих, третий и самый важный гость.

Филим О'Лайам-Роу, чистокровный милезец, потомок Карбери Кошачьей Головы, Арта Одинокого, Туатала Законнорожденного и Фергюса Чернозубого, двоюродный брат Маккона, чьи два тельца белы, как свежевыпавший снег, был тонок и не слишком высок, с мягким овальным лицом, белокурой бородой и усами. В настоящий момент, подметил Стюарт, он, перегнувшись пополам, безуспешно пытался вовлечь в беседу угольно-черного раба из Туниса и тем самым загораживал проход матросам, гребцам, рулевым, солдатам, надсмотрщикам, прапорщикам, лейтенантам и даже капитану.

Покрытый потом мавр, который сидел на скамье рядом с четырьмя своими товарищами и орудовал пятидесятифутовым веслом из цельной буковой древесины, ритмично и безмолвно двигался взад и вперед, как поршень, успевая сделать двадцать четыре гребка в минуту, а голос О'Лайам-Роу, вождя клана, принца Барроу и властителя Слив-Блума в Ирландии, теплый и сердечный, все звучал и звучал:

— …И как бы нам было не согласиться, если этот рычаг был просто чудом света, как мой отец полагал, а дед весил двадцать два стоуна и последнее время был прикован к постели. Сначала его обмыли, накачав воду насосом, а потом положили крышку гроба на кучу земли подле постели и деда посадили на один конец. А на другой конец заставили прыгнуть телку. Когда крышку над ним заколотили, то уж бабка радовалась-радовалась на поминках: несладко ей пришлось, пока его в гроб укладывали…

Робин Стюарт поморщился: две недели одно и то же. Этого вельможу он впервые увидел в Ирландии, в Далки, когда О'Лайам-Роу с неуклюжим усердием вскарабкался по трапу и появился на палубе «Ла Сове»: беззаботный, спокойный, веселый дикарь в шафрановой тунике и гетрах. Вся его свита, для которой Стюарт освободил целый отсек, состояла из двоих: маленького хмурого фирболга 1) по имени Доули и сонного мастера Баллаха.

Робин Стюарт чувствовал себя уязвленным: не внешностью О'Лайам-Роу и не его одеждой и не тем, как простодушно он радовался любому бесполезному знанию, а тем, что ирландец не только сам набивался на вопросы, но и охотно отвечал на них. Знаток человеческой природы, Стюарт ликовал, когда ему удавалось самому докопаться до истины с помощью длинных и сложных выкладок, — его выводы порой поражали своей внезапностью. Стоило ему с кем-нибудь дружески побеседовать об искусстве стрельбы из большого лука — и вот, путями, известными лишь Богу да господину Стюарту, последнему становился известен годовой доход собеседника или, по меньшей мере, место, где тот учился. А тут с обескураживающей легкостью, всего за один день, лучник узнал, что О'Лайам-Роу тридцать лет, что он не женат и живет в большом и неуютном ирландском замке. Он узнал также, что у ирландца есть вдовая мать, вереница слуг и пять туатов, состоящих из членов клана: земли давали минимальные средства к существованию, однако о деньгах не заходило и речи. Стюарт выяснил также, что по числу приверженцев О'Лайам-Роу считался одним из самых могущественных вождей в оккупированной англичанами Ирландии, только ему и в голову не приходило кого-то куда-то вести.

Владелец Слив-Блума выпрямился и, довольный, отправился восвояси, по дороге запнувшись о ветхое знамя с саламандрой, а наблюдающий за ним шотландец разозлился, точно мамаша, оскорбленная в своих лучших чувствах.

— И вообще, ради всего святого: кто мне скажет, что такое туат?

Он произнес это вслух, и совсем рядом прозвучал ответ:

— Это, мой дорогой, тридцать балли, А если вы спросите, что, ради всего святого, значит балли, то я вам отвечу: каждый балли держит по четыре гурта коров, и ни одна из них с другой в этом мире не встретится, бедная животинка. — Толстый черноволосый ирландец на соседнем сиденье поскреб в затылке и вновь сложил руки на пухлом животике. — Разве О'Лайам-Роу вам не рассказывал? Стоит лишь упомянуть о чем-нибудь, как О'Лайам-Роу все вам разжует в кашицу и в рот положит.

Господин Баллах, то сонный, то пьяный, до сих пор ускользал от внимания лучника. Но сейчас на смуглом, ленивом, небритом лице он подметил, как ему показалось, разочарованность, ум, возможно, даже остатки высоких стремлений — впрочем, все это пропадало, тонуло в подобострастии и цинизме. Робин охотно вступил в беседу:

— И давно вы на службе у принца?

Ответ господина Баллаха был краток:

— Три недели.

— Хватило и этого, а? Вам бы надо было сначала навести о нем справки.

— Надо бы оно надо, да только кто бы мне ответил? Мужик живет в своем болоте — и ни один черт во всей стране в глаза его не видывал. От парня, который приходится другом кузену моего кузена, — в припадке пьяной откровенности излагал господин Баллах, — я услышал, что принц повсюду ищет настоящего ученого оллава, который говорил бы за него по-французски, — и вот я здесь.

О'Лайам-Роу французского не знал. То, что он знал английский, уже было приятной неожиданностью. Франция из самых низменных побуждений оказывала гостеприимство многим могущественным вождям этой поверженной страны — и лучшие мастера интриг потели над составлением и распутыванием заговоров, выражаясь исключительно по-гэльски и по-латыни.

— А что такое оллав? — спросил господин Стюарт.

Мастер Баллах торжественно возгласил:

— Наемный оллав — это тимпан сладкозвучный, это знак того, что хозяин дома — знатный, богатый вельможа и к тому же читает книги. Оллав высшей ступени — это ученый, певец, поэт, все в одном лице. В его песнях и сказаниях речь заходит о битвах и странствиях, о бедствиях и приключениях, об угоне скота и захвате добычи, о налетах, о битвах, о любовной игре и о похищениях, о сокровищах и разрушениях, об осадах, пирах и злодействах — и легче слушать, как режут свинью, чем вытерпеть хоть половину всего этого. Я, — добавил господин Баллах с горечью, — оллав самой высокой ступени.

— Ну, так здесь вы попусту теряете время, — заметил Робин Стюарт. — А могли бы заработать кучу денег. Ведь, ради Господа Бога Всемогущего, разве не затем вы сочиняете вирши?

— Как, по-вашему, я заработаю кучу денег, когда закон велит всем говорить только по-английски? — вскипел было господин Баллах, но быстро успокоился. — О'Коффи, который держал школу бардов в наших краях, собрал такую команду для игры в хоккей на траве, что вы бы просто разинули рот. Я был пятнадцатым ребенком в семье, и самым шустрым к тому же — так мне ли было возражать, когда отец и О'Коффи договорились? Пятнадцатым. И самым шустрым…

Мастер Тади Бой Баллах пригладил черный камзол сомнительной свежести, расправил обвисшие серые оборки воротничка и запахнул на коленях запачканные полы длинной мантии.

— Передайте-ка мне эту флягу, а?

Но было слишком поздно. Шквал уже надвигался — спокойную гладь моря прорезал струящийся шрам, и на пути его оказался «Гуден Роос», трехмачтовый галеас, все паруса на котором были подняты. До того момента неподвижная, «Ла Сове» дернулась и неспешно заскользила вперед. Мастер Баллах отхлебнул кларета из кожаной фляги. Стюарт сидел, сложив руки на груди, и вдруг увидел, как качнулась голова О'Лайам-Роу, и пятьдесят весел взвились, закрыв красное предзакатное солнце, и вновь упали в зеркальную зеленую тень.

Весла взметнулись снова, но тень осталась. Для галеры, скользящей по голубым водам Ла-Манша, солнце исчезло, когда тысячетонный галеас приблизился к ней с подветренной стороны.

Галеас был фламандский, с нечищеным днищем, и шкоты поставлены так, что порыв западного ветра подхватил тяжелый корабль и мчал его теперь прямо на галеру. Этот же шквал обрушился и на «Ла Сове». Мастер Баллах уронил свою флягу, сиденья на корме заскользили — галера накренилась, ванты заскрежетали, а решетчатая, в сто пятьдесят футов длиной обшивка ощетинилась, обросла, будто перьями, длинными веслами, которые перепутывались, колотились друг о друга или с грохотом ходили в уключинах. Тень галеаса сгустилась, и капитан, вопя, выбежал на мостик. Гребцы по правому борту вскочили на ноги. Волны нахлынули на опустевшие скамьи, зашипели, загрохотали, и в это мгновение послышался громовой голос О'Лайам-Роу, который вместе с двумя десятками человек скользил по палубе среди шатров, штандартов и открытых сундуков:

— Ключи! Ключи от ножных кандалов, ты, болван, чертов ублюдок!

Стюарт стоял, держась за поручень. Он услышал эти слова и увидел, что галеас, на носу которого скопились люди, бледные от волнения, стал наконец разворачиваться круто к ветру. Но тяжелый корабль не слушался руля. Он повернулся к галере правым бортом и неумолимо надвигался: все паруса его трепетали на ветру. — Полоска воды между двумя кораблями все сокращалась и наконец исчезла совсем: галера содрогнулась от толчка, раздался треск, грохот, невыносимый скрежет. Двадцать длинных весел по правому борту переломились при столкновении, и двадцать острых обломков — веретена из полированного бука и сращенного свинца — вонзились в живую плоть, пригвоздив к скамьям и воров-христиан, и пиратов-язычников. Все замерло, когда корабли сцепились; затем «Гуден Роос», подчинившись наконец рулю, накренился и отошел в сторону, и волны ринулись в пробоину на борту «Ла Сове».

Охваченный паническим ужасом, не представляя, что делать, Стюарт прижался к борту. Он видел, что неопытная, никем не управляемая, потрясенная случившимся, сильно поредевшая команда тоже не знает, что предпринять. Боцман исчез. Капитан, весь мокрый от брызг, держался за грот-мачту и что-то кричал, обращаясь к нависающему галеасу. Ирландцев нигде не было видно — наконец, сделав несколько шагов по скользкой, ходящей ходуном палубе, лучник разглядел О'Лайам-Роу, который спускался с кормы по трапу, и двух черноволосых кельтов, скакавших по главному мостику, задраивавших люки и швырявших в море спутавшиеся, промокшие флаги.

«Ла Сове» начала погружаться. Правый ее борт оставался сухим и крепким, а в пробоину по левому борту с бульканьем и свистом затекала вода. Галеас, повредивший обшивку при столкновении, все еще стоял рядом. Рулевой сумел направить «Гуден Роос» против ветра, но от столкновения корабль вновь сбился с курса. Он неуклюже лежал в бейдевинде и никак не мог удалиться с пути злополучной галеры, а свежий сентябрьский ветер наполнял широкие паруса и неумолимо гнал галеас назад к тонущему судну.

О'Лайам-Роу с ломиком в руке на миг показался на нижней палубе по правому борту и исчез в отделении для гребцов. Пустая затея, продиктованная милосердием. Однако Стюарт устыдился своего бездействия и сам спрыгнул вниз, где его закружило, как щепку в водовороте. Моряки, безмолвные от страха, пробивались к единственной целой лодке, а следом бежали первые раскованные рабы. Стиснутый со всех сторон, Стюарт двигался в толпе, и тут на правый борт с шипением и свистом обрушилась волна. Все разбежались, неистова крича, прикрывая головы руками. В последний раз тень галеаса нависла над кренящимся, оседающим кораблем.

И тогда раздался свисток. Он раздался дважды, а затем прозвучала команда, ясная, краткая, невозмутимая:

— On va faire voile. Cassw trinquet! Timonier, orse [1].

На борту остались еще разумные люди, готовые подчиниться, и Робин Стюарт был в их числе. Стремительно бросились они к бегущему такелажу свернутого треугольного паруса, зависшего высоко в небе. Поспешно размотали канат — и над морской пучиной, среди неистовства разгневанных богов, стали тянуть, собрав все силы, чтобы освободить парус и уловить спасительный ветер. Длинный, змеящийся пеньковый канат развернулся с треском, но парус, крепко привязанный к нок-рее, оставался неподвижным.

Стюарт, не сводя с топа мачты воспаленных глаз, дергал вместе со всеми — еще раз, и еще, и еще. Парус не шелохнулся. Галеас придвинулся ближе. За левым бортом показались головы пловцов. Ялик с правого борта упал в море и перевернулся. Раскаты волн, перекрывавшие и шум ветра, и скрип древесины, и крики раненых сделались громовыми, когда корабли снова сблизились. Стюарт, сдирая кожу с ладоней, тянул канат в изматывающем общем порыве — но все было напрасно.

Кругленький, плотный, невысокий человечек, весь блестящий от соли, проворно схватился за канат, свисающий с мачты. Полы его черной мантии развевались на ветру, а грязные руки быстро-быстро перебирали снасть. Господин Тади Бой Баллах, оллав, поэт, ученый, пятнадцатый ребенок в семье и самый шустрый, взобрался на фок-мачту, влез на самый верх и, повиснув на шестидесятифутовой высоте над раскачивающейся палубой, с ножом в руке принялся исследовать найтовы. Он что-то отрезал, осторожно, со знанием дела, затем быстро соскользнул обратно на топ и подал знак. Люди внизу вновь принялись тянуть.

Снасти заскользили, раздался треск — и четыреста ярдов парусины соскочили с реи, развернулись и наполнились ветром. «Ла Сове» дернулась, и все, кто находился на палубе, попадали навзничь. Галера вздрогнула, выпрямилась, подталкиваемая ветром, подняла от поверхности моря разбитый борт, набрала скорость и, обойдя широкую корму галеаса, тихо поплыла прочь. На «Гуден Роос», оставшийся позади, уже начали поднимать пловцов.

Робин Стюарт, ослабевший, засунув под мышки ободранные ладони, стал снова пересчитывать своих ирландцев. Сначала он увидел Пайдара Доули, который сбивал с гребцов ножные кандалы, затем золотистая голова показалась из-под скамейки и поднялась к розовеющему вечернему небу.

— Лайам абу! [2] — Филим О'Лайам-Роу, принц Барроу, властитель Слив-Блума, хрипло провозгласил победный пэан 2) своих предков.

— Лайам абу! — кратко отозвался его оллав с фок-мачты, и точно грязная дождевая капля соскользнула на палубу.

Глава 2

ДЬЕП: ЯМА И ОЛЕНЬ

Что же до ямы, какую выкапывает нерадивый охотник: олень, которого он гонит, и олень, которого он не гонит, так или иначе попадают к нему.

Дьеп, город лип, погрузился в сон. На стенах, у моста, у широких городских ворот стража несла караул. Лодки рыбаков вышли в море. На реке, там, где галеры лежали, словно киты, кормою к причалу, мерцали огоньки, и маяк светился над отмелью. На улицах пахло селедкой и свежей краской — последняя не выветрилась еще со времени приезда шотландской королевы; то тут, то там развевались в темноте забытые флаги с гербом Гизов.

Все вельможи уже отправились в глубь страны. Наутро за ними должны были последовать и ирландские гости французского короля, но этой ночью мягкие перины отеля «Порк-эпик» приняли их в свои объятия после тягот морского путешествия — и в гостинице не светилось ни одно окно.

В «Ла Пансе», красивом доме Жана Анго, бывшего коменданта крепости, тоже было темно, однако по крайней мере один из его обитателей не спал. Неподвижно стоя на террасе у тихо журчащих фонтанов, глядя на беседки Жана Анго, где искрились мраморные остовы аттических богов, и на реку, залитую лунным светом, Том Эрскин терпеливо дожидался посетителя.

Шаткий мир, установившийся в последнее время в Европе, означал для шотландских политиков бесконечные, хлопотные разъезды и еще более хлопотные переговоры. Эрскин Остановился здесь по пути во Фландрию — а туда он ехал потому, что был тайным советником, и потому, что Мария де Гиз полностью доверялась его здравому смыслу, надежному, как компас, и твердому, как таран.

Но не здравый смысл привел его сюда, на террасу, а чистое любопытство: ему хотелось знать, каким путем проникнет в сад посетитель. И вот он ждал этой теплой сентябрьской ночью — массивный, добродушный, надежный; но поздний гость, в совершенстве постигший искусство двигаться бесшумно, прибыл абсолютно незаметно. Где-то прозвучал тихий смех, заколебался воздух, и приятный, знакомый голос раздался из темноты:

— Как ты хороша, милашка! Может, порезвимся?

— Вы здесь? — Том Эрскин быстро обернулся, всматриваясь в густую тьму. — Где вы?

— Сижу на прялке Клото 3) и стараюсь, чтобы ножницы не попали в глаз. Вот где пригодилось классическое образование.

И в самом деле, на одной из ближних статуй темная фигура сдвинулась, перевернулась и легко соскочила на землю. Том почувствовал прикосновение холодной руки.

— Явился хитрый лис, вдовицы враг. Пойдемте в дом, — сказал Кроуфорд из Лаймонда.

Лаймонд был в маске. Стройный, одетый в черный шелк, яркие волосы спрятаны под сеткой и прикрыты шляпой, он казался частью этой комнаты, как одна из принадлежавших Жану Анго серебряных статуэток флорентийской работы. Он снял маску, и Эрскин ощутил на себе тяжелый взгляд синих глаз, снова увидел безжалостную складку рта, нежную кожу, чеканные черты.

Передавая просьбу королевы-матери, ни на одно мгновение не мог он предположить, что Лаймонд согласится. Возвращаясь обратно с ультиматумом Лаймонда, ни на одно мгновение не мог он предположить, что королева-мать примет такие условия. И все же этим абсурдным отношениям — не наемный агент и наниматель, не союзники и не партнеры — было положено начало. А теперь Кроуфорд из Лаймонда, свободный наблюдатель, явился сюда, чтобы сообщить о своем присутствии. Он пробудет во Франции всю зиму и станет на свое усмотрение посвящать королеву в те заговоры, тайные козны и интриги, в какие ему удастся проникнуть. Со своей стороны, вдовствующая королева не гарантировала ему ничего, никакого прикрытия в случае провала. Такое положение вещей, казалось, устраивало обоих.

У Лаймонда с Томом Эрскином было мало общего, и личная их беседа заняла не больше времени, чем потребовалось на то, чтобы осушить два кубка вина из королевских погребов. Они сели, и Том поднял свой кубок приветственным жестом:

— Добро пожаловать во Францию.

— Благодарю вас. Полагаю, наша великолепная королева-мать добралась благополучно.

— Да, она приехала на прошлой неделе. Французский король остановился неподалеку от Руана — скоро состоится торжественный въезд, будь он неладен. Королева вскорости присоединится к нему и все время празднеств пробудет в Руане. К зиме же двор отправится на юг.

— А вы — в Брюссель. Никакой справедливости.

Они замолчали: полномочный посланник пытался угадать, как всегда безуспешно, сколь много известно Лаймонду. Эрскин ехал в Брюссель, а затем в Аугсбург, чтобы заключить мирный договор с императором Карлом или, в случае его отсутствия, с венгерской королевой, его сестрой. Этого договора не слишком желали в Шотландии, чьи искусные моряки предпочитали по-прежнему беспрепятственно грабить фламандские галеасы. Однако под давлением Франции шотландскому правительству пришлось согласиться — и за это согласие вдовствующая королева рассчитывала получить в свое время должную мзду.

Сам император относился к этому миру с подозрением, и его подозрения возросли бы, если бы он знал, что Том Эрскин едет к нему прямо из Лондона, где уже начал мирные переговоры с англичанами, теперешними противниками Карла. Договор, правда, еще не был подписан — только объявлено перемирие. Положа руку на сердце, Эрскин мог сказать в Брюсселе, что между Англией и Шотландией нет никакой торговли, никаких контактов, кроме необходимых дипломатических связей; что визит вдовствующей королевы во Францию обусловлен всего лишь естественным желанием повидать дочь; что его собственные визиты во Францию — и теперешний, и тот, что последует после выполнения миссии, — имеют своей целью всего лишь убедиться в благополучии и безопасности Марии, королевы шотландской.

Он горячо надеялся, что Лаймонд тоже считает так, но на лице ночного гостя читалось столь явное злорадство, что Эрскин усомнился. Однако Лаймонд всего лишь спросил:

— А что Мария, королева шотландская, наша светлейшая принцесса?

— Она сейчас с матерью.

Эрскин колебался, продолжать ли ему: тон собеседника не внушал доверия. Во время холодных, чопорных церемоний в Дьепе единственным ярким моментом была встреча вдовствующей королевы с семилетней дочерью, которую два года пребывания во Франции сделали жизнерадостной и своевольной. Обе прослезились: визит вдовствующей королевы был ограничен во времени; она уедет, а Мария останется во Франции и через шесть или семь лет выйдет замуж за наследника престола. Она, царствующая королева шотландская, уже успела позабыть большинство своих шотландцев.

Лаймонд осведомился:

— А теперь скажите-ка мне: кто из ваших бесценных коллег прибыл сюда вместе с королевой-матерью?

Лицо Эрскина прояснилось.

— Боже мой, Фрэнсис, да на это раз в ее свите вся свора прихлебателей… Тайный совет чуть не в полном составе. Все те мерзавцы, которых нельзя оставить без присмотра дома. Вам нужно быть осторожным.

В углу комнаты стоял маленький, богато инкрустированный спинет 4). Лаймонд допил вино, встал, подошел к инструменту и склонился над ним.

— Меня не узнают. Кто они?

Эрскин стал перечислять. Граф Хантли был среди них, и лорд Максвелл, и лорд Джеймс Гамильтон, наследник правителя. Том добавил, глядя Лаймонду в лицо:

— И оба Дугласа. Джеймс Дуглас из Друмланрига и сэр Джордж.

Фрэнсис Кроуфорд в прошлом не раз сталкивался с семейством Дугласов, и эта новость его, казалось, позабавила.

— Многообещающее начало. Кто-нибудь еще?

— Целая толпа Эрскинов.

Том ухмыльнулся. Эта семья на протяжении многих поколений служила верной опорой трона. Его жена Маргарет прибыла сюда в качестве фрейлины; Дженни, леди Флеминг, свекровь, была гувернанткой маленькой королевы; младшие сестры и брат жены — товарищами ее игр. Его собственные два брата входили в свиту, а отец, который по болезни не мог приехать, был назначен опекуном Марии с тех самых пор, как ее перевезли во Францию.

Он обрисовал расстановку сил. Лаймонд выслушал и заметил:

— Но при таком переизбытке Эрскинов — что здесь делать мне?

— Играть на спинете, — сказал полномочный посланник. — Вы чертовски хорошо это делаете.

Звонкая, чистая мелодия продолжала струиться.

— Музыка заглушает голоса. Ваши друзья и не подозревают в вас таких талантов.

— Практически все мои друзья знают, что я вообще не умею играть на этой штуковине. Что еще? Вам не надо описывать французский двор. Это… это — собрание всех блажей и всех причуд, — продолжил Фрэнсис Кроуфорд. — Я могу вам столько порассказать о Франции, что вы устанете слушать. — Пальцы его бегали по клавишам и голос смягчился. — Университеты и тюрьмы, будуары и бордели, дворцы и картины, серенады, банкеты, любовные игры, копыта и шерсть и сожжения еретиков. Постель, поножовщина и бичевание. Я знаю все истоки и тайные течения. Если есть опасность, я найду ее. Теперь мне пора.

Оба встали. Эрскин хотел было удержать гостя, но передумал. От Лаймонда требовалось только одно: сообщить, что он прибыл во Францию, и он своевременно явился на свидание. Том спросил:

— Вы давно в Дьепе?

Лаймонд удивленно поднял брови, но ответил коротко и по сути:

— Всего пять часов.

Догадка обожгла Тома, жарким пламенем разлилась по коже.

— Боже мой… неужели вы приплыли сегодня на продырявленной галере?

— Приплыл? — На лице Лаймонда впервые мелькнуло неподдельное чувство. — Да я чуть ли не шлепал вброд по воде, волоча за собой эту посудину. Нас пробуравили на рейде, галера едва не затонула, девятнадцать человек погибло, двадцать пять изувечено; капитан — простофиля, а боцман накурился гашиша до розовых слонов.

Разволновавшись, Эрскин прошел до окна и обратно.

— Я видел. Видел, как она заходила, видел пробоину, видел, как бросили якорь на траверзе, слышал пушку. Проклятье. Значит, вы столкнулись с галеасом? На девять десятых — вина моряков, на одну десятую — невезение.

— Полагаю, на «Гуден Роос» предпочитают думать, что дело в невезении, — сказал Лаймонд весело. — Ведь им же заплатили, чтобы потопить нас.

Эрскин сел.

— Вы уверены?

— Вполне.

— Кому-нибудь еще пришло это в голову?

— Сомневаюсь. Вы же слышали общепринятую версию.

Том Эрскин встал и заключил неожиданно резко:

— Этот ирландский маскарад — безумие. Как сможете вы работать, если на вас нападают, не дав даже начать? Полагаю, вы взяли имя реально существующего человека?

— Разумеется. Но его мало кто знает в лицо. Поверьте, мы постарались все хорошенько продумать.

Наверное, помогла золовка Лаймонда, ирландка Мариотта. Эрскин воскликнул:

— Так, значит, вы едете к французскому двору, чтобы король вас научил, как выгнать англичан из Ирландии? — Тут он осекся. Ирландский план всегда казался ему безумным, достойным самонадеянного глупца. Но он ничего не сказал и в награду удостоился объяснений, до которых Лаймонд снисходил редко.

— Да, — подтвердил Лаймонд. — Это — самый легкий путь внедриться в избранный круг неузнанным. Думаю, король Генрих сделает пребывание О'Лайам-Роу во Франции долгим и роскошным, чтобы он вполне прочувствовал все прелести возможного союза. Я, во всяком случае, на это надеюсь.

Эрскин невольно повысил голос:

— А покушение? Вы ведь не сможете попросить у французов защиты, чтобы телохранитель всюду таскался за вами? Кто стоит за всем этим?

Голос Лаймонда был исполнен злорадства:

— Забавно было бы докопаться кто. Как вы думаете, чем королева-мать дорожит больше — своими союзниками или своей жизнью? — Говоря это, он снял щеколду со ставней.

— Он полагает, что без французских солдат и французских денег ей не отбиться от англичан.

— А здесь, среди французов, есть партия, которая не одобряет политику Гизов, разбазаривающих за рубежом доброе французское золото. Надеюсь все же, — добавил Лаймонд, открывая окно, — что ничего серьезного не случится. Я сюда приехал развлечься.

Стоя рядом с ним, Эрскин неожиданно выпалил:

— Почему вы вообще приехали? Ведь не из-за королевы-матери?

— Королева-мать, — сказал Лаймонд, — и вы это понимаете так же хорошо, как и она сама, — предложила мне свой план лишь затем, чтобы привлечь меня на свою сторону, но ей это не удастся. В ее распоряжении сотни информаторов.

— И за каждым из них следят, — сухо возразил Том Эрскин. — Даже за моей женой.

— Я прекрасно представляю себе, — отчетливо проговорил Лаймонд, — что от меня ничего особенного не ждут. Я просто должен вызвать призрак, высвистать дьявола из морской пучины. И порадовать друзей вниманием и заботой. Времени у меня хватит на все.

Наступило неловкое, гнетущее молчание. Наконец Лаймонд поднял руку, непривычную без перстней, и положил ее на широкое плечо советника.

— Езжайте во Фландрию, заключайте ваши договоры, а здешние оргии оставьте мне. — Он отвел взгляд, повернулся к подоконнику и проскользнул в окно. — Где ты, милая Клото?

Ночь стояла темная. Том Эрскин склонился посмотреть, как хмурой богине достанутся жаркие объятия; затем мелькнула легкая тень — и поруганная мойра 5) осталась одна.

Этой же самой ночью, в более поздний час, стражник, проходя мимо отеля «Порк-эпик», заметил красное зарево за одним из решетчатых окон. Он забарабанил в дверь; поварята перебудили весь дом, а взрослые повара, конюхи и мясники ринулись наверх, в комнату О'Лайам-Роу.

Балдахин над кроватью был весь охвачен пламенем, деревянные панели на стенах тоже занялись. Со щетками, скатертями и ведрами воды слуги бросились к кровати, продираясь сквозь клубы едкого дыма, и распахнули пылающие занавеси.

Кровать была пуста — лишь съежившаяся, одинокая ночная рубашка лежала там.

Главный конюх вкупе с Робином Стюартом возглавили отчаянные поиски, которые длились, пока огонь не погас. Они обнаружили мастера Баллаха, от которого несло водкой, крепко спящим в чулане, и оставили его там. О'Лайам-Роу они нашли на чердаке, где он лежал, зарывшись в солому, рядом с Доули. С кротким изумлением воззрился он на освещенные фонарем лица, что склонились над ним, а когда завершилась взволнованная повесть, рассыпался перед главным конюхом в самых изысканных соболезнованиях. Ему, объяснил ирландец, стало холодно под простынями, и он забрался к Пайдару Доули в уютное гнездышко, где, к слову сказать, они и спали сладко, как пара только что снесенных яичек. Принц поднялся, завернулся в свой забрызганный солеными волнами фризовый плащ и отправился взглянуть на ущерб.

Опрос свидетелей и поиски виновных продолжались около часа при участии слуг, хозяина гостиницы, стражника и О'Лайам-Роу. Наконец Стюарт счел инцидент исчерпанным и отправил всех спать. Выяснить удалось немногое. Слуги скорее всего были тут ни при чем: сами они считали, что к пожару привел какой-нибудь дикий ирландский обычай. О'Лайам-Роу понятия не имел, что привело к пожару, да и знать не хотел, а только искренне забавлялся переполохом.

Когда наконец толпа схлынула, оставив принца в его комнате наедине с новой кроватью и Тади Боем, который поднялся наконец, собираясь разделить с хозяином ложе, О'Лайам-Роу закинул назад золотистую голову, зевнул, сбросил плащ и забрался в постель. Смуглый оллав не спускал с него глаз.

— Пресвятые угодники! Неужели ты взял в эти дивные края всего одну ночную рубашку?

— Правда твоя. Счастье еще, что ее на мне не было в тот самый момент. Полагаешь, это случайность? — осведомился О'Лайам-Роу, приподняв голову с подушки.

— Нет, не случайность.

— Да неужели? — Принц Барроу неожиданно открыл один голубой глаз. — А то, что мы едва не потонули сегодня вечером, — это тоже случайность?

Тимпан сладкозвучный едва удостоил хозяина взглядом.

— Сомневаюсь, — сказал он, аккуратно снимая куртку и скатывая ее. — Ваши раздоры меня вообще-то не касаются. Но уверен: кому-то очень не хочется, чтобы ты встретился с королем Франции.

Вождь клана потянулся и заложил руки за лохматую голову.

— Я уже об этом думал, — согласился он. — Но пойди-ка ты найди в наших краях парней, которые были бы на такое способны. Темной ночью угостить кинжалом — еще туда-сюда, но и на это мои земляки не горазды: уж больно лень одолела.

— Может быть, англичане? — предположил Тади.

— Правда твоя. Эти ребята любят бесчинствовать на море. Но я думаю, — сказал О'Лайам-Роу, спокойно улыбаясь на своей подушке, — что им выгодней иметь меня в союзниках и живым, чем так вот, за здорово живешь, размазать по палубе. Мы с тобой еще и в Англии попируем, а? Что ты на это скажешь? — Оллав пожал плечами. Филим добавил: — Поди-ка сюда, дружок.

Тади Бой не спеша подошел к кровати. О'Лайам-Роу приподнялся на локте, не сводя голубых глаз со смуглого, непроницаемого лица секретаря.

— Жалеешь, что поступил на место, а?

— Пока нет.

— Да нет, жалеешь, мастер Баллах. Другого бы тебе надо хозяина — нарядного, нежного, кроткого, как овечка. Разве не так, а?

Оллав не шелохнулся.

— Ты меня гонишь? — спросил он.

— Бог с тобой — конечно нет, — радушно проговорил О'Лайам-Роу. — По мне, так легче лишиться глаза. Всем известно, что я по-французски не говорю ни слова, да и английский мой изрядно хромает, особенно когда я тороплюсь. Конечно, оставайся, коли есть желание.

Напряженное лицо оллава расслабилось. Он отвернулся и, метким броском закинув куртку на стул, вновь принялся раздеваться.

— Если Пайдар Доули вытерпел двадцать лет, я-то уж несколько месяцев продержусь, — заключил он.

— Пайдар Доули — прирожденный враль. Не жди ни слова правды от человека с кривыми зубами. Дурной знак, когда собственные зубы от стыда корчатся, не могут такие россказни выносить. Ты его последнюю байку слышал?

— Есть там что слушать-то?

— А вот погляди. Когда начался пожар, наш Пайдар услышал, как кто-то открывает окно, и потом вышел на улицу посмотреть, не осталось ли следов. Помнишь ты это искусственное море, которое они тут налили на рыночной площади?

— Помню.

— А наш друг-поджигатель в спешке забыл. Вляпался туда и наставил мокрых следов по всей улице. Однако следы оборвались.

— А если оборвались, то о чем говорить?

— Правда твоя, да только вот какое дело: следы принадлежали человеку без правой пятки.

— Или с поврежденной пяткой?

— Если бы ты пытался сжечь в кровати гостя французского короля, а потом бросился бы наутек, то уж пару раз ты бы наступил пяткой на землю, как бы она у тебя ни болела, а этот тип не наступил ни разу. Интересно, — задумчиво проговорил О'Лайам-Роу, — почему он попросту не прирезал меня?

— Потому что тебя в постели не оказалось? — предположил оллав со скрытой насмешкой.

— Я полагаю, — довольно заключил О'Лайам-Роу, — что меня просто хотели припугнуть. — Он отвернулся и закрыл глаза.

Стало тихо. Тади Бой задумался. Затем почесал свою пыльную кудрявую голову, провел по подбородку испачканной в саже рукой, подумал, не помыться ли, но решил обойтись, и, наконец, прихватив со стула скатанную куртку, порылся в укромном местечке и извлек оттуда бутылку водки. Потом бросил взгляд на О'Лайам-Роу. О'Лайам-Роу крепко спал.

— Хорошо же тебя припугнули, моя персиковая киска, — сказал оллав. — Для ирландца ты чертовски несообразителен. Так вот.

И он задул свечи.

Наутро, за завтраком, они услышали приятные новости. Вот-вот должен был прибыть вельможа от французского двора, чтобы вместе со Стюартом сопровождать их в Руан. О'Лайам-Роу был польщен и заинтригован. Он уже расхвалил гостиницу, еду и персону лучника, одетого в белый с серебром стеганый камзол с девственно чистым воротничком, тонкие рейтузы и сапоги из мягкой кожи — правда, фигура, которую все эти вещи облегали, была далеко не статная.

Ни единая мысль о собственном наряде не смутила безоблачный покой О'Лайам-Роу. Сумки были выпотрошены до самого дна, и в них нашлась смена одежды, но и сегодня костюм принца Барроу, хотя целый и чистый, был столь же причудлив, как и накануне; господин Баллах же явился в своем потрепанном черном камзоле, с парой свежих пятен, посаженных за завтраком. Только Робин Стюарт считал их внешний вид и манеры чем-то из ряда вон выходящим: он знал, что лорда д'Обиньи вызвали сюда специально, чтобы тот как-то исправил положение.

Дожидаясь приезда вельможи, О'Лайам-Роу засыпал Стюарта вопросами. Например, говорит ли его милость по-английски?

— Да. Он — шотландец по происхождению, — подробно объяснял Стюарт. — У нас с ним одна фамилия. — Он прикинул, что будет прилично рассказать о Джоне Стюарте д'Обиньи. Что это — образованный, культурный дворянин, бывший когда-то капитаном личной королевской охраны, состоящей из сотни шотландцев? Что теперь он несет службу в личных покоях короля и в его распоряжении — шестьдесят копейщиков?

Когда-то он сам служил под началом Джона Стюарта. Лорд д'Обиньи и теперь оставался в некотором смысле его начальником — лучнику на дежурстве часто случалось выполнять приказы приближенных короля. Так что он мог бы поведать этим болванам всю подноготную Стюарта, дворянина королевской крови, чьи предки некогда правили Шотландией. Одна ветвь рода так и осталась в Шотландии — это были лорды Ленноксы, знатнейшая фамилия страны. А представители второй ветви заключили браки во Франции — выгодные браки, в результате которых Джон Стюарт приходился родней, пусть даже и отдаленной, и французской королеве, и любовнице короля Диане. Все Стюарты с блеском служили Франции на полях сражений, из поколения в поколение возглавляли отряд королевских телохранителей; они же подарили Франции такого знаменитого маршала, как Баярд. И были вознаграждены за службу — высоким положением, деньгами, поместьями.

Все это унаследовал нынешний лорд д'Обиньи, и все это принесло ему не больше пользы, чем Робину Стюарту его старые латы. Потому что брат д'Обиньи, граф Леннокс, после неудачной попытки жениться на вдовствующей королеве и добиться власти в Шотландии, переметнулся к англичанам, прихватив с собой десять тысяч крон, присланных французами, и тем самым утратил право на все свои шотландские поместья. Братец Мэтью, однако, с честью вышел из этой передряги, вовремя женившись на Маргарет, племяннице короля Генриха VIII и получив тем самым и богатство, и прибежище в Англии, и перспективу когда-нибудь править Шотландией от имени английской короны.

Но король Франции, страны, где Леннокс вырос, вовсе не был настроен столь же благожелательно, особенно в отношении украденных денег; и поскольку он не мог добраться до Леннокса, то схватил его брата, Джона Стюарта д'Обиньи, и бросил в темницу, лишив всех должностей и почетных званий. Нынешний король, взойдя на престол, освободил его. Тюрьма, по мнению Стюарта, дурно отразилась на его бывшем капитане.

— Шотландец! — воскликнул О'Лайам-Роу. — Ну, малыш, доставай из сундука свою латынь! Проветривай астрономию! Не посрамим нашу древнюю страну перед большими вельможами, у которых на рубашках серебряные пуговицы величиной с мельничное колесо!

Вскоре после этого явился и сам лорд д'Обиньи, полный достоинства, одетый в тисненый бархат, с завитой бородой, парой бриллиантов на камзоле и в аккуратной маленькой шляпе, расшитой жемчугом. С ним были двое молодых вельмож и священник.

Стюарт почуял запах духов еще до того, как они вошли, и сразу определил, кто из юношей прибыл. Ради забавы они надели полный придворный наряд и прихватили веера; представляя гостей, Робин увидел, как брови О'Лайам-Роу поползли вверх. Священник, возглавлявший школу гидрографии, начал было кланяться, но тактично остановился; зато молодые люди, словно сговорившись заранее, в душе веселясь, отвесили каждый по три поклона, падая на правое колено, держа берет в опущенной левой руке, а правой прижимая перчатки к животу.

О'Лайам-Роу осклабился. Лорд д'Обиньи изобразил короткий поклон, степенно подошел и расцеловал принца Барроу в обе щеки.

— Вот это запах, — одобрительно сказал О'Лайам-Роу, когда они сели. — Теперь я понимаю, в чем тут дело. О'Доннелл, спаси его Бог, явился из Франции точно такой же — весь расшитый, как подушка, и с особым запашком. Ах, простите. — Тут принц сгреб своего секретаря и втащил его в круг. — Вот мой странствующий оллав. Вы уж его извините. Все манеры из него вымыло водою — вот он, пожалуйста, трезвый до смерти. А стоит ему стаканчик пропустить — так заговорит хоть по-гречески. Однажды я велел ему петь в коровнике во время дойки — так из каждой коровы полилась чистая водка.

Лорд д'Обиньи не обладал чувством юмора. На мгновение он онемел, дородное красивое лицо его побагровело под шляпой с жемчугами. У двух франтов позади лица тоже пылали. Наконец священник, глаза которого подозрительно блестели, вступил в разговор:

— Мы все очень рады вас видеть. С прискорбием узнали об ужасном происшествии при заходе в порт.

— Воистину ужасное происшествие! Фламандский галеас. Никогда нельзя им доверять. Преступное неумение. Были отправлены письма, — резко заговорил лорд д'Обиньи, чтобы как-то прекратить неуместную веселость, так некстати овладевшую всем собранием. — Король лично выразит соболезнования.

— О, не надо соболезнований, — сказал О'Лайам-Роу. Его овальное веснушчатое лицо сияло от удовольствия. — Видели бы вы, как Тади Бой спасал корабль: раз. два, три — и он уж верхом на мачте…

Мастер Баллах долго терпел, но тут решил вмешаться и сказал с горечью:

— Принц О'Лайам-Роу, милорд, конечно, высоко ценит честь, оказанную ему его величеством королем, пригласившим его во Францию. Разумеется, Ирландия — небогатая страна. Урожаи наши скудны и дороги плохи, так что…

— Да что ты мелешь! — О'Лайам-Роу в изумлении всплеснул руками. — К Слив-Блуму ведет такая прекрасная грунтовая дорога: две коровы помещаются — одна вдоль, другая поперек.

— Но принц Барроу — человек положительный и ученый: таких и в городах ваших нечасто встретишь. И я говорю так, — старательно излагал Тади, — вовсе не из денег, какие я от него получаю, ибо вы себе глаза протрете, если, обронив, попытаетесь сыскать их в ясный полдень на белой простыне.

Молодые люди едва не задохнулись от смеха, но лорд д'Обиньи не терял присутствия духа.

— Полагаю, и вы, и ваш начальник не много знаете о нынешних порядках при французском дворе? Вы скоро будете представлены королю Генриху и королеве — она, как известно, по рождению итальянка. У них пятеро детей… — Он пустился описывать, так подробно, как только мог, всех членов королевской семьи и всех придворных, однако ни словом не обмолвился о том, что жена короля и его любовница живут, как кошка с собакой, что друг короля коннетабль 6) поддерживает королеву и что никто не доверяет Гизам, которые завоевали любовь короля и поделили между собой самые высокие посты, — везде и всюду они заправляют: у алтаря, на поле битвы, за столом совета.

— Это общество, — продолжал лорд д'Обиньи, — не может не произвести на вас самого глубокого впечатления. Цветущая культура. Вкус к прекрасному и значительные богатства. А следовательно, некоторые установления, формальности, скажем, правила этикета…

— У нас, — раздался из-за его спины скучающий голос, — запрещены дуэли.

— И отращивать волосы на лице, — нежно проворковал второй юноша, — нам тоже не разрешается.

Его милость продолжал, не оглядываясь назад:

— Моды, конечно, меняются. Но король сам утверждает для своих дворян фасон и цвет одежды, и придворным приходится подчиняться. Если вам нужен портной — пожалуйста, не стесняйтесь, спрашивайте у меня совета.

Это воззвание к эстетическим чувствам О'Лайам-Роу закончилось полным провалом.

— О, во имя всех святых, значит, и ваш туда же? — произнес вождь клана соболезнующим тоном. — Покойный Генрих VIII Английский полагал точно так же: что все мы вместе взятые и каждый поодиночке должны одеваться, разговаривать и молиться, как англичане, да в придачу и волосы на лице брить. Туговато приходилось моему отцу: борода у него росла жесткая, как проволока, бывало, вечером сбреет, а утром она уже тут как тут…

За этой речью последовало короткое молчание. О'Лайам-Роу, ничуть не смутившись, огляделся вокруг.

— А ты чего молчишь, Тади? — И добавил, обращаясь к священнику: — Язык у него мохом порос от долгого неупотребления. Поговорите-ка с ним о гидрографии.

Темное лицо оллава исказилось от обиды.

— О гидрографии, да? Вот ночью нам как раз гидрографии и не хватало: дым, упаси нас Боже, пер от вашей ночной рубашки, как от мокрого кизяка. Я и так сам не свой от этих пожаров да крушений, а тут вы еще: «чего молчишь» да «чего не говоришь».

— Я обидел тебя? — О'Лайам-Роу, сощурившись, поглядел на своего оллава.

— Пожары! — воскликнул между тем лорд д'Обиньи.

— Да, обидели.

— Но стаканчик винца поправит тебе настроение, а, Тади?

— Может быть, — пробурчал оллав, все еще дуясь.

— Пожары? О чем это он, Стюарт?

Так, к вящей досаде лучника, злополучный ночной инцидент преждевременно выплыл наружу. На красивом, румяном лице д'Обиньи отразилось крайнее раздражение. То, что говорят эти два болвана, толстый и тощий, эти пугала огородные, не имело, конечно, никакого значения. Да и случай, очевидно, пустой, однако же гостям французского короля было причинено беспокойство. Д'Обиньи бросил на Стюарта угрожающий взгляд, пробормотал рутинные соболезнования и предложил собираться в путь. Все уже было практически готово к отъезду — вещи сложены, счета оплачены, наняты лошади до Руана, — когда лорд д'Обиньи вспомнил о мадам Боль.

Он остановился как вкопанный.

— Пока мы не уехали, О'Лайам-Роу, нужно нанести один визит. Здесь, в гостинице, остановилась ваша соотечественница, очаровательная особа. Она тоже едет в Руан на церемонию. Ей так хотелось встретиться с вами.

— Да ну? — вскричал О'Лайам-Роу.

— Ее имя мадам Боль. Она вышла замуж за француза несколько лет назад — теперь он уже умер, — и у нее в Турени удивительный дом. Сама она — прелесть, такая оригинальная: ее с радостью принимают везде. Но вы, конечно, ее знаете, — тараторил лорд д'Обиньи, стремительно заталкивая обоих ирландцев в боковой коридор.

— Неужели? — слабо сопротивлялся О'Лайам-Роу.

— Насколько я мог судить по ее словам. Здесь, кажется. Да, эта леди, несомненно, все о вас знает. Проходите. — И он поскребся в дверь. Дверь открылась, и лорд д'Обиньи втолкнул принца Барроу внутрь.

— Вот он: О'Лайам-Роу, властитель Слив-Блума, и его секретарь. Мадам Боль из Лимерика. Уверен, что вы знакомы.

Знай он заранее о том, что произойдет, лорд д'Обиньи мог бы с лихвой отыграться за свое давешнее замешательство.

На скорчившейся в дверном проеме фигуре персикового цвета остановился острый, изучающий взгляд круглых, светлых глаз, которые сверкали как булавки на крепком, обветренном лице, расплывшемся в белозубой улыбке. Высоко уложенные косы, перевитые украшениями, напоминали кокон гусеницы, с мощной шеи свисали бесчисленные мотки бус. Своими крепкими пальцами она ухватила его милость за серебристый рукав.

— Бойл! — вскричала дама голосом тонким, как у летучей мыши, звенящим, радушным, приветливым. — Бойл! Джон, дорогой, ты можешь сколько угодно звать себя д'Обиньи, но держи свой язык, забывший родную речь и лижущий дающую руку, подальше от честного ирландского имени… О'Лайам-Роу!

— Мадам, — вежливо, почти шепотом отозвался О'Лайам-Роу.

Вязки бус качнулись и забренчали.

— Вот это усищи! А борода!

— Сзади еще хуже, — сказал О'Лайам-Роу извиняющимся тоном. — Вот уж две недели, как я не стригся.

— О-ох! Этих усов мне не забыть никогда! — взвизгнула госпожа Бойл. — Такое и в страшном сне не приснится. О'Лайам-Роу, мы никогда не встречались, но вот тебе моя рука. А теперь можешь меня поцеловать.

Это было зрелище: присутствуй тут Робин Стюарт, он бы, верно, испугался, что женщина прилипнет к ирландцу навеки, примотав его к себе длинными бусами. Но вот наконец они разошлись, и госпожа Бойл сказала спокойно:

— Это я понимаю — ирландская кровь: просто девятый вал… Истосковались мы тут по таким мужчинам… o'n aird tuaid tic in chabair [3], как говорится в старой сказке. А что это за воробушек прячется за твоей спиной?

— А… Это бард из Банакади. Мой маленький оллав, моя крохотулечка, госпожа Бойл.

— Боже правый! Как же зовут тебя, парень? — вскричала она, обращаясь к Тади Бою. Секретарь попятился.

— Баллах, госпожа.

— Верно, цыганского племени. И ты не обиделся на воробушка?

— Будда, — внезапно выпалил Тади Бой, — родился из яйца. Распрекрасное дело, mhuire [4], чтобы тебя несушка снесла. Несушки в этой стране — королевы, а петушки — короли.

— Но эта страна, mhic [5], не Ирландия.

— И верно — какой это бог так рождался в Ирландии? — мягко продолжил Тади. — Уж какие там несушки-то голосистые! А у хозяйки ушки на макушке: одним слушает, не снеслась ли курочка, а другим — не кипит ли водица.

Она заверещала, как птичка-моевка.

— О! О! Ну и занозистого же парня ты привез с собой. О'Лайам-Роу, да поможет тебе Бог! А ведь быстрый язык да ясная голова — вот что ценят больше всего французы, эти несчастные язычники! Одному небу известно, как позорили меня весь год наши земляки из Лейнстера, у которых мозги как мякина. Ну, садись, да расскажи мне о доме. Здорова ли твоя мать?

Так, совершенно невинным образом, начался форменный допрос по поводу семейных и общественных хроник Лимерика и Лиша. Стюарт д'Обиньи, слушая вполуха, думал, что эти двое более поднаторели в генеалогии и гинекологии, чем может позволить себе любой шотландец. Он давно уже знал госпожу Бойл и не надеялся даже остановить ее — теперь она пытала О'Лайам-Роу насчет урожаев, рыбных садков и скота. Вождь клана отвечал бодро и весело — даже тогда, когда она пару раз усомнилась в его правоте.

— С нами крестная сила, — сказала наконец госпожа Бойл, откидываясь на спинку стула. — Каким большим, роскошным мотыльком станешь ты порхать среди тихих рабочих пчел при нашем дворе.

— Не все там тихие, — заверил лорд д'Обиньи. — Приемные полны шотландцев, а они мечутся, как души в аду. Половина уже перебывала у Мейсона.

— У кого?

— У сэра Джеймса Мейсона, английского посланника. Этой девочке повезет, если шотландский трон будет ждать, пока она вырастет. У ее матери есть дворяне, которые предпочли бы теплое местечко при англичанах унылым будням при шотландской королеве. Вам нехорошо, О'Лайам-Роу?

— Нет, нет, — сказал вождь клана и выпрямился на стуле. — Только в голове что-то мерцает, и в глазах светлые круги. Нет ли в комнате дриады?

Еще одна женщина вышла из своей комнаты. Всю ее жизнь, сколько она помнила себя, мужчины немели в ее присутствии, а она была еще молода. Не стесняясь, просто выжидая, она остановилась у окна, покрытого дождевыми каплями. Было видно, что это ирландка, из рода мурругов, не широкоплечая белокурая милезка, но темноволосая, с тонкой костью: шея и плечи — один хрупкий стебелек для овального лица, широкоскулого, с ясными глазами. Черные волосы ее были уложены локонами на макушке, вокруг ушей, на затылке; длинные, они ниспадали на плечи и вились по спине. На ней было темно-синее платье без украшений; заметив, что все встали, она поклонилась госпоже Бойл и лорду д'Обиньи и опять остановилась в ожидании.

Стюарт д'Обиньи, сжав кончики пальцев, окинул ее взглядом знатока. Тади Бой, желчный и угрюмый, глазел, позабыв обо всем, отвесив темную, небритую челюсть. О'Лайам-Роу не то чтобы вдруг приобрел изящные манеры, но он поднялся, и его голубые глаза с длинными ресницами расширились и стали тверже.

— Ой, Боже ты мой, попала девка в переплет! — завизжала госпожа Бойл. Бренча ожерельями, взметая юбки, она закружилась по комнате и подбежала к вошедшей. Лицо ее горело от удовольствия. — Не обращай на них внимания, Уна. Это компания ирландцев, прибывших ко двору: такие же глупые индюки, каких ты оставила в Донеголе. На них и глядеть-то не стоит. Джентльмены, это моя племянница Уна О'Дуайер, приехала из Ирландии погостить у старой тетки и подцепить себе в мужья какого-нибудь придворного щеголя — уж об этом-то я позабочусь. Уна, девочка моя, это О'Лайам-Роу, вождь клана. Не подходи слишком близко, наступишь на усы… а это господин Баллах, его секретарь. Ты бы слышала, как он складно врет. Может, наверное, срифмовать крысу с вечной погибелью, не хуже самого Сенчана Торпеста 7).

Оправив синее шерстяное платье, девушка села, устремила спокойный взгляд на ирландцев и сказала по-гэльски, обращаясь к обоим:

— С давних времен оллавы разбежались по лесам. Что, снова пришла их пора?

С переменой языка беседа утратила теплоту. Мастер Баллах кашлянул и под взглядом О'Лайам-Роу удобнее устроился на стуле, расправил свои лоснящиеся короткие штаны и вежливо ответил по-английски:

— Пропорция, полагаю я, такова: один оллав на населенную и унавоженную четверть мили. Если оллавов не хватает, значит, условия не соблюдены.

Ясные глаза молодой женщины обратились на О'Лайам-Роу.

— Мне говорили, что у принца Барроу есть бард по имени Патрик О'Хоули.

— Вам говорили правильно, — спокойно ответил О'Лайам-Роу. — Но он чисто как медведь в берлоге. Посадите Патрика О'Хоули на корабль и покажите хоть самого святого Петра — все равно поднять ему веко не смогут четверо дюжих мужиков с крючьями.

Уна презрительно сморщилась:

— У него морская болезнь.

— Да, и к тому же он только бард, но не учился как следует, хотя в уме ему и не откажешь, а вот мастер Баллах хорошо знает все правила и каноны: приятные хвалы истекают из уст его, а к нему стекаются богатства. Но попробуйте-ка придержать его жалованье — сатиры так и посыплются из него, как голые мужики из ирландской парилки.

Такой вот опасный оборот приобрела беседа, когда Робин Стюарт подошел к дверям и попросил позволения одолжить или купить для О'Лайам-Роу новую сбрую. Прежняя была слишком стара и запущена, а соленый воздух моря вовсе доконал ее; так что практически не на чем было ехать в Руан.

С тайным облегчением лорд д'Обиньи ушел, уводя с собой О'Лайам-Роу, и голос с ирландским акцентом зазвучал по коридору: принц пустился в бесконечный рассказ о фантастическом долголетии пресловутой сбруи. Госпожа Бойл втащила в комнату Робина Стюарта и закрыла дверь.

— Иди-ка сюда, ради всего святого, да расскажите мне, вы двое, об этом витязе из Слив-Блума. Слышала я, что он странный, но не до такой же степени.

Она налила всем вина, и Тади Бой, отдавая ему должное, почти дошел уже до своего нормального состояния. Он разговорился.

— Вы же сами видели. Что тут еще скажешь? Беда О'Лайам-Роу в том, что он родился принцем и вождем большого клана, а не маленьким чудаком-книжником, у которого есть жена, пенсион и домик, где день-деньской снуют ученики-философы. Я встретился с ним в его замке, мокром каменном мешке, полном крыс. Он вас заговорит до смерти, о чем бы речь ни зашла: голова его набита самыми разными сведениями. И конечно, я в жизни не видал такого увальня. Большой его палец не знает, что делает указательный.

Стюарт ухмыльнулся. Тади Бой нерешительно поднял свой кубок в сторону девушки, которая не сводила глаз с его лица, выпил и с треском поставил кубок на подлокотник кресла. Тут госпожа Бойл сказала:

— Ты-то сам, мы слыхали, довольно шустрый и ловко лазаешь по канату. Вас теперь заставляют и в игры играть, в этой вашей школе? Что правда, то правда: учитесь вы долго…

Она залилась визгливым смехом. Девушка даже не улыбнулась.

— Учат нас бегать быстрее ветра: это в нашем ремесле основное, — с горечью проговорил Тади Бой. — А когда служишь такому, как принц Барроу, было бы еще хорошо и удобно делаться невидимым.

Уна О'Дуайер встала. Бесшумно, по-кошачьи, она пересекла комнату и забрала пустой кубок из вялых рук Тади Боя.

— Зачем было ехать с ним во Францию? — спросила она. — Сочинять сатиры в обмен на дармовую выпивку?

— Дармовую, разве? — сказал Тади. — А я-то думал, что заплатил за все.

— Парень хочет пообтесаться, — примирительно изрекла госпожа Бойл.

— Пообтесаться! Когда О'Лайам-Роу рядом торчит, как пришитый, и язык у него болтается, как трещотка у прокаженного.

— Баллах здесь ищет прибежища, — ухмыляясь, заметил Робин Стюарт. — Он вам будет рассказывать, будто приехал заработать денег, о все дело в женщинах, поверьте мне.

— А как у О'Лайам-Роу с женщинами? — спросила Уна О'Дуайер у Тади.

Господин Баллах вышел из себя:

— Я что, ясновидящий? Неделю я прожил у него в замке, и там не было никаких женщин, кроме его матушки и кухарок, и еще две недели мы плавали по морю — и он даже ни разу глазом не повел на фигуру, вырезанную на носу.

Старая дама уселась на место, хихикая, но черноволосая Уна О'Дуайер заговорила строго, как древняя богиня:

— Он не сердится, когда над ним смеются?

— Он сам посмеяться не прочь.

— Вот так петрушка, — заключил Робин Стюарт с досадой. — Его ведь пригласили, чтобы обсудить, каким способом лучше выгнать англичан из Ирландии. Это разве повод для веселья?

— О, судить да рядить он тоже горазд, — изрек оллав в каком-то диком порыве. — Говорить он может о чем угодно. И король, пожалуй, позаимствует у него парочку свежих идей, если вообще сумеет вынести его общество. Но в первую очередь, и во вторую, и в третью О'Лайам-Роу собирается предпринять маленькое частное исследование того, как живут богачи… притом предпринять его за чужой счет.

Госпожа Бойл вся затряслась от смеха, и Робин Стюарт тоже ликовал. Но черноволосая девушка резко повернулась и вышла из комнаты.

Глава 3

РУАН: ОРЕХ БЕЗ ЯДРЫШКА

Ты не можешь заставить платить налог на коров того, у кого коров нет; ты не можешь заставить платить за землю того, кто бродяжит; ты не можешь заставить голого платить за одежду, пока он не оденется; и тот, и другой, и третий — орех без ядрышка и суду не подлежит.

Уязвимый, точно краб во время линьки, кроткий, немытый, лохматый, О'Лайам-Роу въезжал в великолепный город Руан. И по милости древних, лукавых богов его, и Тади Боя Баллаха, и Пайдара Доули прибытие осталось незамеченным в тот день горожанами. Ибо через четыре дня помазанник Божий, христианнейший король Франции, великодушнейший, могущественный и победоносный Генрих II должен был войти в столицу своей провинции Нормандии впервые за три года царствования — и приготовления к этому радостному событию полностью поглотили жителей Руана.

Ирландцам повезло, что они разминулись с двором, который все это утро двигался по руанской дороге, чтобы обосноваться в аббатстве Бонн-Нувель, находившимся на другом берегу реки, где король собирался остановиться до своего торжественного въезда. Лорд д'Обиньи, сопровождавший ирландцев из Дьепа и еще накануне обеспечивший им самую лучшую и удобную гостиницу, здесь расстался с ними и отправился вместе со всеми своими копейщиками, чтобы присоединиться к свите короля, возложив на Робина Стюарта и его маленький отряд обязанность благополучно разместить О'Лайам-Роу в городе.

Они уже пересекли долину Гранмон и достигли предместий, как вдруг из одного дома на тележке, которую толкали четыре человека, выехал кит и загородил дорогу. Лошади шотландцев Робина Стюарта остановились, а конь О'Лайам-Роу взвился на дыбы. Но вождь клана оказался великолепным наездником. Принц так круто осадил коня, что попона задралась ему на голову, и тут же со своей обычной благожелательностью отдал должное неожиданному зрелищу.

— Dhia! [6] Ничего себе рыб здесь разводят в садках, да еще и ставят на деревянные ноги! Неужели не хочешь взглянуть, а, Тади?

Господин Баллах наклонился вперед. Кит, гипсовые бока которого подтаивали на солнце, вдруг клацнул челюстью и выпустил в воздух струю речной воды. Испуганные лошади попятились и затанцевали под аккомпанемент шотландских проклятий, а О'Лайам-Роу на этот раз чуть было не упал.

Зрелище открывалось восхитительное. Перед ними высились освещенные стены Руана, обрамленные мачтами стоящих на реке судов; виднелся запруженный толпою мост, а под ним — рокочущие желтые струи, но сам город был скрыт белой холстиной палаток и навесов, которые раздувались, словно паруса вышедших на берег кораблей. Около дороги стоял недостроенный павильон, украшенный полумесяцами и французскими лилиями, и вокруг него суетились плотники; позади кавалеристы выстроились в каре, репетируя парад, а чуть поодаль конюхи вытирали соломой только что выкупанных коней. В грязи завязла какая-то колесница, раскрашенная полосами, с трезубцем у колеса; а в палатке, где сплетничали стоящие на страже лучники из городской охраны, просыхали уложенные рядком рыбьи хвосты из зеленого холста, числом около дюжины.

На мокром песке отмелей кишели люди, только что вылезшие из воды, и крошечные челноки; на островах вздымались беспорядочные постройки, и где-то поодаль старательно разучивал песни нестройный хор. В воздухе словно пролетала птичья стая — все звенело от криков, ударов молота, сердитых голосов. Какая-то женщина взбиралась на мост по приставной лестнице, сжимая под мышкой лук Артемиды, и что-то кричала художнику, который скорчился высоко на щипце, раскрашивая нишу. Четверо с тележкой, сожалея, несомненно, о своей неловкости, отвезли кита к реке. Беспечно отпустив поводья, не удостоив свою свиту ни единым взглядом, О'Лайам-Роу последовал за ними.

Робин Стюарт, офицер королевской гвардии шотландских лучников, подавил тяжелый вздох и обернулся к своим солдатам, ища сочувствия. Но в глаза ему бросилось кислое, насупленное лицо оллава.

— France, mere des arts, des armes et des lois [7], — заметил Тади Бой, причем ни один мускул не дрогнул на его лице. — Полагаю, вы хотите поскорее въехать в Руан. Если вы немедленно не отвлечете О'Лайам-Роу, он вцепится в этого кита, как креветки в кишки утопленника.

Робин Стюарт открыл было рот, но ирландца отвлекло нечто совсем иное. Две всадницы как раз въехали на мост — их шелка трепетали, меха развевались, а слуги, следовавшие поодаль, носили ливрею, которую Стюарт узнал, как, впрочем, и рыжеволосую даму, скакавшую впереди. Это была Дженни Флеминг.

Дженни, леди Флеминг, была хорошенькая шотландка, к тому же вдова. Она приходилась внебрачной дочерью шотландскому королю Иакову IV и тем самым теткой королеве Марии, которую привезла во Францию два года назад и которой с тех самых пор служила гувернанткой и наставницей.

Но звание наставницы нисколько не подходило Дженни Флеминг. Марии наняли учителей, обучавших ее всем наукам и искусствам; оставалась при ней и ее верная няня Дженет Синклер. Дженни, которую самое было впору наставлять, всего лишь играла роль шаловливой подружки. Дочь короля, внучка графа, вдова могущественного и богатого шотландского барона, она, как некий мотылек, сосущий нектар, появилась на свет для роскоши и удовольствий и, родив семерых детей, сохранила в тридцать с лишним лет живой, влекущий и пышный блеск молодости.

Сейчас, оставив свиту на мосту, Дженни вместе со своей спутницей соскочила на берег. Она помахала рукой Робину Стюарту; тот покраснел и помахал в ответ, спрашивая себя, кто та полная, с тихой повадкой девушка, что следует за леди Флеминг? Он не был знаком с Маргарет Эрскин.

— Кит! Он плавает? Он пускает фонтанчик? Можно посмотреть?

Чудовищное создание лежало на мелководье. Привезшие его люди смеялись и болтали — и вдруг невиданные челюсти распахнулись, и О'Лайам-Роу, точно некий головастик, показался вместе со своими усами из левиафановых глубин. Он поклонился и разулыбался до ушей.

— Там, внутри, очень здорово: просто восьмое чудо света, хотя немного сыровато для такой розы Иерихона 8), как вы.

Леди Флеминг рассмеялась; ее свежее лицо с ямочками на щеках просто сияло от удовольствия.

— Вы ирландец?

— Один из них. Второй стоит позади вас.

Дженни обернулась. Тади Бой, косматый и неопрятный, застыл в мрачном ожидании.

— Он сердится. Почему он сердится? — осведомилась леди Флеминг.

— Хочет скорей добраться до Руана и приложиться к бутылке. Но тут, видите ли, серьезное дело, которое не терпит отлагательств… Вы, конечно, из Шотландии. Вы остановились в Руане?

С того самого момента, как она подъехала к ирландцам, Дженни так и светилась озорством; радостное возбуждение переполняло ее всю — от пламенеющих волос до туфелек на пробковой подошве. Она приготовилась было отвечать, но Маргарет Эрскин опередила ее, сказав спокойным голосом:

— Мы остановились вместе с двором. Возможно, будем иметь удовольствие встретить вас там. Матушка, нам пора ехать.

— Да, но сперва нужно познакомиться. Вы, я догадываюсь, О'Лайам-Роу. А он кто? Кажется, вас трое?

— Самый жирный чернозем, — язвительно проговорил господин Баллах, все еще стоящий позади, — славен тремя сорняками. Так гласит старая ирландская поговорка. Вы должны нас извинить. Мы дожидаемся аудиенции у короля.

Коренастая, с тихим голосом, с карими глазами на некрасивом, простоватом лице, Маргарет Эрскин, в свои двадцать лет вторично вышедшая замуж и имеющая сына от первого брака, умела сдерживать мать как никто другой, во всяком случае, с тех пор, как умер отец. Вот и сейчас, как много раз до того, она пресекла опасную забаву и за все время, пока они с Дженни садились на коней, прощались и отъезжали, ни словом, ни знаком не показала, будто знает кого-то из встреченных.

О'Лайам-Роу едва поглядел им вслед. Потирая руки, он обернулся к Тади Бою:

— Точь-в-точь большая ярмарка в Кармане с процессией тридцати семи королей, а?

— Вам не приходит в голову, что и королям время от времени надобно закусить? — ответил оллав. — Господин Стюарт дожидается вас, как многотерпеливый Иов, а у Пайдара Доули остекленели глаза. И потом, что, если король пошлет за вами, а вы не успеете надеть свой новый фризовый плащ?

— Вот что… — начал было О'Лайам-Роу и осекся, слегка раздосадованный. — Что-то слишком уж много шуму вокруг моей одежды.

— Ну, что ж, — сказал Тади Бой терпеливо, — ведь они ожидают увидеть принца, а не лешего или водяного.

Тут ирландцы бок о бок направились к лошадям, оставляя позади отмель, кита и тех четверых, что его сюда привезли, — и у одного из четверых, как всякий мало-мальски наблюдательный прохожий мог заметить, не хватало пятки.

Не вызывало сомнения то, что, перед тем как начать личные переговоры, предполагалось поразить ирландских гостей роскошью, в которой купался король Франции, и богатством его верных подданных. В распоряжение О'Лайам-Роу были предоставлены спальня и приемная в «Золотом кресте», большой новой гостинице, расположенной на рыночной площади, — Робин Стюарт сообщил, что стоимость этих двух комнат примерно равна месячному доходу собору Нотр-Дам: цены повысились перед торжественной церемонией въезда короля.

Устроив своих подопечных, Робин отправился на другой берег руки, в Бонн-Нувель. До празднеств оставалось еще три дня, и все это время ирландцы должны были провести в Руане. Стюарт перестал уже обращать внимание на их повадки и одежду. Ему было велено приезжать каждый день и обслуживать их — показывать интересные места и вообще исполнять всякое разумное желание. А когда церемония закончится, они отправятся вместе со всем двором в зимнюю королевскую резиденцию, где уже и начнутся серьезные переговоры.

Робина Стюарта, которого больше всего на свете пленял успех, не слишком-то радовала эта возня с ирландцами. Лучник познакомил их с владельцем отеля, свел Пайдара Доули на кухню и распрощался. Он уехал, а навстречу ему галопом проскакал постельничий короля, везший послание Филиму О'Лайам-Роу, принцу Барроу, от его христианнейшего величества Генриха II Французского. В самых сердечных выражениях король приветствовал своих гостей на берегах прекрасной Франции и приглашал О'Лайам-Роу к себе в полдень того же дня, в аббатство Бонн-Нувель, одетым для игры в мяч.

— Боже мой, — изрек Тади Бой Баллах, когда придворный посланец с поклонами удалился, и прилег на кровать, выставив круглый животик.

До прихода гонца они довольно бурно обсуждали вопрос о том, что предпринять относительно человека с одной пяткой: О'Лайам-Роу признавал, что без доказательств они не смогут выдвинуть обвинение, но решил, что можно попросить Пайдара Доули время от времени присматривать за увечным Ионой и его китом. Теперь же Тади Баллах сказал:

— Боже мой, да иди ты так, как есть, в этой шафрановой сбруе и свиной коже. Хорош ты будешь в гетрах, с ракеткой, гоняясь за маленьким мячиком!

Солнце, яркое для осени, озаряло волосы О'Лайам-Роу, который стоял у окна приемной и глядел вниз на улицу. Там двигались головы, непокрытые и под капюшонами, вот колыхнулось красное перо на мужской шляпе, сверкнул шелк, затем мелькнули белая кисея и синий бархат высокого женского убора, а следом — плащ слуги. Проехала тележка, нагруженная бочонками с пивом; служанка с промокшим подолом прошла от фонтана с ведром в руке. Наконец какой-то мужчина остановился у дома напротив и прислонился к дверному косяку, поглаживая черную бороду.

— Не робей, Тади Бой. Разве не приходилось мне в хлеву на лету прихлопывать овода? Значит, смогу стукнуть и по этой бирюльке для взрослых ребят. Однако ж странный, басурманский способ приветствовать гостя.

— Он оказывает тебе честь, приглашая на дружескую встречу до формального приема, — принялся терпеливо разъяснять секретарь. — Оденься возможно аккуратнее, для нашего общего блага, и да преисполнятся уста твои лести, как соты — меда.

— Погляди-ка сюда, — сказал О'Лайам-Роу вместо ответа.

Бородач, стоявший на улице, пошевелился. Он снял широкополую шляпу без всяких украшений, почесал в голове, покрытой густыми черными волосами, и обвел крыши рассеянным взглядом. Солнце, пробивающееся сквозь печные трубы, осветило матовую белую кожу, прямой нос и черные дуги бровей. На бородаче был короткий белый плащ простого покроя; из-под него виднелись длинные черные рукава камзола и колет из грубой ткани, однако вся фигура — высокая, с тяжелыми плечами, — казалась смутно знакомой. Неумело выполненные портреты этого человека висели повсюду, и червонцы с его изображением звенели в кошельках у обоих ирландцев.

— Король, — проговорил Тади Бой. — Нет, не может быть.

— Тогда это его двойник, — заверил О'Лайам-Роу.

Они замолчали. Потом Тади Бой издал певучий, мурлыкающий звук.

— Вот оно что, — сказал он. — Ну разумеется. Это жуткое представление в среду, с которым они все так носятся. Кажется, к шествию готовят колесницу с актерами, изображающими короля и все его семейство?

Он был прав. Если присмотреться, можно было заметить, что некоторое, весьма поверхностное сходство подчеркивалось прической и формой бороды: перед ними стоял актер, вживающийся в образ. О'Лайам-Роу вдруг разозлился:

— Опасная забава выставлять двух королей в этой стране дураков.

Если брюнет, прохлаждавшийся в.. дверном проеме, и пытался разыгрывать из себя короля, то очень скоро ему пришлось оставить эту затею. Из-за угла выбежала девочка лет семи и, горько плача, бросилась к отцу. Сверху не было слышно, что она говорила, но бородач быстро надел шляпу, наклонился и встряхнул девчонку, а поскольку душераздирающие вопли не прекращались, схватил ее за руку и поволок прочь. Вид у него при этом был, как у всякого отца, которого прилюдно позорят невоспитанные отпрыски. От давешней королевской осанки не осталось и следа.

— Тади Бой, ты прав, — сказал О'Лайам-Роу. — Думаю, я все же не зря тебя нанял, хоть ты и дорого мне обходишься. Пойди вниз, пропусти стаканчик с Пайдаром, а я пока прикину, в чем мне идти играть с этими проклятыми кровопийцами в золотых кружевах, чтоб они провалились. Он, кстати, хорош?

— Кто?

— Кюроль Генрих. Он хорошо играет в мяч?

— Так себе. Но он все равно лучший спортсмен в королевстве и его окрестностях, — съязвил Тади Бой и отправился восвояси.

О'Лайам-Роу постарался привести себя в порядок. С тех пор как принц Барроу покинул Слив-Блум, никто еще не видывал его таким чистым. Отказавшись от шафрановой туники, он велел купить чулки и короткие штаны, тонкую рубашку и колет яркого цвета, который пришелся ему почти впору. Все это притащил Тади Бой на своем горбу. Решив не тратиться на туфли, принц обул свои старые короткие сапоги, проследив, однако, чтобы их хорошенько вычистили; зато приобрел маленькую шляпу с пером, которая плотно сидела на тщательно расчесанных золотистых волосах. Только неподстриженная, причудливо развевающаяся борода указывала на то, что под шелками и тонким полотном скрывается мятежный дух.

Когда задвижка на двери загрохотала, он подумал, что пришел Баллах. Беззвучно ругаясь, зажав шляпу под мышкой и повесив плащ на руку, О'Лайам-Роу ринулся к двери. Он опаздывал: люди короля, приехавшие за ним, давно уже ждали внизу.

Но на пороге стояла Уна О'Дуайер.

О'Лайам-Роу молча застыл, не выпуская задвижки. Гостья первая выказала изумление: ее смуглые щеки покрыл неожиданный румянец, ясные, чистые глаза заблестели. Она сказала:

— Вы сегодня на удивление великолепны. Я и так чувствую себя продажной девкой — неужели надобно, чтобы все видели, как мы стоим рядом на пороге? Пропустите меня.

Она пришла одна — вещь неслыханная для порядочной молодой женщины. О'Лайам-Роу закрыл дверь, и Уна вошла в комнату. Он, однако, не последовал за ней и не сказал ничего, пока девушка не повернулась к нему.

— У меня нет привычки ходить одной к мужчинам, — сказала она.

— Не такая уж скверная привычка, — отозвался он. — Такую привычку не грех завести, если, конечно, ограничиться кем-нибудь одним.

О'Лайам-Роу сразу понял, что попал впросак. Уна сжала губы, все тело ее напряглось — казалось, она вот-вот ударит нахала. Удара не последовало, но О'Лайам-Роу почувствовал, что всякие человеческие отношения между ними прекратились, и встреча сразу же приобрела чисто деловой характер.

— Я только что из Бонн-Нувель. Одна знакомая моей тетушки состоит в свите королевы. Меня просили кое-что вам передать.

— Правда? — О'Лайам-Рау не предложил Уне сесть.

Они были примерно одного роста, но на этом сходство заканчивалось: тяжелые пряди под ее капюшоном сверкали, как черный лак, у принца же волосы были тонкие, светлые, с заметной рыжиной. Уна поглядела ему прямо в глаза, и ее небольшие полные губы искривились.

— Праздные щеголи, стая пересмешников: вечно ищут себе новую жертву.

Тогда он понял. Чуть расслабившись, прислонившись к деревянным крашеным панелям, он устремил на девушку внимательные голубые глаза.

— Ну так пусть себе смеются, дорогуша: пусть адамово яблоко ходит у них в горле ходуном, как пуля в сербатане. Я не обидчив.

Ее густые шелковистые брови не дрогнули.

— И все же вы потратились на обновы, а?

— Да, — спокойно признал О'Лайам-Роу. — Это было ошибкой. Полагаю, мне следует снова надеть шафрановый наряд. Нет ли у вас знакомого страуса, которому нужно хвостовое перо?

Она даже не взглянула на роскошную шляпу.

— Меня, О'Лайам-Роу, все это нисколько не касается. Я только пришла сказать вам, что молодые щеголи при дворе решили посмеяться над вами. Это приглашение — не от короля.

Он усмехнулся в шелковистые усы.

— А от двойника-актера?

— Откуда вы знаете?

О'Лайам-Роу отвел свои большие глаза от ее лица и указал на окно.

— Он довольно долго торчал тут и рассматривал нас. Бородатый, с черными волосами.

Уна О'Дуайер сказала сухо:

— Да, похоже, что так. Придворные весельчаки подрядили актера, который собирается играть короля в среду, во время процессии. Молва о вашей персоне летит впереди вас от самого Дьепа. Они рассчитывают свести вас с поддельным королем и выставить на посмешище.

Он возразил, ничуть не смутившись:

— Опасная шалость. Разве допустимо так обращаться с гостем настоящего короля?

— Да хватит ли у вас смелости пожаловаться королю? — нетерпеливо воскликнула она. — У вас-то, может, и хватит, но они так не думают. Они полагают, что, поскольку с Англией заключен мир, а с императором отношения снова прохладные, Франция уже не так стремится прибрать Ирландию к рукам; и кого обеспокоит, если какой-то князек, оскорбленный в лучших чувствах, на первой же галере уберется домой?

— Меня уже так и подмывает, — заметил О'Лайам-Роу.

Еще какое-то мгновение Уна пристально смотрела на него, потом своими крепкими мальчишескими руками низко надвинула на лицо зеленый капюшон из грубого сукна.

— Вот все, что я хотела вам сказать. И я надеюсь, — добавила она язвительно, — что ваша философия не оставит вас в тяжелую минуту.

— Не беспокойтесь, — сказал принц Барроу. Тень его, резкая в полуденном свете, легла к ее ногам. — С волками жить, по-волчьи выть. Пусть попробуют. А Тади Бой — он тоже должен вместе со мной оказаться в дураках?

— Нет. Он ведь говорит по-французски. Подшутить решили только над вами. Мне жаль, — неожиданно сказала Уна О'Дуайер, глядя ему прямо в лицо своими ясными серыми глазами. — Не так-то приятно получать от женщины такие новости.

— Да уж, — раздумчиво проговорил О'Лайам-Роу. — Не так-то приятно. Где-то во мне осталось еще самолюбие. Но на вашу долю выпало нелегкое поручение, так что спасибо огромное и вам, и госпоже Бойл. — О'Лайам-Роу открыл дверь и пропустил девушку: его овальное заросшее лицо ничуть не утратило своего обычного добродушия. — Но да простит мне Бог: у нас в Слив-Блуме тоже любят позабавиться, — добавил Филим О'Лайам-Роу.

Через час, в шафрановом наряде, гетрах и фризовом плаще, Филим О'Лайам-Роу, принц Барроу вступил в аббатство Бонн-Нувель, королевскую резиденцию — и над его лохматой, как у домового, головой нависла грозная туча французской espieglerie [8].

Двор, к которому он направлялся, был молодым и не утратил гибкости: свежая кровь струилась по его венам. Генриху, самодержавному повелителю девятнадцати миллионов французов, едва исполнился тридцать один год, а из десяти Гизов, которые держали в своих руках все управление страной, старшей, шотландской королеве-матери, было всего тридцать пять. Отсюда следовало, что придворные в большинстве своем тоже были молоды. Представители старшего поколения еще помнили времена предшественника Генриха, Франциска I, обаятельного развратника, Цезаря, чьим девизом был подсолнух. Он не испытывал большой любви к своим задумчивым, угрюмым, полусонным детям и без долгих размышлений послал двоих сыновей вместо себя в тюрьму, в Педрасу, когда в битве при Павии проиграл итальянскую кампанию и попал в плен.

Из Испании Генрих вернулся неотесанным одиннадцатилетним подростком, забывшим родной язык, и блестящий, остроумный двор заметил походя: «Герцог Орлеанский, с большим и круглым лицом, только и делает, что машет кулаками, и никто не может справиться с ним». В его царствование при дворе процветала наука любви и тяга к наслаждениям, но твердая, тайная, мужественная сердцевина оставалась нетронутой: король покровительствовал ученым, художникам, умельцам всех родов, отдавал должное приятной беседе, ценил личные достоинства, окружая себя поэтами и книжниками.

Но хотя угрюмый, сонный узник и достиг ныне полного триумфа, пусть и не без труда; хотя быстрейшим бегуном, лучшим наездником, искуснейшим лютнистом во Франции считался ее король; хотя именно он успешно закончил войну с Англией, вернул Булонь, а в будущем, когда его сын женится на маленькой королеве, рассчитывал получить Шотландию; хотя сейчас он собирался припугнуть самого императора своим союзом с германскими князьями — все же Генрих Французский сохранил нечто, принадлежавшее миру его отца: так ребенок, покинувший колыбель, сохраняет свою погремушку. Во-первых, это был Монморанси, прямодушный старый воин, которого Франциск удалил от двора, а во-вторых, Диана де Пуатье, которая на протяжении четырнадцати лет оставалась любовницей Генриха.

Слишком богатый, слишком могущественный и слишком резкий, чтобы угождать Франциску, Анн, герцог де Монморанси, служил все же верной опорой королевству — и лишь в последние годы царствования старого короля, когда Монморанси уже воспитывал наследника престола, произошел окончательный разрыв, и Франциск отправил старика в изгнание, откуда его вызволил король Генрих.

Диана, вдова сенешаля Нормандии, давно освоившаяся с придворными нравами, явилась, когда ей стукнуло уже тридцать шесть, — иные говорили, что прямо из постели старого короля, — и с умом, ловкостью, с присущей ей от природы обезоруживающей добротой принялась вводить будущего Генриха II, тогда семнадцатилетнего, в его роль любовника и принца. К несчастью, еще до смерти своего отца Генрих слишком влюбился в Диану и слишком тесно сошелся с Монморанси: слишком свободно начал он распространяться о том, какие сделает назначения и какие определит наказания, когда отца его уже не будет на свете… принялся, как отметили при дворе, делить шкуру неубитого медведя. Франциску это не понравилось — и хорошо еще, что он вовремя умер.

О'Лайам-Роу, завзятый сплетник, был достаточно хорошо информирован, и ему не требовались дальнейшие разъяснения на этот счет из уст постельничего, который с непоколебимым терпением ждал его вот уже два часа, чтобы препроводить к королю. Ирландца посвятили в невероятное количество правил этикета: как кланяться, как к кому обращаться; также описали ему всех кавалеров, каких он мог встретить, — поскольку аудиенция была назначена на площадке для игры в мяч, ему вряд ли могли встретиться дамы. Он внимал с задумчивой снисходительностью, пока его мимо стражи вводили в аббатство, изукрашенное золотыми французскими лилиями и кишащее людьми, как ярмарка в Михайлов день. Лучники, дворецкие, конюшие, пажи накатывали волнами. О'Лайам-Роу и сопровождавших его людей завели в боковую комнатку, вывели через боковую дверь и ввели в поросший травой дворик, посреди которого была кое-как натянута сетка. Постельничий, весь багровый и потный в тяжелых шелках, схватил О'Лайам-Роу за рукав своими мягкими пальцами и сказал:

— Мы пришли. Подождите немного. Вот король.

У площадки был заброшенный вид. С трех сторон ее окружали какие-то строения, но все окна были наглухо заколочены. По мощенным булыжником краям площадки были наспех расставлены столы с яствами и напитками, покрытые тонкими скатертями, к ним были пододвинуты табуретки и пара стульев, на которых лежали колеты и ракетки игроков. Высокие строения почти загораживали солнце, но четверо или пятеро мужчин, оживленно беседовавших в дальнем конце площадки, были в рубашках. В самом центре высокий, широкоплечий человек с черной бородой стоял и слушал, положив руки на плечи соседей. Он был одет в белое.

— Вот король, — повторил провожатый О'Лайам-Роу и протянул руку.

О'Лайам-Роу выставил вперед свое овальное лицо.

— Да что вы говорите! — восхищенно присвистнул вождь клана. — А эти двое, наверно, лечатся от золотухи.

Где-то на площадке находились и те мальчишки, что приезжали в Дьеп вместе с д'Обиньи — ветер донес до О'Лайам-Роу запах их духов. Постельничий, не слишком хорошо говоривший по-английски, открыл было в изумлении рот, но сказал только:

— Он нас увидел. Идемте со мной, милорд принц, я представлю вас.

— Ну точь-в-точь как живой, — продолжал О'Лайам-Роу, пока они шли вперед, — и борода черная как вороново крыло. А я-то слышал, будто король рано поседел — он что, красится? У моей матушки есть хороший состав: две меры дегтя и мера смолы. С тех пор как мы его стали применять, ни одна овца не запаршивела. Так это, значит, и есть его королевское величество?

Они сошлись. Приведший О'Лайам-Роу придворный громким голосом представил их друг другу, и пока непривычно звучащие титулы звенели в теплом воздухе: монсеньор Олеаммо, принц де Барро и сеньор де Мон Салиф Блюм, О'Лайам-Роу, мягкий и кроткий, стоял тюфяк тюфяком, и безжалостное послеполуденное солнце падало на длинный ворс его фризового плаща и на вытертую шафрановую тунику; он будто нарочно нацепил на себя самое убогое тряпье, годное лишь на то, чтобы раздать его нищим. О'Лайам-Роу стоял как ни в чем не бывало, в позе его не было ни тени почтительности, и когда де Женстан, офицер королевской гвардии шотландских лучников, проскользнул вперед и прошипел ему в самое ухо: «Сир, в таких случаях положено кланяться», — его обезоруживающая ухмылка сделалась еще шире, и он сказал:

— Да неужели. А если у меня от рождения колени вывернуты наизнанку, как у нечистого духа? Но что же он там бормочет, бедолага?

Де Женстан, украдкой сделав знак своим товарищам, принялся переводить.

— Его величество рад приветствовать вас во Франции, сир. Он собирался представить вас его милости герцогу и кардиналу де Гизам, а также коннетаблю Монморанси, но у тех оказались срочные дела.

— Ах, черт побери, а я-то думал, что вон тот коротышка и есть кардинал, — добродушно заметил О'Лайам-Роу. — Скажите его королевскому величеству, что ему везет: дела в королевстве идут себе своим чередом, пока он тут прыгает за мячиком. Что он еще сказал?

Беседа через переводчика всегда непомерно растягивается и проходит с некоторым напряжением, но в данном случае дело было не только в этом: все собравшиеся с поразительной ясностью ощутили, что встреча принимает совсем не тот оборот, какого ждали от нее. Сьер 9) де Женстан с пылающим лицом изо всех сил старался исправить положение, изрядно сокращая в своем переводе речи О'Лайам-Роу. Человек в белом, заметивший наконец, что не все правила этикета соблюдаются, пребывал в некотором недоумении. Своим тягучим голосом он что-то сказал переводчику. Де Женстан обратился к О'Лайам-Роу:

— Его величество просит вас сесть и выпить с ним вина.

— Ну вот еще, — бодро проговорил О'Лайам-Роу. — Поблагодарите-ка его величество да скажите ему, что мне куда интересней взглянуть, как он закончит игру. Уж и так видно, что он проворный, как боб на барабане. Подобное представвление я в последний раз виде в церкви, когда пьяный поп управлялся с кадильницей.

Когда де Женстан перевел это, тщательно просеяв, король спросил:

— Не хотите ли и вы сыграть?

В голубых глазах вспыхнули искорки.

— В этой одежде? Упаси Бог, да я весь сопрею, как оленина в собственном соку. Ведь дома у себя мы привыкли иметь всего одно платье, к любому случаю подходящее.

Чернобородый мужчина спросил осторожно через де Женстана:

— А у вас в Ирландии есть такая забава?

О'Лайам-Роу непринужденно уселся. Над площадкой пронесся сдавленный вздох. Явно забавляясь всеобщим замешательством, ирландец продолжал:

— Такая забава, говорите вы? Нет, по мячику хлопать мы не горазды. Но забавы есть и у нас, конечно, и много хороших парней полегло на поле, и слава их сияет ярче ясного дня. Вот, к примеру, Харли. Слышали про такого?

Никто не слышал.

— Так вот, забавляемся мы с дубиной, и одежды никакой особой не нужно — главное, чтобы тебе на поле руки-ноги не переломали. И потом: что бы ты ни нацепил на себя, к концу игры все равно ничего на тебе не останется. Прекрасный способ провести время, пока нет войны. Сам я, впрочем, человек мирный и в такие игры не играю. Ну давайте-ка начинайте: страсть как хочется посмотреть, — добавил О'Лайам-Роу с неподдельным интересом. — Никогда не мешает узнать, чем другие люди живут.

Поскольку всеми владело замешательство, поскольку никто еще не догадывался о подлинных масштабах происходящего, поскольку, наконец, все было лучше, чем продолжать разговор, ирландца поймали на слове. О'Лайам-Роу удобно облокотился о покрытый бархатом стол, придворные молча встали рядом, а бородач быстро выбрал себе партнера и стремительно начал игру.

Оба были прекрасными игроками, а значит, позволяли себе рискнуть и иногда ошибались. Попадал ли мяч в сетку, подпрыгивал ли кто-то впустую, ронял ли ракетку или стоял разинув рот, пока мяч перелетал в дальний угол площадки, — ничего не укрывалось от О'Лайам-Роу, все подмечал он и комментировал под сурдинку своим мягким голосом. Беспощадный, не спускающий ничего, словоохотливый, безошибочно точный, парящий в заоблачных высотах чисто ирландской иронии, он подмечал и удар по пальцу, и пропущенную подачу, и выступивший пот, и лопнувший шов на одежде, и то, как один из игроков, поскользнувшись, проехался по траве. Не укрывались от него и развившийся локон, и столкновение с сеткой на бегу — все замечал он и сообщал окружающим, спокойно и безжалостно, пока наконец де Женстан, который слушал и вполголоса переводил, не выдержал и громко расхохотался; все остальные, забыв о приличиях, последовали его примеру. Раздался всеобщий оглушительный рев. Игроки уже давно обратили внимание на непрестанный двухголосый лепет я теперь обернулись, и на лицах их был написан гнев — и тут с великолепным, оглушительным звоном маленький мячик попал в окно.

Мягкий голос ирландца перестал наконец звучать, но придворные все еще смеялись, безудержно, взахлеб. Человек в белом отшвырнул ракетку, схватил своего партнера за руку и быстрыми шагами отправился с площадки прочь. Смех прекратился. О'Лайам-Роу, подняв свои светлые брови, поглядел вверх на сьера де Женстана, лицо которого из багрового вдруг сделалось белым.

— А теперь, — промолвил он бодро, — может, вы все-таки приведете сюда того парня — надо поговорить.

Они подчинились, боясь за себя, — своим неуместным хохотом придворные явно поставили себя в ложное положение. Оба игрока кипели от ярости, и через площадку можно было видеть, как выкручивается де Женстан, извиняясь. Выдумывая объяснения, гораздо более приемлемые, чем сам О'Лайам-Роу мог бы сочинить, имей он хоть отдаленнейшее намерение что-либо объяснять и извиняться. Он поднялся из-за стола и ждал, ухмыляясь, и вот чернобородый, все еще с краской гнева на лице, оставил окруживших его людей и подошел к ирландцу.

— А теперь бы я выпил, если бы угостили, — весело проговорил О'Лайам-Роу, — да шепнул бы вам на ушко пару ласковых слов. Ведь вы, французы, храни вас Боже, народ ограниченный, и пора бы вам узнать кое-что о более культурных соседях, каковы ирландцы. И на этот раз, де Женстан, мальчик мой, переводи все, а не так, как раньше, divina proportio: [9] три словечка из трех сотен, остальное же — ужимки да гримасы.

Богато изукрашенные кубки были наполнены.

— Его величество говорит, — произнес измученный переводчик, стоящий за спинкой кресла, в которое уселся бородач, — он говорит, что желал бы уменьшить различия между Францией и Ирландией.

— О, только не забывайте англичан, — сказал О'Лайам-Роу. — Они правят нами вот уже три сотни лет, а мы терпим, как и вы терпели, хотя те, что явились из Нормандии, уж до чего были жадные до налогов — не хуже вас, французов.

— Его величество интересуется, — переводил де Женстан, — уж не сравниваете ли вы, случайно, его правление с правлением англичан?

— О Боже мой, да как мне такое могло прийти в голову? — промолвил О'Лайам-Роу, и его веснушчатое лицо расплылось в улыбке. — У вас все, конечно, порядком выше. Теперь вот еще конкордат 10). Зачем, спрашивается, из кожи вон лезть, чтобы встать во главе всемирной церкви, если с этим вашим конкордатом только свистни — и аббаты, епископы, архиепископы приползут на брюхе: и денежки найдут, и любую услугу окажут?

Некоторое время все молчали.

— Король говорит, — перевел наконец де Женстан, — что эти вопросы не будут обсуждаться на сегодняшней встрече, которая всего лишь…

Улыбка О'Лайам-Роу преисполнилась злорадства.

— Не будут обсуждаться! Мальчик мой, да у нас в Ирландии повивальная бабка одной рукой держит ребенка над купелью, а другой прикрывает ему рот, чтобы он не начал ненароком что-нибудь обсуждать. — Он поставил кубок, поднялся и снисходительным жестом положил руку на плечо де Женстана. — Смойте с него духи, соскребите краску и в следующий раз выберите себе такого короля, который и обсудить бы мог что надо, и вел бы себя как мужчина. А с этого, право же, если все волосы сбрить и сделать из него Геркулеса Бандинелло 11), то в черепе для мозгов и места не останется.

Наступила мертвая тишина. Бородач, тоже вставший, глядел попеременно то на О'Лайам-Роу, то на переводчика, который еще больше побледнел. Де Женстан, беспомощно озираясь на своих товарищей, лица которых вдруг утратили всякое выражение, бормотал что-то нечленораздельное.

Человек в белом сделал глубокий вдох, сжал кулак и со всей силы ударил по столу. Упавшие кубки зазвенели. Красная струя поползла по бархату.

— Traduisez! [10] — вскричал он, и молодой человек, запинаясь, принялся переводить.

Слушая, чернобородый щелкнул пальцами. Пажи засуетились вокруг. На плечи ему набросили длинное одеяние и застегнули золотыми пряжками. Принесли цепь и повесили ему на грудь. На ноги вместо простых башмаков для игры обули расшитые туфли; подали белые кожаные перчатки и шляпу с пером.

Переплетенные полумесяцы монограммы подпрыгивали на бурно вздымающейся от едва сдерживаемого гнева груди Генриха II, помазанника Божьего, христианнейшего повелителя Франции и ее народов, пока он слушал до самого конца спотыкающийся перевод речи О'Лайам-Роу.

— Если все волосы сбрить, то в черепе для мозгов и места не останется, — заключил сьер де Женстан, избегая глядеть на О'Лайам-Роу.

Одно долгое мгновение многое лежало на чаше весов, в том числе и жизнь О'Лайам-Роу. Но Генрих II еще не был готов к союзу с Англией. Ирландия могла еще понадобиться ему. И в конце концов королевское достоинство оказалось сильней королевского тщеславия. Король приготовился говорить.

Когда О'Лайам-Роу, ошарашенный, понял наконец, что произошло, его лицо лишилось всякого выражения. Потом он успокоился и попытался собраться с силами: нежные щеки его горели, голубые глаза смотрели пристально; видимым усилием воли он призвал к себе на помощь всю свою независимость, весь свой цинизм, — и вот, казалось, он по-прежнему забавляется, слушая, как медленно, тяжело, размеренно падают слова короля, оттеняемые ясным, беглым английским де Женстана.

— Вы притязаете на культуру. Вы говорите об общих предках. Вы называете себя потомком королей. И вы издеваетесь над нашими обычаями и смеетесь над нами в лицо.

— Это была ошибка, — вставил О'Лайам-Роу.

Король сжал руки перед собой и продолжал недрогнувшим голосом.

— Нам известна ваша нищета. Нам известна ваша тяга к знаниям. Нам известны особенности вашей расы. Но мы ожидали соблюдения хотя бы минимальных приличий как в поведении, так и в речах. Мы собирались встретить вас при дворе как равного — у нас и в мыслях не было оскорблять вас снисхождением. А вы, принц Барроу, — заключил король, комкая в руке расшитые золотом перчатки, — вы, не задумываясь, оскорбили нас. Соблаговолите взять обратно ваши слова.

О'Лайам-Роу обвел присутствующих взглядом. Все вокруг, потрясенные, перепуганные, дружно опустили глаза. Белое лицо принца сделалось твердым. Он потер нос и устремил свои кроткие голубые глаза на короля, который весь кипел от едва сдерживаемого гнева.

— Боже. Боже, — произнес О'Лайам-Роу; в голосе его звучали тревога и искреннее раскаяние, но в глубине глаз прыгали непокорные веселые искорки. — Боже, Боже. Я немного ошибся в своих суждениях. Я думал, видите ли, что вы не король, а актер, ваш заместитель.

Снова все замолчали. Потом, уже не сдерживая негодования, Генрих ринулся прочь через площадку, и де Женстан схватил О'Лайам-Роу за руку.

— Уходите. Уходите быстрее, — сказал он.

С силой, которой никто в нем не подозревал, ирландец высвободился.

— Нет уж, я подожду. Никогда не следует терять голову.

— Боже мой, — сказал де Женстан, который потерял свою уже давным-давно. — Завтра вас подадут на стол освежеванным, как кабана.

— Ну с чего бы это. Погодите-ка. Вот и он, — проговорил О'Лайам-Роу. Король резко остановился перед ним. — Ах, пропади оно пропадом, что за басурманский язык. В чем там дело-то?

Де Женстан перевел.

— Поскольку вы выказали свое полное невежество в этих вопросах, вам, возможно, будет нелишним познакомиться ближе с французской монархией и ее народами в великий час их согласия. Его величество желает, чтобы вы оставались в Руане за его счет до и во время его торжественного въезда, который состоится в среду. В четверг же вас и вашу свиту препроводят в Дьеп, и при первом попутном ветре в ваше распоряжение будет представлена галера, на которой вы немедленно вернетесь в Ирландию. С настоящего момента и до среды его величество не собирается более сообщаться с вами.

О'Лайам-Роу вновь покраснел, но ни малейшего следа гнева или сожаления нельзя было прочесть на его невозмутимом лице.

— Скажи ему, что я согласен. А как же иначе-то? Говорят, император — это царь царей, католический король — царь людей, а король Франции — царь зверей, «и всякому его велению все тотчас же подчиняются». Как же могу противиться я, простой дворянин?

Он подождал, надобно отдать ему справедливость, пока слова его переведут, в дверях три раза поклонился — словно скатали и раскатали какой-то грубый ковер — и отправился восвояси. Так Филим О'Лайам-Роу, вождь клана, принц Барроу и властитель Слив-Блума завершил свою аудиенцию у французского короля — принципы его остались непоколебленными несмотря ни на что, и неминуемая угроза депортации нависла над ним.

О'Лайам-Роу вовсе не горел желанием поскорей сообщить своим спутникам о случившемся. Но, как выяснилось, в этом и не было необходимости. Воспользовавшись отсутствием хозяина, Тади Бой обошел все пивные Руана, услышал новость и вернулся, слегка покачиваясь, чтобы узнать подробности.

Он перенес это с философским смирением, не то что Пайдар Доули, которого настолько захватила новая роль ищейки, что он дождаться не мог, по словам О'Лайам-Роу, когда же хозяина снова станут убивать.

— Но вряд ли теперь он дождется: зачем же теперь кому-то тратить на меня силы, если я все равно уезжаю? — заключил принц Барроу, который, чтобы покончить со всем этим, сам хорошенько выпил. — Скучно-прескучно будет нам жить в этом городе с настоящего момента и до среды, и ничего-то с нами не произойдет, и никто не станет убивать нас, бедолаг горемычных.

Глава 4

РУАН: ТОНКИЕ, ХИТРОУМНЫЕ РАБОТЫ БЕЗ УВЕДОМЛЕНИЯ

В случае, когда тонкие, хитроумные работы проводятся так, что нельзя их ни видеть, ни слышать, закон предписывает применять правило уведомления и перемещения: уведомляют взрослых и разумных людей; животные же и люди неразумные отводятся в сторону; спящих будят; глухих и слепых уводят подальше.

Хотя никто из окружения короля вне двора, естественно, никому ничего не рассказывал, через час весь город Руан уже знал о том, что произошло на площадке для игры в мяч. Вроде папы Льва X, который, по словам О'Лайам-Роу, пробрался к власти, как лиса, правил, как лев, а умер, как собака, Ирландия сначала вознеслась высоко, а затем пала в глазах французского короля, — и этот факт не остался незамеченным.

Весь день мальчишки толпились у квартиры О'Лайам-Роу, наблюдая за бурным движением внутри и отпуская замечания. Явился, к примеру, некий Огреде, чей брат погиб во время соляного бунта, но его без церемоний выпроводили. Когда О'Лайам-Роу, которому надоело сидеть взаперти, будто он и в самом деле совершил какое-то злодеяние, настоял на том, чтобы выйти на улицу, с ними заговорил незнакомый шотландец; еще один, молодой, с хорошим французским, подошел к Тади Бою в таверне и после долгих околичностей намекнул, что мог бы устроить О'Лайам-Роу свидание с английским посланником сэром Джеймсом Мейсоном. Мальчишки всюду следовали за ними, иные люди сдержанно улыбались им вслед, но ни -один соотечественник-ирландец не показывался на глаза.

По зрелом размышлении О'Лайам-Роу отправил госпоже Бойл письмо, где в беспечном тоне изложил все, что произошло у короля, и в изысканных выражениях попрощался, предупреждая тем самым ответный визит и извинения. В конце концов, они остаются в этой стране, а Уна собирается замуж за француза.

Вдовствующая королева Шотландии послала за Томом Эрскином. В этот день никто не зубоскалил и не смеялся в «Отель Прюдом», где королева жила со времени своего торжественного въезда и, как и ирландцы, но в гораздо более выгодном положении, дожидалась великолепной церемонии, которая должна была состояться в среду.

Прошла всего неделя с тех пор, как Мария де Гиз, шотландская королева-мать, вернулась в родную Францию впервые за двенадцать лет — и уже она похудела так сильно, что широкое, с длинными рукавами платье болталось на ее костистых, сутулых плечах. Ее королевство не было для Франции чужим — французы только что помогли вырвать его из рук англичан. Она была старшей среди де Гизов, самого могущественного, нежно любимого королем семейства во Франции. Но она была и просто женщиной, рано овдовевшей, и ей на протяжении одного дня пришлось встретиться с сыном от первого брака, томным и бледным герцогом де Лонгвилем, которого она не видела целых десять лет, и с Марией, семилетней королевой Шотландии, единственным ребенком от второго брака, девочкой, которую король Генрих привез во Францию два года тому назад как невесту своего наследника.

Будь у вдовствующей королевы сильны материнские чувства, это двойное свидание было бы исполнено для нее мучительной радости. Но она в меньшей степени была матерью, чем политиком, и ее убивали сложности, запутывавшие и без того непростой визит. Ибо не со всеми подданными своего покойного мужа ей удалось поладить. Война с англичанами завершилась, но Англия продолжала укрывать у себя недовольных шотландцев, а другим и посулами, и подкупом напоминала о своих старинных притязаниях на шотландскую корону. Граф Арран, правитель Шотландии от лица маленькой королевы, был слаб: он почти уже склонялся к англичанам и к реформированной религии и стал легкой добычей для могущественных семейств, которые уже готовились сместить его и завладеть регентством. Франция же, которая снабдила Шотландию людьми, деньгами, оружием и помогла тем самым выиграть последнюю войну, пожинала теперь плоды своей политики, получив вместо благодарности ярость уязвленного самолюбия и растущее возмущение. Глядя, как их форты, их замки, их улицы и их спальни переполняются праздными, хвастливыми, буйными французами, шотландцы были уже очень близки к крутому перелому в политике, который избавил бы их как от назойливых иностранцев, так и от общей с ними религии.

Обо всем этом пришлось ей подумать. Чтобы избежать опасности, она попросту захватила с собой тех людей, которым доверяла меньше всего. Но еще по пути в Дьеп дворяне ее свиты, могущественные, буйного нрава, перегрызлись между собой, туго натягивая сворку, на которой королева пыталась их удержать.

И перед лицом такой угрозы она должна была вести себя как ни в чем не бывало, с высокомерием и блеском принимать участие в убийственно пышных церемониях, какие приготовили для нее; должна была так вести себя с королем и его двором, со своими собственными родными и их соперниками, с посланниками от всех европейских наций, которые искали встречи с ней, — так она должна была вести себя, словно на самом деле приехала всего лишь навестить дочь. А ведь будь ее воля — и она прихлопнула бы одним ударом золоченый мыльный пузырь балов и развлечений; она заставила бы этих франтов, жеманных, самодовольных, богатых и гордых, сесть за стол переговоров и определить, употребив на это все силы и средства, будущую политику Франции и Шотландии.

Так, потратив утро на официальные приемы, она сидела, полная тревоги, в «Отель Прюдом». С нею были леди Флеминг и Маргарет Эрскин. Внезапно королева сказала:

— Мадам Эрскин, я желаю говорить с вашим мужем.

Паж нашел Тома Эрскина, когда тот прощался с друзьями — ведь в пятницу он должен был отправляться во Фландрию. До главы Тайного совета тоже дошли кое-какие слухи. Поспешно возвращаясь в «Отель Прюдом», Том Эрскин уже прекрасно представлял себе, что его будут спрашивать о Лаймонде.

Так и случилось, едва он переступил порог.

— Я слышала, будто ирландцев отправляют домой. Что все это значит?»

С самого Дьепа от Лаймонда не было никаких вестей. Том подумал, что напрасно рассказал королеве, под чьим именем он скрывается. Сейчас, в присутствии жены и свекрови, он попытался воззвать к ее разуму. Одному Богу известно, сколько встает перед ними настоящих, серьезных проблем, и она не может себе позволить до бесконечности предаваться этой нелепой прихоти; не может позволить себе расстраиваться из-за ее печального конца. Пребывание Лаймонда во Франции не имеет жизненно важного значения: Лаймонд — не ее агент. Его присутствие или отсутствие не играет никакой роли.

Тут королева-мать потеряла терпение:

— Кому он служит?

— Никому. Самому себе.

— А кому будет служить через год?

Том помолчал немного, потом ответил:

— Он не возьмет на себя никаких обязательств. Он сам мне так сказал.

Овладев собою, Мария де Гиз произнесла ровным, спокойным голосом:

— Вы называете себя его другом — так подумайте же над тем, каково его положение. У него есть теперь честное имя, земли и деньги. Но дома его будущее под вопросом. Титул барона носит его старший брат, лорд Калтер, а ребенок, которого ожидает леди Калтер, может лишить нашего друга Лаймонда всяких надежд на наследство и даже на титул, если родится мальчик… Он теперь ничем не занят; у него нет привязанностей, нет подчиненных, нет последователей, — он созрел, мой дорогой советник, для того, чтобы посвятить себя чему-нибудь или кому-нибудь. Через год, — добавила королева ясно и недвусмысленно, — я хочу видеть его в числе своих людей. Мне это необходимо. Более того: это необходимо королеве. Настал критический момент как в его жизни, так и в нашей. Если я не заполучу его сейчас, он навсегда для нас потерян. Да, да, именно сейчас, ибо я хочу взять этого человека в момент поражения — поражения, мастер Эрскин, а не успеха.

При этих словах дверь тихонько заскрипела, затем отворилась; вошел паж и молча поклонился.

— Введите его, — приказала вдовствующая королева и устремила холодный взгляд на Тома Эрскина и обеих женщин. — Я подозревала, что правду можно узнать только одним способом; итак, я послала за ним. Господин Кроуфорд из Лаймонда здесь.

Паж поспешно удалился, и дверь закрылась. Человек в черном, с маской на лице, которого Том Эрскин в последний раз видел в Дьепе, в залитом лунным светом саду Жана Анго, неслышно вышел из сгущающихся теней. Он, казалось, с трудом сдерживал смех.

— Должен извиниться за нелепые театральные эффекты, — сказал Фрэнсис Кроуфорд из Лаймонда. — Чувствую, Том не знает, за здравие ему петь или за упокой; звать ли епископа или начинать аплодировать. — Большим и указательным пальцами он снял маску с лица — и под ней обнаружились умные, полные сарказма черты Тади Боя Баллаха.

Было уже поздно, когда Лаймонд возвращался домой; он шел молча по кривым улочкам, и вереницы ярких фонарей раскачивались над его головой. Позади оставалась встреча, замечательная в своем роде: проведенная по всем правилам этикета, полная холодной энергии, она, с точки зрения вдовствующей королевы, закончилась полным провалом.

Том Эрскин мог бы ее предупредить, будь у него время, что не стоило намекать на недостатки О'Лайам-Роу. Сам он разделял сомнения королевы по поводу спутника Лаймонда, и вовсе не был уверен, что тот сделал правильный выбор. Не важно, была ли попытка потопить «Ла Сове» покушением на жизнь О'Лайам-Роу — его сегодняшнее поведение несомненно послужило причиной того, что и его, и Лаймонда должны были выслать из Франции. В том, что принц Барроу не виноват в случившемся, Эрскин был совершенно уверен: Лаймонд не только хорошо изучил вождя клана за неделю, проведенную в Слив-Блуме до отплытия во Францию, — еще до того, как обратиться к О'Лайам-Роу, он предпринял поразительно тщательное и всестороннее расследование по поводу характера принца.

И Лаймонд оказался прав. О'Лайам-Роу был именно тем человеком, одним из десяти, кого могла бы позабавить и даже привести в ликование перспектива обмануть королевское гостеприимство, представив чужака под именем своего ирландского секретаря и барда, но эта же самая безответственность и привела к срыву всего предприятия.

Вдовствующая королева только начала излагать свое мнение по поводу случившегося, как Лаймонд остановил ее. Тогда она заговорила о будущем, о возможности более тесного сотрудничества — в какой области, она не определила — между Хозяином Калтера и шотландской короной. Хозяин Калтера просто напомнил ей с неизменной почтительностью, что все, чего бы он ни добился во Франции либо за ее пределами, согласно их взаимному соглашению, касается только его, но никак не шотландской короны. Лаймонд, который вспыхивал легко и мог бушевать как буря, когда он того хотел, был не менее грозен и в рамках этикета: он уже умудрился жестоко отчитать Дженни Флеминг за утреннюю выходку на мосту, да так, что ни Том, ни вдовствующая королева не заметили этого.

Как раз тогда-то королева-мать и разыграла свою козырную карту, приведя в изумление даже главу своего Тайного совета.

— А что, если, — сказала она, — речь идет о безопасности моей дочери, королевы?

— А это так, мадам? — спросил Лаймонд в наступившей тишине.

Но королева уже пошла на попятный.

— Нам, конечно, ничего не известно. Где за девочкой присмотрят лучше, чем во Франции, среди наших дорогих друзей? Но если бы ее жизни угрожал какой-нибудь безумец…

— Удвойте число телохранителей, мадам, — холодно отозвался Лаймонд. — Они не пользуются вашим доверием, как и я, но зато состоят у вас на службе.

Тогда ему позволили удалиться, испытав при этом чувство, близкое к облегчению; а когда он ушел, Маргарет Эрскин долго молчала, перебирая в уме многочисленные болезни и несчастные случаи, какие приключались с Марией, королевой шотландской, во время ее пребывания во Франции. Мысли Маргарет словно бы передались ее супругу, и Том задал один-единственный туманный вопрос:

— Неужели ваше величество подозревает, что?..

Но за все свои старания советник получил ужаснейший нагоняй. Ее величество явно сожалела о том, что вообще подняла этот вопрос.

А для Лаймонда, вероятнее всего, эта встреча была лишь неприятным, раздражающим эпизодом, через который следовало пройти. Фонари, которые раскачивались на веревках, протянутых поперек улиц, освещали абсолютно бесстрастное лицо.

Улицы не были пустынны. Свет горел в большинстве домов и полосами ложился на мостовую, пробиваясь сквозь неплотно закрытые ставни, — там, за окнами, люди расписывали щиты, оттачивали мечи до блеска, нашивали на одежду драгоценные камни: всюду царила великая, всесжигающая лихорадка близкого праздника. Отряд слуг из дома де Гизов пронесся мимо с высоко поднятыми штандартами, за ними показались еще всадники — и фонари заплясали, задетые серебряными орлами Лотарингии, лилиями в трехчетвертных щитах Анжу, красными полосами Венгрии и двойным крестом Иерусалима.

Какая-то девушка, смеясь, показалась на пороге — Фрэнсис Кроуфорд проворно обогнул ее и поспешил вперед. Более чем Лион, Авиньон или даже Париж, Руан славился своими женщинами. Насмешливый голос что-то прокричал ему вслед, и губы под маской на мгновение изогнулись в улыбке.

Вскоре после этого он на какое-то время вообще исчез, а когда вновь зашагал по булыжному торцу мостовой, то был уже без маски, в облике дородного, пузатого, вечно пьяного секретаря О'Лайам-Роу.

Робин Стюарт заметил, как он бредет по улице Сен-Ло: вот прошел мимо судебной палаты, вот остановился взглянуть на только что построенную башню Сент-Андре. Фонарь у входа в церковь осветил адамово яблоко оллава и его задранный, покрытый щетиной подбородок: Робин Стюарт сам поднял голову и посмотрел на башню. Потом положил руку на плечо Тади Боя.

Где-то в глубине души он имел смутное намерение утешить ирландца, однако на самом деле утешение требовалось ему самому. Тади Бой не спеша обернулся и сказал:

— Да, да, господин Стюарт. Сегодня воды Оркад стали багровыми от крови саксов, и земля Туле оттаяла от крови пиктов, и ледяной Эрин рыдал над телами убитых скоттов 12). Вы, наверное, слышали, что в четверг мы на первом же судне отплываем домой.

— Будь на то моя воля — висели бы у меня эти придворные щеголи на столбах, как сережки на иве. Любому ведь ясно, что оскорбление было непредумышленным.

— И все же… знаете ли, сдается мне, хоть это и ужасно, что О'Лайам-Роу имел хоть маленькое, хоть самое крошечное подозрение, уловил хоть мельчайший намек, в голове у него хоть раз промелькнуло — а вдруг король настоящий… — безмятежно проговорил Тади Бой. — Он не очень был уверен, что сможет как следует подольститься, зато прекрасно знал, что такая дикая выходка будет ему вполне по силам. Вы куда-то направлялись?

Робин Стюарт вдруг подумал, что этот человек уже не в первый раз поражает его.

— Да, я шел сюда, по соседству, — сказал он, — перекинуться парой слов, пропустить стаканчик в задней комнате одного моего друга. Может, и вам л


Содержание:
 0  вы читаете: Игра шутов : Дороти Даннет  1  ВИЛКА ИЗБРАНА : Дороти Даннет
 2  Глава 1 ТЕ, КТО МОЛЧИТ НА БОРТУ КОРАБЛЯ : Дороти Даннет  3  Глава 2 ДЬЕП: ЯМА И ОЛЕНЬ : Дороти Даннет
 4  Глава 3 РУАН: ОРЕХ БЕЗ ЯДРЫШКА : Дороти Даннет  5  Глава 4 РУАН: ТОНКИЕ, ХИТРОУМНЫЕ РАБОТЫ БЕЗ УВЕДОМЛЕНИЯ : Дороти Даннет
 6  Глава 5 РУАН: БЫСТРАЯ ЕЗДА, ВЕДУЩАЯ К ПРЕДУМЫШЛЕННОМУ УБИЙСТВУ : Дороти Даннет  7  Глава 6 РУАН: ТРУДНОЕ И НЕВОЗМОЖНОЕ : Дороти Даннет
 8  Часть II ОПАСНОЕ ЖОНГЛИРОВАНИЕ : Дороти Даннет  9  Глава 2 БЛУА: КРОВАВЫЙ СЛЕД В ЛЕСУ : Дороти Даннет
 10  Глава 3 ОБИНЬИ: ДЕРЗНОВЕННОСТЬ ОТКАЗА : Дороти Даннет  11  Глава 4 БЛУА: ВСЕ ПРЕЗРЕННЫЕ ИСКУССТВА : Дороти Даннет
 12  Глава 5 БЛУА: МЕРА ЗЛОБНОГО УМЫСЛА : Дороти Даннет  13  Глава 6 БЛУА: ПРАЗДНЕСТВО БЕСА : Дороти Даннет
 14  Глава 1 ОТ РУАНА ДО СЕН-ЖЕРМЕНА: НЕИСТРЕБИМЫЙ ТРУТЕНЬ : Дороти Даннет  15  Глава 2 БЛУА: КРОВАВЫЙ СЛЕД В ЛЕСУ : Дороти Даннет
 16  Глава 3 ОБИНЬИ: ДЕРЗНОВЕННОСТЬ ОТКАЗА : Дороти Даннет  17  Глава 4 БЛУА: ВСЕ ПРЕЗРЕННЫЕ ИСКУССТВА : Дороти Даннет
 18  Глава 5 БЛУА: МЕРА ЗЛОБНОГО УМЫСЛА : Дороти Даннет  19  Глава 6 БЛУА: ПРАЗДНЕСТВО БЕСА : Дороти Даннет
 20  ПРИМЕЧАНИЯ : Дороти Даннет  21  Использовалась литература : Игра шутов
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap