Приключения : Исторические приключения : Братья по оружию или Возвращение из крестовых походов : Джордж Джемс

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51

вы читаете книгу

Возвращение рыцарей домой из Святой земли не принесло успокоения. Война продолжается,заставляя идти друг против друга бывших собратьев по оружию. Английский король Генрих II враждует со своими сыновьями,один из которых – будущий король Ричард Львиное Сердце.

Нравы французского двора во время правления безумного короля Карла VI и Изабеллы Баварской – сюжет последней повести «Король шутов».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА I

Семь столетий тому назад, в одно прекрасное майское утро, группа путешественников медленно поднималась на Овернскую гору Мон-Дор с южной стороны. Дорога вела через лес, раскинувшийся у подножия воры, и взорам путников то представлялись, то вдруг снова скрывались из виду голубые вершины елей, освещенные ярким солнцем. Иногда, там, где деревья расступались, образуя просеку, можно было увидеть самые отдаленности, вплоть до поворота к Ашье. Дорога то убегала вверх, открывая взорам долины, холмы и равнины, то погружалась в глубочайшие ущелья, где посреди обломков базальта, отторгнутых от скал, возвышающихся со всех сторон, лишь редкий солнечный луч, пробившийся сквозь густую листву, да чистая лазурь неба над головами путешественников напоминали о лете, которому нет места в этом краю вечных теней. Вид гор был восхитителен, и группа всадников удачно вписывалась в ландшафт, придавая ему своеобразную законченность: нарушив привычное спокойствие этой горной страны, люди своим присутствием оживили ее, пусть всего лишь на краткий миг.

Впереди, шагах в ста от остальных, на сильной лошади ехал оруженосец. Это был смуглый человек, высокий и бодрый. Черные и быстрые глаза его пристально всматривались в окрестности, стараясь не пропустить ни одного предмета. На нем были стальные латы и шлем, меч и кинжал – у пояса; но несовершенство форм и грубая отделка оружия указывали на различие между ним и рыцарями, за ним следовавшими. Оба рыцаря были молоды, а вооружение и одежда доказывали их знатное происхождение: на шее у каждого было по большому кресту и по пальмовой ветви – на шляпе.

Тот, что ехал справа, был буквально увешан оружием с золотой насечкою, исключая разве что голову да руки. Отсутствие латной перчатки и нарукавника позволяло разглядеть рукава фуфайки, род шелкового полукафтанья, и лосиные перчатки, покрывавшие его руки. На голове вместо шлема была черная шляпа, заканчивающаяся длинной кистью, доходившей почти до спины лошади. У него была прекрасная фигура; в выражении лица – благородство и достоинство, смешанные с оттенком меланхолии. Мужчина был силен и статен, но вооружение, покрывавшее его с головы до пят, не позволяло более точно определить его пропорции. Орлиный профиль и черты лица представляли, казалось, собрание внезапных и сильных страстей – предположение, которому противоречило меланхолическое спокойствие его больших темных глаз. Черный, как Германский агат, жеребец, на котором ехал рыцарь, казался не столь силен, как другой, которого вел позади оруженосец, но все же был в состоянии выдержать всадника, вооруженного подобным образом.

Второй крестоносец – ибо крест и пальмовая ветвь указывали на то, что они возвращаются из Святой земли – был полным контрастом первому. Это был человек лет двадцати пяти, с правильными чертами лица: высоким благородным лбом, волевым подбородком, большими серыми глазами, опушенными длинными ресницами, и пухлым насмешливым ртом. Казалось, этим широко распахнутым светлым глазам как нельзя более соответствовало бы выражение нежной истомы, но нет, взгляд его был серьезен и проницателен в противоположность губам, раскрывавшимся только для шуток и смеха. Костюм рыцаря был изящен для того времени. На голове – зеленая бархатная шапочка. Кольчуга из стальных звеньев, падающих одно на другое, отполированных, как кристаллы, и сверкающих в лучах солнца, как алмазы, надежно закрывала плечи и грудь. Под нее, чтобы кольца не натирали шею, была поддета тонкая шелковая рубашка. Наброшенная сверху зеленая суконная епанча с вышитым на плече красным крестом указывала на то, кем он был – французским крестоносцем.

Арабская лошадь, на которой он ехал, была белой, как снег, легкой, как ветер. Глядя на нее, с трудом можно было поверить, что это грациозное, нежное животное в состоянии нести на себе столь высокого и тяжело вооруженного воина. Но гордость, с которой она вскидывала голову, и неистребимый огонь, пылавший и глазах ее, доказывали силу и горячность неистощимую. Позади каждого рыцаря щитоносец вел боевого коня, дальше следовали пажи, которые везли разное оружие своих господ, за ними несколько арабов вели лошадей. И вся кавалькада завершалась небольшим числом стрелков. Можно было заметить, что первому рыцарю принадлежит значительно больше людей, нежели второму.

Долгое время воины ехали молча – то рядом, то друг за другом, в зависимости от ширины дороги. Тот, которого мы назовем старшим, хотя они и были почти одних лет, казался задумчивым и ехал, опустив глаза и не обращая внимания на своего товарища. Другой время от времени поглядывал на своего брата по оружию, словно хотел сказать ему что-то. Но отчужденность и холодность первого рыцаря заставляли его молчать, и он вновь отводил глаза и продолжал восхищаться живописным ландшафтом, окружавшим его со всех сторон.

Наконец, не в силах более сдерживаться, он остановил на минуту свою лошадь и воскликнул:

– Возможно ли, Оверн, чтобы вид этой дивной страны, вашей родины, не смог исторгнуть у вас ни одного взгляда, ни единого слова?!

Сказав это, он обвел рукою вокруг, словно приглашая разделить его восхищение чудесной картиной. Граф Овернский поднял глаза и посмотрел в направлении, указанном ему другом. Потом отвечал спокойно:

– Если бы хоть кто-нибудь сказал мне пять лет назад, что это случится, Гюи де Кюсси, я бы назвал его обманщиком.

Вместо ответа Гюи де Кюсси лишь пропел отрывок из баллады:



Скажи мне, о рыцарь, моя ли вина,
Что чашу страданий испил я до дна?
Я грезил: за муки – любовь мне в награду…
Но сладкое зелье отравлено ядом
Коварства, что жалит больней, чем змея.
За что так наказана верность моя?!

– Ваша баллада справедлива, Кюсси. Но с тех пор, как мы знакомы, я видел вас всегда веселым и счастливым; так стоит ли возмущать ваш покой горестями, вас не касающимися?

– Не хотите ли вы сказать, – отвечал его друг, смеясь, – что всегда считали меня скорее шутником, нежели мудрецом, лучшим другом удовольствий, а не погребальной церемонии? Вы имеете на это право, и я вынужден.согласиться с этим. Но разве то, что я, ненавидя скуку, готов разделить с вами все печали, – разве это но величайшее доказательство дружбы!

– Тяжесть моих разочарований такова, что я не хочу перекладывать ее ни на чьи плечи. Сегодня же я особенно печален: вид моей прекрасной страны пробудил воспоминания об удовольствиях и счастье, которые потеряны для меня и не возвратятся более.

– Можно во всем найти утешение, – возразил де Кюсси. – Если вы потеряли в сражении друга, то благодарите Бога: он умер как храбрый воин. Если ваш сокол не возвратился на зов – радуйтесь и скажите: эта птица плохо выучена. Если дама вашего сердца уничтожила вас своей холодностью, если она вам изменила – найдите другую, которая будет казаться верной, что, впрочем, не помешает ей обмануть вас тоже.

При последних словах щеки графа Овернского сначала побледнели, затем покраснели, а глаза загорелись недобрым светом. Но, заглянув в простодушное и открытое лицо своего товарища, вовсе не желавшего растравлять его ран, он закусил губу и сохранил молчание.

– Вы, Оверн, – продолжал Кюсси серьезно, – вы, преклонявший колена пред гробницею Спасителя, неужели не можете найти ни надежды в вере, ни утешения в страданиях Того, за крест Которого вы сражались.

– Ах, Кюсси! – заговорил Оверн с грустною улыбкою, – ваше сердце не изведало любви. И пусть никогда ее не узнает!

– Право, вы несправедливы по отношению ко мне, абсолютно несправедливы. Во всем списке европейской кавалерии едва ли найдется еще один рыцарь, способный так же часто влюбляться, как я, и так же страстно.

Пока они так разговаривали, оруженосец, ехавший впереди, вдруг остановился и закричал, обращаясь к друзьям:

– Здесь нет пути: мост сломан, дальше нам не проехать. Путешественники остановились, растерянно глядя на разрушенный мост и дорогу, которая убегала вдаль на другой стороне пропасти. Они сохраняли молчание, которое обычно предшествует решимости уступить неприятной необходимости, но минуту спустя Кюсси позвал своего оруженосца и велел подать шлем и меч.

– Во имя неба! – вскричал граф Овернский, увидев, что его товарищ надевает каску и пристегивает меч, – какая новая глупость пришла в вашу голову, Гюи?

– Я слышал голос в этом ущелье в хочу попросить показать дорогу.

– Вы безумец, Кюсси! Ваша храбрость – ничто иное, как дерзость: ни один человек, ни одна лошадь не перепрыгнет эту пропасть.

– Но вы же не знаете, на что Зербилен способен! – возразил Кюсси, ласково трепля гриву лошади.

– А вы не видите, как берег крут? На нем невозможно удержаться. К тому же ваша лошадь устала.

– Устала? Совсем нет. Дайте-ка мне место. Подвиньтесь!

Несмотря на возражения, он отъехал назад и, воткнув шпоры в бока лошади, пустил ее и галоп, понуждая к опасному прыжку. Послушное животное в минуту перескочило ров, но не найдя на крутом берегу под ногами твердой опоры, поскользнулось и покатилось вниз, на дно пропасти, увлекая всадника за собой.

– Де Кюсси! – Подбежав к краю обрыва, граф Овернский склонился над темной бездной. – Вы живы? Отвечайте же мне!

– Зербилен не ранен, – донесся слабый голос из глубины оврага.

– А вы, де Кюсси?.. Скажите мне о себе!

Горький стон был единственным ответом, который он получил.

ГЛАВА II

Тщетно граф Овернский старался рассмотреть дно пропасти, чтобы найти своего друга: густой кустарник, покрывавший берег, представлял непреодолимое препятствие. Однако Гуго де Бар, оруженосец, возглавлявший процессию, спрыгнул с лошади и стал осторожно опускаться в ров. Но тут из бездны донесся громкий голос:

– Стой на месте, остановись! Не спускайся ниже! Камни, на которые ступит твоя нога, оторвутся и убьют нас.

– Кто это говорит? – закричал граф Овернский.

– Пустынник Нотр-Дамской Мондорской капеллы, – отвечал тот же голос. – И если вы друзья этого рыцаря, то в тысяче шагах отсюда найдете тропинку, которая и приведет вас в ров. Если же вы его недруги, вынудившие его на столь опасный прыжок, то не смейте преследовать, ибо он находится у подножия креста.

Вняв совету странника, граф Овернский отправился назад и вскоре нашел тропинку, о которой тот говорил. Ступая по ней, граф быстро достиг дна оврага, где и увидел группу людей, мужчин и женщин: одни были на лошадях; другие, спешившись, толпились возле арабской лошади де Кюсси, не раненной, а только чуть-чуть исцарапанной и дрожащей после падения. Несколько поодаль стоял, переминаясь с ноги на ногу, испанский жеребец, которого держал под уздцы старый конюх.

Похоже, все эти люди служили какой-то важной особе, которой не было здесь.

На небольшом расстоянии отсюда возвышался крест, позади которого можно было различить множество людей, входивших и выходивших из пещеры. Будучи уверен, что в ней-то и находится де Кюсси, граф в сопровождении стрелков немедленно побежал туда.

Там он действительно увидел де Кюсси, лежащего на постели из сухого тростника. Рядом с ним на коленях стоял старик, высокий и худой, с ланцетом в руках. В ту же секунду кровь брызнула из жилистой руки рыцаря, поддерживаемой пажом.

В пещере странника было много людей, но только двое из них заслуживали особенного внимания. Это были старик, невысокий, но сильный, со здоровым цветом лица и хиленькими серыми глазами, полными огня, что указывало на характер живой и нетерпеливый, и молодая дама лет двадцати, с греческим профилем. Черные глаза ее, опушенные длинными ресницами, были устремлены на де Кюсси. Темные волосы локонами спадали на плечи, щеки были окрашены нежным румянцем, а белизна лица и рук девушки могла сравниться разве что с лепестками лилии. Она стояла на коленях с другой стороны постели, рядом со своим отцом, глядевшим на нее с гордостью, и в то время как пустынник поддерживал руку рыцаря, из которой струилась кровь, тонкие пальцы ее нежной и белой руки слабо сжимали другую, чтобы определить, когда он очнется. Войдя в пещеру, граф Овернский молча остановился возле пустынника. Гуго де Бар, оруженосец де Кюсси, и Эрмольд де Марей, один из его пажей, очень любившие своего господина, также вошли и стали у двери.

В эту минуту рыцарь открыл глаза и, осмотревшись, проговорил слабым голосом:

– Клянусь святым Крестом, Оверн, пожалуй, я перестарался и перескочил дальше, чем хотел. Благодарю тебя, добрый пустынник, а также и вас, прекрасная дама! Теперь я могу встать. Гуго, подай мне руку.

Но старец не позволил подняться ему с постели.

– Лежите спокойно, – сказал он ласково. – Вас отвезут в Нотр-Дамскую капеллу, это лучше, чем оставаться и пещере, и я, с помощью известного мне средства, в два дня поставлю вас на ноги.

– Добрый человек, – заговорил граф Овернский, – но не опасны ли раны этого храброго рыцаря? Я тотчас же пошлю в Монферран, к моему дяде за искусным медиком.

– Оставьте лекаря в покое, – возразил на это старец, – пусть себе врачует в Монферране: я сам берусь оказать помощь рыцарю. Медицина порой хуже незнания, и лучше уж допустить смерть, чем убийство.

– Поистине, – воскликнул вдруг невысокий старик, который во время всего разговора внимательно присматривался к Оверну, словно пытаясь воскресить в памяти забытый образ, – если зрение меня не обманывает, то предо мной граф Тибольд Овернский!

– Да, это мое имя, – отвечал граф. – И если память моя так же верна, как ваша, я узнаю в вас старого товарища по оружию моего отца, графа Джулиана дю Монта.

– Он самый, он самый! Мы с дочерью направляемся в Вик-ле-Конт, чтобы провести несколько дней с вашим батюшкой. Дорога из Фландрии была долгой и утомительной, и мы хотели бы прежде воздать благодарность в Нотр-Дамской капелле, а уж потом воспользоваться гостеприимством вашего замка. Вы, конечно, догадываетесь, что отправиться в столь дальний путь меня заставило очень важное дело. Дело политическое… – добавил он со значением, понизив голос. – Без сомнения, ваш отец говорил вам…

– Уже пять лет, как я не видел его, – отвечал Оверн. – Крест на моей груди подскажет вам, где я был. Де Кюсси и я возложили пальмовые ветви на жертвенник Святого Павлина после обета, произнесенного нами в Риме. А теперь мы готовы сопровождать вас и отправиться вместе в Вик-ле-Конт, где вам будут оказаны всяческие почести.

Между тем де Кюсси, очарованный юной красавицей, стоявшей возле него на коленях, благодарил ее за участие, но голос его был так слаб, что она вынуждена была склониться над ним. Как он сам уверял графа Овернского, де Кюсси часто влюблялся и слыл любовником смелым и находчивым. Но сейчас красноречие изменило ему, и он не находил слов, чтобы выразить свою признательность так, как ему хотелось. Вместо этого он снова и снова благодарил красавицу, и, в конце концов, Изидора приказала ему замолчать, беспокоясь, что продолжительная беседа лишит его последних сил.

Тайну женского сердца разгадать невозможно, не стоит даже пытаться. И все же нельзя было не заметить, какое впечатление производили речи молодого рыцаря на Изидору дю Монт: щеки ее розовели все больше. Когда же носилки были готовы, и на них уложили раненого, Изидора, сидя верхом на лошади, продолжала украдкой поглядывать на де Кюсси с нежностью и участием.

Тем временем Джулиан дю Монт представил свою дочь графу Овернскому. Расхваливая ее знания в области медицины, он уверял графа, что тот без опасений может вверить ей излечение своего друга. Оверн любезно ответил, что будет только рад отдать де Кюсси в столь искусные руки, затем, поклонившись, вскочил в седло и подъехал к носилкам, которые несли шестеро стрелков.

Кавалькада продвигалась гуськом – только в таком порядке можно было проехать по узкой и тесной дороге. Наконец, долина, со всех сторон окруженная скалами, расширилась, и глазам путников представился прекрасный водопад, падающий со скалы на скалу, а далеко внизу можно было разглядеть несколько пастушьих хижин. Дорога теперь пролегала через горы и стала непроходимой для лошадей. Было решено оставить их здесь вместе с большею частью свиты двух рыцарей, чтобы они ожидали их возвращения.

Наконец, преодолев все неудобства долгой и трудной дороги, путешественники достигли величайшего чуда природы – Павлинова озера, берега которого были так высоки и круты, что ни один человек не сумел бы на них взобраться. Заключенная в зеленом бассейне зеркальная гладь играла на солнце всеми цветами радуги.

Раскинувшийся с востока на юг темный необозримый лес, существующий и поныне, подходит к самым берегам озера, и старые деревья, возвышаясь на них, все так же гордо смотрятся в водяное зеркало. Во времена Филиппа Августа здесь находилась небольшая капелла, посвященная Богородице и называвшаяся Нотр-Дам Святого Павлина. Здесь же было разбросано несколько хижин, в которых жили богомольцы, часто сюда приезжавшие. Эти же хижины служили жилищем для трех пустынников, один из которых священнодействовал, а двое других, не связанные никакими обетами, помогали ему. Как только де Кюсси поместили в одну из таких хижин, пустынник попросил графа Овернского, чтобы тот, выбрав наиболее искусных стрелков, приказал им застрелить двух самых крупных серн. Распоряжение тут же было выполнено, и де Кюсси, несмотря на его сопротивление, раздели и обернули в теплую шкуру убитых животных, а затем уложили в постель из сухого мха, принадлежавшую одному из пустынников. Тем временем друг его незаметно оставил хижину, чтобы отправиться исполнять свои обеты в Нотр-Дамскую капеллу Святого Павлина.

Оставшись один, де Кюсси стал вспоминать о былых сражениях и турнирах, потом – о своих увлечениях. Перед его мысленным взором возникали, сменяя друг друга, все новые и новые образы – прелестные женщины, некогда любимые им. Но, удивительное дело, ни одна из них своей красотой не могла сравниться с Изидорой.

Ну почему, – спрашивал он себя, – не сумел он сказать ей, как она прекрасна? Прежде ему это ничего не стоило: он с легкостью находил нужные слова для изъяснения своих чувств, не смущаясь, мог выпросить браслет, перчатку или ленту, чтобы украсить ими свой шлем во время турнира. Так почему же он вел себя с ней, как школьник, заикался и краснел, словно молодой оруженосец в присутствии своего господина? В конце концов, де Кюсси пришел к весьма благоразумному выводу: все оттого, что он, пожалуй, еще не слишком в нее влюблен. И, утвердившись в этом мнении, он спокойно заснул.

ГЛАВА III

Сменим теперь декорации, оставив горам их уединение, и перенесемся в мир более живой и прозаический, но все еще хранящий в себе сельские идиллию и тишину.

Узкие окна древнего Компьенского замка одной стороной выходили на лес с заливным лугом перед ним, а другой – к берегам Уазы. Хотя Компьен и считался городом, это не лишало его сельского очарования. Его несколько примитивная архитектура радовала глаз своим разнообразием, а обложенные мхом соломенные крыши домов не были так же холодны и одинаковы, как нынешние сланцевые и черепичные; и взор разглядывающий эти причудливые произведения искусства, находил в них живописную неправильность природы.

Под узким окном в одной из просторных комнат старинного замка сидела прелестная пара, наслаждавшаяся, судя по всему, минутами первой любви. Они одни составляли друг для друга целый мир. Молодая прекрасная женщина лет двадцати, с белокурыми локонами, падавшими на плечи, опираясь склоненной головой на руку, задумчиво смотрела на расстилавшийся за окном ландшафт, хотя мысли ее были, несомненно, прикованы к сидящему рядом мужчине, держащему в своих ладонях ее другую руку.

Ее собеседник – красивый мужчина лет тридцати двух, с орлиным носом и прекрасными и выразительными голубыми глазами. Некоторый недостаток черт его лица – близко посаженные глаза – не портил общего впечатления, а, наоборот, придавал достоинство и мужественность его облику. Огонь, которым блистал его взор, выражал живость и проницательность ума, видящего одновременно как сами опасности, так и средства их избежать.

Весь его вид выражал доброту, спокойствие и достоинство, но не в ущерб мужественности и отваге, а простая, зеленого цвета, охотничья одежда подчеркивала правильность и красоту его фигуры гораздо более, нежели царская мантия. Это был Филипп-Август.

– Вы очень задумчивы, любезная Агнесса, – сказал он, прерывая мечтания Агнессы Мераннийской, своей супруги, – слишком задумчивы. На что устремлены теперь ваши мысли?

– Они далеко, очень далеко отсюда, Филипп, – прозвучал ответ королевы, бросившей на него исполненный нежности и признательности взгляд. – Я думала об отце, о его любви ко мне и о моей, любезной сердцу, Штирии, стране, где я родилась.

– И, без сомнения, желали бы оставить своего Филиппа для тех, которых любите более? – сказал король с улыбкой, в которой скрывалась уверенность в ожидаемом ответе.

– О, нет! – ответила Агнесса. – Я хотела бы только, чтобы мой Филипп был не король, а простой рыцарь. Тогда он смог бы, отложив все дела, сесть на лошадь, и мы вместе отправились бы ко мне на родину.

– Ответьте, Агнесса, если бы вам сказали, что завтра вы можете оставить меня и вернуться к своему отцу, уехали бы вы?

– Оставить вас?.. Никогда! Даже если бы вы меня вдруг выгнали, я бы вернулась и бродила по коридорам замка в ожидании случайной встречи.

В это время дверь залы отворилась, и вошедший паж доложил о приезде королевского министра Стефана Гереня, вернувшегося из Парижа.

– Ну, Герень, – обратился Филипп к вошедшему вслед за пажом министру, – чему обязан, что вижу вас здесь? Мне казалось, что я оставил вам много важных дел.

– Причиной тому – письмо из Рима от его святейшества папы Целестина, полученное вчера, – поклонившись, ответил Герень.

– Прошу простить, любезная Агнесса, – государственные дела, но вы подождите меня.

– Пройдемте в мой кабинет, Герень, там я и прочту, что пишет нам Его Святейшество.

Филипп, поцеловав свою супругу, отправился Длинным коридором в одну из башен замка, где находился его личный кабинет. Герень, отдав низкий поклон королеве, поспешил за ним. Войдя в кабинет, король сел в мягкое кресло и протянул руку за письмом.

– Ни слова королеве! – потребовал он от министра. – Я не хочу, чтобы она вообразила, что существуют какие-то препятствия в разводе с Ингельборгой. Ну что ж, посмотрим, что пишет нам Целестин…

– Государь, он угрожает вам отлучением.

– Ба, напугал! – вскричал Филипп с презрительной улыбкой. – Он не в силах этого сделать. Скажу вам более: если бы я испросил развод в Риме, а не у своих епископов, то мне не угрожали бы ни анафемой, ни проклятьем.

Прочтя письмо, Филипп бросил его на стол и продолжил:

– Комар не имеет жала! Добрый Целестин неспособен на зло.

– Это справедливо, государь. Он не может его причинить – он умер. Выбор нового папы пал на кардинала Лотория, и этот Лоторий теперь Его Святейшество Иннокентий III. О, это крепкий орешек! Он так же тверд в своих решениях, как и смел в их осуществлении. Он любим дворянством и могущественен. Государь, умоляю вас, подумайте, что можно предпринять, если Иннокентий представит дело о разводе в том же виде, что и Целестин.

Филипп встал и несколько минут молчал, погруженный в размышления. Вдруг глаза его заблестели, губы задрожали, он схватил своего министра за руку и почти прокричал:

– Он ничего но сделает! Нет, не посмеет! О, Герень! Если бы я мог только положиться на своих вассалов!

– На их помощь не стоит сейчас рассчитывать. Во главе оппозиции вам, государь, графы Бульонский и Фландрский, а также их искренний друг Джулиан дю Монт. Кстати, он по-прежнему вами недоволен и сейчас направляется в Оверн с тем, чтобы настроить против вас старого графа, который и без того вас не очень-то любит.

– Они разбудят льва! – вскричал король, ударив кулаком по столу. Да, они разбудят льва! Пусть дю Монт поостережется. Он провозглашает свои древние права, а жители города Альбера просят хартию. С завтрашнего дня я ее им дам. Таким образом, рядом с его прекрасным поместьем возникнет вольный город со своими правами, которые не слишком-то совпадают с теми, что провозглашает он. Думаю, для сира Джулиана это будет не совсем приятное соседство. Что же касается остальных, то, что бы ни случилось, я не позволю никому распоряжаться, даже на родовых землях, так, как им хочется…

– Молчать! – прикрикнул Филипп, видя, что Герень хотел и уже было решился заговорить. – И сверх того, господин министр, королева ничего не должна знать, у нее не должно возникнуть даже подозрения о каких-либо неувязках. Я, Филипп, король Французский, говорю, что развод мне нужен, и он будет утвержден.

Сказав это, король вышел из кабинета и возвратился в залу, где оставил королеву. Как ни кратко было отсутствие Филиппа, глаза Агнессы засияли от радости, когда она его вновь увидела. Она старалась прочесть в чертах лица своего супруга, какое впечатление произвело на него полученное им известие: обрадовало или опечалило, – но не увидела ничего, кроме обращенного с нежностью к ней взгляда короля.

Филипп повернулся и посмотрел на вошедшего за ним следом Гереня с упреком: мол, видишь сам, что своими делами ты отвлекаешь любящие сердца друг от друга. Герень же, прекрасно понимая, как трудно королю было разлучаться с любимой супругой даже на минуту, с почтением поклонился и вышел из комнаты.

ГЛАВА IV

В другой части Оверна, не в той, где мы оставили наших рыцарей с их свитой, проезжал человек, одетый весьма странно. Его костюм, который, правда, нельзя было бы назвать абсолютно шутовским, был так же пестр, как кафтан арлекина. На нем были шелковые панталоны огненного цвета и суконное верхнее платье лазоревых тонов, не достававшее до колен и стянутое в талии желтым кожаным поясом. На голову была нахлобучена черная шапка. Он восседал на серой крупной кобыле в позе нелепой и постыдной для мужчины в те времена.

Фигура этого человека никак не согласовывалась с его странным нарядом, и, если уж говорить об образце силы и бодрости, не много можно было найти мужчин с таким же крепким мускулистым телом, как у него. Лицо его тоже было весьма примечательно: очень длинный нос с таким гибким хрящом, что когда он делал внезапные движения, желая придать своему лицу еще больше безобразия, его нос отвратительно путешествовал направо и налево. Большие серые глаза, сопровождавшие движения носа, никогда не были обращены на одни предмет: они всегда смотрели в разные стороны, словно ненавидели друг друга. Подбородок был покрыт густой черной бородой, а ужасный толстогубый рот с рядом белых и длинных, как у волка, зубов, напоминал темную бездну, когда он зевал.

Какое-то время он ехал очень спокойно, но вскоре заметил, что его подстерегают человек двадцать стрелков: те, спрятавшись за кустарником шагах в пятистах от него, затаились в ожидании поживы. И одного взгляда на них было бы достаточно, чтобы определить род их занятий: они зарабатывали на жизнь грабежами на больших дорогах.

Наш путешественник, хотя и понял цель мародеров, все же но отступил и продолжал ехать вперед. Первое, чем он решил их отвлечь, было последовательно повернуть нос направо и налево, но видя, что это не произвело нужного впечатления и что один из стрелков в него целится, он прижал голову к седлу и задрал ноги вверх. Так он и продолжал свой путь. Как ни проста подобная демонстрация проворства и силы, но в те времена считалось, что человек, способный проделать такое, находится в тесной связи с сатаною. Или же сам сатана…

– Демон! – вскричал испуганный стрелок и бросил стрелу. Другие последовали его примеру. Но был один, не столь суеверный, который сказал:

– Мне все равно: дьявол он, или святой. Был бы только с деньгами.

Он натянул тетиву, но едва лишь стрела взвилась в воздух, как путешественник упал поперек седла, словно куль с мукой, и стрела пролетела мимо, не задев его. Всадник вновь устроился и седле по-прежнему и, подъехав к разбойникам, с сверхъестественным хохотом вскричал:

– Ха! Как вы глупы! В силах ли вы ранить своего покровителя! Разве не узнали вы вашего начальника и господина – дьявола? Ладно, глупцы, я брошу вам кость: ступайте ко рву, что между графством Вик-ле-Конт и Павлиновым озером, и дожидайтесь там богомольцев с их свитой.

Один из разбойников, полагая, что это действительно сам сатана, перекрестился. Этот жест не ускользнул от внимательного путешественника, и он, притворившись испуганным, завопил:

– Ах, вы гоните меня! Но мы увидимся еще, добрые друзья, увидимся. Уж положитесь на меня: я приготовлю вам теплую поживу. Ха! Ха! Ха!

С этими словами и ужасной гримасой, напугавшей разбойников еще больше, он поскакал, дьявольски хохоча, и скрылся из виду.

ГЛАВА V

Пустынник сдержал свое слово: через пару дней Кюсси, хотя боль и напоминала ему об ужасном падении, все же мог держаться в седле и считал себя в состоянии владеть оружием. Вечером прибыла в капеллу странная особа, описанная нами в предыдущей главе. Де Кюсси привычно не обращал внимания на злой нрав и дикие выходки этого дуралея, который всегда старался вредить другим, даже не извлекая отсюда для себя никакой пользы.

Когда-то он был шутом, сопровождавшим второй крестовый поход в Святую землю, где был взят в плен и выкуплен де Кюсси. Галон – так его звали – был одарен чрезвычайной силой и в совершенстве владел оружием.

Он явился к своему господину, и рыцарь приказал ему отчитаться, как было выполнено возложенное на него поручение.

– Моя поездка не имела успеха, – ответил шут. – Ваш дядя умер.

– Умер!.. Как? Он умер? Когда? Где?

– Никто не знает: как, когда и где. И теперь король Французский и герцог Бургундский оспаривают его владения. Именно это Видам Безансонский поручил сообщить вам.

Граф Тибольд посоветовал рыцарю самому поехать в Бургундию, либо отправить туда другого посла, доказывая, что Галон зол и мог просто все выдумать, но Кюсси не соглашался ни на то, ни на другое. Так и не сумев убедить своего друга, Оверн тайно решил, как только представится случай, поехать в Безансон или Дижон, где располагались поместья графа Танкервиля, чтобы лично осведомиться обо всем.

На следующее утро все общество, оставив берега озера, отправилось к пастушьим хижинам, где их дожидалась свита, и уже оттуда продолжило свой путь и Вик-ле-Конт – резиденцию графов Овернских. Отшельник, познания которого так помогли де Кюсси, сопровождал их на муле.

Сир Джулиан и граф ехали впереди, а за ними – Изидора рядом с де Кюсси. Поначалу рыцарь напрасно старался ее разговорить: явно смущаясь, она отвечала кратко и неохотно. Но когда речь зашла о графе Таркервиле, друге, которого потерял де Кюсси, беседа их стала более оживленной. Так они и ехали, не умолкая ни на минуту, и Бог знает, как долго это продолжалось бы, если бы Гуго де Бар не остановился и не показал на густой кустарник, росший невдалеке.

– Эти кусты клонятся против ветра, – сказал он.

– Ах! Ах! Ах! – послышался голос сзади. – Ах! Ах! Ах!

Все пришло в движение: оруженосцы подводили к рыцарям боевых лошадей, подавали им щиты, каски, копья, помогая вооружиться. Стрелкам было приказано быстрее двигаться вперед. Но пока шли приготовления, стрелы уже сыпались на рыцарей, и одна ранила бы Изидору, если бы де Кюсси не прикрыл ее своим щитом.

Он приказал Галону вооружиться и оберегать дочь дю Монта, а сам, подняв тяжелый бердыш и размахивая им над головой, поскакал догонять Оверна и сира Джулиана.

Лошадь графа летела стрелой и вскоре доставила его к месту, где разбойники перегородили дорогу тяжелой железной цепью. Его боевой конь не сумел перескочить через цепь, и на Оверна обрушилась лавина стрел грабителей, прятавшихся в густом кустарнике. К счастью, ни одна не задела графа. Вовремя подоспевший де Кюсси, одним ударом бердыша разбив цепь, устранил это препятствие. Его лошадь помчалась дальше, и другой удар пал на голову разбойника. Тот распростерся на земле.

Де Кюсси, воспламененный мыслью, что на него смотрит Изидора, превзошел самого себя: он не наносил ни одного удара, который не сбил бы с ног противника. Да и граф Овернский со своими оруженосцами также показывали чудеса храбрости, и разбойники готовы были уже отступить.

Они изыскали минуту, чтобы сплотиться позади кустарника, где движение на лошадях было трудно и небезопасно, но в то же мгновение откуда-то сзади раздался ужасный вопль: «Ах! Ах! Ах!». Это Галон на своей лошади, с щитом и копьем господина бросился на них, сопровождая каждый удар, криками «ах, ах, ах!». Его фигура и выражение его лица были таким кошмаром, что даже де Кюсси едва не принял его за союзника сатаны, а уж разбойники, еще больше уверившись, что это и есть сам злой дух, в страхе обратились в бегство. С криками «дьявол! дьявол!» они бросились к скалам, недоступным для верховых.

Тогда Галон соскочил с лошади и, бросив на землю щит и копье своего господина, занялся грабежом, оставляя убитым разбойникам только то, что не мог взять.

Де Кюсси, застав его за таким занятием, подъехал к нему и спросил:

– Где дама, которую я поручил тебе и велел защищать?

– Я оставил ее с женщинами в пещере, – ответил шут, – а сам поспешил сюда на помощь.

Рыцарь приказал Гуго де Бару взять щит и копье и вернулся к месту, где началось сражение. Он убедился, что Галон не соврал, говоря, что оставил Изидору в безопасности в одной из пещер, которых так много в горах Овернских. Здесь же находился и ее отец, который возбужденно рассказывал о стреле, пролетевшей совсем рядом, но все же не задевшей его.

Когда раны стрелков были перевязаны и все несколько успокоились после стычки, путешественники поехали тем не порядком, что и прежде. Миновав несколько долин с прекрасными видами, они достигли плодоносных равнин Лимана и, пройдя их, оказались в графстве Вик-ле-Конт. Тибольд, оглядевшись вокруг, в минуту забыл обо всех своих горестях и, простирая руки, воскликнул:

– Вот моя родина!

Викская долина с двух сторон была ограничена горами, В центральной части этой прекрасной равнины и располагался город Вик-ле-Конт, построенный у основания холма, позади которого на некотором возвышении виднелся старый замок. Тибольд, не желая проезжать через весь город, велел повернуть направо, и уже через несколько минут наши путешественники находились в каких-нибудь пятистах шагах от замка. Прямо перед ними возвышалось великолепное здание с причудливыми башнями различной величины и формы: одни были круглыми, другие квадратными, без какого-либо порядка в устройстве. В центре замка возвышались еще две башни: одна – квадратная, которая была раза в четыре шире, чем остальные, другая – узкая и самая высокая. Днем и ночью на ее площадке можно было увидеть стража, обязанностью которого было трубить или звонить в колокол, если он замечал чье-либо приближение.

Так и случилось. Не успели путешественники проделать и ста шагов, как с башни раздался звук рога, который был тысячекратно повторен другими стражниками, находившимися во внутреннем дворе. Оверн ответил тем же, и вдруг все стрелки, подражая его примеру, заиграли славное bien venu auvergnae, которому вторило эхо стен, башен и гор.

В ту во минуту ворота замка открылись, и несколько человек выехало навстречу нашим путешественникам. Впереди ехал старик, одетый в бархатное шитое золотом платье. Его глаза не лишились еще огня молодости, и только седина, снегом покрывавшая его почтенную голову, напоминала о тех семидесяти зимах, которые он прожил. Старик и юноша одновременно сошли с лошадей. Сжимая сына в своих объятиях и плача от радости, отец вскричал: «Сын мой, любезный мой сын!».

Старый граф Овернский созвал весь свой двор и пригласил множество рыцарей отпраздновать возвращение своего сына.

Тысяча комнат были заполнены гостями. Во всю длину огромного зала замка простирался стол, накрытый дамасским полотном, на котором перед каждым из приглашенных стоял прибор, закрытый салфеткой, с ножом и вилкой сбоку. Когда лучи солнца перестали проникать в комнату, обед наконец закончился, и старый треф Овернский, наполнив чашу вином, предложил выпить за здоровье де Кюсси, который трижды спасал жизнь его сына.

После застолья гости вместе с хозяином спустились в сад, где, окружив графа, поочередно пели баллады, сопровождая их игрой на арфе. И один из них, граф де ля Рош Гюйон, пропел серенаду Изидоре, не сводя с нее пламенного взора и выказывая таким образом ей свою любовь. Наконец, когда все баллады были пропеты, пир прекратился, и гости с хозяевами отправились отдыхать.

ГЛАВА VI

Вернувшись в Париж, Филипп, сидя под окном древнего замка, построенного на берегу Сены, беседовал со своей любимой Агнессой о церемонии, которую он намеревался устроить. Как раз в эту минуту в комнату тихо вошел министр Герень, недавно возведенный в сан епископа. Он стал возле короля, раздававшего приказания, и молчал до тех пор, пока тот не отпустил всех слуг.

– Снова бал, государь! – с упреком сказал епископ. – А между тем финансы в совершенном упадке.

– Значит, у меня есть источник, о котором вы не имеете ни малейшего представления, – Филипп указал на свою шпагу. – Вот источник поистине неистощимый. Деньги, которые нам так нужны, находятся в кошельках моих возмутившихся баронов. К тому же разве ты не знаешь, Герень, что все мои действия имеют несколько иную цель – гораздо более важную, чем некоторые полагают.

– Я никогда в этом не сомневался, но сегодня утром, когда я получил отчет о доходах да еще услышал о бале и турнирах, мне стало страшно. И я боюсь даже представить, что вы почувствуете, узнав о состоянии дел.

– Как! – воскликнул Филипп, – неужели дела так плохи? Я хочу сам проверить этот отчет, Герень. Дай его мне, я тебе приказываю.

– Его нет со мной, – ответил Герень. – Но я тотчас пришлю писаря, который его составлял, и он сможет дать вам все сведения по этому вопросу.

С этими словами Герень покинул комнату. Король в нетерпеливом ожидании стал расхаживать взад и вперед, обеспокоенный и почти разгневанный. Вошел писарь и, по приказанию короля, начал читать отчет, однотонно и протяжно, со всеми подробностями, несносными для живого и нетерпеливого характера.

– Зачем мне подробности? Что остается в казне?

– Двести ливров, государь.

– Ты лжешь, негодник! – в ярости вскричал Филипп, вырывая из рук отчет и ударив писаря кулаком. – Как! Значит я нищий? Этого не может быть! Ладно, – добавил он, поостыв, – мне жаль, что я тебя ударил. Ступай, позови Гереня.

Министр не заставил себя долго ждать и, явившись, нашел своего господина совсем не в том расположении духа, в котором его оставил.

– Герень, – обратился к нему король спокойно и даже заботливо, – ты всегда был моим лекарем. Лекарство, которое ты мне дал, было горько, но спасительно: я его выпил до дна.

– Да, государь! Я бы желал взять на себя все тяготы правления, но это невозможно, и потому я обязан подносить вам чашу, которую бы хотел выпить сам. Бог свидетель, что мое единственное желание – верой и правдой служить вам.

– И все-таки, Герень, необходимо, чтобы бал и турнир состоялись: вовсе не для того, чтобы насладиться великолепием и царским величием, нет. Но я хочу стать истинным царем. Я часто спрашивал себя, неужели Франция не может иметь короля, который вознес бы трон на ту же высоту, что и Карл Смелый?.. Не пугайся, Герень, я вовсе и не надеюсь сравняться с этим великим монархом, но хочу ему следовать. Да, я на многое способен, и уже сделал немало.

Филипп замолчал, размышляя о средствах, предпринятых им для переустройства феодальной системы.

– Когда скипетр оказался и моих руках, Франция была республиканской, и власть государя здесь мало что значила. Монарх имел лишь то преимущество, что вассалы кланялись ему, но и он сам должен был уважать их и их владения. Против этого-то и был направлен мой первый удар.

– Я не забыл этого урока, государь! Этот удар был столь же славен, сколько и важен. Простым росчерком пера король объявил, что не должен быть и не будет ничьим вассалом, и что земли, доставшиеся каким бы то ни было образом короне, перестают быть чьим-либо владением и становятся собственностью короля. Именно вы установили различие между монархом и его великими вассалами. Таков был ваш первый удар, а второй состоял в том, что любой феодальный спор должен решаться в Париже. Даже самые непокорные очень скоро почувствовали, что над ними – король.

– Я освободил чернь, возвысил духовенство, подчинил вассалов своему двору, вызвав тем самым их ненависть. Я любим мелкими баронами, духовенством и поселянами, но мне этого мало: мне нужен один из сильных вассалов, и пусть . тогда другие возмущаются, если, конечно, посмеют. Филипп Шампаньский именно тот человек, на которого почести действуют сильнее, чем истинное расположение – ему будет достаточно, если я устрою пир да еще усажу его рядом с собою. А Филипп де Куртене мечтает только о рыцарских подвигах, значит, неплохо бы заинтересовать его турниром и сражениями. Пойми же, Герень, чтобы поймать пару мух, надо налить хоть чуточку меда…

– Знаю, государь, для великого дела все средства хороши; но не представляю, где достать денег. Впрочем, я подумаю еще, что можно выудить у добрых парижских граждан.

– Думай, любезный. А я тем временем отправлюсь к Венсенскому пустыннику. Это редкого ума человек, а с того времени, как он оставил свет, думаю, он стал еще мудрее. Он найдет средство все поправить. Но прежде, чем уеду, я должен сделать все распоряжения относительно пира.

Оставив своего министра в одиночестве, Филипп поспешил к себе, чтобы подготовиться к путешествию.

ГЛАВА VII

Филипп выехал из Парижа с бесчисленной свитой, но, достигнув Сен-Манденского леса, он оставил ее и отправился один по дорожке, извивающейся между деревьями и ведущей к древней гробнице, находившейся в глубине леса. Здесь он увидел шалаш, а вскоре – и самого пустынника; опираясь подбородком на руку, Бернард сидел на ступеньке гробницы. Другой рукой он держал раскрытую книгу, а у его ног валялся осколок урны, изящно отделанной.

Когда Филипп приблизился, пустынник на секунду оторвался от книги, но тут же опустил глаза, как будто бы никого не заметил. Зная характер отшельника и не желая прерывать его мыслей, король, ни слова не говоря, опустился на тот же камень. Пустынник по-прежнему не обращал на него внимания.

– Над чьим прахом поставлена эта гробница? – спросил наконец старик.

– Не знаю, почтенный отец, и думаю, во всей Франции нет человека, который смог бы ответить на ваш вопрос.

– Та же участь ждет и тебя. Ты совершишь великие дела, насладишься удовольствиями, перенесешь все тяготы, выиграешь сражения, завоюешь страны и станешь прочить себе бессмертие. Но конец – он для всех один: ты умрешь и будешь забыт. И кто-то из праздношатающихся, посетив твою гробницу, спросит вот так же: «А кто в ней покоится?

– Я не ищу бессмертия, – возразил король, – но живу для настоящего.

– Как! Ты смотришь всего лишь на несколько дней вперед? Настоящее! Что такое настоящее? Исключи часы сна, труды умственные и телесные, тоску о прошедшем, беспокойство о будущем, исключи все заботы – и что же останется для настоящего? Минута преходящей радости, крошечная точка в безмерном пространстве мысли, капля воды, выпитая жаждущим с восторгом и упоением. Но этот восторг – на мгновение, и тотчас позабыт.

– Справедливо, – сказал король, – и, ступив на эту дорогу, я готов пожертвовать всем, даже короной, лишь бы сохранить мир и согласие.

– Этого не может и не должно быть, – прервал пустынник. – Люди нуждаются в тебе. Я не привык льстить, государь: конечно, и ты не лишен недостатков, но вместе с тем именно ты достоин быть королем. Самолюбие ли, истинная ли любовь к ближнему заставляют творить добро – не все ли равно. И если твое честолюбие на пользу тебе подобным – оно уже добродетель, поддерживай его. Ты, государь, многое сделал для Франции, но будешь полезен еще, и именно поэтому ты должен царствовать до тех пор, пока Небо не призовет Тебя к другому назначению. Да, ты должен царствовать, как ни тяжело покажется бремя правления, чтобы, избавив подданных своих от ига тысяч тиранов, закончить творение, начатое тобой. Взгляни на меня – чем но пример? Я, не чуравшийся светских развлечений, вняв твоему совету, тут же оставил Оверн, чтобы заняться судьбами человеческими.

– Я бы хотел освободить свой народ от ига тиранов, но не имею на это средств; моя казна абсолютно пуста, а сам я – венценосный нищий.

– Так вот в чем причина вашего посещения! Я бы и сам догадался об этом. Но скажи мне, как срочно нужны деньги, теперь или после?

– Сейчас же, немедленно! Я ведь уже признался тебе, почтенный отец, что я – коронованный нищий.

– Этому можно помочь, – сказал отшельник. – Войди в мою келью, сын мой.

Следом за пустынником Филипп вошел в келью, стены которой были земляными, а окном служило крошечное четырехугольное отверстие, почти не пропускавшее света. В комнатке не было никакой мебели, кроме постели из соломы, настланной прямо на земле. Отодвинув от стены свою постель, пустынник, к удивлению короля, извлек на свет два туго набитых мешка, которые явно не были пустыми.

– В каждом из этих мешков – по тысяче марок. Один – для вас, второй – для других целей.

Филипп хотел было поблагодарить отшельника, но тот прервал его словами:

– Напрасно. Не стоит благодарить меня за вещь, которая для меня бесполезнее, чем солома, ее покрывавшая. Поговорим лучше о будущем. До меня дошли слухи, что граф Танкервильский умер, и герцог Бургундский предъявил свои права на его владения. Справедливо ли это?

– Все не так. Граф Танкервильский в Святой земле. Правда, вот уже почти десять лет, как я не имел от него никаких известий, но даже если он и умер, что маловероятно, то герцог Бургундский не вправе претендовать на его земли, поскольку они, с моего согласия, завещаны племяннику его жены – Гюи де Кюсси, храбрейшему из храбрейших.

– Хорошо, сын мой! Но слух, что граф умер, возник неспроста. Последуй же моему совету: вели осмотреть владения Танкервиля, прикажи дать отчет о доходах, полученных в течение этих лет, и употреби их на благо Франции и для уничтожения войн и грабежей, произведенных баронами, и…

– Но, почтенный отец мой, следуя твоему совету, не окажусь ли я сам в роли грабителя?

– Делай, что говорю. Если слухи неверны и Танкервиль жив, его мщение падет на мою старую голову; если же он умер, то Кюсси, обязанный мне многим, счастлив будет заплатить сполна той суммой, которую ты получишь.

В то время как они мирно беседовали, рассуждая о политике, в лесу вдруг раздался звук охотничьего рога. Король покраснел от негодования, полагая, что кто-то осмелился поохотиться в царских угодьях. Он приказал нескольким воинам отправиться и отыскать смельчака, но случаю было угодно, чтобы он сам носом к носу встретился с нарушителем порядка.

Едва лишь Филипп ступил на тропу, ведущую в Венсен, как снова услышал звук, все более и более к нему приближавшийся, а вскоре увидел такое, что привело его в замешательство. Серая кобыла, на которой, по-видимому, никого и ничего не было, кроме двух человеческих ног, параллельно торчавших над ее головой, галопом неслась по лесу. Когда лошадь была уже близко, Филипп разглядел всадника, лежавшего на ее спине, как на постели, который, прикладывая время от времени рог к губам, и производил звук, так разгневавший короля. В двух шагах от государя лошадь вдруг остановилась, и Галон-простак, – а это, разумеется, был он, – сидя теперь уже в седле, стал по обыкновению поводить из стороны в сторону своим длинным носом.

– Дьявол ты или человек? – спросил монарх. – И что это ты здесь расшумелся?..

– Я ни то, ни другое, – ответил Галон. – А если уж вам угодно знать, что я здесь делаю, могу сообщить, что заблудился в этом лесу.

– Ни то, ни другое… что это значит? Должен же ты быть хоть чем-нибудь.

– Ладно, скажу: я не человек. Мудрый Тибольд, граф Овернский, частенько говаривал храброму Гюи де Кюсси, что разум – принадлежность человеческая; у меня же его нет, следовательно, я и не человек. Ха-ха-ха!

– Стало быть, ты шут?

– Отнюдь нет! Меня называют скоморохом Гюи де Кюсси.

– А где теперь Гюи де Кюсси? И где граф Овернский, о котором ты говоришь?

– Наш милый граф три дня назад отправился в Париж волочиться за королевой, у которой, как говорят, прелестные маленькие ножки. Ха-ха-ха!

– Негодник! – вскричал Филипп. – Счастье твое, что тебя не слышит король: он приказал бы отрезать тебе уши. А где сир де Кюсси?

– Этот сидит под дубом в доброй миле отсюда и сочиняет баллады, восхваляющие мудрость старика Джулиана и прелести его дочери. Ха-ха-ха! Вы понимаете?

– Нет, ничего не понял. Что ты хочешь сказать?

– Неужели? Вы так и не догадались, что мой господин, я и пятеро пажей и оруженосцев, отправившись провожать старого сира Джулиана из Вик-ле-Конта в Санлис, заблудились в этом лесу, и что хозяин послал меня отыскать дорогу? Ха-ха-ха! Такая прелестная история! Сир де Кюсси непременно положит ее на стихи и станет распевать, аккомпанируя на старой расстроенной арфе. И услышав, как он клянется ради прекрасных глаз Изидоры изменить своему королю, все разрыдаются. Ха-ха-ха!

И, подперев щеку рукой, шут начал гримасничать и кричать разными голосами.

Филипп просил, приказывал, умолял, чтобы он замолчал, но шут лишь пронзительно хохотал в ответ. Наконец, растянувшись на лошади, Галон-простак поскакал прочь, трубя в рог изо всей силы, чтобы не слышать криков рассерженного монарха.

Филипп продолжал свой путь в Венсен и, – странная человеческая природа! – хотя он и понимал, что столкнулся с безумцем, к тому же злым, он не мог позабыть о том, что сказал Галон. «Волочиться за королевой…» и «клялся предать короля…» – эти слова не давали ему покоя. «Но это же просто дурак, шут, – успокаивал сам себя король, – и все его речи не стоят того, чтобы я о них думал».

Но Филипп не мог не думать о них.

ГЛАВА VIII

Гюи де Кюсси и граф Овернский ехали узкими улицами Парижа, направляясь к полям Шампаньским, где должен был быть турнир. Они двигались друг за другом – теснота переулков не позволяла им ехать рядом – и не могли перемолвиться даже словом, поскольку их разговор все равно заглушили бы выкрики торговцев, приглашавших что-нибудь купить.

Улучив момент, де Кюсси поравнялся со своим товарищем и, обращаясь к нему, сказал:

– Мне показалось, что король принял нас несколько холодно.

– Вряд ли король ненавидит меня больше, чем я его, – отвечал на это Тибольд.

– Но, – удивился рыцарь, – именно ты убедил своего отца отклонить предложения, сделанные сиром Джулианом от имени графа Фландрского.

– Да, потому что ценю его как монарха, что не мешает мне, впрочем, не уважать его как человека.

– Граф Овернский! – раздался тут голос сзади. – Не забывайте: кто слишком высоко летает, тому больнее падать. Как-то наш славный де Кюсси убил своего сокола, напавшего на орла, поскольку именно орел – царь птиц.

Краска залила лицо Тибольда. Он оглянулся назад, но никого не увидел, кроме старого пирожника и женщины, торговавшей голубями. Голос показался ему знакомым, и он подумал было, что это Галон, но де Кюсси уверял, что тот отправился на турнир. И в самом деле, невдалеке от места состязаний они повстречали Галона, шутками и кривлянием забавлявшего толпу.

Увидев своего господина и зная, что тот не любит, когда он кривляется, Галон покинул площадь и опрометью бросился домой, чтобы оказаться там гораздо раньше своего хозяина.

Задолго до назначенного часа трибуны были полны. Все в нетерпении ждали прибытия монарха, и взгляды людей были обращены в ту сторону, откуда он должен был появиться. Наконец трубы возвестили о его приближении. Впереди шли герольды – по двое в ряд, за ними на прекрасной лошади ехал Монжу. На нем была короткая туника без рукавов, распахнутая спереди и открывавшая взору бархатное фиолетовое платье, шитое золотыми лилиями. Голову его венчала корона, а в руках он сжимал некое подобие скипетра. Его манера держаться в седле была поистине царской. Народ приветствовал своего любимца криками: «да здравствует Монжу Сент-Дени!» и «да благословит Небо сира Франциска де Русси!». Дальше следовал отряд телохранителей, в позолоченных шлемах и с длинными луками; в руках у каждого была тяжелая палица, прислоненная к плечу. Наконец явился и сам Филипп. Он ехал на вороном жеребце, поступь которого была так величава, словно конь понимал, какую важную особу он на себе несет.

За королем, в окружении прелестных дам и юных баронов, на белой как снег лошади следовала его любезная Агнесса Мераннийская. С удивительной ловкостью она управляла горячей лошадью, грациозные движения которой лишь увеличивали красоту королевы. Монарха и его супругу сопровождала бесчисленная свита роскошно разодетых, как это и подобает на турнирах, дам и баронов. Они вступили на поле сражения с южной стороны, и король, подъехав к царской ложе, великолепно украшенной, помог Агнессе сойти с лошади и усадил ее в ложе.

Трубы возвестили начало турнира, и рыцари, проезжая мимо короля и королевы, приветствовали их, опуская копья. Время от времени Агнесса спрашивала имена рыцарей, ей незнакомых, либо тех, чьи лица были скрыты забралом.

– Кто этот рыцарь, Филипп, – спрашивала она, – тот, у которого дракон на шлеме и красный шарф? Ах, как он ловко сидит на лошади!

– Это Карл де Турнон, благородный рыцарь, прозванный Красным Графом. А вот и Вильгельм де Макон, – добавил король с лукавой улыбкой. – Как всегда, с розою на щите – все из любви к тебе.

– Глупец! – сказала Агнесса. – Лучше бы он объяснялся той, на чью любовь мог бы надеяться. А кто это следом за ним едет с зеленым щитом?

– О, это славный и храбрейший рыцарь де Кюсси, а с ним – Тибольд Овернский, тоже не менее знаменитый.

И сказав это, король внимательно посмотрел на свою супругу.

– Граф Тибольд Овернский? – повторила она с чистой улыбкой и без малейшего замешательства. – О! Я прекрасно знаю его. Отправляясь в Святую землю, он несколько месяцев жил при дворе моего отца. Он первый, от кого я услышала похвалу моему Филиппу, когда еще и не надеялась стать его супругой. Мне было тогда только пятнадцать лет, но я не забыла этой похвалы. Ах, он был искренним другом моего любимого брата, умершего в Палестине.

– Шут солгал! – подумал Филипп. – Ее глаза, ее голос и сердце – сама чистота, сама откровенность. Да, безумец солгал, и это стало причиной, что я так холодно принял благородного рыцаря и могущественного барона.

И чтобы загладить свою вину перед ним, король приветствовал рыцаря благосклонным кивком головы и наградил его дружелюбным взглядом.

– Возможно ли! – вскричала Агнесса. – Я его не узнала – так он переменился. Когда-то, в Штирии, его лицо дышало свежестью и здоровьем, а теперь он как будто бы болен. Какая ужасная, должно быть, эта Святая земля! Поклянись мне всеми Святыми не ездить туда никогда.

– Клянусь, Агнесса, клянусь! Достаточно и одного раза в жизни побывать там.

Только когда все рыцари проехали с приветствием мимо короля, тогда и начался турнир.

Гюи де Кюсси и граф Овернский побеждали всех, и многие дамы уже сожалели, что ни один из братьев по оружию не был украшен их цветом. И каждая из красавиц какой-нибудь женской хитростью старалась привлечь к себе внимание доблестных рыцарей, втайне надеясь, что в следующий раз один из них украсит свой шлем ее сувениром.

До окончании турнира барьер, отделяющий царскую ложу от трибун, был снят, и священник с крестом в руках, а также кардинал и свита монахов приблизились к государю. Став напротив короля, кардинал торжественно начал:

– Филипп, король Французский! Мне, кардиналу Святой Марии, поручено от имени Его Святейшества Папы Иннокентия .сказать вам…

– Остановитесь, кардинал! – вскричал король. – Мы можем объясниться у меня в кабинете. Я не привык принимать послов на поле брани.

– Но, государь, – отвечал легат, – повелением высшей власти я призван выразить вам публичное порицание. Знайте, что святая церковь с неодобрением смотрит на то, как король Французский, забыв о благочестии, оставляет свою законную супругу, Ингельборгу Датскую…

– Этот человек сведет меня с ума! – воскликнул король. – Неужели никто не заставит его замолчать?

Многие рыцари стали между легатом и королем. Но кардинал сделал им знак удалиться, зная, что суеверное почтение к его сану не позволит им применить против него силу. Они расступились, и кардинал продолжал:

– Зная также, что под предлогом беззаконного развода, произведенного вашими слабовольными епископами, вы приняли на свое ложе женщину, которая не является да и не может являться вашей законной женой…

Выкрики возмущения, вырвавшиеся из уст придворных дам, прервали прелата. Глаза всех были устремлены на королеву.

Сначала Агнесса лишь удивилась, глядя на человека, осмелившегося противиться воле того, кому все повиновались беспрекословно, но мало-помалу смысл сказанного дошел до нее, и она похолодела от ужаса: губы ее задрожали, щеки побледнели, а при последних словах прелата, ранивших ее, казалось, в самое сердце, она упала в бесчувствии на руки дам, ее окружавших.

– Клянусь небом, старик! – воскликнул Филипп разгневанно, – несмотря на твою седину, я убью тебя собственными руками! Уведите его!.. Заткните ему рот, чтобы он не произнес больше ни слова!.. Сюда, мои верные стражи, ко мне! Выведите его отсюда. Агнесса! – вскричал он, обращаясь к королеве, – не бойся: ничтожные слова выжившего из ума старика не смогут убить мою любовь и нежность, которую я к тебе питаю.

Между тем телохранители, вывели прелата и его свиту. Дамы, окружив королеву, старались привести ее в чувство. Все рыцари, все бароны стали на сторону Агнессы Мераннийской. Перебивая друг друга, они кричали, что признают ее своей повелительницей, королевою всех королев, красотою своей затмившей всех дам.

Филипп-Август радостно взирал на энтузиазм своих подданных. Сжимая в своей руке нежные пальцы Агнессы, другой рукой он указал на ее безжизненное лицо и вскричал громким голосом, чтобы все, находившиеся на поле сражения, могли его слышать:

– Рыцари и бароны французские! Должен ли я отказаться от своего счастья в угоду капризам гордого папы Иннокентия? Нет, я не боюсь папского гнева и не оставлю любимой мною супруги. Вы, храбрые рыцари, вы одни можете меня судить. Клянусь Небом, вы единственные мои судьи!

– Да здравствует король! Да здравствует король! – кричали бароны, как будто становясь под королевское знамя во время сражения.

Филипп объявил закрытие турнира и уверил своих подданных, что как только Агнесса будет в состоянии, она возблагодарит их преданность. Потом он пригласил всех на пир, который устраивал в четыре часа, а также сообщил, что для опоздавших будет приготовлен отдельный стол в Луврской башне.

Агнесса так и не пришла и сознание, и было решено отнести ее во дворец на носилках. В скорбном молчании ее сопровождала та же свита, которая окружала ее по дороге на турнир.

Едва печальная процессии исчезла из виду, де Кюсси приказал герольдам трубить и вызвать на бой с ним тех, кто скажет хоть слово против Агнессы. Однако и после третьего вызова никто не явился сразиться с ним, и все, покинув ристалище, отправились во дворец. Пир уже начался, и каждый под действием возлияний с жаром отстаивал права королевы, хотя ее тут и не было. Слушая эти хмельные речи, Филипп еще больше уверился в преданности своих баронов и возомнил себя в состоянии справиться с папским гневом. Но об одном он забыл: все обещания, вызванные Щедрою пищей и обильным питьем, недорого стоят и забываются сразу же после застолья. Однако сейчас каждый старался перекричать остальных, Доказывая свою приверженность королю и готовность тотчас же стать на его защиту. Один только Тибольд молчал. Он испросил позволения посетить королеву, чтобы воздать ей почести и сообщить новости, привезенные им из Штирии. Король согласился и пригласил его в Компьен, где должны были издаваться очередные указы относительно связей между Францией и новой Константинопольской колонией. Приняв приглашение, Оверн поблагодарил короля и вместе с де Кюсси покинул дворец.

Прием, оказанный легату, и все, что с ним было связано, в точности было пересказано папе. И горячность баронов, ставших на сторону королевы, заставила трепетать Его Владычество. Чтобы добиться неограниченного влияния, нужно немало времени. Папская же власть, основанная на бесконечных и неутомимых интригах, была еще не настолько сильна, поэтому Иннокентий опасался, что церковь не перенесет рокового удара, если Филипп будет сопротивляться успешно.

Предусмотрительный и честолюбивый Иннокентий видел в Филиппе достойного противника, столь же решительного и могущественного, как и он сам. Но, отдавая должное мудрости и дипломатическим способностям своего соперника, не мог не понимать, что могущество Филиппа большей частью зависит от успехов ума: успехов медленных и многотрудных. В то время как его собственная власть, основанная на вековых суевериях, была утверждена всеми привычками, сковывающими сердце человеческое во тьме невежества.

Как ни зол он был на Филиппа за пренебрежение церковной властью и отказ исполнить его, Иннокентия, волю, Его Святейшество постарался ни словом, ни жестом не обнаружить своего негодования: все его письма к королю, твердые и решительные, по-прежнему отличались умеренностью и хладнокровием. В то же время кардинал святой Марии получил от него приказ созвать французских епископов с тем, чтобы отлучить Филиппа от церкви, а на государство наложить духовный запрет. Столь строгий подход огорчил епископов, и, по их просьбе, легат отложил на время исполнение этого указа, втайне надеясь, что какое-нибудь пожертвование поможет обезоружить гнев церкви.

Между тем Филипп, посвятив все свое время заботам о любимой супруге, не оставлял ее ни на минуту. Чтобы отвлечь ее от грустных воспоминаний о досадном происшествии, которое так сильно подействовало на королеву, он старался занять ее охотой, разъезжал с ней по загородным дворцам и наконец добился того, что она готова была забыть о случившемся. Но все-таки он не сумел излечить ее полностью, и временами Агнесса впадала в такую глубокую задумчивость, из которой ее трудно было вывести.

А в это время граф Овернский, решив, что пора бы уже, воспользовавшись приглашением короля, посетить Компьен, собирался в дорогу. Но неожиданные обстоятельства круто изменили все его планы. Из Оверна, его родового поместья, прибыл с горестной вестью посол, который и сообщил молодому графу о том, что отец его тяжело болен. И Тибольд отправился в Вик-ле-Конт.

Приехав, он застал отца своего на смертном одре. Как ни горестно было для Тибольда это несчастье, он перенес его с мужеством. Исполнив последние обязанности и приняв почести от своих новых вассалов, он возвратился в Париж, поручив управление Оверном своему дяде, графу де Гюи, славившемуся своим веселым нравом, а еще тем, что никогда не отказывал себе в удовольствии попользоваться чужим добром.

ГЛАВА IX

Вернемся теперь назад, к тому времени, когда граф Овернский еще только собирался отправиться в свое родовое поместье. Его отъезд был назначен на утро. Оба друга, Оверн и де Кюсси, стояли на крыльце, прощаясь, и Тибольд, обняв своего товарища, тихо шепнул ему на ухо: «Мешки с деньгами, что мы привезли из Святой земли, спрятаны у меня в комнате. Как братья по оружию мы должны делиться всем, что у нас есть, а значит, то, что принадлежит мне, в равной степени принадлежит и тебе. Помни об этом. По возвращении я надеюсь застать тебя здесь; если же задержусь, то пришли гонца».

– Прощай, Оверн! – сказал де Кюсси. – Не знаю, увидимся ли мы с тобой снова.

Братство по оружию предписывало рыцарям всем делиться между собой. Как только они менялись оружием, все становилось общим: не только имение и участь, труды и удовольствия, но даже сама жизнь и смерть. Их долг был помогать друг другу словом и делом, и если один умирал, не отомстив своему врагу, то другой обязан был занять его место и поддержать честь своего брата, сражаясь с его противником. В Святой земле де Кюсси делил с Оверном все, но теперь, понимая как много денег потребуется для двора и турниров, он, будучи чересчур щепетилен в денежных делах, не мог заставить себя воспользоваться состоянием Тибольда.

Опечаленный расставанием, де Кюсси тихо прошел в свою комнату. Гуго де Бар, его оруженосец, видя задумчивость своего господина, попытался отвлечь его от грустных мыслей, но напрасно. Тогда он, зная, что де Кюсси влюблен в Изидору, вынул из кармана золотой браслет и показал его своему хозяину.

– Посмотрите-ка, сир Гюи, какая прелестная вещица! Не знаком ли вам этот браслет? – спросил он, лукаво улыбаясь. – Я уговорил служанку Изидоры, чтобы она его похитила.

– Как ты мог, Гуго! – возмутился рыцарь. – Как осмелился ты на такую дерзость!

– Если вы считаете, что я поступил дурно, то я его верну. Но послушайте-ка, что я скажу вам: прекрасная Изидора знала, что горничная хочет получить этот браслет, и знала, что для меня, , а следовательно, могла догадаться, в чьи руки он попадет. Но мне-то что за нужда – я, пожалуй, его верну.

– Дай его мне, добрый Гуго. Вот уж не думал, что ты так искусен в этих делах. А не влюблен ли и ты? Отвечай скорее.

– Похоже на это. Мы договорились с Алисой, что, если вы победите ее госпожу, я женюсь на горничной. Потому-то и решили вам помогать.

– Хорошо. А теперь вели седлать лошадей, пора бы и мне навестить родное гнездо.

Оруженосец отдал браслет своему господину и вышел. Оставшись один, де Кюсси стал целовать столь драгоценную для него вещицу, восторженно восклицая при этом:

– Она видела, что горничная его похитила, и знала, что для меня!

Затем, не сводя глаз с браслета, стал напевать любовную балладу, импровизируя страстно и вдохновенно. Он хотел было снова прижать к губам драгоценный залог, но тут от двери раздался насмешливый голос, прервавший его приятные мечты. Конечно же, это явился Галон-простак.

– Ха-ха-ха! – хохотал Галон. – Мой господин превратился в шута! Он забавляется золотой безделушкою и напевает ей баллады! Право, я откажусь от своего ремесла: оно уже непочтенно, коль всякий дурак за него берется.

– Берегись, как бы тебе не отсекли уши! – ответил де Кюсси. – Уж я-то знаю, что ты лишь прикидываешься дураком, когда тебе нужно. А теперь отвечай мне, но только правдиво, чем ты был занят сегодня утром?

– Я был на компьенской дороге, – отвечал Галон важно. – Ходил посмотреть на волка в овчарне да на сокола в голубином гнезде. А теперь вот спрашиваю себя: будет ли доволен пастух обращением господина волка с госпожами овцами, и еще…

– Что ты хочешь сказать, хитрец? – перебил Де Кюсси. – Довольно с меня намеков, отвечай как положено, если не хочешь, чтобы тебе подпортили шкуру. Еще раз спрашиваю тебя, что ты имеешь в виду?

Он схватил шута за руку, собираясь ударить.

– Хорошо, хорошо! – испугался Галон. – Я ходил во дворец, чтобы узнать у своего искреннего друга, кто же это пленился моей красотой, не удержался он от насмешки. А еще я хотел узнать у него, правда ли то, что великодушный Филипп овладел поместьями вашего дяди. И удостоверился, что это действительно так, и что он приказал собирать все доходы в казну. О, он великий правитель! И очень скоро приступит к делу. Ха-ха-ха!

– В добрый час. Пусть он владеет ими и заботится о них. Я предпочел бы отдать свои земли в руки монарха, нежели герцога Бургундского, и готов поделиться доходами, если они пойдут на укрепление власти нашего короля, а не на обогащение влиятельного вассала, и без того уже сильного. Но ты не ускользнешь от меня. Ну-ка, рассказывай, что ты еще хотел пронюхать?

– Да ничего особенного. Просто хотел повидать графа Тибольда Овернского и королеву Агнессу Мераннийскую. Ха-ха-ха! Что в этом дурного?

– Этого не может быть! – воскликнул де Кюсси, пораженный таким ответом. – Нет, это невозможно, невероятно!

– Вы все еще сомневаетесь? – Галон чуть не задохнулся от смеха. – Так вспомните, как он был весел до тех пор, пока не получил известие о браке Филиппа с Агнессою. Не побледнел ли он, как полотно палатки и не стал ли худ и печален после этого?

И, чтобы избежать побоев, он вырвался из рук своего господина и, хохоча, выскочил из комнаты.

– Как это могло случиться, – рассуждал сам с собой де Кюсси, – что я в продолжение двух лет не замечал того, о чем дурак догадался в одну минуту. Что ж, Оверн, я буду верен тебе. Пусть я и не захотел поделить твое имение, но разделю опасности. И да поможет нам Бог!

Его размышления были прерваны приходом оруженосца, сообщившего, что лошади готовы и положившего на стол небольшой туго набитый кожаный мешок.

– За что эти деньги? – спросил де Кюсси.

– Рыцари, которых вы победили на вечернем турнире, прислали выкуп за оружие и лошадей.

– Ну так заплати тем двоим, кто ухаживает за арабскими скакунами, приведенными из Оверна.

– Не уверен, нужны ли им деньги. Я слыхал, они просят двух лошадей, да в придачу оружие, чтобы стать под ваши знамена, если вы им позволите.

– Я бы позволил, Гуго, – ответил рыцарь. – Но чем я их стану кормить? А впрочем, свита не так уж и увеличится. Ладно, ступай с ними к оружейнику и выбери каждому саблю, щит, латы и шлем. Я же поеду не торопясь, и выполнив свое дело, ты догонишь меня с двумя новыми солдатами.

Сказав это, он спустился с крыльца и, оседлав лошадь, отправился в путь.

Замок Кюсси-Магни, где жили его предки, был построен на холме и со всех сторон окружен высокими башнями, делавшими его неприступным. Когда де Кюсси, отправляясь в Святую землю, покидал родные стены, они уже были почернены временем, но каких же быстрых успехов в разрушении добилось время в течение кратких десяти лет! Высокая четырехугольная башня, гордившаяся своей правильностью, осталась без одного угла; окна и бойницы до половины заросли вьющимися растениями.

Де Кюсси лишь грустно вздохнул, приблизившись к замку. Едва он подъехал к воротам, как услыхал характерный стук отодвигаемых засовов, и тут же раздался сердитый голос старика:

– Не смей, Шарль! Остановись! Или ты хочешь отдать замок мародерам? Не отворяй, я тебе говорю, если не хочешь, чтобы я разбил тебе голову! Наверняка, это шайка разбойников!

– Онфроа! Онфроа! – крикнул рыцарь. – Отвори ворота. Это я, де Кюсси!

– Мне незнаком этот голос, – отвечал старик. – Голос молодого господина был приятен и нежен, а ваш походит на колокольный звон. Я вас не знаю – все это обман. Шарль, прикажи укрепить стены и бей тревогу!

– Пусть ты не узнаешь мой голос, – сказал де Кюсси, – но не можешь же ты не вспомнить звук моего рога.

– Протрубите еще раз: если вы де Кюсси, звук вашего рога я различу и за десять миль.

Де Кюсси протрубил.

– Да, это он! Это он! – обрадовался старик. – Отворяй дверь, Шарль. Будь благословенна Богородица! Это он, мой господин! Быстрее дай мне ключи, я отопру сам.

И едва лишь ворота открылись, как он бросился на колени перед молодым хозяином, жестом приглашая его в замок.

– Въезжайте, мой господин. Владейте всем, что вам принадлежит по праву. Вот ключи от вашего замка, – продолжал старик, утирая слезы. – Но я с трудом узнаю того молодого Гюи, который до отъезда отсюда едва доставал мне до плеча, и которого я учил ездить верхом и стрелять из лука. Как же он возмужал и окреп!

– Да, это я, Онфроа, – сказал де Кюсси. – И пусть ключи остаются у тебя: здесь они будут в надежных руках. Но войдем. Я надеюсь, что у тебя остались еще какие-нибудь припасы и ты пригласишь нас поужинать. Нас хоть и мало, но мы очень голодны.

– Тотчас же прикажу заколоть свинью, – отвечал Онфроа. – Со времени вашего отъезда я их много завел: они неприхотливы в еде, могут питаться одними желудями, и содержание их ничего не стоит. Что же касается коров, баранов и кур – они обходятся дорого, и я вынужден был почти всех их продать. Деньги же, вырученные за них, я отослал вам, все до копеечки, когда вы требовали в последний раз.

– Мы не привередливы, – сказал де Кюсси, – хоть какой-нибудь был бы ужин.

И пошел в замок.

Шарль зажег факел. Уже начинало смеркаться, и в покоях становилось темно и мрачно. Лишь только свет факела распространился по комнате, слуги, побуждаемые любопытством, пришли взглянуть на молодого господина. Скудная обстановка, старые потемневшие стены, летучие мыши, бьющие крыльями под потолком, – все настраивало на грустные размышления. Гюи де Кюсси, распорядившись разжечь огонь в камине и принести арфу, тяжело опустился в кресло и глубоко задумался, подперев голову рукой; и можно было с уверенностью утверждать, что мысли его не заключали в себе ничего приятного. В этот момент у ворот замка раздался звук трубы.

– Отворите и узнайте, кто приехал, – распорядился де Кюсси. – Клянусь крестом, посещение в такой поздний час кажется мне, по меньшей мере, странным!

– Именем Святой Девы умоляю вас не отворять дверей. Вы и не представляете, какой опасности подвергаетесь. Бароны, ваши соседи, выгнали разбойников из своих владений, и теперь они поселились в здешнем лесу. Ради Бога, будьте благоразумны.

У ворот замка снова протрубили.

– Ступай отопри, – повторил де Кюсси, обращаясь к Шарлю. – Хотел бы я посмотреть, кто из бродяг осмелится сделать хоть шаг в эту комнату, когда де Кюсси защищает свое жилище.

Он подошел к окну. Слабого мерцания факелов оказалось достаточно, чтобы можно было разглядеть незваных гостей, – они были в латах, украшенных золотом.

– Нет, это не бродяги, Онфроа.

Он быстро сбежал по лестнице.

– Могу я узнать, кому это вдруг понадобился Гюи до Кюсси? – спросил он у рыцаря, слезавшего с лошади.

– Мое ими Вильгельм де ла Рош Гюйон, – отвечал чужестранец. – Я заблудился в этом лесу и вынужден просить у вас гостеприимства. Постойте, мне кажется, что мы уже виделись прежде, доблестный рыцарь…

– Да, это так. В замке Вик-ле-Конт. Прошу простить, но и я сам прибыл сюда всего полчаса назад после десятилетней отлучки, и боюсь, что не в состоянии принять достойно такого почетного гостя. Однако, Онфроа, подай нам все лучшее и поскорее.

– Ха-ха-ха! – Рассмеялся Галон, выглядывая из полуотворенной двери. – Лев потчует лисицу, а лисица, уж будьте уверены, выберет лучший кусок. Ха-ха-ха!

– Я тебе кости переломаю за твою дерзость! – И обращаясь к де ла Рошу, который удивленно наблюдал за этой сценой, де Кюсси сказал:

– Это всего лишь шут, которого я выкупил когда-то у иноверцев.

Вскоре ужин был подан. Но Кюсси сидел за столом рядом со своим гостем, а тот всячески расхваливал вино, которое действительно было превосходным, и с завидным аппетитом уплетал котлеты и кур, которые всего час назад еще прогуливалась на заднем дворе.

Постепенно де Кюсси, забыв о своей бедности, развеселился и, смеясь, стал отвечать на шутки гостя. Он позвал Галона, чтобы тот на натянутом канате проделал разные трюки, демонстрируя свое мастерство и силу.

– У него накладной нос? – спросил де ла Рош.

– Нет, его собственный, по крайней мере мне не доводилось видеть у него другого, – отвечал де Кюсси.

– Не может быть! Я никогда не видал ничего подобного и с трудом верю, что этот нос настоящий.

– Галон, подойди к нам, – позвал де Кюсси, – и докажи, что это твой собственный нос.

Галон спрыгнул с каната и, приближаясь к рыцарю, стал крутить носом, как слон хоботом, доказывая, что он полностью ему повинуется. Де ла Рош схватил его за нос, с силой сжав его пальцами, и, убедившись, что тот настоящий, удивленно сказал:

– Вот уж поистине чудный экземпляр, придающий столько достоинства его физиономии!

– Достоинство безобразия. Но берегитесь: Галон мстителен, как обезьяна.

– Ничего, я дам ему несколько золотых. За одну лишь возможность дотронуться до такого носа не жалко отдать все сокровища храма Соломона.

Де Кюсси повел наконец своего гостя в спальню, сохранившую еще свое прежнее великолепие. Богатая драпировка стен, постельные занавеси, прекрасное стеганное одеяло, хотя и несколько полиняли от времени, но все же доказывали, что фамилия де Кюсси-Магни была некогда весьма знатной.

На следующий день с восходом солнца Вильгельм де ла Рош Гюйон отдал распоряжение готовиться к отъезду. Де Кюсси старался как мог удержать его еще хоть на несколько дней, но тщетно. Представив ему тысячи причин, де Кюсси надеялся, что одна из них убедит де ля Роша погостить еще хоть немного.

– Мне сообщили, что во время моего отсутствия в этом лесу поселилась шайка разбойников. Я собираюсь вытеснить их отсюда, и был бы счастлив, если бы такой храбрый рыцарь, как вы, присоединился ко мне.

Де ла Рош покраснел, но ответил отказом, уверяя, что весьма важное дело вынуждает его торопиться. Но если хозяину замка будет угодно, он оставит здесь свою охрану, а сам отправится в путь с теми слугами, которые не вооружены. Де Кюсси, не приняв предложения, поблагодарил очень сухо, но все же проводил своего гостя и выпил с ним прощальный кубок. Пожелав счастливого пути, он вернулся в свой замок.

Вильгельм де ла Рош молча ехал впереди своей свиты, пока не достиг основания холма, на котором построен был замок. Здесь он дал знак приблизиться своему оруженосцу и, въезжая в лес, произнес:

– Клянусь небом, Филипп, даже у нищих ты не отведал бы такого ужина, каким нас вчера угощали. Мой желудок так разболелся от этих мерзких котлет, что я всю ночь не мог заснуть. А слышал бы ты, как молодой хозяин потчевал меня! Точно хотел, чтобы я совсем задохнулся. Нет, избави нас Боже от нищих владельцев! Хоть бы они и вовсе не возвращались из Палестины.

– Что я и говорил, – поддакивал оруженосец, – и если они снова захотят туда отправиться, то мы пожелаем им попутного ветра.

– А эти роговые чаши, Филипп, а деревянные блюда – приметил ли ты? О! Столовая посуда полностью соответствовала угощению!

– Об этом я вас и предупреждал: владелец и замок, ужин и блюда – все очень подходит одно к другому.

– И думать при этом, что я пойду с ним против храбрых разбойников, не сделавших мне никакого зла; что подвергну опасности свою лошадь, а может, и собственную жизнь; что потеряю время для освобождения его владений от группы людей, не менее смелых, чем он, да к тому же еще и богатейших! Это верх безрассудства!

– Я это предвидел, – поддакнуло его эхо. – Вы достаточно умны, чтобы но вмешиваться в дело, которое вас не касается.

– Ха-ха-ха! – донеслось тут откуда-то сверху.

Все как один подняли глаза. То, что они увидели, удивило бы и любого: Галон-простак раскачивался на дереве, уцепившись ногами за сук и опустив руки к земле. Покачавшись немного вниз головой, шут обхватил ствол руками в ловко спрыгнул на землю в двух шагах от Вильгельма.

– А! – вскричал де ла Рош, вынимая кошелек из кармана. – Царь шутов сам явился за своей наградой! Лови!

Одну за другой он подбросил вверх две золотые монеты, которые Галон поймал в воздухе.

– Ах, ах! – кривлялся Галон. – Спасибо, господин, спасибо! Теперь я скажу тебе новость, которой бы ты никогда не узнал без этого золота: та, кого ты любишь находится сейчас в замке Монморанси. Отправляйся скорее туда – и она твоя. Ты меня понял?.. Склони на свою сторону ее отца. Расскажи о своих поместьях, богатых дворцах: сир Джулиан так любит золото, как будто дорога на небеса выложена им. А вам и желать нечего: ваши богатства чрезмерны. А если к ним вы присоедините еще и графские!.. Это давно уже в порядке вещей: мы любим делать подарки тем, кто в них не нуждается; нищим же мы плюем в лицо. Ах, ах! Это будет прекрасный подарок! И кто скажет теперь, что я глуп?..

Сказав все это, он бросился прочь и скрылся в чаще леса. Едва он достиг укромного места, где ему не грозила опасность быть настигнутым, шут бросился на землю и в радостном восторге стал кататься по траве.

– Я отомщен! – вскрикивал он. – Я отправил быка на бойню, где мясником будет де Кюсси. Ха-ха-ха! Молодой осел поспешит выпросить согласие у старого и, конечно же, получит его. Но будет ли довольна прекрасная Изидора? Разумеется, нет, о чем она и уведомит де Кюсси. И тогда мой хозяин вызовет его на бой: молодой глупец не посмеет отказаться, и мой господин, мой храбрый рубака наградит его славным ударом так же легко, как ястреб расправляется с жаворонком. Ха-ха-ха! Это навсегда отучит его трясти меня за нос. Проклятое лицо! Проклятая фигура! – он с ненавистью ударил себя по лбу. – Нет ни одного существа на земле, которого кто-нибудь не любил бы, не холил. Меня же вое избегают: все смеются надо мной, презирают, ненавидят… да и я сам ненавижу себя! За что?.. Разве я дьявол?.. А если я Дьявол, так станем и действовать по-дьявольски… И горе тому, кто меня презирает!

ГЛАВА X

Агнесса Мераннийская сидела в своей комнате. В окружении дам своего двора она вышивала что-то, по-видимому, рыцарский плащ. Да и остальные были заняты подобной работой.

– Где Артур? – спросила королева. – Мне надо знать, какие он хочет эполеты: шитые золотом или шелком.

В ту же минуту дверь отворилась, и красивый молодой человек, лет пятнадцати, вошел в комнату.

– Я всегда рядом, прекрасная кузина, – сказал он, склонившись перед королевой и целуя руку, трудившуюся для него.

– Скажите мне, принц, какие вам надобны эполеты – золотые или шелковые?

– Шитые золотом, – отвечал Артур.

В это время вошел паж и объявил о приезде канцлера. Королева побледнела. Предчувствуя, что это посещение принесет ей одни неприятности, она тем не менее велела пажу пригласить министра. Все тут забегали, засуетились, поспешно убирая шитье, и сокол, который, вцепившись в кольцо, внимательно наблюдал за всей этой суматохой, решил, видно, что его хотят взять на охоту, и пронзительно заклекотал.

– Уберите эту птицу, Артур, – сказала Агнесса. – Ее крик действует мне на нервы.

Артур повиновался и вышел из комнаты.

Явился канцлер, но не один, а вместе с пустынником Бернардом. Канцлер поклонился ей, а пустынник благословил.

Сердце Агнессы билось так сильно, что она и слова не могла вымолвить, а лишь показала молча на два стула, стоявшие возле нее.

– Государыня! – обратился к ней Герень, – мы пришли сообщить вам нечто очень важное, но эти сведения не для чужих ушей.

– Выйдите все в приемную, – приказала королева своим придворным, – и не входите до тех пор, пока я вас не позову. А теперь, милостивый государь, сообщите мне о причине вашего визита.

– Смею заверить вас, что, руководствуясь исключительно государственными интересами, мы с отцом Бернардом решились на этот шаг: довести до вашего сведения все, что касается истинного положения дел, рискуя, быть может, задеть вашу гордость и навлечь на себя гнев короля, который тщательно все скрывал от вас.

– Если для блага Филиппа и его государства потребуется все мое мужество, я готова перенести любые удары, но если вашей слова порочат честь монарха и противоречат его воле, то королева повелевает вам молчать. Я считаю Филиппа человеком достойным, а его волю законом.

– Государыня, – продолжал Герень, – после того происшествия на турнире вам, полагаю, известно, что папа объявил ваш брак незаконным, а развод Филиппа с Ингельборгою – недействительным. Нужно ли говорить о последствиях, ожидающих Филиппа в случае неповиновения?

Побледнев еще больше, Агнесса молча показала на чашу с питьем, стоявшую на столе. Министр подал ей воду. Сделав пару глотков, она прикрыла глаза рукой и сидела так некоторое время, потом снова взглянула на канцлера и голосом более твердым спросила:

– И что же прикажете делать мне? Предложите оставить короля, обесчестив тем самым имя свое?!

– Не спорю, бесчестие – вещь тягостная и жестокая, – произнес пустынник. – Но подумайте и о том, дочь моя, с каким уважением будет говорить история о женщине, которая ради величия государства и освобождения короля от анафемы способна на поступок, достойный всяческих похвал; о женщине, которая, вырвавшись из сладкого плена, возвращает этим поистине геройским подвигом былую славу монарху, мир его государству и спокойствие в лоно церкви. Подумайте, какой славы удостоится имя ее в веках, и какая награда уготована на небесах!

– Довольно, отец мой! Остановитесь! – воскликнула Агнесса. – Дайте немного подумать.

И, опустив свои прекрасные глаза, задумалась и молчала. Наконец, взглянув на пустынника, она ответила ему:

– Я все понимаю, отец мой, и искренне верю, что ваши слова продиктованы исключительно обеспокоенностью за судьбу короля и государства; и все же я не могу сделать то, чего вы от меня ждете. Нет, не могу! Я продолжаю считать себя законной супругой Филиппа, короля Французского, и не приму на себя позора, согласившись, что была всего лишь его любовницей с того времени, когда он пред престолом дворца, в присутствии всех прелатов и епископов королевства получил мою руку. Я опорочу имя свое и имя моего ребенка, если стану думать иначе. Супружеский долг повелевает мне ни при каких обстоятельствах не оставлять добровольно своего супруга и во всем повиноваться ему; и я никогда не признаю себя его незаконной женой и никогда не воспротивлюсь его воле.

Королева говорила решительно, но спокойно, и только блеск ее глаз да мертвенная бледность, разлившаяся по лицу, выдавали ее волнение.

– Но, государыня, наш разговор не окончен, – вмешался тут Герень. – Дайте еще минуту, послушайте…

– Я не желаю вас больше слушать! – прервала его королева. – Я так решила, и ничто в мире не сможет поколебать моей твердости. Мне что-то нездоровится, господа, – добавила она, бледнея. – Прошу вас, оставьте меня.

Герень поклонился и хотел было выйти, но вынужден был остаться, чтобы подхватить королеву, теряющую сознание. Тут же были вызваны придворные, которые занялись Агнессой, стараясь привести ее в чувство.

Выйдя из комнаты, Герень и раздумье спускался по лестнице.

– Что же нам делать теперь? – спросил он пустынника.

– Ничего, сын мой, – ответил тот. – Я не намерен терзать сердца себе подобных и не стану больше вмешиваться в это дело. Прощай! Я отправляюсь в замок де Кюсси-Магни навестить этого безумца, которому, похоже, без пользы спас жизнь. Это меня пугает.

– Надеюсь, вы не пойдете пешком? – сказал Герень. – Путь далек: возьмите лошадь или мула из моей конюшни.

– А почему бы и не пешком? И наш спаситель ходил, когда был на земле.

ГЛАВА XI

В одно прекрасное июньское утро в лес, прилегающий к замку Кюсси, вошел человек в латах и шлеме и с саблей у пояса. Все его оснащение сверкало на солнце так, словно только что было взято из лавки оружейника. Держа тугой лук наготове, он внимательно всматривался в каждый куст, и, глядя, как он рыщет по лесу, легко было принять его за охотника, идущего по следу оленя.

– Проклятые дуралеи! – бормотал он себе под нос. – Они что, не могли сделать лучших заметок? Как я буду искать их в этом лесу?.. А, вот наконец и другая!

Беседуя таким образом сам с собой, он остановился и взял в руки ветку, наполовину переломленную. Тщательно осмотрев ее, он свернул с тропинки и вошел в заросли кустарника, продолжая выискивать новые заметки. И всякий раз, найдя очередную сломанную ветку, он оставлял ее с правой стороны.

В конце концов, этот след вывел его на поляну, буквально усыпанную переломленными сучьями: здесь он остановился, внимательно огляделся и свистнул. Ему ответили тем же, а минуту спустя из-за кустов раздался голос:

– Это ты, Жоделль?

– Да, это я, – отвечал тот.

Из гущи кустарника вышел человек, вид которого яснее слов говорил, к какому племени он принадлежит – племени людей, занимающихся нечестным ремеслом.

– Идем, Жоделль, идем! – позвал он, приближаясь. – Пойдем же в наш лагерь. Мы давно тебя поджидаем. Итак, рассказывай о своих подвигах. Что ты сделал за это время: перерезал ли глотку дьяволу, или отнял деньги у рыцаря? Какие новости ты принес: плохие или хорошие?

– Сначала придем на место, – ответил Жоделль, – там все и расскажу.

Оба разбойника углубились в лес и вскоре достигли лагеря. Здесь было много людей, различно одетых и коротающих время за самыми разными занятиями: одни вырезали луки, другие чистили сабли и точили кинжалы. Приход Жоделля прервал их занятии, глаза всех были устремлены на него. Большинство, казалось, признали в нем одного из своих главарей, другие же смотрели на него как на незнакомца.

– Твой приход как нельзя кстати, Жоделль, – сказал один из них. – Мы нуждаемся в твоей помощи и совсем уж было собрались послать за тобой.

– Да, без меня вам пришлось бы туго. – Жоделль приосанился. – Знали бы вы, какая участь вас всех ожидала, если б не я! Да не вцепись я в полы платья молодого хозяина, вас всех бы изжарили на костре, как цыплят, или развесили бы, как белье, на веревках. Да-да, Гюи де Кюсси теперь здесь, в своем замке, и всем, кого он найдет в этом лесу, грозят меч и веревка. Это он убил моего брата в Оверне, и я поклялся тогда, что умру, но отомщу. Убью и его, и того предателя, который посоветовал нам напасть на вооруженных рыцарей, уверяя, что это всего лишь беззащитные богомольцы. Обет дан Богу, и будет исполнен!

– Однако, Жоделль, ты не слишком-то преуспел в этом деле. Следуя за Кюсси из Оверна в Париж, а из Парижа сюда, ты не дотронулся даже пальцем ни до слуги, ни до господина.

– Хотел бы я знать, кто из вас смог бы сделать это! – рассердился Жоделль. – Справиться с шутом – невелика трудность, но господина убить не так-то легко, как вы думаете. Да будет вам всем известно, что он расстается с оружием, лишь когда спать ложится, но и в это время его жизнь охраняют паж и оруженосец, подкупить которых нечего и пытаться. И все же я найду, как ему отомстить. Дослушайте-ка, какой план я составил. Война вот-вот начнется, и де Кюсси, конечно же, пожелает возглавить войско… Но где ему взять солдат? Тут-то я и предложу ему ваши услуги; таким вот образом мы и проникнем в стан врага. О, это прекрасный план! И мы не только отомстим, но еще и хорошенько погреем руки: де Кюсси так же щедр, как и отважен, и в добыче у нас не будет недостатка. По окончании же войны я исполню свой обет. Что вы на это скажете?

– Чудесно! Превосходно! – хором поддержали разбойники.

Чтобы уйти от преследования де Кюсси они решили укрыться в соседнем лесу и разделились на две шайки, которые объединялись бы только для кражи лошадей, чтобы быть в полной готовности, если рыцарь примет их услуги.

– Теперь принимайтесь за дело, – сказал Жоделль. – И помогите мне выследить лань: должен же я хоть что-то принести в замен, чтобы объяснить свое отсутствие.

Вскоре они нашли стадо ланей. Жоделль убил лучшую и, взвалив ее себе на плечи, отправился в замок. Ворота были отворены, а сам де Кюсси стоял на подъемном мосту, поджидая Жоделля.

– Где тебя носит в такую рань? – спросил он сердито. – И разве я позволял когда-нибудь оставлять замок без моего разрешения? А если б понадобились твои услуги?

– Но у меня не было дел, и от скуки я решил поохотиться, – оправдывался Жоделль. – Ведь отсутствовал я недолго, хоть мне и пришлось в поисках дичи зайти дальше, чем я собирался.

– Так ты умеешь стрелять? И с какого же расстояния ты попал в эту лань?

– Да шагов так со ста шестидесяти. И скажу вам, не хвастаясь, что если на таком расстоянии и не попаду в яблоко, то позволю шуту Галону перерезать тетиву моего лука.

– Что ж, я испытаю тебя сегодня же. А целью для твоих стрел будут головы тех бродяг, что поселились в моем лесу.

– Мне жаль этих бедолаг, – сказал Жоделль с состраданием. – Гоняют их с места на место, как диких зверей; а ведь среди них есть много хороших солдат.

– Ах, мерзавец! Да как ты смеешь защищать разбойников и бродяг!

– А я и не защищаю, просто жалею. Во время войны они проливают свою кровь за одну из сторон, но только война закончится – и они никому не нужны. Их бросают, как ставшие ненужными латы. И никого не волнует, как они будут жить и чем питаться. А сам я?.. Что бы я делал, если бы вы не приняли меня на службу?

– Разве ты воевал с бродягами? – спросил де Кюсси.

– Не стану вам лгать, рыцарь: когда-то я командовал двумя сотнями этих отчаянных головорезов. Мы служили тогда под знаменами короля Ричарда.

– И где же они теперь? – расспрашивал де Кюсси с возрастающим любопытством.

– Кто где.

– Что с ними стало?

– Слыхал я, что после моего отъезда они предлагали свои услуги Филиппу. Он им отказал – тогда ведь не было войны. Теперь же, кто знает… должно быть, шатаются из стороны в сторону, подыскивая себе хозяина, какого-нибудь барона, который принял бы их на службу и дал бы им денег.

– В последнем они, вероятно, больше всего и нуждаются… – презрительно бросил рыцарь и пошел в замок.

Уже через час, возглавив добрую сотню преданных ему людей, де Кюсси был готов к облаве.

Хотя он и был доверчив, но время от времени все же посматривал на Жоделля, который так разоткровенничался с ним этим утром. Заметив, что Жоделль улыбается, де Кюсси подъехал к нему.

– И что же означает ваша улыбка, сеньор бродяга?

– А означает она, мой господин, что я ваш слуга и готов поплатиться за вас даже собственной жизнью, – ответил хитрец. – И если бы те, кого мы преследуем были бы моими лучшими друзьями, я все равно не стал бы на их сторону. Таков закон: я ваш раб, и буду верой и правдой служить вам. Смотрите-ка… Видите вы этот изломанный сук? Это их метка – знак, что они неподалеку отсюда.

– Должен признать, что ты ориентируешься в этом лесу не хуже, чем в чистом поле. И когда только ты успел так хорошо изучить повадки и тайные знаки лесных бродяг?..

– Я не первый день на охоте, и знаю лес, как свои пять пальцев, – отвечал Жоделль смело. – И со знаками разобраться не так уж трудно, тем более мне: я и сам когда-то пользовался такими же.

– Стойте! – воскликнул де Бар. – Я вижу следы, человеческие и лошадиные. И они совсем свежие.

– В каком направлении они ведут? – спросил Де Кюсси.

– Да кто ж его знает, – - ответил оруженосец. – Их тут столько!..

Не теряя времени, де Кюсси со своим войском отправился по открытому следу и вскоре увидел поляну, на которой еще совсем недавно был лагерь разбойников. В центре поляны в землю было воткнуто копье с привязанным к нему пергаментом. Де Кюсси развернул бумагу и прочел:

«Доблестный рыцарь! Узнав о вашем возвращении, мы добровольно уходим из ваших владений: не из боязни, а только из уважения к лучшему и храбрейшему рыцарю Франции, Гюи де Кюсси».

– Ах, хитрецы! – расхохотался рыцарь. – Как они меня провели! А как учтивы! Ну, ладно, коль уж они оставили мои земли, то и Бог с ними.

И с этими словами он повернул обратно. Так и закончился этот поход.


Содержание:
 0  вы читаете: Братья по оружию или Возвращение из крестовых походов : Джордж Джемс  1  ГЛАВА I : Джордж Джемс
 2  ГЛАВА II : Джордж Джемс  3  ГЛАВА III : Джордж Джемс
 4  ГЛАВА IV : Джордж Джемс  5  ГЛАВА V : Джордж Джемс
 6  ГЛАВА VI : Джордж Джемс  7  ГЛАВА VII : Джордж Джемс
 8  ГЛАВА VIII : Джордж Джемс  9  ГЛАВА IX : Джордж Джемс
 10  ГЛАВА X : Джордж Джемс  11  ГЛАВА XI : Джордж Джемс
 12  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Джордж Джемс  13  ГЛАВА II : Джордж Джемс
 14  ГЛАВА III : Джордж Джемс  15  ГЛАВА IV : Джордж Джемс
 16  ГЛАВА V : Джордж Джемс  17  ГЛАВА VI : Джордж Джемс
 18  ГЛАВА I : Джордж Джемс  19  ГЛАВА II : Джордж Джемс
 20  ГЛАВА III : Джордж Джемс  21  ГЛАВА IV : Джордж Джемс
 22  ГЛАВА V : Джордж Джемс  23  ГЛАВА VI : Джордж Джемс
 24  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ : Джордж Джемс  25  ГЛАВА II : Джордж Джемс
 26  ГЛАВА III : Джордж Джемс  27  ГЛАВА IV : Джордж Джемс
 28  ГЛАВА V : Джордж Джемс  29  ГЛАВА VI : Джордж Джемс
 30  ГЛАВА VII : Джордж Джемс  31  ГЛАВА I : Джордж Джемс
 32  ГЛАВА II : Джордж Джемс  33  ГЛАВА III : Джордж Джемс
 34  ГЛАВА IV : Джордж Джемс  35  ГЛАВА V : Джордж Джемс
 36  ГЛАВА VI : Джордж Джемс  37  ГЛАВА VII : Джордж Джемс
 38  ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ : Джордж Джемс  39  ГЛАВА II : Джордж Джемс
 40  ГЛАВА III : Джордж Джемс  41  ГЛАВА IV : Джордж Джемс
 42  ГЛАВА V : Джордж Джемс  43  ГЛАВА VI : Джордж Джемс
 44  ГЛАВА VII : Джордж Джемс  45  ГЛАВА I : Джордж Джемс
 46  ГЛАВА II : Джордж Джемс  47  ГЛАВА III : Джордж Джемс
 48  ГЛАВА IV : Джордж Джемс  49  ГЛАВА V : Джордж Джемс
 50  ГЛАВА VI : Джордж Джемс  51  ГЛАВА VII : Джордж Джемс
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap