Приключения : Исторические приключения : Владетель Мессиака. Двоеженец : Ксавье Де Монтепен

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  10  20  30  40  50  60  70  80  90  100  110  120  130  140  150  160  170  180  190  200  210  220  230  240  250  260  270  280  290  300  310  320  323  324

вы читаете книгу

В сборник известного западноевропейского романиста XIX века Ксавье де Монтепена вошли захватывающие приключенческие романы о временах французского средневековья «Владетель Мессиака» и «Двоеженец».

ВЛАДЕТЕЛЬ МЕССИАКА

Часть первая

ГАСКОНСКИЙ АВАНТЮРИСТ

I

Их было двое. Один олицетворял в себе настоящий тип гасконца, увядший, обожженный солнцем, целиком составленный из острых углов и ломаных линий; очень похожий на карикатурный эскиз, нарисованный детьми угольком на белой стене.

Ему было лет двадцать пять, он обладал лицом оливкового цвета, кожей, превращенной солнцем в пергамент; черные усы, помятая шляпа, вышитый кафтан, сапоги из воловьей кожи без подошв и длинная рапира на боку — дополняли портрет этого путешественника по Савойскому герцогству.

Он носил имя кавалера Телемака де Сент-Беата.

Под ним был небольшой тарбский конь странной масти, напоминавшей цветом виноградные выжимки: резкий, обрывистый и тряский шаг этого животного мог бы легко разбить всякого иного всадника, менее костлявого и крепкого, чем кавалер Телемак де Сент-Беат.

Второй путешественник был ниже ростом, не так худощав и восседал на спине сильного осла. Имя его было благозвучно. Он назывался Бигон.

Это был совершеннейший Санчо Панса нового Дон-Кихота.

Путешественники ехали рядом. Осел ступал плечо в плечо с лошадью, и всадники вели дружелюбную беседу, совершенно как равные.

Это происходило в апреле 1660 года. Зелень вполне уже покрыла деревья; направо и налево тянулись леса Мессиака, под тенью которых распевали вешние птички.

Смеркалось.

— Я начинаю чувствовать голод, — проворчал Бигон.

— И я также, — вздыхая ответил кавалер.

— Почему это вы вздохнули?

— Потому, что желаю скорее быть в Клермоне.

— Гм! Мы, пожалуй, попадем туда даже раньше, чем надо! Разве только вовсе не доедем.

— Объяснитесь понятнее.

— Это не трудно. Я вам одолжил на дорожные издержки шестьдесят пистолей…

— И не перестаешь повторять это ежеминутно от самого выезда из Аргеля.

— Повторение необходимо, господин Телемак де Сент-Беат. Оно побуждает нас к экономии. Я не из тех, которые принимают простую палку за топор. Вы мне обещали, что этих шестидесяти пистолей хватит на все издержки, как лично мои, так и на моего осла.

— И что же?! Разве я вас не продовольствую?

— Карамба! Вы, господин Телемак де Сент-Беат, всегда прерываете меня. Вы меня продовольствуете: я не спорю. Но ведь это вам ничего не стоит; вы не истратили до сих пор на меня ни одного мараведи. Как какой-нибудь квестор нищенствующих монахов, вы забираетесь во всякий встречный замок и пользуетесь дармовщиной.

— Шельма! Советую помнить, с кем говоришь.

— Я говорю правду. Кроме того, я питаюсь на кухне, а вы, милостивый государь, кушаете с господами.

— Но ведь ты не дворянин.

— Зато я знаю таких дворян, которые очень счастливы, встретив такого мужика, как я, одалживающего им деньги.

Кавалер Телемак де Сент-Беат прикусил себе губы, чтобы не выдать гнева.

— Впрочем, дело идет не об этом. Я одолжил вам шестьдесят пистолей. Очень хорошо? Не будем об этом говорить. Но вы мне обещали за эти шестьдесят пистолей не только продовольствовать меня, но еще нанять меня лакеем, если госпожа Эрминия де Сент-Жермен, сестра ваша, найдет какое-нибудь место, соответствующее вашему происхождению и положению в свете.

— Обещание это будет исполнено.

— Гм! Вот что значит молодость! Молодые люди всегда обещают, будто вполне уверены, что им под силу выполнить обещанное. Извольте этому верить. Тут как нарочно случится крак, доска под ногами переломится — и мы нырнем в воду.

— Чудак ты, вот что!

— Я знаю, что говорю. Прежде всего, очень сомнительно, чтобы ваша сестра могла что-нибудь для вас сделать. Потом, я вчера слышал рассказы об ужасных происшествиях, театром которых является эта несчастная страна.

— Ты, значит, попросту трусишь.

— Трушу ли я? Разумеется, трушу. Случись несчастье с одним из нас, мои шестьдесят пистолей, про которые вы постоянно принуждаете меня вспоминать, окажутся для меня ненужными.

— О каких это ты слышал происшествиях?

— О самых ужасных. Можно подумать, что господа савойцы первейшие разбойники во всем христианстве. Они убьют человека из-за одного динария и уж тем более из-за шестидесяти пистолей. Вы только сообразите, кавалер! Я говорю о шестидесяти пистолях, все равно как бы говорил о шестистах ливрах, но это говорится только вообще и не делается никакого намека на те пистоли, которые я вам одолжил.

Телемак де Сент-Беат пожал плечами.

— Ври, ври себе больше и больше. Со временем я привыкну к твоему вранью о шестидесяти пистолях.

— Вы не должны видеть в моих словах каких-либо обидных намеков. В конце концов выходит, что эти шестьдесят пистолей не стоят жизни человека. Высказываю свою мысль исключительно для того, чтобы заставить вас быть бдительнее и осторожнее.

— Понимаю. Можешь ничего не бояться.

— Так! Ничего не бояться! А я попрошу вас только вообразить, что граф де Канеллак постоянно прогуливается в этом лесу в сопровождении своих двенадцати спутников.

— Что же из этого?

— А то, что эти двенадцать спутников — двенадцать разбойников, его стража, их зовут: Ломака, Без-Веры, Душитель, He-Плошай, Проломи-Бок, Губитель, Жги-Ногу, Сорви-Голова, Хлоп-Хлоп, Вырви-Зуб, Поджигатель и Вешатель.

— Имена известные.

— А дела этих господ еще более знатные, и можно смело сказать, что имена спутников графа де Канеллака могут служить им вывесками. И поэтому следует усилить нашу бдительность уже не ради шестидесяти пистолей, мною вам одолженных, а ради собственной кожи, которую починить будет очень трудно.

Лошадь и осел шли дружно, точно это были дети одного отца. Лес был наполнен мирной тишиной, прерываемой только щебетанием птиц. С деревьев падали цветы, и ветер разносил их благоухание. Величавая натура совершала свое великое дело весны, не заботясь о мелочных неудовольствиях и великих нуждах, заключающихся в ее широком лоне. Всюду была пустыня; только вот сорока, подскакивая, переносилась через дорогу и исчезала в зеленой чаще.

Бигон, боявшийся больше всего тишины и ободрявший себя собственным голосом, снова начал разговор, прекращенный было кавалером Телемаком де Сент-Беатом.

— Что вы думаете об этом лесе, кавалер? — спросил он.

— Думаю, что он прекрасен и поэтичен.

— Ну, я не придерживаюсь подобного мнения! Он мне, напротив, кажется очень удобным для всяческих разбоев и засад. Стоит только обратить внимание на заросли. Может ли найтись в целом свете местность более угрюмая, более…

Выстрел из ружья прервал поэтическую речь.

Осел и лошадь остановились как вкопанные.

— Господи Иисусе Христе! — воскликнул Бигон. — Мои опасения оправдываются. Мы погибли!…

Говоря это, он сполз с седла и бросился укрыться в придорожной канаве, таща за собою осла.

Кавалер Телемак де Сент-Беат приподнялся на стременах и с пистолетом в руках ожидал появления врага.

В это мгновение козленок выскочил из леса на дорогу и упал. За ним появилось какое-то существо, ловкое, сильное, страшное. Оно бросилось на козленка. Кавалер Телемак де Сент-Беат оставался неподвижен, напряженно глядя на происходящее. Он чувствовал, как ноги его лошади дрожали, точно вблизи находился волк или медведь.

Явившееся существо, казалось, не обращало внимания ни на всадника с его конем, ни на осла, которого можно было заметить на дороге, ни на Бигона, укрывшегося в канаве.

Кавалеру Телемаку де Сент-Беату показалось, что явившееся существо — человек, высокого роста, одетый в звериные кожи, с бородой и волосами, отращенными самым странным образом.

Дикий человек держал в одной руке ружье, в другой — охотничий нож. Он перерезал козленку горло, вскинул его на плечо и воротился в лес.

Кавалер Телемак де Сент-Беат приблизился к самому навесу из деревьев, под которые укрылся этот удивительный охотник. Он заметил, как тот сбивал сучья, мешавшие идти.

— Эй, приятель! — крикнул он ему.

— Что тебе надо от меня? — послышался угрюмый ответ.

— Хочу спросить…

— Спрашивай скорее.

— Нельзя ли узнать: где можно поужинать и остановиться на ночлег?

— Кругом тебя деревья, а в лесу находятся пещеры. На деревьях найдешь плоды, а в лесу дичину.

Сказав это, дикий человек повернулся и стал удаляться.

— Миллион чертей! — закричал гасконец, — разве я про такой ночлег и ужин спрашиваю? Желаю знать: не можешь ли ты, за приличное вознаграждение, указать какой-нибудь близлежащий замок, в котором дворянин и его лакей могли бы найти приют.

— Здесь, неподалеку, стоит замок — Мессиак! — был ответ дикого человека.

— Значит, мы не заблудились?

— Да, вы на верном пути.

Лаконичный разговор окончился. Странное существо исчезло в лесу.

— Эй, друг мой! — крикнул ему вдогонку кавалер Телемак де Сент-Беат. — Вернись и получи от меня полпистоля.

— Я богаче тебя! — заворчал дикарь, и последние отголоски его ответа замерли в лесной глуши.

Бигон торопливо взобрался на спину своего осла и приблизился к кавалеру Телемаку де Сент-Беату, видя, что дело приняло благоприятный оборот.

— Клянусь Богом! Этот лесной человек не лишен разума. Ручаюсь, что он никому не должен шестидесяти пистолей. И что это вам вздумалось предлагать полпистоля этому бродяге?! Не говорил ли я: о, молодость, как ты неосмотрительна! Будь этот дикарь не философом, а разбойником, он легко убил бы нас, и тогда ваша лошадь, мой осел, мои шестьдесят или, вернее, ваши шестьдесят пистолей пропали бы на веки веков.

Кавалер Телемак де Сент-Беат не обращал никакого внимания на эту болтовню. Он думал об удивительном человеке, с которым встретился.


II

Дорога, которой ехали наши путешественники, делалась с каждым шагом живописнее. Равнина, тянувшаяся до сих пор, начала холмиться, а деревья, выросшие на вершинах гор и холмов, казалось, достигали небес своими зелеными вершинами. Вечерняя темнота распространялась над землей.

Телемак де Сент-Беат знал очень хорошо, что его странный слуга никогда не пускался в дорогу, не собрав предварительно сведения о ее протяженности. Поэтому, прервав на минуту свои размышления, он обратился к Бигону с вопросом: не знает ли он случайно каких-нибудь подробностей о замке Мессиак?

— Не скажу ничего, — был ответ чудака.

— Что это значит?

— Гм! Когда я был в Аргеле пономарем, я имел привычку говорить: кто слышал звон одного колокола, слышал только один тон музыки. Вчера за ужином мне многое рассказывали о графе Каспаре д'Эспиншале. Боюсь высказать о нем чересчур резкое суждение, тем более что самолично ничего еще о нем не знаю.

Кавалер Телемак де Сент-Беат улыбнулся такому суждению слуги.

— Выходит, что у графа Каспара д'Эспиншаля нам придется сегодня ужинать и проситься на ночлег?

— Без сомнения.

— Прекрасно! Значит, до тех пор, пока мне удастся услышать звон второго колокола, мне необходимо было бы услышать от тебя звук первого колокола. Не будешь ли так добр рассказать, что ты о нем слышал.

— Пусть будет по-вашему. Но не требую, а только советую вам, господин кавалер Телемак де Сент-Беат, во время рассказа обращать внимание направо и налево. Кто знает, что может стрястись. А в таком случае, прощай мои шестьдесят… Виноват! Я обещал вам не вспоминать более об этих шестидесяти… Воротимся к делу.

Бигон сидел в седле, под седлом шел осел, у седла были стремена. Он перекинул левое стремя на правую сторону, переложил левую ногу и, опираясь на двойную поддержку обоих стремян, уселся в седле по-женски и начал свою историю.

— Ци-де-Мессиак с давних времен считались очень смелыми господами.

«В 1209 году, вместе с Симоном де Монфор был один граф д'Эспиншаль в Лангедоке; там он, по татарскому обычаю, ловко рубил головы альбигойцам. Этого храброго барона убила одна дама, в которую он влюбился. Новая Юдифь отомстила ему за своего мужа, брата и отца, убитых им во время осады Безиера. Я думаю, что знаменитый род д'Эспиншаль точно так же губят женщины, как они погубили и меня.

Второй граф д'Эспиншаль — пламенный католик, отправился с князем Иоанном де Невер бить турок. Через два дня после битвы под Никополем его убили в одном гареме паши, куда он пробрался, переодетый женщиной. Третий д'Эспиншаль, граф Гуго, живший во время Франциска I, поступил на службу в войска Карла I. Этот сеньор был очень храбрый, но еще более страстный человек. Когда маркиз Пескьера, после битвы при Равенне, был взят в плен, он вздумал соблазнить его жену, славную Викторию Колонна. Просьбы и соблазны не подействовали на мужественную женщину; граф просто насильно увез ее. Его преследовали и догнали в Неаполе. Тут он защищался один против целой шайки сбиров, посланных маркизом Пескьерой; один отбивался от тридцати человек, пока выстрел из ружья не повалил мертвым графа Гуго.

Граф Стефан, дед нынешнего владельца Каспара д'Эспиншаля, носил звание маршала савойского дворянства. Он осаждал замок Брив, где укрывалась его жена, спасавшаяся от страшной ревности своего мужа. При осаде его облили кипящим маслом. После нескольких дней страшных мук он отдал душу Богу.

Что касается приключений отца нынешнего графа, то он был начальником легкой кавалерии принца де Жуанвилль и его жизнь, как нельзя более, изобилует удивительными случайностями.

Более двух веков уже фамилия д'Эспиншаль постоянно враждует с фамилией Шато-Моран, о которых вы тоже должны были слышать. Бароны де Шато-Мораны жили и живут в наследственном замке де Роквер, лежащем в приходе Клермон-Ферран, в двух днях пути от замка Мессиака. Это род дворянский, честный, храбрый, кроткий и любимый своими вассалами; при дворе он тоже пользуется хорошим мнением.

Последний из Шато-Моранов, граф Франциск, ныне шестидесятилетний старик, живет в своем замке с единственной дочерью, шестнадцатилетней Одилией. Брат графа Франциска, давно уже умерший, был соседом, как владелец замка Роше-Нуар, графа Бернара д'Эспиншаля, отцом ныне живущего графа Каспара.

Старая ненависть двух фамилий, благодаря этому соседству, вспыхнула с новой силой. Битвы и споры почти не прерывались. Если владетель Роше-Нуар выезжал на охоту, владелец замка Мессиак подстерегал его, и обратно происходило то же самое. Горе несчастному стрелку, по какому-нибудь случаю переступившему границу чужих владений. Деревья, нас окружающие, допусти им только Господь на минуту выражаться людским языком, рассказали бы нам ужасные истории.

Вассалы подражали своим господам; земли были заброшены и дичали; палаш и ружье заменили плуг, и постоянные битвы происходили чуть не ежедневно.

Шато-Мораны не всегда брали верх. Д'Эспиншали род сильный, храбрый и дикий, это — олицетворенные черти, похожие на того дикого человека, которому вы чуть не дали полпистоля, а он пренебрег этими деньгами с настоящим дворянским высокомерием.

Но возвратимся к рассказу.

Однажды барон из замка Роше-Нуар первый затеял ссору: серна, им раненная, укрылась в лесу д'Эспиншаля. Увлекаемый страшным бешенством истинного охотника, бешенством, которого я, клянусь Богом, вовсе не понимаю, но которое так легко овладевает охотниками, граф Иоанн углубился в чужой лес. Он уже догнал серну и готовился добить ее, когда один из лесничих д'Эспиншаля осмелился заметить ему незаконность его поступка. Граф Иоанн выхватил нож, бросился на лесника, нанес ему опасную рану, схватил свою козу и вернулся в свои владения.

Когда об этом происшествии передали д'Эспиншалю, он не сказал ни одного слова, а только приказал своему капеллану написать в замок Роше-Нуар письмо, заключавшее всего три слова: «серну за серну!»

Какое значение имели эти слова, вы сейчас узнаете.

Через два месяца, когда однажды граф Иоанн ужинал в своем замке с молодой женой, вдруг явился оруженосец и донес, что в окрестности слышен топот лошадей и видны вооруженные всадники.

— Гром и молния! — воскликнул удивленный хозяин. — Это посетил нас некто иной, как губернатор Савойи. Его следует принять как можно лучше.

Приказав жене идти и одеться поскорее в самое богатое платье, Шато-Моран велел опустить подъемный мост и вышел навстречу гостям, которых Бог или, скорее, дьявол посылал ему.

Гостем был не губернатор Савойи, не интендант провинции и даже не епископ Клермона.

Гостем явился барон Бернар д'Эспиншаль со свитой своих вассалов и всех разбойников, каких только успел навербовать.

Не успел еще граф Иоанн разглядеть прибывающих, чтобы в случае опасности снова поднять мост, как Бернар д'Эспиншаль уже ворвался в замок и схватил его, говоря:

— Ты хотел убить моего лесничего, он тебе сейчас за это заплатит; ты украл у меня серну, взамен дашь мне другую… Где твоя жена?

Шато-Моран ничего не ответил.

— Подожди же! — заворчал Бернар д'Эспиншаль.

Он дал знак лесничему, тот подошел и погрузил нож в грудь своей жертвы. Сам Бернар д'Эспиншаль побежал в башню, где находилась жена убитого.

Несчастная женщина стояла на коленях и молилась.

— Угодно вам идти за мною? — сказал д'Эспиншаль.

При звуках этого голоса бедная женщина вскрикнула:

— Мой муж убит!

И упала в обморок.

Госпожа Шато-Моран происходила из рода д'Авенн, настолько же древнего и благородного, как сам император римско-немецкий; была хороша как ангел и до тех пор еще не имела детей.

Бернар д'Эспиншаль взял бесчувственную на руки, увез в свой замок и запер в пышных апартаментах.

Красота ее ошеломила его. А так как это был человек, привыкший мало обращать внимания на средства, употребляемые для достижения того, чего ему желалось, то вскоре уже, неизвестно, добровольно или по принуждению, только пленная вдова убитого графа сделалась его любовницей.

Но она тосковала в своем плену. Через год у нее родился сын; ребенок исчез через несколько дней после рождения. Прошло еще две недели, и вот однажды слуги нашли в апартаментах пленницы два трупа: мертвые тела барона Бернара д'Эспиншаля и вдовы убитого им владетеля замка Роше-Нуар.

Тело мужчины было совершенно почерневшим; тело женщины синевато-фиолетового цвета.

Все заподозрили, что это графиня д'Эспиншаль отравила своего мужа и его любовницу. Несчастная после этой катастрофы прожила только несколько лет в совершенном уединении и умерла, покинутая всеми, даже слугами. Только один из вассалов, Мальсен, остался ей верен до смерти; его также считали участником отравления…»

Бигон в этом месте рассказа остановился; у него не хватало духу.

— Какой ужасный род! — проворчал кавалер Телемак де Сент-Беат.

— Вот свидетели, — продолжал Бигон, — все мной рассказанное правда. И как неоспоримо, что один пистоль равняется двум ливрам и как необходимо для составления шестидесяти пистолей иметь шестьсот ливров, так верно и то, что ныне живущий граф Каспар д'Эспиншаль еще хуже и суровее своих достопочтенных предков. Советую быть осторожным! Не проговоритесь, что имеете деньги; сохрани Бог, чтобы они у вас не зазвенели в кармане. В таком случае вы погибли… Но довольно, более ничего не скажу. Вот и замок. Я голоден и чувствую жажду. Прежде всего примите вид подчиненности. Если они выгонят нас из замка, то мы от голода просто съедим друг друга.


III

В большой зале первого этажа угрюмого и старого замка Мессиак в этот вечер находилось трое людей. Плечистый и сильный старик с лицом, возбуждающим отвращение, чистил оружие; другой старик, сидевший в большом кресле и показывавший, будто прилежно читает иллюстрированное издание Библии, представлял собой хитрого и бессовестного иезуита. Третий собеседник был еще молодой человек лет двадцати— двадцати двух, пышно разодетый и небрежно развалившийся в большом богатом кресле.

Этот последний, целой головой превышавший спинку кресла, сильный и с надменным лицом, был типичный представитель дворянина старого времени, храброго в битве и величавого в гостиной замка. На голове его вились природные локоны белокурых волос и оттеняли прекрасное бледное лицо, на котором темнели небольшие усы; маленькие губы, сжатые в ироническую улыбку, говорили о чувственности их владельца; когда они раскрывались, можно было заметить два ряда мелких и белых как жемчуг зубов. Нос у дворянина был орлиный, лоб высокий, глаза большие, светло-голубые, и они, когда он пристально смотрел, казалось, бросали пламя.

Общее строение фигуры этого человека производило впечатление красоты и величия, действовавших на наблюдателя чрезвычайно сильно. Когда его взгляд останавливался на каком-нибудь предмете, казалось, он просто оковывал его; но влияние дивных глаз могло только увеличиться в случае, если бы нежное чувство уменьшило несколько резкость и быстроту сияющего взора. Таково было первое впечатление. Более пристальное изучение этого почти сияющего своей красотой лица поражало наблюдателя открытием других, уже зловещих, признаков. Брови красавца, хотя и чрезвычайно правильно очерченные, соединялись — признак запальчивости характера; губы, постоянно сжатые, говорили о жестокости, а голубые глаза — эти сладкие ласковые глаза порой бросали такие косые изменчивые взоры, что в совершенстве напоминали стрелы классического бога Порта.

Описанный нами дворянин был не кто иной, как сам граф Каспар д'Эспиншаль, владетель замка Мессиак. Человек, державший в руках Библию, исправлял должность капеллана, а старик, чистивший оружие, был интендант замка. Капеллана звали дон Клавдий Гобелет, а интенданта — Мальсен.

Говорили они между собой о празднике, что должен состояться в Клермон-Ферране по случаю назначения губернатором князя де Булльона; на этот праздник было приглашено все дворянство Савойи.

Мальсен кончил чистить оружие. Граф Каспар д'Эспиншаль по поводу праздника не желал пропустить случая по-военному засвидетельствовать свое уважение новому губернатору провинции, родственнику знаменитого Тюреня.

— Какая тяжелая служба, — ворчал капеллан, зевая во весь рот, — придется проехать двадцать миль по дорогам, исполненным выбоин, камней и песку.

— Ваше преподобие сядет в мою карету. Я не хочу, чтобы его святость ради меня терпела такое неудобство, — ответил граф.

Дон Клавдий Гобелет поклонился и посмотрел в Библию.

— На чем это мы остановились, ваше сиятельство?

— Вы, кажется, читали мне жизнеописание царя Соломона.

— Гм! Это чтение не очень назидательно. Царь Соломон имел столько жен и любовниц…

— Ничего не значит. Продолжайте читать. Я надеюсь, жизнеописание Соломона сделает ваше преподобие снисходительным судьей к тем из ваших духовных детей, которым часто случается совершать проступки, однородные с грехами этого иудейского государя.

Дон Клавдий-Гобелет с ужасом в хитрых глазах посмотрел на графа.

— Неужели вы, граф, собираетесь отворить дверь замка такому количеству женщин?

— А почему бы и не отворить?

— Неисправимый! О! Боже мой! Предупреждаю: в этом замке количеству дам, равному числу жен Соломона, непременно было бы тесно. О! Граф, умоляю вас, оставьте все эти ваши ужасные поступки, из-за которых вы нажили себе уже столько врагов.

— Отречься от женщин! Да вы с ума сошли, почтенный монах!

— В таком случае — женитесь.

Граф громко расхохотался:

— Мне советуешь жениться! А знаешь ли ты такое четверостишие:


К чему женой стесняться!
Когда из дам почти каждая
Готова мужем на любовника меняться
Ежедневно и даже на день дважды.

— Эти стихи полны соблазна. Разумеется, я их не знаю. Но если Бог дозволит мне когда-нибудь достигнуть звания официала при клермонском епископе, я тогда велю повесить дерзких, решающихся писать подобные стихи.

— Советую вам успокоиться, преподобный отец! Большое волнение может причинить апоплексический удар.

Слова эти, полные иронии, повлияли на разгоряченного монаха как ведро холодной воды; он мгновенно успокоился.

— Правда, правда! — шептал он. — Меня все доктора уверяют, что я иначе не умру, как от апоплексического удара. А между тем, я веду жизнь самую примерную, самую умеренную. Не правда ли, Мальсен?

— Ваше преподобие правду говорите: вы пьете мало, а едите еще меньше, — ответил интендант.

— Вы слышите, граф! Вы слышите, что говорит о моей умеренности Мальсен! Апоплексический удар, постоянно угрожающий выключить меня из числа живущих, не есть следствие моей жизни, а только кара Господа, которую я и посвящаю во славу Ему и молю, пусть ради моих невинных страданий Он простит вам ваши небольшие случайные прегрешения.

Последние слова произнесены были таким странным носовым голосом, что Мальсен отвернулся, чтобы скрыть смех, а граф снова разразился громким хохотом. Капеллан, наверное, рассердился бы на такую профанацию, но не имел времени: две великолепные гончие собаки, лежавшие у ног Каспара д'Эспиншаля, вдруг поднялись и принялись лаять.

Колокол, повешенный на столбе с наружной стороны рвов замка, зазвонил громко. Граф встал с кресла.

— Это, должно быть, гости! Гости хотят нас посетить, я пойду их встречать.

Но едва граф запер, выходя, дверь, как капеллан и интендант вскочили со своих мест и, подпрыгивая, как сумасшедшие, сошлись вместе.

— А что ты думаешь! Разве граф не дурак? — заговорил монах. — Клянусь чертом! Он и не подозревает, что мы подсмеиваемся над ним, которого боится весь свет.

— Не очень ему доверяй! Эти д'Эспиншали — хитрые мошенники и мастера, от природы одаренные талантом выкидывать всевозможные дьявольские хитрости. К счастью, мы знаем его слабую сторону и знаем, чего он боится.

— Он боится Бога.

— Нет, не Бога, а дьявола и ада, и этим-то мы его удерживаем и обуздываем.

— Ну разве я не был прав, сказав, что он величайший дурак!

Интендант и капеллан после этой фразы снова принялись смеяться. Но Мальсен скоро снова сделался серьезен.

— А если он на самом деле вовсе не так наивен, каким мы его считаем? — обратился он к монаху с тревожным вопросом.

— Что значит ваш вопрос?

— Думаю, он кое-что знает про нас.

Монах побледнел.

— Вчера он мне заметил относительно канарийского вина, будто оно неестественно скоро исчезает.

— Ого!

— Неделю тому назад, в разговоре, он бросил мне также сомнительное словцо, заметив: «Ты не лунатик ли, Мальсен! В твоей комнате всю ночь кто-то расхаживал!»

Капеллан начал теребить свой красный нос с такой силой, точно хотел совсем уничтожить этот аппарат для дыхания.

— Черт побери! Черт побери! — ворчал он.

— Все эти намеки со стороны графа — плохие шутки. Утешает меня одно: если он нам ничего прямо не говорит, это значит, что он еще ни в чем совершенно не уверен.

— Это возможно. Но легко допустить и другое предположение: он угадал все и держит нас единственно ввиду невозможности обойтись без нас.

— Так, так! Ему трудно было бы отыскать другого капеллана такого снисходительного, как я, или второго интенданта, так охотно исполняющего все его приказания, как ты, Мальсен.

— И то еще не надо забывать, он знает кое-что о наших делах, а мы знаем очень много о его делах.

— И о делах весьма любопытных, — прибавил капеллан. И монах и слуга, попеременно, то пугали себя взаимно, то утешали, выдавая тем постоянно живущую в их сердцах тревогу, наводимую на их слабые души влиянием характера грозного их властелина и хозяина замка.

В заключение монах порешил дебаты такой фразой:

— Напрасно мы волнуем себя и пытаемся разрешить загадку. Главное, пусть дьявол берет богословие. Предупредил ли ты Мамртинку?

— Предупредил.

— Прекрасно. Возвышенная мысль родилась в моей голове. После я передам ее тебе. Жаль, что нам придется завтра ехать в Клермон, покоряясь прихоти этого фантазера графа. Мне бы лучше было остаться в этом замке.

И улыбаясь от мелькнувшей в его голове приятной мысли, монах вытянул свои короткие руки и потряс ими.


IV

Кавалер Телемак де Сент-Беат и товарищ его, постоянно упоминавший о шестидесяти пистолях, стояли у ворот замка и звонили в колокол. В ожидании, пока ворота им будут отворены, они рассматривали старинное барское жилище, в котором пытались отыскать ужин и приют на ночь.

Замок Мессиак, древнее, угрюмое здание, возвышался на пригорке, господствовавшем над окрестностью. Только узкая полоса земли, шириной от сорока до пятидесяти футов, отделяла его от башни Монтель, точно так же составляющей собственность рода д'Эспиншаль.

При свете месяца башня казалась тяжелым и очень прочным строением с окнами, похожими на бойницы, окруженная толстой древней стеной, немного уже надтреснутой, но все еще могущей выдержать не один, не два штурма. Комнаты первого этажа были высоко подняты над землей, и, судя по их расположению, под ними должны непременно находиться обширные подвалы.

Между мрачной башней с зубцами, средневековой постройки, и другой башней, постройки X века, поднималась легкая и красивая колокольня — памятник времен Людовика XIV, поставленная для контраста между старыми каменными исполинами.

Это была замковая капелла, выстроенная в стиле Возрождения в 1527 году. Стиль этот перешел во Францию из Италии во дни Баярда и Брайтона.

Бигон, которому после солнечного заката в уединении полей ничего не казалось красивым, прервал молчание следующими словами:

— Эти постройки напоминают мне тюрьму в Аргеле.

Кавалер Телемак де Сент-Беат любил людские лица больше всех архитектурных красот и поэтому обратил свои взоры на расстилавшуюся у его ног равнину. Здесь очень явственно заметны были признаки жизни. Мелькали в окнах селения огоньки сквозь кисейные занавески; дым клубами вырывался из труб и разносился ветром.

— О, как бы мне хотелось быть уже в Клермоне! — сказал он таким тоном, точно это была единственная мысль, его занимавшая.

— Вы это повторяете уже во второй раз, — заворчал Бигон.

— Так, мой друг, я это высказал и теперь повторяю, — меланхолически ответил Телемак де Сент-Беат.

Бигон ударил себя кулаком по губам и воскликнул:

— Мой Боже! Я вас не понимаю! В Аргеле вы были гораздо веселее. Неужели вы потому потеряли веселость, что находитесь в положении несколько мне обязанном. Но клянусь желудком преподобных каноников, ведь я не волк, не медведь, и не решусь из-за ничтожной суммы…

И несчастная фраза о шестидесяти пистолях непременно явилась бы на свет Божий, если бы не помешал внезапно раздавшийся лай собак, возвещавший приход господина.

— Тише! — крикнул кавалер Телемак де Сент-Беат.

Граф Каспар д'Эспиншаль имел привычку выходить отворять ночью двери замка; он спросил через оконце в воротах у пришельцев, кто они такие и чего хотят?

— Мы путешественники… — начал было Бигон, но кавалер Телемак де Сент-Беат закрыл ему рот ладонью и ответил сам:

— Я кавалер Телемак де Сент-Беат и прошу пустить меня и моего лакея на ночлег.

— Мы очень голодны, — снова начал было неисправимый Бигон, но сильная рука господина заглушила эти слова в его горле.

Каспар д'Эспиншаль нажал пружину, искусно устроенную в воротной будке, и подъемный мост с грохотом опустился на своих цепях. Бигону показалось, что стреляют из пушки. Он уже собрался было бежать, но вид целого ряда бревен, крепко связанных между собой, образовавших мост через ров, скоро удостоверил его в благосклонном принятии просьбы кавалера владельцем замка.

Из замка вышли двое мрачных рейтаров и взяли под уздцы коня и осла. В то время, как сам граф Каспар д'Эспиншаль вводил в залу замка кавалера Телемака де Сент-Беата, слуга его Бигон скромно пробрался в людскую замковой службы.

Скромный вид гостя удивил графа Каспара д'Эспиншаля. Телемак де Сент-Беат заметил это. Он с легким румянцем поклонился графу и произнес с почтением, но без излишней униженности.

— Вас удивляет, граф, моя внешность. Если бы я встретил по дороге какой-нибудь монастырь, то не рискнул бы беспокоить вас. Монахи обязаны заботиться о бедных. А сомнения нет, я самый бедный из числа всех тех, каких они могли принимать за последние годы.

Граф Каспар д'Эспиншаль умел при желании быть кротким и любезным. Он пожал загорелую руку гасконца и пригласил его сесть в кресло.

— Сделайте одолжение, садитесь, господин кавалер. Я готов принять всякого гостя, которого Господь пошлет мне, а самых бедных принимаю еще охотнее, так как они нуждаются в моем гостеприимстве.

— Гм! Гм! — проворчал капеллан. — Какие золотые речи говорит этот хитрец. Безбожник говорит о Боге, точно он верующий.

— Мальсен! — приказал граф. — Пусть прислуга поставит прибор гостя возле моего и распорядись, чтобы не забыли его слугу.

— Этот-то нищий — кавалер, — заворчал капеллан. — Что за физиономия! Какие лохмотья! А эта рапира… Ручаюсь, он охотно поменял бы свою рапиру на кухонный рожон, только бы на рожон насадить поросенка или каплуна.

И перелистывая, только для вида, листки своей Библии, набожный патер старательно изучал все недостатки одежды бедного кавалера Телемака де Сент-Беата.

Мальсен, выходивший исполнять приказания, возвратился в залу и доложил громким голосом:

— Ваше сиятельство! Ужин на столе.

Каспар д'Эспиншаль поспешно встал и пригласил гостя в столовую, меблированную в строгом готическом стиле средних веков.

Стены столовой были покрыты деревянными панелями и вырезанными по ним сценами, как это было в обычае трудолюбивого и кропотливого времени средних веков. Где не было резьбы, там на стенах висели щиты, мечи и трофеи охоты.

Целый угол был занят громадным дубовым буфетом; лампы, поставленные на буфет, освещали великолепное серебро, наполнявшее буфет.

На противоположной стороне, между двумя овальными окнами с разрисованными стеклами, висела картина итальянской школы, изображающая пир Валтасара. Впечатление, производимое этой картиной, поистине было поражающее, приняв в соображение нравы гостей, обычно пирующих в столовой графа Каспара д'Эспиншаля.

Гасконца несколько ошеломило суровое великолепие этой комнаты. Следуя молча за графом, он скорее упал, чем сел на показанное ему место. Даже неудовлетворенный аппетит, сильно докучавший ему перед этим, пропал. Он чувствовал смущение, которого не в силах были разогнать любезность и добродушие графа, ласково на него посматривавшего.

Ужинало только трое: граф, капеллан и Телемак де Сент-Беат. Мальсен, не садившийся за стол с прислугой, был тем не менее изредка приглашаем к столу господина; он исполнял, кроме обязанности интенданта, еще кравчего и виночерпия.

Не будучи подозрительным, Каспар д'Эспиншаль вполне доверялся, однако, только Мальсену — старому слуге, которого умирающая мать поручила ему, как человека верного и преданного, но исполненного дурных наклонностей.

Все, что видел кавалер Телемак де Сент-Беат, все это удивляло его. Рассказы Бигона повторялись в его воображении, и он присматривался пытливым глазом к лицам графа, его капеллана и мрачного интенданта.

Монах-капеллан держал себя за столом очень скромно. Едва несколько капель вина окрасили воду в его стакане; из кушаний он выбирал куски самые плохие и притом самые маленькие.

Гасконца удивляла эта умеренность. Он приписывал поражающее ожирение достойного капеллана просто благословению небес, когда сравнивал его с виденной им умеренностью в пище и питье.

При начале второй перемены монах объявил, что уже сыт, и попросил позволения удалиться. Граф позволил; капеллан набожно перекрестился, прочитал молитву и, пожелав хозяину и гостю покойной ночи, удалился с величием и серьезностью на лице.

Каспар д'Эспиншаль остался за столом один с гостем.

— Черт побери! — воскликнул он. — Уж не дали и вы, кавалер Телемак де Сент-Беат, подобно этому лицемерному монаху, обещания воздержности и умерщвления плоти? Или вы опасаетесь отравы за моим столом?

Гасконец покраснел.

— Я люблю веселых собеседников, — продолжал граф, — а вы, как я вижу, даже не коснулись этой головы кабана и этого жаркого из серны, еще нынче бегавшей в лесу.

Ободренный шуткой, Телемак де Сент-Беат подал свою тарелку слуге. Но граф не допустил этого и лично наложил кушанья гостю.

Кавалер Телемак де Сент-Беат поблагодарил улыбкой и прибавил:

— Когда я подъезжал к замку, правду сказать, голод порядочно мучил меня.

— И смущение уничтожило аппетит. Но застенчивость и боязливость, кажется, вовсе не обычные качества у вас, гасконцев.

— Я еще не успел превратиться в настоящего гасконца.

— Черт возьми, мой любезный гость. Кушайте и пейте досыта, а потом расскажите, какому чуду мы обязаны видеть дворянина, подобного нам, блуждающим по свету, и притом в таком плохом виде?

Слова эти были сказаны так любезно, взор графа был так ласков, что гасконец почувствовал себя очарованным.

— Следует сознаться, — ответил он, кланяясь, — вы, граф, так любезны, что было бы просто неучтивостью с моей стороны не удовлетворить ваше любопытство.

И кавалер Телемак де Сент-Беат принялся есть и пить с такой охотой и аппетитом, что д'Эспиншаль, в восторге, едва мог поддержать компанию своему собеседнику.


V

Во все продолжение ужина граф очень пристально изучал лицо своего гостя; ему казалось, будто это лицо напоминало что-то знакомое; что он знает кого-то очень похожего на гасконца. Гость возбуждал в нем сильнейшее любопытство, и он неутомимо подливал и подливал кавалеру вино, так что под конец Телемак де Сент-Беат, хотя и любивший выпить, начал сознавать могущие грозить в будущем неудобства продолжать ужинать с такими возлияниями.

Когда подали десерт, кавалер Телемак де Сент-Беат успел совершенно овладеть своими мыслями. Он улыбался графу и показывал при этом два ряда острых белых зубов, похожих на зубы рыси. Глаза его горели, а щеки покрывал яркий румянец. Заканчивался ужин, гость и хозяин казались друг другу давними знакомыми.

Но болтливее гасконец все же не сделался. Он был очень хитер и осторожен. Несчастья образовали его характер и научили, как и когда следует уметь господствовать разумом над чувствами и сердцем.

Обдумав хорошенько, он пришел к заключению, что ничто не мешает ему, в благодарность за оказанное гостеприимство, рассказать любопытные подробности своей истории. Рассказ свой он начал следующими словами:

— Нас на свете двое: я и сестра моя. Мать умерла, когда родилась сестра, которая, разумеется, гораздо моложе меня. Ей всего двадцать первый год, тогда как мне двадцать шесть. Наш отец умер лет десять назад, и я затрудняюсь объяснить, какой смертью он закончил свою жизнь. Одни говорят, будто бы вепрь на охоте растерзал его; другие, более знакомые с обстоятельствами, что покойный де Сент-Беат, проиграв все свое состояние в карты, сам пробил себя собственной шпагой. Не подлежит сомнению одно: он оставил меня и мою сестру в нищете. Семнадцати лет отроду я поступил пажом к графу д'Аргель. Он жестоко бил меня и довел до такой степени, что однажды я сам отколотил его. За это меня выгнали со службы.

Впоследствии я сознал всю справедливость правила, по которому бедному дворянину, ведомому судьбой, мудрость советует не быть очень чувствительным на удары и гордым относительно непременной отдачи долга, например, излишне полученных палок.

Рассерженный граф д'Аргель мстительно преследовал меня, и благодаря его угрозам в целом Аргеле никто не хотел подать мне, умиравшему с голода, куска хлеба.

Что было делать? Думал я с первого начала поступить в военную службу, но, увы! у меня именно недоставало пистолей, чтобы добраться в Перпиньян, Тулузу или Байонну, где были королевские офицеры, могущие принять меня в армию.

Кроме того, меня еще обманывала надежда выиграть процесс, лет двадцать назад начавшийся между моей фамилией и родом графов Монтолен. Выиграй я это дело, мне досталось бы такое имение, при помощи которого я мог бы просто смеяться над графом д'Аргель и над всеми палками, произрастающими в его обширных лесах.

Но, увы, со мной случилось именно то, что всегда случается с людьми бедными. Судьи, заседающие в Фуа, потребовали денег; у меня их не было. Ни один адвокат не захотел быть моим защитником. И господа де Монтолен, как обстоятельства дела ни были против них, все же выиграли процесс. Судебные издержки я, разумеется, не мог уплатить, и тогда вдобавок меня присудили еще к двухлетнему тюремному заключению. В эти два года сестра моя выросла и сделалась красавицей. Ею интересовались многие. Даже граф д'Аргель велел мне передать, что согласен уплатить за меня пошлины, необходимые для перенесения по апелляции моего дела в Тулузу, с одним условием: одобрить пребывание моей сестры в его замке, в звании благородной подруги девицы д'Аргель.

Но я ответил д'Аргелю, что если моя сестра обходится без благородной компаньонки, то и девица д'Аргель тоже легко может обойтись без собеседничества моей сестры.

В это время один савойский дворянин, возвращаясь из Испании, увидел мою сестру и страстно в нее влюбился. Узнав, что она носит фамилию де Сент-Беат, явился в мою тюрьму и просил ее руки. Сестра за него вышла и уехала с ним в Клермон, зять обещал постараться освободить меня из тюрьмы и сетей моих кредиторов. И в самом деле, я получил вскоре значительную сумму, расплатился с кредиторами и вышел из тюрьмы, имея в остатке от полученных денег всего полпистоля.

Что мне было делать? Невозможно же оставаться в городе, в котором тебя сперва отколотили палками, а потом посадили в тюрьму; но и выехать тоже было трудно с полпистолем в кармане. Приходилось ожидать новой помощи от сестры и питаться, тем временем, подаянием. От сестры я получил второе письмо, очень лаконичное: я вдова и богата. Приезжай в Клермон.

Думаю, что это неожиданное богатство, очевидно, лишило ее здравого смысла; передававший письмо не передал мне с ним ни одной копейки. И, однако же, поглядите, граф, как и в этом печальном положении пекущееся о нас провидение помогло мне выпутаться из беды.

В Аргеле в это время жил один почтенный человек: его предки всегда были слугами дома де Сент-Беатов. Когда мы разорились, человек этот оставил нашу службу и, при помощи бережливости, открыл в Аргеле лавку колониальных товаров. Торговля пошла у него хорошо. Имя его — Бигон, он в настоящее время состоит у меня лакеем; он меня любит, но болтлив и надоедлив до крайней степени, кроме того, жаден, скуп и такой трус, что другого подобного не сыскать на земле.

Но в Аргеле Бигон вел свои дела хорошо: торговал с испанцами и богател. Ему даже завидовали и начали называть мосье Бигон! Я сам, принужден в этом сознаться, если не погиб голодной смертью, то этим обязан одному Бигону. Ежедневно приходилось заходить к нему, и всегда к моим услугам были хлеб, вино и приют. Он бывал нестерпимо самоуверен, фамильярность его зачастую переходила все границы приличия, однако же я не могу отрицать, что очень многим ему обязан.

Бигон не был женат, и несчастье постигло его именно потому, что он вдруг задумал жениться. Влюбившись в одну молодую девушку в Аргеле, он рискнул отдать своей богине и свое сердце, и свою лавку.

Про эту девушку я знал, что она кокетка, легкомысленна, очень хитра, одним словом, из нее могла бы выйти опасная жена для такого человека, каким был Бигон. Мои советы отказаться от невесты упрямец почел эгоистическими и происходящими из одного страха, чтобы, после свадьбы, не лишиться у него необходимого мне приюта. Подобное обвинение было чересчур обидным, чтобы и после него я мог еще остаться гостем под кровлей гостеприимного дома Бигона. Я оставил Аргель и удалился в лес, решившись жить пустынником в ожидании лучших дней. На случай нового известия от сестры местопребывание мое было известно Бигону.

Целых два месяца я о нем ничего не слышал. И вдруг однажды вечером, когда я возвращался в жалкую землянку, служившую мне жилищем, оказалось, что у ее дверей стоит привязанный осел и Бигон, ожидающий меня. Он кинулся ко мне на шею, целовал меня, смеялся и, наконец, воскликнул:

— Ах, мосье Телемак! Вы были совершенно правы!

— Я сейчас же догадался, что речь идет о жене Бигона. Он продолжал:

— Вообразите себе: я разорен!

— Неужели?!

— Без малейшего в этом сомнения. Но не подумайте, что я виноват: ни малейшим образом. Инезилла, моя жена, оказалась перворазрядной мошенницей. О, если бы вы, мосье Телемак, могли обо всем знать! Это не женщина, а змея, дракон, василиск. Я вас не послушался, и случилось так, как вы и предсказывали. Я наказан, я — дурак, я — свинья, я даже кое-что похуже…

Награждая себя подобными эпитетами, огорченный Бигон вырвал из головы несколько клоков волос и принялся рассказывать, каким образом его магазин колониальных товаров истаял в руках его жены.

— Она, несчастная, очень любила военных! В этом была моя погибель. Каждый день являлся новый; одного она называла братом, другого — кузеном, третий титуловался племянником, четвертый крестником и так далее. Каждого моя жена осыпала ласками, лакомствами и подарками, к великому моему отчаянию. Женщина эта имела родственников во всех европейских армиях; являлись попеременно французы, испанцы, итальянцы, фламандцы, англичане и еще один Бог знает уже какой национальности. Вся эта ватага немилосердно объедала и опивала меня; посторонние смотрели и посмеивались. Над чем посмеивались, я досконально узнал только вчера вечером. Низкая моя жена убежала, захватив все деньги и бросив магазин мой пустым. Сказав мне это, Бигон прочел полученное им от жены письмо. «Милый мой муж! — писала эта баба, убегая от обворованного простака. — Я должна тебе сделать признание: запах специй твоей лавки очень бьет в нос, он меня просто удушает. Ты извинишь, если по этому поводу я тебя оставлю…»

Рассказ кавалера Телемака де Сент-Беата очень забавлял графа Каспара д'Эспиншаля.

— Так! Так! — воскликнул он. — Спору нет, Инезилла настоящая ведьма. Или я очень грубо ошибаюсь, или мне точно известна негодяйка, весьма похожая на Инезиллу. Прошу вас, продолжайте ваш рассказ, господин кавалер, и попробуйте этого превосходного канарийского вина. Как вы его находите?

— Прекрасное вино, — похвалил гасконец, опорожняя стакан, и затем продолжал: — прочитав письмо Инезиллы, я обратился к Бигону и спросил: что он теперь намерен предпринять? Чудак ответил уверением, будто бы случившееся с ним мало его беспокоит. Он не думает требовать от меня какой-либо услуги, а, напротив, явился с предложением, могущим избавить меня от хлопот и затруднений.

Меня это удивило, но Бигон объяснил все, сказав:

— Моя жена обокрала меня, как только могла лучше. Этого я давно ожидал и постарался спрятать в безопасном месте около восьми тысяч ливров. Тем не менее продолжать торговлю и оставаться в городе, в котором все теперь надо мною смеялись бы, я вовсе не думаю. Вот мой план… И Бигон предложил дать мне в долг шестьдесят пистолей, с условием, что я возьму его за лакея во время моего пути в Клермон и оставлю у себя в случае, если найду при сестре место, приличное моему званию. Предложение это мною, конечно, охотно было принято; лошадиный остов, подкрепляющий теперь свои силы в конюшнях вашего замка, господин граф, был приобретен для меня, а Бигон воссел на осла, и вот таким образом мы оба очутились там, где теперь находимся.

Граф Каспар д'Эспиншаль задумался на минуту, потом обратился к кавалеру с вопросом:

— Не можете ли вы мне сказать фамилию мужа вашей сестры?

— Жан де Сент-Жермен, — ответил гасконец.

Граф вздрогнул при этом ответе.

— Сент-Жермен! — произнес он минуту спустя. — Я его знал очень хорошо и должен сказать, что пользуюсь дружбой баронессы Эрминии.

— Эрминии! Да, это имя носит моя сестра.

— Ну, вот и загадка разрешена. Целый час уже я ломаю себе голову над вопросом: на кого из моих знакомых вы похожи. Я всегда имею привычку находить сходство между людьми, которых встречаю. Твое здоровье, кавалер! Здоровье твоей прекрасной сестры Эрминии де Сент-Жермен!

Кавалер Телемак де Сент-Беат поспешил опорожнить свой стакан, на этот раз не совсем ясно сознавая даже, что делает, и не замечая странного блеска в глазах своего хозяина.

— На этот раз, любезный граф, — обратился он к нему, — вы меня извините, если я сознаюсь, что сильно утомлен.

В эту минуту дверь отворилась и явился Мальсен.

— Зеленая комната уже приготовлена? — спросил его Каспар д'Эспиншаль.

— Сейчас же велю ее приготовить, — ответил интендант и пошел к выходу, немного шатаясь.

Граф, быстрые глаза которого все видели, указал гасконцу на нетвердую походку своего интенданта и добавил:

— Вы уже, кавалер, испытали все неудобства бедности; теперь можете познакомиться с неудобствами богатства. Вот вам пример! Негодяй интендант уже порядочно пьян, к утру он совершенно напьется. Не будь вы так измучены дорогой, я пригласил бы вас на зрелище очень любопытное.

Гасконец, почти уже погруженный в сон и державший, казалось, глаза открытыми только одной силой воли, едва заметно кивнул головой в ответ… Граф продолжал:

— Вообразите себе! Эти два негодяя, интендант и капеллан, каждую ночь сходятся вместе и задают сами себе пиры и вакханалии. Я очень забавляюсь этим; я вижу все, что они творят; но они меня не видят.

— Ого! — воскликнул кавалер Телемак де Сент-Беат, немного приходя в себя от этого признания и не совсем еще понимая, какое удовольствие доставляет графу зрелище вакханалий его слуг. — Но отчего же вы не выгоните их из замка, если они вас обворовывают?

— К чему их выгонять? Не имей они этой слабости, я боялся бы чего-нибудь похуже. Правда, когда эти два друга бывают пьяны, они не всегда льстят моему самолюбию. Клеветники оба, каких трудно найти в другом месте, они клевещут на меня без милосердия и наделяют титулами самыми обидными.

— И… вы все-таки их не выгоняете?! — второй раз спросил гасконец, которого странное признание графа совершенно отрезвило.

— Не думаю даже. Негодяи выпивают мое вино, клевещут на меня, ухаживают за моими вассалками, но, в сущности, они оба только жалкие куклы, служащие для моего развлечения, похожи на те фигуры, склеенные из бумаги, которым я, при помощи ниточек, имеющихся в моих руках, могу придать движения, какие захочу.

— Черт возьми! Вот философия, делающая честь вам, граф. Но позвольте сделать один вопрос, если уж вы так добры и заводите со мною откровенный разговор, который требует взаимной откровенности с моей стороны.

— Спрашивайте, любезный кавалер Телемак де Сент-Беат, спрашивайте!

— Вы дозволяете! В таком случае, по какой же причине, будучи таким философом, вы, однако, не пользуетесь репутацией философа у ваших соседей?

Владетель замка Мессиак расхохотался.

— Я давно ожидал подобного вопроса. Видите ли, кавалер Телемак де Сент-Беат, я из могучего и смелого рода, а потому неизбежно получил в наследство от предков их добродетели и их пороки.

— Что касается лично меня, — произнес кавалер Телемак де Сент-Беат, — то от минуты нашей первой встречи до настоящего времени я в вас вижу только одну половину вашего наследия — хорошую.

Граф улыбнулся с довольным видом на этот ловкий комплимент.

— Когда мы с вами познакомимся поближе, кавалер, вы увидите, по крайней мере, что я никогда не фальшивлю. Раз пожелав чего-нибудь, я добиваюсь цели упорно, но и в этом случае одними позволительными средствами. Я имел, имею и всегда буду иметь врагов, но и самые враги обязаны признать во мне одно: я никогда не совершал ни одного подлого дела. Я удовлетворяю мои страсти и пожелания, как мне заблагорассудится; это бесспорно. Но клянусь кровью Христа Спасителя, сравнив себя со всем окрестным дворянством, ей-Богу, я смею считать себя много достойнее их всех.

Граф произнес эти последние слова с величавостью; такая гордость и искренность отразились на его лице, что сметливый гасконец сейчас же решил в душе: граф такой человек, который делает дурное в наивном убеждении, что имеет право так поступать. Он посмотрел на него, как на черта, вооруженного всевозможными парадоксами и софизмами. Удивленный и пораженный, он уже собирался высказать несколько возражений, как вдруг снова в комнату явился интендант.


VI

— Красная комната готова! — доложил он.

— Красная! Как так красная комната? — воскликнул граф. — Я приказал приготовить зеленую комнату. Зеленая комната самая удобная во всем замке, — прибавил он, обращаясь к кавалеру.

— Очень вам благодарен. Мне не хотелось бы быть причиной самого маловажного затруднения в этом замке, и могу уверить вас, что для меня вполне удобно будет и в красной комнате.

Граф Каспар д'Эспиншаль бросил сердитый взгляд на своего интенданта и пожелал гостю спокойной ночи.

— Где мой лакей? — спросил Телемак де Сент-Беат.

— Кавалер, — обратился к нему Мальсен, — ваш лакей в эту минуту находится в обществе здешнего капеллана… святого человека, клянусь вам, святого человека. Но если вы желаете, я его сейчас же к вам пришлю.

— Благодарю, нет необходимости. Попрошу только предупредить моего лакея, что завтра в пять часов мы оставим гостеприимный замок.

— О, нет! — перебил его граф. — И не подумайте, чтобы я позволил это. Вы меня не оставите так скоро. Надеюсь, вы, кавалер, не откажетесь сопутствовать мне в Клермон, куда именно я выезжаю завтра?

— Вы едете в Клермон завтра?

— Именно еду. Разве вы не знаете, что там послезавтра должно праздноваться прибытие нового губернатора, князя де Булльона?

— Я этого вовсе не знал, но тем более…

Говоря эти слова, кавалер Телемак де Сент-Беат бросил взгляд, полный горького чувства, на свое нищенское платье и истрепанную обувь.

— Вы не должны об этом думать, кавалер, — поспешил успокоить его граф. — Я ваш друг и прошу вас взаимно относиться ко мне, как к другу.

Телемак де Сент-Беат попробовал было протестовать.

— Я впредь знаю все, что вы скажете, — перебил Каспар д'Эспиншаль. — Но вы не должны думать, что я действую совершенно бескорыстно. Находясь на исключительном положении, я нуждаюсь в друге верном и мужественном и надеюсь найти именно такого в вас. Но извините, что задерживаю разговорами вас так долго, вижу, сон склеивает ваши глаза. Итак, до завтра, кавалер?

Хозяин и гость разошлись, как старые друзья. Телемак де Сент-Беат удалился в приготовленную для него красную комнату, а Каспар д'Эспиншаль, желая подышать свежим воздухом, вышел во двор замка.

Пробило одиннадцать часов. Тысячи звезд сияли на небе, и яркий месяц, выглядывая из-за туч, бросал на темную землю печальный и неприятный свет.

— Брата я уже держу в моих руках, — прошептал про себя, потирая руки, Каспар д'Эспиншаль. Волей-неволей, а сестра, со временем, должна будет выполнить то, что я захочу.

Он вошел в бойницу возле ворот. В руке у него был рожок с порохом, который он привязал к длинному шнурку и спустил за окно. В бойнице горела зажженная им лампа. Он прождал несколько минут.

Скоро в тишине послышался всплеск воды, точно кто-то переплывал ров, и затем во мраке у самой бойницы появился человек.

— Эвлогий, ты это? — спросил граф.

— Я здесь! — ответил суровый голос.

— Получил пороховой рожок?

— Да, он у меня. Благодарю!

— Не уходи еще.

— Что тебе нужно?

— Любишь ли ты меня по-прежнему, Эвлогий?

— Ты про это сам хорошо знаешь.

И суровый голос сделался мягче и нежнее.

— Слушай же. Завтра я еду в Клермон.

— В котором часу?

— В пять часов утра.

— Прекрасно. Я отправлюсь в четыре.

— Ты меня понял?

— Понял.

— Не нуждаешься ли в чем-нибудь?

Эвлогий рассмеялся.

— Погода стоит прекрасная, лес полон дичи, пули мои летят далеко, сам я здоров и силен. Мне ничего не надо!

— В таком случае, до свидания!

И странное создание, которое кавалер Телемак де Сент-Беат назвал диким, Бигон — лесным человеком, а граф называл Эвлогием, бросилось в воду замкового рва, переплыло на другой берег и исчезло.

«Он в самом деле очень привязан ко мне, — думал граф Каспар д'Эспиншаль. — А между тем, он должен бы был более всех ненавидеть меня».

И медленными шагами владетель Мессиака возвратился во внутренние покои своего замка.


VII

Красная комната не принадлежала к числу плохих в замке. Название свое она получила еще в 1627 году, когда епископ Ришелье, отправляясь заключать в Анжер мирный договор, переночевал в ней одну ночь. Через два года он стал кардиналом, и владельцы Мессиака с той поры обыкновенно говорили:

— Вот комната, в которой ночевала красная эминенция.

Утомленный кавалер Телемак де Сент-Беат увидел, что на приготовленной для него кровати положены целых три матраца — роскошь чрезвычайная для того времени.

Очутившись в постели, кавалер, однако же, не уснул. Он так много удивительного заметил в замке, в голове его было столько серьезных мыслей, что капризный бог Морфей не подумал явиться к нему. Насильно закрывая глаза, он через минуту широко открывал их, точно перед его напуганным взглядом проносились какие-нибудь страшные видения. В загадочном положении полусна и полубодрствования кавалер слышал, как часы пробили двенадцать, затем и половину первого.

«Не чересчур ли я много выпил?» — подумал гасконец.

И, поднявшись, он на ощупь отыскал графин с водой и в один прием выпил всю воду. Сон его совершенно оставил. Отворив окно, Телемак де Сент-Беат выглянул в пустой двор замка.

Прямо против окна поднималась стена, окружавшая маленький дворик. Было совершенно темно, в комнате его не было огня, и он легко мог все видеть, не будучи замечен. Но, собственно, видеть было нечего. Внизу лежал пустой дворик, густо заросший сорными травами. Тем не менее непонятное любопытство удержало кавалера возле окна. Он совершенно не чувствовал утомления и всякую минуту ожидал увидеть что-то интересное.

В замке еще слышалось какое-то движение, но чем там занимались, трудно было угадать. Казалось, какие-то люди разговаривали, смеялись; долетали еще звуки стаканов, ударяющихся один о другой.

Кавалер вспомнил слова графа и воскликнул:

— Сто тысяч чертей! Готов биться об заклад, на шестьдесят пистолей почтенного Бигона, что это капеллан и интендант устроили себе пир.

И чтобы своим громким смехом не потревожить соседей, гасконец отодвинулся от окна, продолжая разглядывать дворик. По его соображению, красная комната лежала в задней части замка; спальная же самого графа помещалась с фронта. Огни во фронтальных окнах заставили его сделать довольно правдоподобное предположение, что хозяин избрал для себя самую удобную и приятную комнату. Звуки, долетавшие к нему с противоположной стороны, удостоверяли, что эта часть замка предназначена была для прислуги.

Сообразив все это в одну минуту, гасконец решил рискнуть; им овладело совершенно непреодолимое любопытство.

— Я должен поглядеть на этих плутов, — произнес он.

По его соображениям, неисправимый гуляка Бигон непременно должен был находиться в обществе капеллана и интенданта; окно его спальни возвышалось всего на пятнадцать футов и потому не составило большого труда выйти этим путем. Кавалер прикрепил свой ременный темляк к крюку, вбитому у окошка, и, держась за крепкий ремень, легко спустился во дворик. Он уже минуты две шел в темноте и вдруг остановился. Послышались голоса пирующих.

Но он напрасно искал свет в окнах; везде была глубочайшая тьма. У основания стены густо разрослись крапива и лопух. Внимательному кавалеру странным показалось, что бледный свет месяца в этом месте как будто несколько изменялся — становился краснее. Он отвел в сторону кусты и лопухи — и с радостью приметил проход в стене, откуда проникал свет большой лампы, который, смешиваясь с блеском месяца, и давал освещению странную окраску, замеченную его пытливым опытным взором.

Заглянув в открытое отверстие, он увидел большую комнату со сводами. Посередине стоял сосновый стол, обильно заставленный блюдами и соусниками с кушаньями, бутылками и стаканами с вином. Трое людей сидели за столом, наедаясь, напиваясь и смеясь время от времени над взаимными грубыми шутками.

Молоденькая деревенская девушка, в одежде горных жителей Савойи, прислуживала пирующим, весело вторя их смеху и попивая вино из их стаканов.

У окна сидели капеллан дон Клавдий-Гобелет, Мальсен и Бигон.

Монах называл девушку Мамртинкой.

Телемак де Сент-Беат прислушался к их разговору.

— Ну, разве не великолепная пришла мне мысль! — восклицал капеллан. — Этот погреб уединен и молчалив, как гроб. Черт меня побери сию же минуту, если дураку графу Каспару д'Эспиншалю удастся найти нас здесь.

— Тем более, он не пойдет искать нас сюда. Именно в этом погребе много лет тому назад, я похоронил в песке тело бедной графини, вдовы Жана де Шато-Морана. Мать графа Каспара д'Эспиншаля не позволила хоронить несчастную в капелле, полагая, что и так очень много делает для наложницы, позволяя зарыть ее в песок погреба своего замка.

— Наложницы! Наложницы! — заворчал монах. — Она, собственно, не была наложницей: граф Бернар д'Эспиншаль насилием принудил ее жить с ним.

— Бррр! — застонал Бигон, — не будем говорить о подобных вещах. Здесь кто-то похоронен! Гм! Не удивительно в таком случае, что граф Каспар д'Эспиншаль никогда сюда не заглядывает. Я тоже терпеть не могу соседства с мертвецами: такое положение лишает меня аппетита.

— Не можешь есть, тогда пей за вечное успокоение умерших, — сказал капеллан.

— Но, однако же, — обратился к товарищам Бигон, — позвольте мне задать один вопрос. Любопытно узнать, что бы предпринял граф Каспар, если бы случайно застал нас в этом погребе?

— Ты трусишь, Бигон!

— Но нет, я не трушу. Я только помню предостережение моего господина, всегда повторяющего: осторожность! осторожность!

— И твой господин делал бы то же, что мы делаем, представься только ему удобный случай, — заворчал рьяный Мальсен, который даже на пиршестве сохранял свое злобное расположение духа. — И чего нам стесняться. Не святой и наш граф Каспар д'Эспиншаль. Я ли его не знаю! Он содержит целый сераль, точно турецкий султан.

— Неужели целый сераль? — удивился Бигон.

— И не сомневайся. Ты видел, разве он дозволил кому-нибудь идти отворить ворота замка? Боится, как бы кто не забрался в его башню Монтейль. Разве я не правду говорю, почтеннейший дон Клавдий-Гобелет?!

— Что касается женщин, я признаю, что граф Каспар д'Эспиншаль скорее турок, чем христианин. Я ему повторяю без устали, что будет ему когда-нибудь за это чересчур горячо. Судьи в Риоме не шутят, а мужья и замужние дамы, нельзя сказать, чтобы очень были довольны его поступками. Не правду ли я говорю, Мамртинка?

— Наш господин такой прекрасный господин! — ответила деревенская девушка.

— Ты, выходит, на его стороне?

— Я вовсе не на его стороне. Но его так любят все дамы в Риоме и Клермоне, а так как женщины всегда сильнее мужчин, то прекрасный наш граф смело может не бояться засад ревнивых мужей и всей их злости, хотя бы даже закон и был на их стороне.

— Говори себе… говори. А я все же сто раз лучше желал бы находиться в коже этого оборванца Эвлогия, чем занимать место могущественного графа Каспара д'Эспиншаля, владельца замка Мессиак.

— Вот уже второй раз вы упомянули этого Эвлогия, заметил любопытный Бигон. — Как я вам рассказал, мы имели честь встретить его на дороге и он великодушно отказался принять полпистоля, предложенного ему моим господином. Что же, этот лесной человек Эвлогий богат?

— Нас это вовсе не должно касаться. Он живет, и довольно этого, — ответил решительно Мальсен.

— Ну, и Бог с ним! Меня он не интересует. Гораздо более желал бы я поглядеть на сераль графа.

— Теперь ночь, — заметила Мамртинка, — и это сделать легко при помощи лестницы.

— Ты мне покажешь дорогу?

— Охотно. Пусть только эти господа пойдут с нами.

— Я не пошевелюсь с места, — ответил капеллан.

— И я тоже, — подтвердил Мальсен.

Бигон не настаивал. Телемак де Сент-Беат, наблюдавший за всем происходящим в окно, увидел улыбку своего лакея. Бигон многозначительно почесывал нос. У Бигона это был верный знак, что он что-то задумывает.

— Это становится очень любопытным! — заметил сам себе гасконец.


VIII

Кавалер Телемак де Сент-Беат слышал уже довольно. Держась в тени, падающей от деревьев, он пришел к внешней стене замка. Шагах в сорока перед ним возвышалась теперь таинственная башня Монтейль; угрюмый силуэт ее мрачно чернел на полуночном небе. Если бы Анна Радклиф жила и написала свой славный роман в XVII веке, кавалер мог бы даже подумать, что он находится перед таинственным Удольфским замком в Италии. Какие-то тайны окружали его; на каждом шагу он встречал удивительные вещи, и обстоятельства, казалось, очень способствовали этому.

— Тысяча чертей! — ворчал он. — Надо идти до конца. Этот граф очень меня интересует со всеми своими пороками. Притом же для меня не будет вовсе бесполезным разузнать; если я когда-нибудь разбогатею, я уже буду знать досконально, что и как делается в этих странах. Клянусь честью! всегда стоит выслушать то, что слуги говорят о своих господах.

Рассуждая таким образом, кавалер достиг дубовой галереи, пробитой в стене и снабженной крепкой железной решеткой. Здесь он остановился и ждал. Легкий юго-восточный ветер нес прохладу, тихо шелестели на деревьях листья, издали долетали восхитительные трели соловья.

Кавалер Телемак де Сент-Беат приложил ухо к решетке. Вдруг соловей умолк. С внешней стороны стены донесся какой-то шорох, точно зверь продирался через заросли и травы. Гасконец затаил дыхание.

Два голоса начали шепотом переговоры:

— Нет его на башне?

— Нет! Я здесь больше двух часов, никто не отворял дверей.

— Никто?

— Очевидно, напрасно будем ждать. Он сегодня ночью не намерен посетить башню Монтейль.

— Очень жаль. Настоятель из Мессиака освятил мои пули.

— Ничего не потеряно. Один из замковой прислуги заверил меня, что он завтра едет в Клермон.

— С большой свитой?

— С двенадцатью вооруженными слугами.

— Черт возьми!

— Пустое! Ты разве не знаешь, какой он фантазер.

— Это так. На своем горном жеребце он всегда держится на четверть мили впереди конвоя.

— Я на это и рассчитываю.

— Какой же твой план?

— Вот он: сорок вооруженных людей графа де Селанс с нами.

— Так, но сам граф?

— Бог с ним! Де Селанс ненавидит Каспара д'Эспиншаля, но боится его. Когда мы освободим его от врага, он, конечно, будет доволен; а в случае неудачи он только приличия ради побранит своих людей. Вот и весь мой план.

— Дело, значит, кончено.

— Не совсем, но будет кончено этой ночью.

— Где же вы уговоритесь?

— У меня. Ноэль Монткаль, прежний слуга Шато-Моранов, предводительствует людьми Селанса и находится в настоящую минуту в моем жилище.

— Ах, а я все же желал бы лучше иметь под прицелом этого проклятого графа. С этими всеми хитростями и заговорами увидите, что он еще раз увернется от наших рук.

— Будь покоен, метр Шандор! Ты желаешь отомстить за свою сестру, так и я жажду отомстить за мою дочь.

Человек, которого называли Шандором, должно быть, в это время встал, так как кавалер Телемак де Сент-Беат гораздо явственнее услышал его голос, произнесший:

— Пусть так и будет. Но не позабудь, метр Ланген, я действую с тобой заодно в последний раз. Если завтра нам не удастся, тогда — к черту все осторожности и тайны! Я один, с моим мушкетом в руках, становлюсь против ворот замка Мессиак и убью, как собаку, этого Каспара д'Эспиншаля, как только он переступит порог.

— Месяц назад ты уже пробовал убить его.

— Тогда было другое дело; у меня в ружье простые пули, а этого черта простыми пулями нельзя убить. Я бью влет ласточку, а тогда промахнулся. Разве это возможно, если бы дьявол не защищал его. Но теперь у меня пули медные, освященные церковью, именно такие, какие необходимы, чтобы убить проклятого.

— Обещаешь быть завтра с нами заодно?

— Я буду первый.

— Не ляжешь спать сегодня?

— Я не нуждаюсь во сне. С той минуты, как позор вошел в наш дом, сон не посещает нас. Бедная Бланка! Она была невестой подлесничего барона де Кусака, а он отнял ее у нас. Дьявол, разбойник!

Телемак де Сент-Беат услышал, как Шандор зарыдал; это непритворное горе отца заставило сильнее забиться твердое сердце кавалера. Спустя минуту грозный голос Шандора спросил:

— В котором часу?

— Он выезжает в пять часов утра.

— Где устраивается засада?

— У Алагонского моста.

— Хорошо. Я буду там!

Опять послышался шорох ветвей, и Телемак де Сент-Беат заключил, что говорившие удалились. В нем ожесточенно боролись два противоположных чувства. Он забыл капеллана, Мальсена, Бигона, сераль в башне Монтейль; его ошеломило, оглушило услышанное им. Сомневающийся, почти не помнящий себя, он пытался найти дорогу в свою комнату.

Но сойти вниз было легче, чем возвратиться обратно. К счастью, он увидал около окна своей комнаты большое дерево, ветви которого достигали рамы. Он залез на него, снова схватился за ремень, привязанный к крюку в окне, и впрыгнул в комнату.

— Что же теперь делать? — спрашивал он себя, ложась в постель. — Бесспорно, заговорщики справедливо обвиняют графа Каспара д'Эспиншаля в ужасных обидах, нанесенных им; но имеет ли он, Телемак де Сент-Беат, право становиться между преступником и справедливым мщением? Не будет ли он сам в таком случае соучастником преступлений этого графа? Сам Каспар д'Эспиншаль ничего не хотел сказать в оправдание своих поступков, а, напротив, точно хвастался ими…

Кавалер Телемак де Сент-Беат закрыл руками разгоряченное лицо и, подумав несколько минут, вдруг воскликнул:

— Нет, это невозможно! Я случайно узнал страшную тайну и сохраню ее в секрете? Я, которого граф принял с трогательным гостеприимством, осыпал ласками и знаками дружбы, я сделаюсь его предателем?! Такой поступок равносилен самому низкому предательству! Люди, жаждущие убить Каспара д'Эспиншаля, могут ошибаться, и я, промолчав, сделаюсь соучастником убийц.

После долгих колебаний кавалер решил предостеречь графа, но не выдавать ничьих имен.

Довольный собой, он вытянулся на постели и приготовился уснуть. В эту минуту на ступенях лестницы послышались торопливые шаги.

— Это что еще? — с удивлением прошептал гасконец.

Сквозь замочную скважину какой-то голос звал его по имени. Кавалер Телемак де Сент-Беат узнал пискливый голос Бигона, но сильно измененный страхом. Лакей кричал:

— Ради Бога, мосье Телемак, отворите дверь.

— Отворяй сам, она не заперта.

Бигон появился в комнате со свечой в руке.

На перепуганном лице его ясно запечатлелось глуповатое удивление.

— Ах, кавалер! — воскликнул он, — если бы вы только могли вообразить, что случилось со мной. Я преспокойно лежал на моей постели…

— Не ошибаетесь ли вы насчет постели? — иронически переспросил Телемак де Сент-Беат.

— Нет, не ошибаюсь! Я даже видел во сне нечто напоминающее мне душеспасительные слова, которыми напутствовал меня вчера здешний капеллан. Святой человек, за это можно поручиться!

— Да, он святой человек. Про это я уже знаю.

— Проснувшись, я выхожу на двор, передо мною башня Монтейль, иду в ту сторону, вижу лестницу, забытую, вероятно, садовником, приставляю ее к окошку, взбираюсь и заглядываю в маленькую комнатку. Комнатка оказывается освещенной. Прежде всего я должен сказать, что граф Каспар д'Эспиншаль — турок и содержит целый гарем.

— Какое мне до этого дело?

— Вам ничего, но мне очень большое.

— Это с какой стати?

— Вы никогда не угадаете, кого я увидел в этой башне!

— Вероятно, твоего осла.

— Вы всегда насмехаетесь надо мною. Но я видел… видел… то, что я там видел, переходит границу возможного.

— Кого же ты там увидел, в конце концов?

— Мою жену!

— Инезиллу?

— Ее самую. Кровь ударила мне в голову, я свалился с лестницы и прибежал к вам.

Это странное открытие, после того, что уже знал кавалер, удивило его только наполовину. Но он чувствовал, что надо как-то успокоить Бигона.

— Ты пьян, — сказал он испуганному лакею. — Ты просто увидел в зеркале собственную физиономию и вообразил, что видишь жену. Дай мне уснуть, и тебе я посоветовал бы идти проспаться.

Услышав эти слова, Бигон опешил и потихоньку выбрался из красной комнаты.


IX

Если в течение описанной только что ночи кавалер Телемак де Сент-Беат спал мало, то его слуга Бигон, говоря честно, вовсе не спал. Не только увидеть, но даже предполагать, что ему померещилась его жена, убежавшая с сержантом, было для него обстоятельством далеко не успокоительным.

— Per le cabeza de Diou! — воскликнул он на своем странном жаргоне, наполовину гасконском, наполовину испанском, — я не спорю, я точно пьян, но я ее видел, видел слишком даже хорошо; невозможно было мне не узнать ее лица и манер. Инезилла стояла против зеркала точно так же, как делала это, когда была женой купца, госпожой Бигон.

И бывший купец с досады вырвал из своей головы порядочный клок волос. Только в особенных случаях жизни он расходовал свои волосы подобным образом. Но для успокоения читателей, из которых, быть может, найдутся и такие, которые пожалеют даже волосы Бигона, мы обязаны сказать: больше или меньше одним клоком на голове почтенного экс-негоцианта, собственно, значило для него очень мало; у него были такие богатые волосы, что им мог позавидовать любой негр или баран-меринос. В молодости Бигона просто вешали за волосы, и, вероятно, поэтому он всего упорнее веровал в справедливость басни про Авессалома.

Соображая все случившееся с ним, Бигон был уверен, что видел именно свою жену, но небольшая доля сомнения еще оставалась в его душе.

— Случаются в жизни и такие удивительные вещи, — ворчал он. — Если бы только я мог удостовериться… Но, впрочем, черт бы побрал мою бабу, она это или не она сидит в башне Монтейль.

После такого истинно философского решения Бигон попробовал было уснуть, но и на этот раз без успеха. Услышав, как пробило четыре часа, он вскочил и снова побежал в комнату к своему господину.

В коридоре он натолкнулся на какого-то человека, который нес платье.

— Неуклюжее животное! — крикнул на него Бигон. — Куда это ты спешишь?

— К господину кавалеру Телемаку де Сент-Беату.

— К нему! И это старое платье несешь к нему?

— Метр Бигон! Это не старое платье, а самое новомодное и богатое одеяние.

— Карамба! Кому принадлежит весь этот гардероб?

— Господину кавалеру Телемаку де Сент-Беату.

— Быть не может!

— А между тем, это воистину так.

— Гм! Очевидно, он рискнул моими шестьюдесятью пистолями и приобрел эти тряпки, — заворчал достойный слуга, бывший пономарь и купец из города Аргеля. — Я намылю ему за это шею! Я не промолчу…

И Бигон вошел в красную комнату вслед за служителем, принесшим платье. Кавалер сидел в кресле и посматривал с меланхолической грустью на свою истасканную несчастную одежду, грязные лоскутья которой заставляли его плакать.

При виде двух человек, вошедших в комнату, не испросив предварительно дозволения, он едва не рассердился. Но хотя Телемак де Сент-Беат и был гасконец, он отлично умел владеть своим характером.

— Что вам здесь нужно, друзья мои? — спросил он совершенно спокойно.

— И вы не догадываетесь, зачем я явился! — возразил Бигон. — Это уже непозволительное фанфаронство. Признаюсь, я не совсем хорошо знаю ваш характер…

— Что ты плетешь, глупец?

— Вот еще что? Посмотрите, я же и глупец! В моих жилах кровь леденеет от одной мысли. Великодушно я одолжил вам шестьдесят пистолей, и вы их все потратили на тряпки. Это очень наивный поступок, господин кавалер!

Телемак де Сент-Беат взял свой палаш, обнажил его и положил на стол, а ножны сжал в руке и самым ласковым голосом ответил Бигону:

— Совсем не могу понять, о чем ты говоришь, друг мой. Твой язык какой-то нынче особенный, неприличный. Полагаю, это оттого, что я поступаю с тобой чересчур мягко. Больше этого не случится. На будущее я это учту. Буду поступать иначе.

И ловко схватив оторопевшего метра Бигона за воротник, кавалер принялся проворно отсчитывать ему удары ножнами палаша по спине. Напрасно несчастный пытался вырваться; жилистый и ловкий гасконец имел железные руки.

— Помилуйте! Помилуйте! — кричал Бигон.

— Ты очень уж фамильярен со мной, — продолжая бить, приговаривал кавалер. — Вот же тебе еще, шельма! Вот тебе еще, дурак!

— Господин Телемак де Сент-Беат! — кричал Бигон. — Пустите меня, я вам уступаю десять пистолей.

— Вот тебе за десять пистолей! Вот тебе!

— Уступаю двадцать пистолей.

— Получи же за двадцать! Получай за двадцать.

На минуту Телемак де Сент-Беат приостановил экзекуцию, но не выпустил из рук воротник своего слуги.

— О, выпустите меня, умоляю вас, мосье Телемак!

— Не будешь болтать лишнего?

— Буду совершенно немым.

— Очень хорошо. Оправься и одевай меня.

— А эти новые одежды?

— Они мне не принадлежат.

— Может ли это быть?!

— Не забывай, что ножны от палаша под рукой.

Бигон умолк.

— Позвольте доложить вам, — почтительно произнес лакей, принесший платье, — мой господин, граф Каспар д'Эспиншаль, прислал эти одежды в ваше распоряжение и надеется, что вы не обидите его отказом воспользоваться ими.

— Скажи графу, — ответил он, — что хотя я беден, во всяком случае, ни от кого милостыни не принимаю.

— Милостыня, вот скверное слово! — произнес чей-то свежий и приятный голос. И вслед за этим в комнату явился богато одетый и вполне вооруженный граф Каспар д'Эспиншаль.

Величественный вид его почти ослепил Телемака де Сент-Беата. Неверный свет лампы, смешиваясь с наступающим дневным светом, придавал его высокой фигуре почти исполинские размеры, а воинские украшения чрезвычайно шли ему. Он очень напоминал страшных рыцарей времен Людовика Святого.

Сравнивая себя с графом, гасконец невольно вспомнил басню о лягушке и воле. Но он скоро преодолел смущение и спросил:

— Как же я могу назвать иначе то, что вы, граф, хотите сделать для меня?

— Дружеской услугой, мой любезный кавалер!

— Которую я не могу принять, зная, что ничем не смогу отблагодарить за нее.

Бигон, услышав эти слова, сделал ужасную гримасу и, хотя ножны лежали очень близко, не утерпел и шепнул кавалеру на ухо:

— Берите это платье! Оно, во всяком случае, ничего не будет вам стоить.

И, торопливо опустив глаза после этих слов, прибитый экс-купец выбрался из комнаты. Граф Каспар д'Эспиншаль улыбнулся и заметил:

— Вы очень уж деликатны, друг мой Телемак де Сент-Беат. Все эти мелочи не стоят и шестидесяти пистолей.

— Понимаю намек, — серьезно ответил гасконец, — однако же отказываюсь принять вашу дружескую услугу.

Граф Каспар д'Эспиншаль прикусил губу и проговорил:

— Прошу вас, мой юный друг, только сообразите одно: ваша сестра, баронесса Эрминия, справедливо обиделась бы на меня и никогда не простила бы мне, если бы я допустил, чтобы ее брат явился к ней в положении, недостойном его. Вам надо на минуту забыть вашу гордость, и вы избавите меня от ее неудовольствия и упреков. Надевая на себя это платье, вы только оказываете мне услугу.

Такие аргументы повлияли на упорство кавалера Телемака де Сент-Беата. Он сейчас же понял, что его сестре, баронессе Эрминии, очень было бы неприятно встретить своего брата, среди блестящего клермонского дворянства, оборванным и нищим. И он решился, с обычной для себя ловкостью, выпутаться из затруднительного положения.

— Я надеваю это платье, — произнес он, — но так как вы, граф, сами оценили стоимость его в шестьдесят пистолей, то и позвольте мне быть должным вам эту сумму и уплатить при первой возможности.

— Шестьдесят и шестьдесят составляют сто двадцать, — произнес неисправимый Бигон.

Кавалер начал одеваться в новое платье. Очевидно, оно было сшито не на фигуру Каспара д'Эспиншаля и поэтому подошло Телемаку де Сент-Беату. Бигон не вытерпел, чтобы и тут не сделать замечания.

— Клянусь честью! Платье это было сшито на женщину.

Гасконца новое платье очень украсило; в нем он имел вид очень приличного и красивого юноши. Только одна мелочь помешала костюму его быть полным: перчатки никак не могли войти на его руку. По мнению Бигона, это было новое доказательство, что платье первоначально изготовлялось для женщины.

Тем не менее почтенный экс-негоциант Аргеля или потому, что удары ножнами благодетельно повлияли на него, или потому, что, видя своего господина очень приличным на вид и достойного иметь такого лакея, каким он себя считал, Бигон высказал кавалеру несколько комплиментов и похвал, когда тот был совершенно одет. Затем он рискнул спросить:

— А что, кавалер, вы еще думаете о факте появления в Монтеле моей жены?

— А ты сам продолжаешь ли думать, что это была она?

— Я постоянно думаю об этом. И теперь касательно этого факта сильнее убежден, чем когда-либо. Знаете ли даже что? Мне кажется, будто этот несчастный, принесший сюда платье, очень похож на Иеронима Паскаля, племянника сержанта Фабия Шиго, с которым бежала моя жена!

Гасконец многозначительно улыбнулся и произнес:

— Ты, мой любезный Бигон, до сих пор еще, должно быть, не проспался.


X

В пять часов все приготовления были окончены, и кортеж отправился в путь надлежащим порядком.

Кавалер Телемак де Сент-Беат вынужден был заменить своего несчастного старого Пегаса лучшей лошадью. Гордость его страдала, но он утешал себя мыслью, что явится в лучшем виде и тем доставит удовольствие сестре своей Эрминии. Бигон, которому вместо осла дали савойскую лошадку, кругленькую и хорошенькую, был наверху блаженства. Не только о собственном осле, он забыл даже о собственной жене и, восседая с горделивой физиономией в седле, производил чрезвычайно комическое впечатление на окружающих. Он ехал между капелланом, сидевшим на муле, и Мальсеном, вооруженным с головы до ног.

Расположение духа его совершенно изменилось, и по очень рациональной причине: от Аргеля до замка Мессиак Бигон ежеминутно, как лист, трепетал от страха. В обществе так скромно одетого кавалера он справедливо полагал, что на случай нападения им невозможно было ожидать никаких хороших результатов. В теперешней компании он всякую опасность считал почти невозможной.

Кругом ехал конвой из двенадцати вооруженных. Они были взяты, он понимал это, не ради одной пышности, но, во всяком случае: кто же без немедленной кары рискнул бы напасть на поезд графа Каспара д'Эспиншаля? Если бы он, подобно кавалеру, подслушал ночной разговор двух человек у стены башни Монтейль, он, конечно, потерял бы значительную долю своей самоуверенности. Но Бигон ничего не слыхал и даже не подозревал о существовании засады.

Увлеченный болтливостью, свойственной всем южным жителям, он принялся рассказывать Мальсену и капеллану о мнимых засадах и нападениях, предметом которых будто бы они были на пути из Аргеля, и о том, какие чудеса храбрости при этом оказали. Он договорился до того, что уверял, будто, защищая себя и своего господина, убил не менее ста человек; выходило, что перед храбростью Бигона казались ничтожеством самые пэры Карла Великого. С другой стороны, желая как можно более уменьшить значение великодушных подарков графа Каспара д'Эспиншаля, Бигон повторял:

— Мой осел, правда, только осел, но другого подобного ему отыскать трудно. Первое, он сын благородной ослицы, принадлежащей графу Монтелеону де Борусс, и по храбрости это — совершенный Баярд между ослами. Ах, когда мы ночевали в лесу Камари, он защищался против трех волков, из которых один был величиною с медведя. Коник, на котором я сижу — хорош; но признаюсь вам, я сильно опасаюсь, обладает ли он теми воинскими и гражданскими доблестями, которыми был преисполнен мой осел.

Кавалер Телемак де Сент-Беат ехал рядом с графом Каспаром д'Эспиншалем.

— Вы знаете мост Алагон? — внезапно спросил он у графа.

— Очень хорошо знаю.

— Не будете ли вы добры сказать мне: в котором часу мы приедем к Алагону?

— В половине восьмого часа, никак не позже.

Кавалер осмотрелся вокруг. Полчаса уже, как они выехали из окрестностей селения Мессиака, скрывшегося между скалами и холмами, точно стакан, спущенный в колодец. Местность превратилась в пустыню; повсюду были только камни и камни. Кованые копыта лошадей, ударяясь об эти обломки гранита, рассыпали искры. Эта нагроможденная скалами околица, соединяющаяся с отрогами Пюи-де-Домского хребта и до сего дня еще, по причине своей каменистости, представляет очень затруднительное сообщение.

Чтобы сколько-нибудь иметь сносную дорогу, приходилось ехать по берегу Алагоны, переезжая несколько раз самую реку. Гасконец одним взглядом оценил все эти обстоятельства.

— Нет ли иной дороги в Клермон? — спросил он графа.

— Нет, другой дороги не существует, — ответил Каспар д'Эспиншаль, удивляясь замечаниям Телемака де Сент-Беата.

— Извините за все эти вопросы, но они имеют большое значение, как для вас, так и для меня.

— Объяснитесь в таком случае, любезный кавалер!

— С удовольствием! Дорога, по которой мы едем, кажется мне неподходящей.

— Как это, неподходящею?

— Местность, окружающая нас, очень удобна для засад, в особенности я опасаюсь засады возле Алагонского моста.

Каспар д'Эспиншаль внимательно и зорко поглядел на кавалера и спросил:

— Вы ожидаете засады и нападения у Алагоны?

— Не ожидаю, а я уверен, что оно будет.

— Значит, вы меня предостерегаете по сведениям.

— Подслушанным.

— Где вы подслушали? У меня в замке?

— У вас в замке сегодня ночью, благодаря тому, что вашему интенданту пришла мысль поместить меня в красную комнату, а не в зеленую.

Граф нахмурился. Гасконец, между тем, и сам не знал, как лучше сообщить о подслушанных им тайнах.

Гордый магнат сообщением об угрожающей ему опасности, разумеется, будет ему обязан, но невозможно угадать, как он примет назойливое вмешательство постороннего, гостеприимно принятого в его замке, случайно или с умыслом узнавшего тайны, так близко касающиеся владельца.

Подобное вмешательство в чужие дела очень походило на шпионство. Гасконец же наш лучше бы согласился пройти под огнем всех сорока сбиров барона Селанса и под выстрелами Шандора и Лангена, чем попасть под подозрение не только по обвинению в шпионстве, но даже по обвинению в недостатке воспитания и деликатности.

Но удержаться с дальнейшими сообщениями тоже было невозможно. Он сказал уже слишком много, и поэтому должен был решиться высказать и остальное, но при этом постановил обезопасить себя хитростью, на которую так способны все уроженцы южной Франции. Обдумав свое положение, Телемак де Сент-Беат обратился к графу Каспару д'Эспиншалю со следующими словами:

— Вчера я выпил очень много и никак не мог уснуть. Чтобы освежить себя и успокоить расстроенные нервы, я отворил окно. Когда я любовался месяцем, вдруг под моим окном промелькнула какая-то тень. Откуда она взялась — не могу объяснить. Может, во дворе есть какой-нибудь тайник…

Каспар д'Эспиншаль улыбнулся.

— Вы, кавалер, ошибаетесь. На дворе нет никакого тайника. Но если вы смотрели из окна, то могли видеть в углу дверь, ведущую в подвалы замка. Ваша тень непременно вышла оттуда.

— Очень может быть.

— Появление оттуда ночной тени меня вовсе не удивляет. Мальсен и мой капеллан — лунатики, бродят по ночам, но я им это дозволяю.

— Как бы там ни было, но появление тени возбудило мое любопытство. Не вор ли это, пришло мне на мысль. Тем правдоподобнее казалось такое предположение, что тень приставила лестницу к последнему окну, выходящему на дворик.

— За исключением окон из красной комнаты на дворик выходит только одно окно. Неужели же этот негодяй таскался…

— Ничего не знаю. Гонимый желанием наказать вора, не будя вас и не делая в доме шуму, я схватил рапиру и соскочил из окошка на землю. В это время было около часа пополуночи. Но я не успел догнать человека, за которым гнался, он внезапно исчез. Как? Этого не могу объяснить. Довольно того, что он исчез. Лестница лежала на земле, я даже споткнулся об нее в своей торопливости. Обескураженный, возвращаясь назад, я вдруг возле бойницы услышал два голоса. Один из говоривших хотел ожидать вас против ворот замка и застрелить, как только вы покажетесь; другой, напротив, советовал лучше сделать засаду под мостом Алагоны и тут отомстить, расправившись на свободе. Первый послушал второго и обещал, не опаздывая, явиться на место засады, где сорок вооруженных людей помогут осуществить задуманное двумя заговорщиками.

Кавалер умолк. Каспар д'Эспиншаль задумался на мгновение, затем пожал руку Телемаку де Сент-Беату и произнес:

— Благодарю!

— Но что же вы думаете теперь предпринять? — спросил гасконец.

— Мой дорогой гость! Я сегодня вечером должен быть в Клермоне во всяком случае и не имею времени искать объездной дороги между скалами и ущельями этих гор.

— Вы думаете пробиться через банду этих разбойников? Слово разбойников кавалер выговорил с большим трудом.

— Пробьюсь даже через весь ад, охраняемый всеми чертями.

«Клянусь Вельзевулом! — подумал удивленный кавалер. — Это совершенно бешеный безумец или, еще вернее, самый отчаянный гасконец. Подобного мне еще не случалось видеть».

— Вас удивляет мое намерение? — спросил Каспар д'Эспиншаль.

— Да, и даже очень удивляет.

Граф меланхолически улыбнулся.

— Мы, по всей вероятности, одного возраста, — продолжал он, — но прошу вас, кавалер, считать меня старшим. Что я говорю, старшим! Я старина, отживший старик, всем пресытившийся и все испытавший. Родителей моих я едва помню. Богач и господин, не ведающий ни в чем запрета в те годы, когда ровесники мои едва попадали в пажи, я, разумеется, жил… злоупотреблял жизнью! И вот ныне, чтобы поддержать интерес в моем ничтожном существовании, чтобы расшевелить сердце, почти погасшее, мне необходимы постоянно новые впечатления, сильные волнения, особые наслаждения и приключения, исполненные смертельных опасностей. Сознаюсь, что поступаю дурно. Но несчастная фатальность, кажется, в крови моего рода. Я чересчур слаб для того, чтобы быть добрым. Внутри меня идет постоянная борьба с чем-то, что вечно меня увлекает, поглощает и волнует. О, если бы меня иначе воспитали, я, не сомневаюсь, был бы добродетельным и даже великим человеком.

— Но, граф, в ваши годы, неужели вы думаете, поздно начинать новый путь?

Улыбка Каспара д'Эспиншаля вдруг сделалась зловещей и мрачной.

— Алагона вытекает из той горки, которую видите перед собой, — сказал он, указывая рукой вперед. — При истоке один пастух может переменить ее направление. Проследите речку дальше. Не дальше полумили от истока, когда зимние бури поломают деревья и дожди прольются на землю, она уже делается бешеным потоком; все бастионы и стены Ретеля не удержат тогда Алагоны. Мне всего двадцать лет. Я тот же поток, падающий с гор, и жизнь моя идет стремительнее наводнений.

Высказав эти слова, Каспар д'Эспиншаль вдруг дал шпоры своему черному скакуну и как бешеный поскакал вперед.

За ним понесся весь отряд.


XI

Солнце выглянуло из-за гор. Бледно-огненная полоса охватывала небо. Отряд всадников, понесшийся во весь опор, похож был на мрачные привидения, улетающие под напором таинственных сил ада.

Алагона вилась между скалами и пенилась, бросаясь по камням и обрывам, подобно разъяренному чудовищу. Местами, вырвавшись из равнины желтых песков и мелкого гравия, река утихала и катилась с тихим рокотом. Едущие не держались постоянно ее берегов. Каменистая дорога имела тоже свои извивы; иногда река уклонялась от дороги, иногда дорога оставляла в стороне реку.

Удивленный гасконец сам не знал, что ему думать о намерениях Каспара д'Эспиншаля. Он уже начал обвинять графа в бесчеловечном эгоизме, так как тот, очевидно, с усмешкой на губах вел на верную смерть не только своих людей, но даже и гостей, не удостаивая одним словом предупредить их об опасности.

Но тут же не могло не поразить его это презрительное отношение к опасности.

«Я покажу ему, однако же, — решил он про себя, — что не один он может презирать смерть».

И дав шпоры своему коню, Телемак де Сент-Беат пустил его во весь опор. Он старался не дозволять графу опередить себя. Благородный конь под ним несся как ветер, и оба всадника несколько времени скакали почти рядом.

— Гоп! Гоп! Вперед, мой Мрак! — подгонял Каспар д'Эспиншаль своего вороного. И тот и другой, благородные скакуны, усиливали бег и неслись, как бешеные; искры сыпались от копыт, ударявших в придорожные камни; ноздри были раздуты, а хриплое дыхание вырывалось из сжатого горла.

Всадники доскакали до вершины холма, с которого открывался вид на всю окрестность, и остановились. Каспар д'Эспиншаль оглянулся назад.

Вооруженные люди, Мальсен, дон Клавдий-Гобелет, Бигон только еще показывались в глубине долины и казались черными предметами, которых едва можно было разглядеть.

— Будем их ожидать? — спросил кавалер.

— А зачем? — ответил граф. — Поедете за мной?

— В самый ад, если угодно. Я полагаю, что мы именно находимся на дороге туда.

Улыбка снова появилась на губах Каспара д'Эспиншаля.

— Вы храбрый юноша, — сказал он, — но вам не к чему увлекаться гордостью храбрых. Я знаю брод… А вот и мост через Алагону.

У подошвы холма начинались заросли, между которыми вилась река, блестевшая серебряной полосой. На последнем плане виднелись груды скал и камней, беспорядочно нагроможденных, поломанных, едва держащихся и образующих природный свод.

— Я теперь все понимаю, — сказал кавалер.

— Если так, — обратился к нему граф, — вы можете избежать засады. Переезжайте реку по мосту, круто поверните направо и, оставив в стороне этот каменный свод, попадете на дорогу по ту сторону. Таким образом, опасность будет устранена. Поняли вы меня?

— Как нельзя лучше. Переезжаю мост…

Выражение печального разочарования промелькнуло на лице графа.

— Только я переезжаю мост с одним условием.

— С каким же?

— Чтобы вы переехали его прежде.

— Кажется, я уже объяснил вам вполне, почему не могу тратить время на объезды.

— Черт возьми! Вы объяснили ваши причины, но я не объяснял еще моих. Вы сеньор, молодой, богатый, с прекрасным будущем и, однако же, рискуете идти прямо под дуло мушкетов. Я, который беднее Иова, лежавшего на куче мусора у чужого порога, ничтожнее червяка, уносимого волной на обрывке листа; у меня нет даже обеспеченного завтра. И я стану колебаться? Стану отступать? Не рискну немного подшутить над грозной богиней, называемой смертью? Ого! Сеньор граф! За кого же вы меня принимаете! Если вы не желаете ехать первым по мосту, я перееду его первым.

Вооруженные люди спешили догнать своего графа; Мальсен несся в галоп. Только капеллан и Бигон оставались позади, невзирая на все усилия этого последнего, не желавшего быть одиноким на этой уединенной дороге.

Едва успели подъехать первые всадники, как граф приказал им переправляться через реку вброд. Все въехали в воду и спустя несколько минут скрылись из глаз кавалера и Каспара д'Эспиншаля.

— А теперь нам пора! — воскликнул гордый сеньор. Оба обнажили палаши, взяли пистолеты и поводья лошадей в левую руку и ураганом понеслись по крутому спуску, ведущему к мосту через Алагону. На одну минуту сделали роздых лошадям и снова поскакали вперед; достигли моста и стрелой понеслись через него.

В ту же минуту ужасный гром выстрелов раздался между Скалами; целые тучи дыма и пыли закрыли реку. Когда ветер разогнал это колеблющееся воздушное покрывало, оба всадника виднелись у самого спуска с моста, тщетно силясь снова поднять в галоп своих раненых лошадей.

Победные крики врагов раздавались вокруг них. И сорок две головы поднялись над зарослями, окружающими приречные камни, служившие местом засады. Не имея времени зарядить оружие, нападающие взмахнули прикладами ружей и с обнаженными палашами бросились бежать к мосту, испуская пронзительные крики.

Впереди шел Шандор и дико смеялся. Кавалер узнал его по этому смеху.

— Я буду стрелять, кавалер, зачем вы заупрямились и непременно захотели мне сопутствовать, — сказал Каспар д'Эспиншаль.

— Это почему? Мост так узок, а ни один из нас не ранен.

— Справедливо. Остается в таком случае вам защищать вашу сторону, а я буду защищать мою.

И оба дворянина приготовились к защите, оперлись друг о друга, закрытые с одной стороны перилами моста, а с другой трупами убитых лошадей. Но их все же можно было атаковать с двух сторон: с фронта и с тыла. Шандор продолжал смеяться своим зловещим голосом.

Телемак де Сент-Беат чувствовал, с каждой убегающей минутой, больше и больше презрения к опасности. Невыразимое бешенство овладело им; глаза его налились кровью. Он заскрежетал зубами и едва не бросился прямо на шайку приближающихся разбойников.

Но они подвигались, страшные, грозные и насмешливые, совершенно уверенные в торжестве.

В сбирах не заметно было ни боязни, ни колебания. Четверо ближайших бросились на графа.

— Один! — воскликнул Каспар д'Эспиншаль и выстрелил из пистолета. Сбир, шедший впереди, упал.

— Второй! — воскликнул кавалер и тоже выстрелом повалил второго сбира.

Но в эту минуту вся банда ринулась на графа и его товарища с поднятыми палашами и они вынуждены были рубить, без выбора и остановки, по этой массе человеческих тел, чтобы принудить нападающих отступить на мгновение.

Битва прервалась на краткий срок. Каспар д'Эспиншаль, покрытый панцирем, в шлеме с опущенным забралом, остался невредим, но кавалер почувствовал какую-то влажность на своем левом плече.

— Простите меня! — шепнул граф.

— В чем? — с неподражаемо разыгранным удивлением воскликнул гасконец.

Они спешили зарядить пистолеты и выхватили из седел свежую пару, там оставленную. Издали слышался топот скачущих лошадей.

— О, если бы это были мои люди, вернувшиеся помочь нам, — заметил граф.

В эту минуту сбиры сеньора де Селанса возобновили нападение. Атакованные выстрелили из четырех пистолетов и бросились на землю. Благодаря этому маневру залп пролетел над их головами, не причинив вреда. Они поднялись и приготовились встретить нападение палашами.

Вдруг в толпе врагов раздались крики ужаса.

— Дьявол! Дьявол! — вопили со всех сторон.

— Эвлогий, на помощь! — загремел дикий голос, и дикий человек прямо бросился на обнаженные сабли.

— В атаку, кавалер! В атаку! — воскликнул Каспар д'Эспиншаль, ободряя Телемака де Сент-Беата.

И открылось поражающее, достойное удивления зрелище: трое людей бросились на сорок человек. Крик: «Эвлогий!» — казалось, наэлектризовал графа и кавалера. Они как тигры ворвались в толпу сбиров, более похожую теперь на перепуганное стадо, чем на вооруженную шайку. Палаши мелькали и звенели; отовсюду доносились крики бешенства и стоны умирающих. Но все это было начато с дикой яростью страшным Эвлогием. Можно было положительно утверждать, что этот дикий человек был неуязвим, а его босые ноги были одарены крыльями. Тяжелая булава постоянно взвивалась над толпой и раздробляла головы окружающих: одежда из звериных кож то виднелась над сражающимися, то исчезала в людской массе, в которую Эвлогий углублялся, нанося свои удары и прыгая по трупам убитых. Это был дикий кабан, окруженный сворой.

Перепуганные, разбитые, озадаченные сбиры кинулись бежать, чтобы спастись в зарослях у реки. Несколько человек с воплями ужаса убежали в горы.

Только граф, кавалер и Эвлогий остались на месте боя.


XII

— Благодарю! — сказал Каспар д'Эспиншаль, подавая окровавленную руку Эвлогию.

Дикий человек с восторгом поцеловал эту руку и приложил ее к своему сердцу.

— Зачем ты меня благодаришь! — протестовал он. — Ведь ты знаешь, что я твой навсегда. Но теперь прощай. Мне надо уходить…

И с этими словами Эвлогий бросился в волны реки и исчез без следа.

Издали снова послышался топот приближающихся всадников.

— Не ранены ли вы, кавалер? — заботливо осведомился граф у своего товарища.

— Почти не ранен, — ответил гасконец, — ничтожная царапина. Но так как мы теперь в безопасности и вы, граф, удостоверились в моей преданности, позвольте сделать вам одно замечание: черт возьми! Какой вы бешеный и неосмотрительный в опасностях!

Каспар д'Эспиншаль поспешил ответить с легкой улыбкой:

— Сознаюсь, я виноват. Но разве не следовало освятить и испробовать нашу начинающуюся дружбу кровавым крещением?

— И без пробы и крещения могли бы на нее положиться! Теперь надо решить вопрос, как нам ехать дальше.

— Я уже нашел для этого средство, — воскликнул чей-то голос. Кавалер и граф с удивлением оглянулись. Два человека, покрытые грязью, вымокшие до нитки, в одежде, изорванной до смешного, приблизились к ним. Это, как скоро оказалось, были: дон Клавдий-Гобелет и Бигон.

— Это мы сами, светлейшие господа! — рекомендовался Бигон. — Мы, которых едва не убили, искалечили, придушили, изломали, смяли, ограбили, расстроили…

— Молчи, шут! — прервал его кавалер. — Говори серьезно, или я тебя…

— Ну вот, многоуважаемый кавалер, не хватает только ударов вашими ножнами, чтобы снова открыть все мои тридцать восемь ран, полученных при осаде…

— Если не начнешь говорить о деле, то я тебе сейчас же отсчитаю тридцать восемь новых ударов на твои прежние.

— Благодарю за щедрость. Но вы должны извинить мое смущение. С тех пор, как я увидел мою жену, я чувствую, что совершенно изменился.

— Начнешь ли ты?

— Уже начинаю. Этот святой человек, капеллан, засвидетельствует справедливость моих слов. Попав на вершину горки, мы обозрели окрестность. Осел, его святость и моя лошадь удержали своим упрямством наше желание немедленно устремиться вперед. Вооруженные люди нашего конвоя исчезли. Только вас двоих на мосту узрели наши очи. И я сейчас же сообщил дону Клавдию-Гобелету о необходимости поспешить к мосту, чтобы вы, на случай надобности, могли воспользоваться нашей помощью. Мы съехали с холма и очутились в толпе истых чертей, бросавшихся на наших господ и на нас. Послушный только врожденной моей храбрости, я сейчас же соскочил с коня, помог капеллану слезть с осла, и оба поспешили укрыться за этим вот пригорком, занимая тыл неприятеля и устраивая для него губительную засаду, из которой атаковав, мы легко могли бы его уничтожить. К несчастью, нам недоставало одной вещи: оружия. Но дон Клавдий-Гобелет справедливо заметил, что отчаиваться по этому поводу вовсе не следует. Бог знает лучше нас, что делает. Он сделал, что Самсон побил тысячу филистимлян ослиной челюстью. Он дал победу израильтянам, позволил Моисею, молившемуся на горе, призывать ее поднятием руки и руки пророка были поддерживаемы нужное время усилиями нескольких жидов. Но у нас не оказалось под рукой жидов. Согласившись с мнением дона Клавдия-Гобелета, я предложил ему стать на колени, молиться и воздеть руки к небу, что он и выполнил с истинно христианским жаром и набожностью. А я поддерживал под мышки воздетые руки святого человека и таким образом обеспечил победу за вами.

— Точно! Таким именно образом победа была обеспечена за вами, — с важностью и серьезностью подтвердил капеллан, поддерживая своего камрата.

— Позвольте, святой отец, я кончу свой рассказ! — заторопился Бигон. — Погруженные в молитвы, мы видели, как со стыдом бежал неприятель. Уже я хотел выскочить из засады и преследовать ретирующихся с обнаженным палашом… но у меня не оказалось палаша. Оставалось только поспешить на поле битвы и поискать там брошенного оружия, что я и сделал. И вообразите, что же я увидел? Под первой аркой моста трех прекрасных коней, мирно щиплющих траву. Господа! вы найдете еще их там, идите взглянуть.

— Почему же ты сам не сходишь?

— Их кто-то стережет, и я опасаюсь…

— Чего, собственно?

— Моей храбрости. Если бешенство, наполнявшее мое сердце, снова овладеет мною, я могу убить этого бедняка.

Не отвечая ни слова Бигону, граф сошел под мостовую арку, чтобы удостовериться в справедливости сообщения Бигона. В ту же минуту раздался ружейный выстрел. Каспар д'Эспиншаль зашатался, но минуту спустя уже выпрямился во весь рост и со смехом крикнул:

— Благодарение дьяволу, что на мне сегодня был панцирь.

Телемак де Сент-Беат, капеллан и Бигон, перегнувшись через перила моста, глядели, пораженные.

Под аркой стоял человек, опершись на мушкет и хладнокровно, не трогаясь с места, ждал смерти Каспар д'Эспиншаль держал в руке заряженный пистолет и готовился выстрелить, но раздумал, дал выстрел в воздух и заткнул оружие за пояс.

— Шандор! — воскликнул он. — Это ты хотел меня убить?

— Да! — ответил кратко угрюмый крестьянин.

— В чем ты меня можешь упрекнуть?

Шандор поглядел на графа взглядом совы, ослепленной солнечными лучами.

— В чем я тебя обвиняю, сеньор де Мессиак? — медленно произнес Шандор. — Ты знаешь об этом очень хорошо. Что ты сделал с моей сестрой? Где спрятана моя бедная Бланка?

— Ну, молодец, твоя речь чересчур смела! Во всяком случае — убирайся. Я тебя прощаю, потому что ты поступаешь дурно, не понимая этого!

— Но я тебя не прощаю. Если ты меня не убьешь, я непременно убью тебя.

Граф пожал плечами.

— Это сумасшествие! Я даже не знаю, имел ли ты когда-нибудь сестру.

— Я отыскал бы ее сейчас же, если бы имел ключ от башни Монтейль.

Каспар д'Эспиншаль осмотрелся вокруг и увидел черневшую между зарослями реки человеческую голову. Незаметным движением таинственный наблюдатель доказал, что он понял, что хотел ему передать граф. Голова исчезла, а Каспар д'Эспиншаль громким голосом произнес:

— Вот тебе, Шандор, ключ от башни и мой перстень. Покажи перстень моим людям, они тебе дозволят осмотреть, но… берегись, если не найдешь…

Шандор осмотрел ключ и перстень, который надел на палец и, не колеблясь ни минуты, направился по дороге к замку Мессиак.

Под аркой моста действительно паслись три лошади. На чепраках был вышит герб Селансов: две разверстые пасти, утвержденные на двух башнях.

— Я об этом догадывался! — воскликнул владетель Мессиака. — О, барон де Селанс, ты дорого заплатишь мне за эту проделку.

Призванный Бигон очень скоро снял с убитых лошадей своего господина и Каспара д'Эспиншаля седла и оседлал лошадей де Селанса, причем не преминул потихоньку оборвать серебряные галуны с баронских чепраков и спрятать их в свои глубокие карманы.

Гасконец сел на одного, граф на другого, а на третьего взгромоздился Бигон, гостеприимно приглашая капеллана занять место позади седла.

Оба достойных друга, обхватив один другого руками, чтобы не полететь с лошади, в своих шутовских изорванных одеждах представляли комическую группу.

— Не потерял ли ты, богобоязненный отец, запасной дорожной фляги? — спросил Бигон шепотом на ухо у своего спутника.

— О, ни в каком случае! — ответил дон Клавдий-Гобелет. — Но я полагаю, не мешало бы, не теряя времени, нам несколько отстать: это канарийское вино очень скоро киснет. Притом фляга, подвешенная под мою рясу, совершенно парализует все мои движения.

— Сама мудрость говорит устами вашими. Мы отстанем в первой же деревне.

— Далеко ли до ближайшей деревни?

— Мили две от этого места.

— Хорошо. Там мы снова наполним флягу на счет светлейших господ наших.

Путешественники отправились дальше. Но Каспара д'Эспиншаля, очевидно, что-то беспокоило. Он осматривался на все стороны и под различными предлогами останавливался каждую минуту. Кавалер, успокоившись, не замечал волнения своего спутника. Меланхолический характером, он снова погрузился в глубокие думы.

В первом придорожном селении встретился Мальсен и вооруженные люди конвоя. Интендант разыграл роль удивленного, слушая рассказ Бигона. Он клялся, будто бы не слышал ни одного выстрела, что, разумеется, было совершенно неправдоподобным.

— Гром и молния! — воскликнул Каспар д'Эспиншаль, выслушав объяснения и сожаления своего интенданта. — Следует, значит, признать, что топот лошадей, слышанный нами во время битвы, был произведен разве этими благородными конями, которых захватил храбрый Бигон!

Бигон поклонился и при этом шепнул капеллану:

— Фляга полна!

И, достав из кармана горсть мелкой серебряной монеты, показал монаху, говоря:

— Это сдача.

— С чего сдача?

— С серебряных галунов господина де Селанса.

Капеллан сердечно обнял Бигона. Дружба этих достойных людей пустила уже глубокие корни.

Граф на несколько минут отдалился от своих спутников; прошел двором трактира, в котором они остановились, и очутился на дороге, ведущей к Алагоне. Здесь он затрубил в маленький рог из слоновой кости, прицепленный к его поясу, и Эвлогий немедленно явился.

— Ну, что? — спросил его Каспар д'Эспиншаль.

— Кончено! — ответил дикарь и подал ключ и перстень, врученные полчаса тому назад Шандору.

— А человек?

— Он тебя оскорбил, хотел убить, и я убил его.

Граф опустил голову и закрыл лицо руками. Когда он снова поднял глаза, Эвлогий, подобный злому духу, являющемуся только в черные мгновения, уже исчез. Каспар д'Эспиншаль глубоко вздохнул, вымыл лицо и руки в волнах Алагоны, и воротился к своим людям.


XIII

На восемь часов пути от Клермона, на вершине отлогого холма, стоял замок времен Людовика IX, поднимавший к небу разнообразные, стройные, легкой архитектуры башни и примыкавший к обширному парку.

Кругом этого великолепного жилища разливалась атмосфера мира и благосостояния. Работающие в поле поселяне пели веселые песни; замковые ворота стояли всегда отворенными, обещая прохожим приют и гостеприимство. Самые деревья и ручьи, казалось, шумели в этой местности сладкозвучнее и приветливее.

Замок назывался Роквер и принадлежал графу Франциску де Шато-Морану, жившему в нем вместе со своей дочерью Одилией.

Об отце и дочери мы можем сказать пока что одно: граф был благороднейшего сердца вельможа, а дочь его — красавица; он напоминал своей белой бородой патриарха, а его дочь — мадонну Рафаэля. Простые и добрые обитатели Роквера, подобно могиканам из романа Купера, называли молодую графиню «солнечным лучом».

Она сияла над всем, что окружало ее; была весела, добра, очаровывала улыбкой, красотой и молодостью; сердце ее привязывалось к детям, старикам, птичкам и цветам; для бедных Одилия была настоящим солнечным лучом, освещавшим их жилище радостью, входя в него.

Вассалы уважали старого владельца, как апостола, а его молодую дочь, как святую.

Шато-Моран, вместе с прочими дворянами, был приглашен в Клермон к принцу де Булльону и хотя очень неохотно, но не мог отказаться и постановил ехать на праздник. Это был удобный случай показать Одилии хотя часть того великолепия и пышности, которые окружали в это время двор, если не самого короля Людовика XIV, тогда еще ограничиваемого скупым кардиналом, то, по крайней мере, вельмож, окружавших этого монарха и всевластного министра. Принц де Булльон являлся представителем в Савойе и величия, и роскоши великого парижского двора. В ряду вельмож Франции род его стоял в числе первых; он был во всеобщем уважении, не только потому одному, что держал сторону могущественного Мазарини, но и потому еще, что во время войн фронды имя его отца всегда стояло рядом с именами Бофора и Гонди.

Гордые дворяне французские презирали Мазарини; эту куклу, этого итальянского полишинеля, добившегося власти в спальной шестидесятилетней королевы. Новая поэтому являлась причина уважать принца де Булльона, отец которого употребил немало старания, чтобы изгнать итальянца.

Шато-Моран, решившись ехать, делал большие приготовления. Двадцать человек, обязанных сопровождать его в Клермон, получили новые богатые одежды. Конюхи с обнаженными руками твердыми щетками чистили лошадей графа; во всем замке все заняты были приготовлениями.

Только одна особа не казалась довольной предстоящей поездкой в Клермон. Это был Рауль де Легард, паж Одилии, четырнадцатилетний юноша. Он только что воротился в замок с пучком диких трав, которые приводил в порядок с терпением и аккуратностью опытного ботаника.

Рауль не имел претензий на совершенное знание излюбленной своей науки, не умел классифицировать растения, даже не знал греческих и латинских названий трав и цветов, но зато знал очень хорошо, какие и на какой земле растут, знал время их цветения и свойства.

Он с уверенностью говорил, что агавы цветут один раз в четыреста лет; доказывал, что пепел выжженных растений удобряет землю. Указывал на корень одного цветка, который, истертый в порошок, составлял лекарство от водобоязни; из белого щавеля он добыл щавельную кислоту и иерихонскую розу считал растением, не имеющим корней.

Вообще, это был серьезный юноша, талантливый, могущий при трудолюбии, ему свойственном, со временем дойти до настоящего знания.

Одилия, такой же ребенок, как и Рауль, не раз подсмеивалась над излюбленными занятиями своего пажа. Но шутки были дружеские, Одилия любила товарища своих игр; он был одинакового с нею происхождения и если носил титул пажа, то совершенно добровольно и вовсе не считался в числе службы.

Рауль был сын савойского дворянина, который помогал д'Аркуру при взятии Турина. Он обеднел благодаря Ришелье и умер, отчасти, от старости. Мать Рауля не долго пережила мужа, и сирота попал в руки Шато-Морана, своего родственника по матери.

В замке все считали Рауля принадлежащим к семейству графа, и ему была предоставлена полная свобода заниматься чем он хотел. Но несмотря на свою страсть к ботанике, тянувшую его в горы за травами, юноша всегда исполнял самым аккуратным образом свои обязанности как паж Одилии.

В день отъезда в Клермон он был задумчив и опечален. Одилия заметила это.

— Поездка моя, кажется, тебя печалит, — сказала она ему.

— Нет, кузина! Но мы так редко выезжаем из замка, что всякая поездка меня озадачивает.

— Но и для тебя, мой милый родственник, она будет не без приятностей: отец назначил тебя ехать на прекрасной белой лошади и велел приготовить богато вышитое платье, которое, конечно, больше будет к лицу, чем эта курточка пажа.

— Я поеду всюду, куда поедешь ты, Одилия! Но буду ли доволен поездкой — это вопрос! Меня мало интересует и белая лошадь, и вышитое платье! Я буду возле тебя, и этого мне достаточно, а занят я буду и там, как здесь, не своей личностью, а тобой.

Одилия посмотрела на Рауля удивленным взглядом. В шестнадцать лет она была уже совершенно взрослой девушкой, красавицей и привлекательной в высшей степени. Он почувствовал инстинктивно, что для них обоих приближается пора весны, радостей и любви; благодаря врожденной своей деликатности она тоже поняла, что не должна дозволять короткости больше чем братской этому ребенку, глаза которого начинают уже бросать такие пристальные и многозначительные взгляды.

С ловкой находчивостью, свойственной вообще женщинам, Одилия переменила предмет разговора.

— Вы, кузен, — сказала она, — имеете только четырнадцать лет, но постоянные экспедиции в горы придали вам развитие и силы почти взрослого мужчины. Скажите же мне теперь, думаете ли сделаться ученым или, что почти одно и то же, духовным. Говоря о лошади и блестящем платье я полагала, что сделаю вам удовольствие.

— Благодарю вас за это, Одилия. Поверьте мне, я пойду только дорогой моих предков. Но я люблю вас, и всякая разлука с вами меня огорчит.

Одилия рассмеялась.

— Очевидно, — шутила она, — для того, чтобы вы сделались великим воином, необходимо мне постоянно находиться возле вас. Это очень мудреная задача!

Паж побледнел.

— Нет. Одилия, о нет! Среди опасностей я больше всего дрожал бы за тебя. И случись с тобой какое-нибудь несчастье, я даже не знаю, что бы я сделал…

Слова эти были произнесены с силой и энергией взрослого человека, а не четырнадцатилетнего юноши, каким был Рауль.

Яркий румянец зажег щеки Одилии. Желая сохранить кажущееся равнодушие девушка поспешила взять книгу и притворилась, будто углублена в чтение.

Рауль, немного смущенный, занялся своими травами. Он только пришпилил стебель дикой лаванды к листу бумаги с надписью: «возбуждает чихание», когда вошел Шато-Моран.

— Что это я вижу! — воскликнул он. — Рауль пишет, Одилия читает. Вы, мои дети, вероятно, забыли, что через два часа мы уезжаем. Помните мое желание, чтобы вы оба сияли красотой. Посмотрите на меня и возьмите пример со старика.

Граф одет был с чрезвычайной пышностью. Его величавую фигуру украшал полный военный наряд. На шее были надеты знаки его высокого сана, а длинные белые волосы волнами падали на плечи.

Одилия и Рауль подбежали к графу и поцеловали его.

— О вы, мои дорогие! — шептал старик со слезами на глазах. И глядел на них взором, полным меланхолической радости, свойственной старым людям, вспоминающим свою прекрасную молодость.

Все трое они составляли прекрасную группу: прекрасный старик и двое детей, сближенных искренней привязанностью.

Одилия первая вырвалась из объятий отца и убежала одеваться. Шато-Моран обнял еще раз Рауля и сказал:

— Не надо быть таким ребенком, мой юноша! Твой отец был храбрым дворянином. И ты должен быть таким же. Советую тебе бросить эти растения, травы и насекомых. Я желаю превратить тебя в великого воина. Иди и оденься, как приличествует дворянину.

В своей комнате Рауль нашел полную одежду, носимую в те времена дворянами: он надел ее с радостным чувством и через полчаса уже объезжал на замковом дворе свою белую лошадку с ловкостью и энергией опытного наездника.

Он был безукоризненно красивый и ловкий юноша. Все обитатели замка Роквера любили молодого пажа.

Вскоре вышла из комнат Одилия, казавшаяся в своем наряде красивее самих ангелов, и села в седло на свою породистую и горячую кобылицу.

Шато-Моран, осмотрев, все ли в порядке, подал знак для отъезда.


XIV

Принцу де Булльону в описываемое время было двадцать шесть лет, через год кардинальская шляпа должна была украсить его голову, а благочестивый Фенелон считал его в числе своих друзей. Тем не менее принц очень ценил светские развлечения и удовольствия молодости.

Праздник, им приготовленный, сиял великолепием. Около двух тысяч дворян савойских из всех окрестных провинций, не исключая и Парижа, наполнили Клермон. Хроникеры того времени повествуют, что многие дамы города Клермона, даже через девять месяцев после этого, кормя своих новорожденных д


Содержание:
 0  вы читаете: Владетель Мессиака. Двоеженец : Ксавье Де Монтепен  1  Часть первая ГАСКОНСКИЙ АВАНТЮРИСТ : Ксавье Де Монтепен
 10  X : Ксавье Де Монтепен  20  XX : Ксавье Де Монтепен
 30  IV : Ксавье Де Монтепен  40  XIV : Ксавье Де Монтепен
 50  XXIV : Ксавье Де Монтепен  60  VIII : Ксавье Де Монтепен
 70  XVIII : Ксавье Де Монтепен  80  VIII : Ксавье Де Монтепен
 90  XVIII : Ксавье Де Монтепен  100  VIII : Ксавье Де Монтепен
 110  XVIII : Ксавье Де Монтепен  120  XXVIII : Ксавье Де Монтепен
 130  VI : Ксавье Де Монтепен  140  XVI : Ксавье Де Монтепен
 150  XXVI : Ксавье Де Монтепен  160  Глава III ИСПОВЕДЬ : Ксавье Де Монтепен
 170  Глава XIII ХЕРЕС : Ксавье Де Монтепен  180  Глава IV ЖАН ДЕ ВИЗЕ : Ксавье Де Монтепен
 190  Глава XIV ЗАПАДНЯ : Ксавье Де Монтепен  200  Глава II КОВАРСТВО ХИЛЬДЫ : Ксавье Де Монтепен
 210  Глава XII У ВИОЛЫ РЕНИ : Ксавье Де Монтепен  220  Глава VI ОТЪЕЗД : Ксавье Де Монтепен
 230  Глава XVI ЛЮБОВЬ : Ксавье Де Монтепен  240  Глава VIII БОГ РАСПОЛАГАЕТ : Ксавье Де Монтепен
 250  Глава XVIII МЩЕНИЕ : Ксавье Де Монтепен  260  Глава X СЧАСТЬЕ И ЛЮБОВЬ : Ксавье Де Монтепен
 270  Глава XX ВИОЛА РЕНИ В ПАЛЕ-РОЯЛЕ : Ксавье Де Монтепен  280  Глава IX ВСТРЕЧА : Ксавье Де Монтепен
 290  Глава XIX ДЕ САЛЬЕ И ДИАНА : Ксавье Де Монтепен  300  Глава VIII ЧТО ДЕЛАЛ ГЕРКУЛЕС? : Ксавье Де Монтепен
 310  Глава II КОВАРСТВО ХИЛЬДЫ : Ксавье Де Монтепен  320  Глава XII У ВИОЛЫ РЕНИ : Ксавье Де Монтепен
 323  Глава XV ДОЧЬ РЕГЕНТА и ВИОЛА РЕНИ : Ксавье Де Монтепен  324  Глава XVI МОНАХ : Ксавье Де Монтепен
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap