Приключения : Исторические приключения : Любой ценой : Николай Дмитриев

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Не думала мадемуазель Туманова, что объявленное ей пари настолько встряхнет господ офицеров. Да и поручик Думитраш представить не мог, что его переписка с мадемуазель Зи-Зи заинтересует кайзеровскую разведку, лихорадочно готовящуюся к началу Брусиловского прорыва…

Часть описанного в этой книге приводится по воспоминаниям непосредственных участников тех давних событий с сохранением некоторых настоящих фамилий.

А ЛЯ ГЕР…

За считанные часы усадьба помещика Дзендзеевского превратилась в войсковой бивуак. Сам Дзендзеевский, с чадами и домочадцами, еще раньше, согласно эвакуационному билету, отбыл в далекий Саратов, и теперь в его доме воцарилась военная братия. По крайней мере, штаб группы армий расположился здесь со всем возможным комфортом. «Остины» бронеотряда прикрытия закатили в каретный сарай, голубиную станцию завезли на птичий двор, походный «Телефункен» выставил свою радиотелеграфную антенну из романтической альтанки над прудом, а рядом с главным подъездом, где безотлучно торчал со своей «ФП» дежурный унтер-офицер, для пущей безопасности поставили новенькую путиловскую зенитку, смонтированную прямо на платформе грузового «уайта».

Комендант штаба поручик Долежай-Марков безостановочно носился по территории, распекая в пух и прах за служебные упущения и казаков охраны, и штабных писарей, и артиллеристов путиловской зенитки, а пуще всех — дежурного унтер-офицера с его мотоциклеткой, который, как и все бронеотрядники, наряженные в черную кожу, считал своим долгом строить куры симпатичным медсестрам из армейского околотка. И только в альтанку возле пруда бравый поручик заглядывать опасался, тщательно скрывая свой страх перед искрометным устройством, которое непонятно как извлекало грозные телеграммы начальства прямо из благоухающего воздуха помещичьего сада.

Сегодня день был особый, и поручик Долежай-Марков распекал всех с удвоенной энергией. Он даже проявил личную инициативу и поставил вокруг дома вторую цепь казачьих постов, дабы к окнам круглого зала, где проходило совещание начальствующего состава, никто не смел сунуться. Старания коменданта не прошли незамеченными, и потому командующий, поглядывая на туго обтянутые шароварами зады донцов, застывших каждый против своего окна, говорил со все большим воодушевлением:

— Господа! Оставим высокие материи в покое и сразу перейдем к делу… Я думаю, вам не нужно напоминать, что случилось с нашими войсками в Восточной Пруссии, и потому спрашиваю, можно ли было сего избежать?

Генералы переглянулись и, когда взгляды всех остановились на самом молодом из них, этот недавно назначенный командир корпуса пожал плечами.

— Но это же элементарно… Если бы действия были согласованными, и было сообщено вовремя…

— Благодарю вас, — командующий жестом остановил говорившего. — Надеюсь, господа, эту прописную истину все уяснили? Поэтому, в предстоящей операции, главный упор — на взаимодействие и связь!

Командующий строго посмотрел на генералов через стекла пенсне и обратился к начальнику обеспечения.

— Чем мы располагаем?

— Полевые телефоны… Радиотелеграфные станции и стационарная связь по Юзу, но, я полагаю, в наступлении она будет мало эффективна.

— Правильно, — командующий кивнул. — Но, как я понял, вы считаете службу фельдсвязи устаревшей, хотя телефон малонадежен, да к тому же, как мне известно, его можно и подслушать. Что же касается радиотелеграфа, то он вообще звонит на всю округу как базарная баба, и чтобы им воспользоваться, нужны шифры, употребление которых чревато как трудностями, так и искажениями…

— Но, позвольте заметить, — вмешался один из генералов. — В настоящий момент, используя конных ординарцев, нужного результата мы не получим…

— Конечно, нет. Но офицер связи на автомобиле обеспечит скорость почти сорок верст в час, а унтер-офицер на мотоциклетке проедет с той же скоростью и по тропинке. А ежели мы задействуем и авиацию, то…

— Я опасаюсь, за моторесурс, — тихо заметил начальник техслужбы. — Если мы сейчас примемся гонять напропалую…

— Не гонять, а готовить! — командующий пристукнул по столу ладонью. — Готовить!… А пока приказываю использовать только конных ординарцев. Да, да, да, конных!… Как во времена Наполеона! И не возражайте, скорость будет удовлетворительная…

— А как же телефоны?

— Насчет телефонов… — командующий улыбнулся. — Вот у начальника контрразведки интересное предложение. Прошу…

— Господа… — начальник контрразведки оглядел присутствующих. — Я предлагаю вашему вниманию шифр, разработанный на основе повседневных переговоров наших офицеров. Они, как известно, говорят о дамах, картах и выпивке…

— А что, господа, это оригинально, — рассмеялся командир корпуса. — Нам остается только договориться, кого кем считать…

— Вот именно. Но, прошу помнить, все, что мы здесь сейчас обсуждаем, не должен знать никто, — п командующий совершенно машинально несколько раз щелкнул выключателем своей настольной электрической лампы…

* * *

В патриархальном поместье Дзендзеевских до недавнего времени жгли только свечи, и потому провод от лампы командующего подключили к временной линии, которая опутала все постройки, выходя из маленького флигеля, где Долежай-Марков приказал разместить собственную электростанцию штаба. У самого же генератора теперь распоряжался недавно присланный бывший собственный электрик барона Грецингера, худой неулыбчивый латгалец с аскетически костистым лицом и колючими глазами.

Впрочем, несмотря на внешность он оказался услужливым, расторопным малым и даже удостоился похвалы самого Долежай-Маркова, когда по собственному желанию протянул от аккумулятора вторую линию, чтобы тарахтящий мотор не тревожил по ночам господ офицеров, а электрический свет у постелей по мере надобности загорался бесшумно и безотказно.

Правда, для этого трудяге латгальцу пришлось самолично наладить еще одну проводку, но он не счел это за труд и в два дня обеспечил господский дом удобным аккумуляторным освещением. И хотя новая линия, конечно же, добавила ему хлопот, он безропотно чинил что-то в лампах, тянул новые провода или ковырялся у себя во флигеле, заботясь о бесперебойной работе электрической станции.

Вот и сегодня, воспользовавшись тем, что охрана косо смотрит на всех праздношатающихся, латгалец забился к себе во флигель и, присев к столу, начал что-то записывать на листке, время от времени поглядывая через окно во двор да прислушиваясь, когда в раструбе настенного телефона возникал чей-нибудь хрипловатый голос.

Ничто здесь не отвлекало техника от его занятий и поэтому когда, распугивая кур, в сопровождении двух вестовых, во двор усадьбы, не обращая внимания на охрану, карьером влетел красавец поручик Думитраш, латгалец, поглощенный своим письмом, только недовольно покосился в окно…

А тем временем Думитраш, сверкая белозубой улыбкой, с бесшабашной удалью кинул поводья вестовым, взбежал на крыльцо и бросился к дежурившему в дверях такому же рослому адъютанту.

— Мишенька!… Приехал!… Как дома?

Поручик Мишенька Рагуза только что возвратился из краткосрочного отпуска, а поскольку его имение в Бессарабии было совсем рядом с поместьем Думитраша и знакомы они были между собой с младых ногтей, друг детства вполне обоснованно рассчитывал на солидную посылку из дома. Потому-то щеголеватый адъютант и не стал чиниться перед простым окопником, а, презрев субординацию, по-родственному обнял товарища и ответил:

— Все хорошо!… Все хорошо!… А ты как, еще на передовой?… Целый хоть?

— Да целый, целый… — Думитраш дружески тряхнул Рагузу. — Привез?

— Все привез. Сразу, как обещал, заехал к твоим, письмо отдал, а уж они, как отпуск кончался, для тебя целый тюк передали… Так что, сам понимаешь…

— Да понимаю, черт бы тебя драл!… С меня ящик мадеры! По причине твоего возвращения… Когда пьем?

— Когда?… — адъютант на секунду задумался. — Да сегодня же! Ты вьюк отправляй, а сам оставайся. У нас тут генералы все съехались, ну и, само собой, намечается кое-что… С девочками!

— Да ну?! Тогда меня отсюда хрен выковырнешь! — рассмеялся Думитраш и, приткнувшись к самому адъютантскому уху, вполголоса спросил: — А что, неужто наши бурмакалы наступать собрались?

— Да вроде того…

— А, нехай! — махнул рукой Думитраш. — Нам, как тому попугаю, все равно, лишь бы ехать… Да, а генералы еще долго совещаться будут, как думаешь?

— Кончили уже!… Отдыхают… Сейчас вон в преферанс дуются, так что и мы начнем скоро.

— А нам с тобой чего тянуть?… Предлагаю начать… С упредительной…

Думитраш огляделся по сторонам.

— Слушай, а чего это вы тут проводов понавешивали?

— Ну как же… Свое электричество.

— Да ну?… Это, конечно, не мой блиндаж… — завистливо вздохнул Думитраш и тут же сверкнул улыбкой. — Ну, ничего, если девочки есть, встряхнуться не откажусь. Где-нибудь там…

Он показал на провод, уходящий в окно второго этажа, но адъютант, проследив за его взглядом, усмехнулся и отрицательно покачал головой.

— Ну, уж нет, там сейчас только тебя не хватало…

— А что такое?… Не может быть, чтоб за таким окном барышни не было!

— Была!… А сейчас там генералы отдыхают… — Рагуза сошел на ступеньки и потянул за собой Думитраша. — Пошли… У меня тут тоже есть… Апартаменты…

* * *

Поручик Рагуза ошибался. Черный обрезиненный провод, что струился по стене и исчезал в окне второго этажа, вовсе не вел в девичью спальню. Наоборот, у Дзендзеевских в этой комнате всегда была малая гостиная, и именно поэтому в ней сейчас с комфортом отдыхали генералы. Однако обстановка здесь никак не напоминала штабную, и в ожидании небольшого банкета по случаю встречи с командующим (а его гостеприимство обязывало не ударить лицом в грязь) генералы действительно перебрасывались в картишки. Но, хотя красочный веер то и дело ложился на ломберный столик, разговор все равно шел сугубо деловой.

— Признаться, учудил, господа, наш Лавр Корнилыч… — и на зеленое сукно лег червонный валет.

— М-да, батенька, вести всю подготовку к наступлению и фельдсвязь, это… — рядом с валетом неслышно улеглась такая же дама.

— Несовременно, вот что! — червонный король с легким шлепком накрыл обе карты.

— Именно, не современно… А мы с вами, господа, должны бы быть на высоте… — червонный туз лег сверху, и холеная рука, украшенная перстнем, забрала взятку.

— А по-моему, правильно. Пока сидим в укрытиях, конный курьер вполне может связь обеспечить, — пальцы банкомета легко перетасовали колоду.

— Это что ж, опять три креста на пакет ставить? — на столе как бы сам собой открылся пиковый валет.

— Ну, зачем же, батенька, три?… И одного хватит, — в масть к валету улеглась пиковая дама.

— А что, от штаба к штабу два часа… Вполне приемлемо… — бочком-бочком к даме присоседился пиковый король.

— А как же о начале нам объявлять?… Кому?… Ведь, господа, весь смысл операции в том, что мы даже не знаем, какая из ударных группировок начнет первой. Дальше — варианты… А кто из нас начинает?… Ну, кто? — пиковый туз так и не появился, оставив карты лежать посередине стола.

— А я знаю, господа, — иронично сощурился молодой командир корпуса.

— Ну-ка, ну-ка, просветите нас… Мы ведь знаем, командующий благоволит вам… — банкомет перестал тасовать колоду.

— А будет, господа, так… — командир корпуса заглянул к себе в карты и усмехнулся. — Ровно в пять утра от штаба карьером помчится гонец, и будем мы все знать тогда наконец…

— Пиит… — насмешливо заметил владелец перстня и скептически дополнил: — А пакет у него шифрованный, и как бы чего не вышло.

— Да уж… Как бы не заплутать, согласно новоутвержденного шифра… — банкомет с хрустом размял колоду. — Поскольку до сих пор наши господа офицеры использовали сии словеса лишь в прямом смысле.

Генералы дружно рассмеялись, а владелец перстня, обернувшись к молодому командиру корпуса, извинился.

— Простите, перебил вас…

— Да что там… Пиит из меня действительно никакой, каламбур сам собой получился… — и уже без всякой улыбки серьезно закончил: — А когда посланец доскачет, мы все, господа, запустим моторы и подключим провода…

После этих слов наступила короткая пауза, а банкомет вообще бросил колоду на стол и, отойдя к окну, передвинул в сторону такую же, как в кабинете командующего, настольную лампу. Длинный, уходящий прямо в окно провод, потянулся за нею и банкомет, заметив вполголоса: «Хорошо еще, если проводов хватит…» — высунулся наружу посмотреть, не оборвал ли он где ненароком крепления сляпанной на живую нитку временной линии…

Впрочем, банкомет беспокоился напрасно. Провода были проложены очень рационально и подобные рывки никоим образом не могли повредить им. По крайней мере, техник-латгалец, сидевший у своей электростанции, так ничего и не заметил и продолжал себе писать что-то привычной скорописью на небольшом листке. И трубка полевого телефона, включенного латгальцем на постоянную работу, все так же продолжала хрипеть, время от времени донося те самые слова, которые командующий собирался использовать в новом шифре, но латгалец просто не воспринимал их иронии и продолжал свою скоропись…

* * *

Тем временем на заднем крыльце небольшого флигеля, в котором и располагались «апартаменты» Рагузы, а проще говоря, маленькая комнатушка с походной кроватью, вестовые Думитраша прилаживали к седлу походный вьюк. Что-то не заладилось, и они, по окопной привычке, начали сопровождать свои усилия всякими незамысловатыми выражениями, на которые тут же откликнулся как из-под земли возникший комендант Долежай-Марков.

— Эт-то что так-кое?…

— Виноват, вашбродь! — дружно врастая столбами в землю, враз отозвались вестовые, и старший из них, пожевав губами, на всякий случай добавил: — Так что господин поручик приказали…

— Ка-акой еще господин поручик? — вызверился на вестового Долежай-Марков, но тут уже вмешался как нельзя кстати появившийся на крыльце Думитраш.

— Я… Я приказал…

Долежай-Марков и Думитраш служили вместе уже больше года, и потому комендантский гнев мгновенно улетучился.

— О, кого я вижу… — поздоровался с поручиком Долежай-Марков и покосился на вьюк. — Похоже, вам посылка?

— Мне, — улыбнулся Думитраш. — Рагуза от моих прихватил… Сверточек…

— Понимаю… — Долежай-Марков закатил глаза и по-восточному цокнул языком. — Тогда… Не советую уезжать…

— Знаю, знаю… Я только вьюк отправлю, а сам задержусь.

— Не прощаюсь, ждем…

Долежай-Марков шутливо козырнул, но, едва сбежав со ступенек, вновь превратился в строгого коменданта и, заприметив какое-то шевеление возле служб, немедленно устремился туда.

Там, на птичьем дворе возле голубиной станции крутились латгалец с электростанции и чем-то похожий на него унтер-офицер, заведовавший почтовой службой. Пока Долежай-Марков шел к ним, унтер-офицер успел поймать голубя, прикрепить к его лапке трубочку письма и широким махом выбросить птицу в воздух. Когда же комендант был уже совсем рядом, унтер распахнул дверцу станции, и вся голубиная стая, хлопая крыльями на разгоне, с шумом устремилась вверх.

— Эт-то что т-такое!… — коршуном набросился на унтера Долежай-Марков.

— Так что, вашбродь, — вытянулся унтер. — Прогулка вечерняя! Чтоб, значит, голубь-птица не застоялась…

— Ясно! — Долежай-Марков в упор посмотрел на техника. — Поч-чему здесь?

— Понимаете… Для равновесия организма требуется… — латгалец попробовал по примеру унтера браво вытянуться.

— Чего?… — бешено завращал глазами Долежай-Марков. — К-какого еще равновесия?

— Магнитного, господин поручик…

От такого обращения глаза Долежай-Маркова грозно выпучились, но техник, словно не замечая этого, обстоятельно пояснил:

— На службе электричество, магнетизм, а тут природа равенство восстанавливает, так что восполнять приходится.

— Магнетизм, говоришь…

Долежай-Марков подозрительно покосился на техника и только собрался учинить ему разнос по всей форме, как над прудом, рассыпая во все стороны снопы искр, начал очередную передачу радиотелеграф, и комендант испуганно примолк.

Черт их знает, эти умственные материи, может, и правда нужно от проводов к голубям бежать, чтобы обретаться в порядке? На всякий случай Долежай-Марков задрал голову вверх и внезапно приметил, как один из голубей, отбившись от общей стаи, стремительно пошел куда-то в сторону.

Голуби — это, конечно же, не маловразумительный магнетизм, и комендант, обращаясь уже к унтеру, сердито ткнул пальцем вслед улетающей неизвестно куда птице.

— Что, приблудный?

— Никак нет, вашбродь, нашенский, — унтер недоуменно развел руками. — Я давно заприметил, ежели с той тычки посыплет искрами, бывает, какой-никакой голубь вбок шарахнется.

— И что, уходит? — заинтересовался Долежай-Марков.

— Да нет, вашбродь, опосля возвертается.

— Ну, гляди мне… — начал было Долежай-Марков, но решив, что, в конце концов, небо над штабом — не его парафия, помчался дальше по своим комендантским делам…

* * *

В комнатке Рагузы не в пример уютнее, чем в блиндаже, и потому Думитраш, развалившись на хозяйской постели, просто блаженствует, тем более что в руке у него венецианский бокал, куда друг детских лет Мишенька не забывает старательно подливать чудную штабную мадеру.

Окопное неустройство, грязь, пальба и прочие военные прелести, отступив куда-то далеко на задний план, сменились уютной домашней атмосферой, милыми воспоминаниями о детских шалостях и родных, оставшихся где-то там, в невообразимо далеком мирном мире.

И только когда все домашние новости были выслушаны, а бутылка мадеры наполовину опорожнилась, Думитраш вспомнил о предстоящем вечере и лениво поинтересовался.

— Послушай, а девочки тут откуда?

— Все наши… Медсестры и вообще… — проверяя, сколько вина осталось, Мишенька поднял бутылку и поглядел на просвет.

— Жаль… Я думал, хозяйские… А так… Нет, не тот шарм…

— Зря ты так… — Адъютант в очередной раз наполнил бокалы и, чокнувшись с Думитрашем, рассмеялся. — Они у нас хорошие… И сестрита нет… Проверено…

— Дак куды нам… — на легком подпитии начал скоморошничать Думитраш. — С окопу и так сойдет…

— Не скажи, — прищурился адъютант. — У нас, пока ты здесь не был, появилась одна штучка… Мадемуазель Туманова… Это я скажу тебе…

— Да уж ладно… Нам все едино… — Думитраш сел на кровати. — Туманова, так Туманова…

— Да нет, тебе здесь не светит, — улыбнулся адъютант. — За ней тут двое ухлестывают. Командир зенитки, видел, дура у подъезда? И авиатор один. Так что…

С минуту Думитраш сосредоточенно разглядывал бокал, потом допил мадеру и деловито уточнил:

— А она сама к кому больше?

— Ей, как разведка доложила, больше по душе авиатор…

— Ага… Авиация…

Думитраш со вкусом потянулся, высунулся в окно глотнуть свежего воздуха и, увидев, как кружит над птичьим двором голубиная стая, с веселым вызовом заключил:

— Ну ладно, держись голубочки-аэропланчики…

Поручик плюхнулся назад на койку, уже забыв про голубей, которые, влекомые известной лишь им путеводной нитью, садятся возвращаясь на решетку только своей голубятни, припадая в первую очередь к воде и не замечая, как чья-то рука осторожно отыскивает в птичьих перьях тонкую трубочку голубиной депеши…

* * *

Штаб армии — не передовая позиция, и если проявить расторопность и фантазию, то жить тут можно почти мирной жизнью, тем более что богатое имение Дзендзеевских предоставляло для этой цели все возможности. Во всяком случае, даже дотошный служака Долежай-Марков не возражал, когда прапорщики бронеотряда вознамерились превратить старую часть дома в подобие офицерского собрания.

Командующий, узнав о затее молодежи, отнесся к ней весьма благосклонно, не без оснований посчитав, что это поможет воспитанию единого офицерского духа, а также будет содействовать взаимопроникновению новых веяний и старых основ. В общем, при таком счастливом совпадении взаимных интересов, за пару недель офицерское собрание было создано и, в связи с наплывом гостей, впервые распахнуло двери перед воинством, истосковавшимся по такого рода отдыху.

Так что когда изрядно нагрузившись мадерой, Мишенька Рагуза и Думитраш наконец-то заявились в собрание, веселье там было в самом разгаре. Большой зал, до сих пор не видавший ничего, кроме свечей, конечно же, был освещен электричеством, у дальней стены, за тройкой ломберных столиков, уже сражались ярые любители макао, на остальных столах, составленных подковой, была открыта импровизированная ресторация, а у самодельной эстрады, где на временном настиле возвышался роскошнейший рояль Дзендзеевских, во всю шумели любители сольного пения.

К моменту появления Думитраша и Рагузы спор как раз закончился полюбовно, и доброхоты дружно помогали взойти на подмостки стройной, весьма привлекательной девушке, одетой в скромно-серую форму медицинской сестры. Офицеры шумно выражали свой восторг, а дамы, все как одна, в кокетливых наколках с красным крестом, не теряя времени, так и стреляли глазами в бравых поручиков.

— Смотри!… — подтолкнул Думитраша Мишенька Рагуза. — Вот она, мадемуазель Туманова…

Тем временем кто-то из прапорщиков, неизвестно как успевший очутиться за роялем, начал было вместо вступления играть рег-тайм, но мадемуазель Туманова что-то шепнула ему на ухо, и в зал сразу же полилась совсем другая мелодия, а девушка, отступив на шаг, запела неожиданно чистым и сильным голосом:


Как хороша была та ночка голубая,
светила из-за туч полночная луна,
и ты сказала мне, от страсти замирая…

Шум в зале немедленно прекратился и даже там, в дальнем углу, где за столиками, при полном разнообразии парадной формы только черные орлы на погонах подтверждали принадлежность сидевших там офицеров к авиации и где веселье было наиболее бурным, как бы сама собой наступила тишина. А когда столь созвучная офицерским настроениям песня закончилась и зал взорвался аплодисментами, именно оттуда нетвердой походкой приблизился совсем юный прапорщик и, стараясь говорить преувеличенно громко, обратился к кланявшейся певице:

— Мадемуазель!… Позвольте представиться!… Военный летчик корпусного авиаотряда, прапорщик 7-го уланского полка Щеголев!… Хочу выразить свое восхищение вашей красотой и вашим талантом!…

— Пр-р-рисоединяюсь!… — От ломберного столика отделилась весьма упитанная фигура и толстый штабс-капитан, держа в руке полный фужер, вышел на середину. — Присоединяюсь и пью этот бокал за ваше здоровье!…

— Благодарю вас, господа… — мадемуазель Туманова поклонилась каждому из них отдельно, медленно спустилась с подмостей и улыбнулась. — Если хотите, я попробую исполнить ваши желания… Слушаю вас, господин прапорщик…

— Мадемуазель, это так любезно… — Щеголев слегка покачнулся. — Я авиатор, был призван в уланы, но в душе я гусар!… И потому прошу вас, мадемуазель, «Марш вперед, труба зовет!».

— О, конечно же, с удовольствием… — девушка очаровательно улыбнулась и обратилась к штабс-капитану. — А вы, что хотели бы?…

— С-сударыня… — с пьяным вожделением глядя на нее, штабс-капитан на всякий случай поставил ноги пошире. — Я человек прямой!… И за все трудности своей жизни я хотел бы получить только один приз!

— И какой же, мой славный рыцарь? — шаловливо наклонилась к нему мадемуазель.

— Этот желанный для меня приз, — штабс-капитан высоко поднял хрустальный бокал. — Вы, сударыня!… Ваше здоровье!

— Вы шалун и душка! — на какой-то момент мадемуазель прильнула к штабс-капитану. — Жаль только, что вы не прямой, а… круглый!

— Увы, сударыня…

Под одобрительный смех зала штабс-капитан развел руками и покорно уронил голову, а Туманова, при всех полуобняв офицера, неожиданно обратилась к присутствующим:

— Господа!… Мне нравится эта идея!… А вам… вам… Отдельный приз! — и отчаянная мадемуазель звонко поцеловала обалдевшего от счастья толстяка штабс-капитана.

— Позвольте!… Позвольте…

Щеголев по-петушиному наскочил на штабс-капитана, и прапорщик за роялем, на всякий случай, снова заиграл бравурный регтайм, но мадемуазель Туманова, ловко гася начинающуюся ссору, встала между офицерами и громко объявила:

— Господа! — ее звучный голос перекрыл общий шум зала и оборвал рег-тайм на полуноте. — Я объявляю себя в приз!

— Как в приз?! — дружно ахнули офицеры, и в зале враз повисла удивленная тишина.

— А так… — взглядом Туманова отыскала на авиаторском конце поручика Меандрова и, не спуская с него глаз, звонко отчеканила: — Я готова принадлежать тому, кто выполнит одно мое условие… Как, господа, желающие есть?…

— Есть!… Есть!…

Офицеры радостно загоготали, а Думитраш, сумевший проследить взгляд Тумановой, наклонился к Мишеньке Рагузе и быстро спросил:

— Это что… Тот самый авиатор?

— Ну да, вон там… Поручик Меандров… — торопливо подтвердил Рагуза и, забыв про Думитраша, громко выкрикнул. — Просим!…

Мадемуазель Туманова благосклонно улыбнулась в его сторону и, приковав всеобщее внимание, снова поднялась на подмостки.

— Внимание, господа… — соблазнительная ручка мадемуазель описала в воздухе магический круг. — Мое условие… Сбитый германский аэроплан!

Зал ахнул и просто заклокотал. При таком условии штабистам оставалось только скрипеть зубами, так как хотя бы призрачная возможность сбить аэроплан была только у зенитчиков, но и их никто, включая самих артиллеристов, не принимал всерьез, поскольку всей армии было известно, что они своей стрельбой только пугают германских летчиков.

Зато авиаторы сначала горделиво приосанились, а потом, осознав, что девица Туманова вольно или невольно сделала их соперниками, даже принялись косо поглядывать друг на друга, а прапорщик Щеголев, явно посчитав себя главным претендентом, настолько отважился, что послал отчаянной мадемуазель воздушный поцелуй.

Столь явное предпочтение привело к всеобщему разочарованию и неизвестно во что бы это вылилось, если бы неожиданно для всех поручик Думитраш не поднялся и громко не спросил:

— Мадемуазель, а мне участвовать можно?

Думитраш, став центром внимания, ослепительно улыбнулся, и Туманова, посмотрев на него долгим, изучающим взглядом, ответила:

— Конечно, поручик…

— Тогда позвольте…

Думитраш подошел к сцене, остановился, ярмарочным взглядом окинул мадемуазель и вдруг, сдернув с нее туфельку, принялся со всех сторон разглядывать изящную ножку, словно кузнец, собравшийся ставить на копыто подкову.

Ошарашенная такой бесцеремонностью, мадемуазель немедленно вырвалась, но тут же, взяв себя в руки, насмешливо поинтересовалась:

— Ну как?… Подходит?…

— Да, нога ничего, — вроде бы вполне серьезно отозвался Думитраш и тут же добавил: — Вот только б зубы получше рассмотреть…

— Ах!… — вспыхнула мадемуазель и, мгновенно спрыгнув с подмостков, влепила Думитрашу звонкую пощечину.

Поручик как ни в чем не бывало встряхнул головой и, повернувшись к залу, громогласно заявил:

— Прекрасно… Мне подходит!

— П-а-ручик!… — наконец-то воспылал гневом толстый штабс-капитан. — Вы что себе п-а-зваляете?!

— Миль пардон… — Думитраш поднял обе руки вверх. — Я только позволил себе рассмотреть поближе то, о чем вы изволили говорить. Именной приз!

— Да?… Ну хорошо, я думаю, можно принять ваши извинения… — штабс-капитан на секунду запнулся и, заметив, что стал центром внимания, с готовностью принял на себя обязанности распорядителя. — Итак, господа, кто еще желает принять участие?…

Все авиаторы дружно подняли ладони. Немного подумав, с отчаянной решимостью вскинул руку и артиллерист.

— Значит так… — принялся соображать штабс-капитан. — Господин поручик — инфантерия… Господин поручик — артиллерия… Господин поручик…

Он сбился и, не зная как быть, принялся рассматривать нескольких авиаторов, одновременно поднявших руки. И тут его осенило:

— Н-е-ет, господа, так не пойдет!… По родам войск пари получается и, следственно, гандикап желателен… Господа!… Предлагаю ограничить участие летунов.

— Как ограничить! — счастливо безмолвствовавший рядом с Тумановой прапорщик Щеголев возмутился.

Подумать только, весь вечер он млел, глядя на прекрасную мадемуазель, и вот, когда появилась такая прекрасная возможность, какой-то там штабс-капитан… Прапорщик рвался отстаивать свое право, но он не учел, что слишком уязвлено было самолюбие многих и потому предложение штабс-капитана все встретили злорадно-одобрительным гулом.

— Правильно… Справедливо… — начали дружно высказываться офицеры, и, верно уловив их настроение, штабс-капитан безапелляционно заключил:

— Значит, решено, господа. От авиаотряда — тоже господин поручик, как равный в чине, а господину прапорщику мой совет — быть сдержаннее…

Бедняга Щеголев по-детски зарделся от обиды, но никто этого уже не заметил, и даже мадемуазель Туманова не обратила на него внимания, целиком занятая неожиданно захватившим ее сравнением поручиков Меандрова и Думитраша…

* * *

Веселое застолье было прекращено твердой рукой Долежай-Маркова где-то в начале первого, но офицеры еще долго не расходились, прогуливаясь в темноте роскошного помещичьего сада. Были там и Рагуза с Думитрашем, но адъютант довольно быстро исчез, предупредив приятеля, что ночевать у себя не будет.

Оказавшись в одиночестве, Думитраш еще какое-то время пошатался под деревьями, надеясь встретить мадемуазель Туманову, но, довольно быстро сообразив, что его надежды беспочвенны, отправился в комнату Рагузы, спать.

Но, когда он, будучи изрядно «подшофе», добрался до этого временного пристанища, его остановил вкрадчивый голосок:

— Господин поручик…

— М-м-м… — Думитраш завертел головой и увидел, как от стены отделилась тоненькая фигурка. — Мадемуазель… Вам чего?

— Господин поручик, а вас не устроит приз попроще? — и из-под белой накидки на Думитраша сверкнули глаза-бесенки.

— Приз?… Попроще?… — Думитраш кинул взгляд вдоль пустого коридора. — Вполне…

Где-то в подсознании мелькнуло, что он вроде бы видел эту девушку за соседним столом и даже, кажется, улыбался ей, но сейчас ему было не до этого, поскольку хмель и летняя ночь дружно ударили поручику в голову. Он только помотал головой, сгреб неизвестно откуда взявшуюся мадемуазель в охапку и буквально на руках внес в адъютантскую комнату.

— Что?… Что вы делаете?… Пустите… — забилась мадемуазель, тщетно пытаясь вырваться.

— Бер-р-ру пр-р-риз… — радостно зарычал поручик и, опрокидывая доверчивую мадемуазель на кровать адъютанта, враз задрал вверх все ее многочисленные юбки.

Напрасно билась в руках поручика явно попавшая впросак мадемуазель, и когда она наконец смирилась с тем, что произошло, то (наверняка в виде отмщения за вероломство) так взялась за своего партнера, что быстро трезвеющий Думитраш сразу понял, что спать ему в эту ночь не придется…

Зато когда раннее утро заглянуло в комнату с разбросанными по углам предметами туалета и висящими на золоченом бра штанами поручика, мадемуазель самозабвенно ласкала немного подуставшего Думитраша, и глаза ее, несмотря на темные полукружья, светились искренним женским счастьем…

Взаимная нежность в конце концов достигла такого предела, что, помогая одеваться вконец обессилевшему поручику, мадемуазель влюбленно заглянула ему в глаза.

— Вы мне напишете, милый?… Записочку?… Для меня…

— Напишу… — Думитраш ронял голову и с трудом встряхивался. — Кому адресовать?…

— Просто мадемуазель Зи-Зи. Меня все так зовут. А я буду писать вам про пари… Это такой фурор… Такой фурор…

— А вдруг я выиграю? — усмехнулся Думитраш, застегивая с помощью мадемуазель портупею.

— Ну как же вы выиграете? — мило улыбнулась Зи-Зи.

— Выиграю… — еще до конца не выветрившийся хмель заставил Думитраша упорствовать. — А то мне эти летуны надоели…

— Ну и выиграете… Ну и что… — с готовностью согласилась мадемуазель и тут же ласково заглянула в глаза Думитраша. — А разве вам со мной было плохо?

— Хорошо… — кивнул Думитраш, и они крадучись выбрались из комнаты в коридор…

* * *

В старых, обжитых поместьях есть свой непередаваемый шарм. Какой бы вычурной ни была новостройка, как бы ни стремился очередной нувориш перещеголять всех, его усилия все равно остаются тщетными, и пока вековая пыль не осядет на новых стенах строения, оно не приобретет ни респектабельности, ни шарма.

Как раз таким родовым гнездом было именье графа Сеньковского, и именно этот старый дворец облюбовал германский командующий под свой штаб. Самого графа, который перед войной построил на новом месте другой дом, заверили: его семейство может и дальше спокойно жить в своем палаццо с новомодно широкими «итальянскими» окнами.

Генерал — аристократ до мозга костей, офицер в седьмом поколении, терпеть не мог всяческих новшеств (хотя признавал их как решающую силу в новейшей войне и, больше того, весьма умело ими пользовался, снискав этим благоволение и награды кайзера), в ближайшем окружении стремился поддерживать дух уж если не Тридцатилетней, то хотя бы Семилетней Войны.

Вот потому-то у парадного подъезда застыли истуканами бравые егеря, а шустрые мотоциклетки и штабные автомобили, то и дело подвозившие связных и вызванных по случаю срочного совещания командиров частей, тесно грудились на заднем дворе, дабы не раздражать самим своим видом грозного генерала.

Что же до подъезжавших один за другим командиров, то они вынуждены были тут же на скорую руку приводить себя в соответствующий вид и, поминутно отвечая на козыряния штабных, шествовать вокруг дома, дабы чинно подняться по парадной лестнице вдоль застывшей шеренги егерского караула.

И как бы ни старались прибывавшие офицеры казаться спокойно-неприступными, все равно опытный взгляд угадывал в их облике тщательно скрываемую нервозность, поскольку вызов к самому командующему да еще в столь ранний час был явлением весьма исключительным…

Однако «орднунг» есть «орднунг», и ровно с последним ударом часов, пробивших точное время, германский генерал вошел в залу и под дружный треск каблуков приветствовавших его офицеров вбросил в глаз блестящий монокль.

— Господа… — начал он, и собравшиеся вокруг большого стола с расстеленной на нем картой командиры все как один превратились в слух. — Наша разведка, как всегда, оказалась на высоте, и этой ночью я получил сообщение о готовности русских к атаке…

Ни один мускул не дрогнул на лицах прусских офицеров, обращенных к своему генералу, ибо готовящееся наступление противника не было для них секретом.

— Уточним обстановку… — генерал шагнул к столу, и офицеры враз уставились в карту своими моноклями. — На семидесяти километрах фронта русские сосредоточили целых четыре ударных группировки, однако ни одна из них не в состоянии прорвать наш фронт. Сюрприз противника состоит в том, что они в последний момент готовятся объединить какие-то две группировки и их силами нанести главный удар. Естественно предположить, что одна из оставшихся группировок будет наносить удар вспомогательный и еще одна составит резерв…

Генерал пожевал губами и заключил:

— Таким образом, мы получаем три направления главного удара и четыре вспомогательных. На вспомогательных мы уже сконцентрировали пулеметы и создали огневые мешки, а для парирования главного удара нами создана артиллерийская группа. Трудность одна, — командующий строго сверкнул моноклем. — Узнать направление и момент удара. Но и такая возможность у нас имеется. А пока, господа, две превентивные меры. Приказываю поднять в воздух всю авиацию и следить за каждым передвижением русских колонн, и еще, поскольку наш штаб находится на одном из предположительных направлений русского наступления, я распорядился перевести его на новое место. Во второй фольварк этого графа… Как его?…

— Сеньковского, — с полупоклоном подсказал один из офицеров.

— Да, да, именно Сеньковского…

— Но вы же обещали ему, занимая этот фольварк, не беспокоить…

— Ничего. Я думаю, граф поймет, что штаб лучше, чем полевые части. Теперь же, господа, когда вы знаете главное, осталось проверить все на местах и ожидать моего приказа… Я думаю, все ясно?… Ясно… Выполняйте!

— Яволь! — щелкнули каблуками офицеры и дружно двинулись к выходу.

Генерал важно посмотрел им вслед и только в последний момент остановил начальника разведки:

— Герр оберст Кнопф!… Задержитесь…

— Слушаю, экселенц… — Кнопф возвратился к столу.

— Понимаете, Кнопф… — генерал вынул монокль. — Я все-таки опасаюсь, что наши летчики могут проглядеть сосредоточение русских… Леса…

— Понимаю, экселенц… — Кнопф наклонил голову. — Нами уже разработаны дополнительные меры…

— Какие?

— Мы забрасываем в тыл русских три группы.

— Я знаю, Кнопф. И все-таки…

— Важно, с чем мы их посылаем, экселенц.

— Ну?… И с чем же?

— С телефонами и радиостанциями, экселенц. А центральную, ту, что блокирует штаб русских, я приказал обеспечить легким аэропланом.

— Аэропланом? — генерал удивленно посмотрел на начальника разведки. — Как?

— Нашли подходящую площадку, экселенц.

— Значит, вы планируете…

— Да, экселенц, мы собираемся схватить гонца русских. Того самого, что выедет в пять утра.

— Но русские пошлют второго…

— Пусть посылают. Дивизия — не фельдъегерь. Ее не перекинешь на сорок километров за пару часов.

— А мы будем знать, где они собираются наступать, и заодно спутаем им планы, — генерал кивнул головой. — Гут. Что еще?

— Разработана операция «Цвай шпинне».

— Что? Два паука?

— Да. Это две другие группы, экселенц… Те, что с радиостанцией и телефонами. Мы не планируем резать линии русских. Мы к ним подключимся. И все разговоры шифром станем передавать сюда, в штаб. Причем офицер-шифровальщик будет анализировать обстановку на месте, по сумме переговоров, а шифровать и посылать в штаб сразу выводы. Тогда передачи будут короче.

— Гут… гут… — Генерал прошелся вдоль стола. — Шифр… Шифр… У русских ведь тоже будет шифр… А вы с ним справитесь?

— Я уверен, экселенц! Задержка будет минимальной.

— А сколько за это время успеют прошагать их дивизии?… Нет, дорогой Кнопф, нет… Одной уверенности мало. Надо предусмотреть все! С гарантией! Да, я решил!… Мы захватим штаб русского батальона и возьмем шифр! И еще, Кнопф. Как вы планируете переправить радиостанции через окопы и проволочные заграждения?

— Мы замаскировали их под русские санитарные повозки, экселенц. Сейчас ищем проходы…

— Вот! — генерал остановился и ткнул в карту пальцем. — Я думаю, Кнопф, пока мы с боем будем захватывать штаб русского батальона, ваши санитарные повозки пройдут в тыл к противнику беспрепятственно… А?

— Колоссаль, экселенц!

И донельзя довольные друг другом, оба они склонились над столом, принявшись увлеченно отыскивать место возможного проникновения в русские тылы…

* * *

После многообещающего заявления Тумановой и такого неожиданного решения штабс-капитана прапорщик Щеголев от расстройства чувств нахлестался вдрызг и теперь, с трудом оторвав от подушки тяжелую, как чугун, голову, попробовал оглядеться.

— Где я?… — парусиновая палатка поплыла перед глазами прапорщика.

— Так что тут, вашбродь, — захлопотал вокруг офицера неизвестно откуда вынырнувший денщик. — На аэродроме…

— К-какой аэродром?… — захлопал глазами прапорщик.

— Так что докладаю, вашбродь, как вы-с вчера были малость выпимшы, то изволили приказать везти вас прямо сюда. Поскольку как вы есть заступивший на боевое дежурство без сроку.

— К-как без сроку?… — вконец обалдел прапорщик. — К-кто п-приказал?

— Никто, вашбродь, — денщик недоуменно вытаращился. — Вы сами изволили… И промеж господ офицеров объясняли, будто решили вы этот… Как его?… А, той… Приз!… Всенепременно достигнуть… Вот.

— Приз?… — в мозгу прапорщика что-то забрезжило.

— Да вы примите, вашбродь, — засуетился денщик. — Примите… Вот, рассольчику… И стопарик… Враз полегчает.

Перед носом прапорщика замаячила большая, граненого стекла, рюмка.

— Отстань… — прапорщика аж воротило от сивушного духа.

— Примите, вашбродь, — не отставал денщик. — Пра слово, полегчает… Господа офицеры завсегда так делают.

Последний аргумент оказался неотразимым, и, зажмурившись, Щеголев опрокинул рюмку. Средство и впрямь оказалось действенным, так что через малое время прапорщик соображал уже весьма здраво.

— Значит, боевое дежурство… На аэродроме…

— Именно так, вашбродь… Именно… — обрадовался денщик. — И «ньюпор» ваш приготовить велели.

— Что, машина готова?

— А как же, вашбродь, всенепременно готова, — денщик заботливо приводил офицера в порядок. — И механик докладать прибегал. Только спали вы…

Конец фразы явно прозвучал упреком. Щегол ев крякнул и, щурясь на ширь аэродрома, выбрался из палатки. Все вокруг было пронизано свежестью раннего утра. В пронзительной синеве неба таяло перистое облачко, за летным полем желтели соломенные крыши ближнего хутора, а на аэродромной линейке, несколько прячась в тени подступающего леса, выстроились тупоносые «ньюпоры», ряд которых замыкал чудом сохранившийся «фарман-милитэр» с элеронами, свисающими, как слоновьи уши.

— Хорошо… — муть похмелья отступила, и Щеголев, довольно передернув плечами, прислушался.

— Летит!… Вашбродь, герман летит! — завопил чей-то голос.

Щеголев закрутился на месте и, сразу узнав характерный силуэт «таубе», закладывавшего вираж где-то над усадьбой Дзендзеевского, рванул на стоянку.

— Запускай!… — еще издали скомандовал прапорщик и, как лихой гусар, с разбегу запрыгнул в «ньюпор».

Обслуга уже суетилась кругом самолета и, пока прапорщик устраивался в кабине, ему на голову нахлобучили шлем, и механик, вцепившись руками в лопасть винта, крикнул:

— Контакт!…

— Есть контакт! — крутанул ручку магнето прапорщик, и мотор, словно ждавший этой команды, сразу заработал…

* * *

А тем временем делавший разворот германский аэроплан вызвал переполох и у обосновавшихся в усадьбе штабных.

— Герман!… Атакует!… Счас бонбы кидать зачнет!…

Все, кто был во дворе, попрятались, как могли, а унтер-офицер уже торчавший со своей «ФН» на обычном месте, просто нырнул под крыльцо, прикрывшись на всякий случай мотоциклеткой. В то же время несмотря на всеобщий гвалт два фейерверкера из обслуги зенитки тщетно пытались добудиться своего поручика.

— Вашбродь!… Вашбродь!… Вставайте!… Герман летит!

— Герман?… — последнее заклинание оказалось магическим, и поручика как ветром сдуло с кровати. — Огонь! Я счас!…

— Так той, вы ж наказали… — фейерверкеры недоуменно переглянулись. — Так вы ж наказали, чтоб без вас ни-ни…

— Какой ни-ни, мать вашу! — испуская проклятья и путаясь в шароварах, артиллерист поспешно натянул форму и рявкнул: — За мной, олухи!

Все вместе они вылетели к своему «уайту», зычная команда: «Ор-р-рудие!…» — тут же вернула обслугу к своему делу, и зенитка послушно бухнула, повесив высоко в небе белое облачко разрыва.

Словно в насмешку «таубе» закончил разворот возле облачка, затем послышался свист бомб, летящих к земле, и серия взрывов, пришедшихся точно поперек двора, заставила всех, кто еще находился поблизости, ткнуться носами в землю.

Сам командующий, спросонья высунувшийся из окна еще по первому выстрелу зенитки, воздушной волной был откинут в глубь комнаты и, выбираясь из-под кровати, свирепо повторял вслух химический рефрен юнкерской звериады.

Общая тревога, конечно же, подняла на ноги и расквартированных в имении летчиков. Но, пока они, кое-как похватав снаряжение, заводили автомобиль, «таубе» успел отбомбиться, и, когда командующий с опаской снова высунулся из окна, он увидел, как поручик-авиатор тычет кулаком в загривок шоферу, заставляя его гнать машину прямо через свежедымящиеся воронки.

Картина столь решительных действий взбодрила командующего, и он, погрозив кулаком нахальному «таубе», крикнул в сторону адъютантской:

— Авиацию в воздух! Немедленно! — после чего уже с полным достоинством выглянул через окно и тут же заметил, что немецкий аэроплан улепетывает во все лопатки, а в хвост ему заходит грозно рычащий «ньюпор».

— Молодцы авиаторы! Так его, паршивца! Разбудил, мерзавец эдакий…

Мысли командующего приобрели необходимую плавность, и он, подняв телефонную трубку, с привычно командирскими интонациями приказал:

— Дежурный! Узнайте, кто это так быстро взлетел. Что?… Уже знаете?… Прапорщик Щеголев?… Молодец прапорщик, надо наградить… — уже только для себя заключил командующий и удовлетворенно положил трубку на рычаг аппарата.

* * *

Вчерашний кутеж вкупе с бессонной ночью дали себя знать, и когда Думитраш наконец-то подъехал к расположению своей роты, он то и дело бессильно ронял голову на грудь. Возле блиндажа поручик мешком свалился с седла и к нему тут же бросился верный Денис:

— С прибытием, вашбродь!…

— А-а-а… — Думитраш в очередной раз поднял не желавшую повиноваться голову. — Это ты, раздолбай, мамай тамбовский… Вьюк доставил?

— А как же, вашбродь! В наилучшем виде. И разобрал. Как приказывали…

— Разложил, это хорошо… Как у нас, тихо?

— Тихо, вашбродь… Одно только — еропланы германские, как посказились, туды-сюды, туды-сюды, так и шнырят с утра…

— Аэропланы?… — сразу оживился Думитраш. — А ты из вьюка ружье достал?

— Всенепременно, вашбродь! Интересная штука! С трубой, а зачем не знаю…

— Я знаю… Тащи сюда, — приказал Думитраш, и Денис мигом выволок из блиндажа цивильную винтовку с длинным, во весь ствол, оптическим прицелом, приделанным сверху.

— Во, вашбродь! В целости и сохранности…

— Ага… — Думитраш быстро осмотрел затвор и, удовлетворенно щелкнув языком, распорядился: — Пули тащи, «Дум-дум» которые… Знаешь?

— Знамо дело, вашбродь! Сей секунд тащу!

Денис исчез, и тут же, как на зло, сверху начал наплывать близкий гул германского аэроплана. Всю сонливость Думитраша как рукой сняло, и он, завертев головой во все стороны, сердито рявкнул:

— Давай «Дум-дум», охламон!

Денис пулей выскочил из блиндажа и, на ходу разорвав упаковку, подал Думитрашу горсть медных, чуть тронутых прозеленью патронов.

— Звиняйте, вашбродь!… Не сразу нашел.

Думитраш торопливо загнал в магазин патроны с разрывными пулями, прицелился было в налетавший с тыла германский аэроплан и вдруг, зло выругавшись, опустил винтовку. Лицо Дениса, ожидавшего знатного развлечения, отразило явное разочарование, и он, недоуменно посмотрев на поручика, проводил взглядом и германца, и гнавшийся за ним русский «ньюпор», и почему-то круто завернувших в вышине два немецких «фоккера»…

* * *

Каких-то две минуты назад прапорщик Щеголев удачно подловил «таубе» над самым штабом и, стремясь сбить немца именно на глазах у всех, сразу пошел в атаку. Но пилот «таубе» оказался весьма опытным, и германский аэроплан, спикировав чуть ли не к верхушкам деревьев, на какой-то момент пропал из виду, а когда Щеголев заложил крутой вираж, вчерашняя пьянка дала себя знать, и у прапорщика, едва ли не в первый раз за всю службу в авиации, к горлу подступила внезапная тошнота.

Позже, выровняв аппарат, Щеголев справился с минутным недомоганием, но «таубе» уже нигде не было видно и только где-то вдалеке, чуть ли не за версту, угадывались черточки крыльев какого-то аэроплана.

Кляня себя на чем свет стоит, Щеголев устремился в погоню и довольно быстро догнал противника, но это был совсем не «таубе», а «альбатрос», стрелок которого, едва завидев атакующий «ньюпор», тут же послал навстречу Щеголеву упредительную очередь.

Для перестраховки прапорщик кинул взгляд на трос спуска, что тянулся наверх к пулемету и очертя голову кинулся в атаку. Но едва он поймал в прицел удиравший во все лопатки «альбатрос», как увидел, что с собственного гаргрота летят клочья.

— Ч-черт… — выругался прапорщик и, глянув через плечо, вдруг заметил, что его самого атакуют сразу два «фоккера».

Теперь было уже не до легкой победы и впору было самому уносить ноги. Не зная даже, в какую сторону улепетывать, Щеголев закувыркался в воздухе, пытаясь увернуться от неприятельской очереди. Но то ли он сделал ошибку, то ли пилоты «фоккеров» были опытнее, но буквально через минуту «ньюпор» Щеголева угодил в смертельные клещи. Пули засвистели совсем рядом, а стосильный «гном», до этого исправно гудевший, внезапно чихнул раз, другой и вдруг пустил из-под правой щеки полукапота черную струю дыма.

Щеголев еще попробовал было выйти из-под обстрела, но пули продолжали хлестать по приборам, гаргроту, плоскостям, ручка управления безжизненно болталась, и, поняв, что настал момент заботиться о душе, прапорщик в ужасе закрыл голову руками.

— Господи!… Спаси и помилуй, Господи!… Куда ты меня, Господи?… В рай или в ад?… В ад или в рай?…

В клубах дыма аэроплан рухнул на землю, дал страшного козла, зацепился крылом, полетел боком, с размаху ткнулся мотором в траву и чуть было не скапотировал, но, чудом удержавшись хвостом за ветви дуба, так и остался догорать под деревом гигантской свечкой…

От дикого удара привязные ремни лопнули, и прапорщик Щеголев, по-прежнему закрывая голову руками, влетел прямо в открытое окно спальни, угодив точно на кровать, в которой по утреннему времени нежилась юная дочь графа Сеньковского, — волею провидения злосчастный «ньюпор» рухнул прямо во двор графской усадьбы.

Увидев столь ужасную картину, графская дочь сначала отчаянно завизжала, потом, как была, выскочила из постели, с испугу метнулась к окну, за которым полыхал самолет, и наконец сообразив, что случилось, бросилась к кровати где, раскинув руки, валялся смертельно бледный прапорщик Щеголев.

— Вы… кто? — пролепетала она и осторожно потрепала по щеке прапорщика.

Щеголев открыл глаза и блаженным взором повел по комнате.

— Я?… Где?… Кто вы?… А… Я знаю… Вы — ангел… — взгляд Щеголева сполз с личика графской дочки, и прапорщик, умиротворенно вздохнув, погладил слабой рукой ее обнажившуюся грудь. — Какой милый ангел…

— Нахал! — взвизгнула барышня и, ухватив торчавшую рядом на подставке фарфоровую вазу, с размаху треснула Щеголева по летному шлему.

— Я так счастлив… Благодарю… — еще успел произнести прапорщик и провалился в беспамятство…

* * *

Из распахнутого окна в комнату струился свежий воздух, напоенный чудными ароматами. Они напоминали молодость, цветущий сад и незабвенное старое время. И потому, мурлыча бравурный марш, командующий с удовольствием крутил перед зеркалом густо нафабренные усы. Однако за тем же окном, на дворе усадьбы, часто, как сорвавшаяся с цепи собака, лаяла зенитка, и поэтому генерал сердито морщился. Наконец он не выдержал и потянул рукой за шнурок. Тотчас где-то там далеко за дверью прозвенел колокольчик и в комнату влетел вылощенный адъютант.

— Звали, ваше превосходительство?

— Звал, голубчик, звал, — генерал в очередной раз услышал выстрел и недовольно пошевелил усами. — Что там у вас за пальба?

— Стреляют, ваше превосходительство!

— Это я слышу. Кто стреляет? Почему стреляет?

— Все, ваше превосходительство! Германцы, надо полагать, забеспокоились. Ведут усиленную разведку по всему фронту.

— Унюхали что-то, колбасники… Ну-ну… — генерал вспомнил лихую атаку «ньюпора» и снова, теперь уже удовлетворенно, пошевелил усами. — Так, говоришь, гоняют их наши?

— Так точно, ваше превосходительство! Все палят! И авиаторы, и зенитчики, и даже пехота.

— А эти-то с какого дива? — генерал удивленно приподнял брови.

— Так вы ж главного не знаете… — Адъютант хихикнул и тут же вновь сделал строгое лицо. — Но это так, приватное дело.

— Что такое? — генерал вскинул голову. — На войне, голубчик, приватных дел быть не может. Да-с…

— Ну, может, не совсем приватное… — адъютант помялся, но в конце концов выпалил: — Видите ли, ваше превосходительство, мадемуазель Туманова господам офицерам себя в приз вчера объявила.

— Мадемуазель Туманова? В приз? — генерал закрутил головой и с сожалением пожевал ус. — М-да… Она, конечно, штучка… А приз-то за что?

— За сбитый германский аэроплан, ваше превосходительство!

— Ах, вон оно что! — рассмеялся генерал и, услыхав, как в очередной раз пальнула зенитка, одобрительно хмыкнул. — То-то они канонаду открыли… Мда-с… Самому пальнуть, что ли?… Из револьвера… Как по-вашему, голубчик, стоит?

— Стоит, ваше превосходительство, — адъютант оценил шутку и улыбнулся. — Только конкуренция сильная. Вон поручик Думитраш на своем участке тоже вовсю палит. Из винтовки. Потому как Щеголев прямо над ним воздушный бой учинил…

— Щеголев? Тот самый? Что «таубе» отогнал?

— Так точно, ваше превосходительство!

— А где он?

— Не знаю, — адъютант замялся. — На участке Думитраша в последний раз видели…

— Ну так найти! И доложить! Всенепременно!

— Слушаюсь!

Адъютант еще секунду выжидательно смотрел на командующего, но, поняв, что указаний больше не будет, сверкнул безупречным пробором и скрылся за дверью…

* * *

Раздетый до пояса поручик Думитраш удовлетворенно фыркал и с гоготом хлопал себя по плечам, когда стоявший рядом Денис в очередной раз обливал ему спину из ведра. При этом после каждой порции Думитраш еще и подгонял денщика:

— Лей, охламон… Не жалей!

— Да лью я, вашбродь, лью… — держа в руке полотенце, Денис послушно потянулся за вторым ведром, но на всякий случай заметил: — Только б вы кончали плескаться, а то вот и господин подпоручик до вас с делом…

— Где?

Думитраш перехватил у Дениса полотенце и повернулся к своему полуротному Древницкому, только что вылезшему из блиндажа.

— Ну, чего там?

Древницкий не спеша поднялся по ступенькам и, остановившись рядом с Думитрашем, вздохнул.

— Из штаба спрашивают, куда Щеголев подевался?

— А ты что, сам не видел? — Думитраш принялся энергично растираться. — Доложи: самолет Щеголева, преследуемый двумя германскими аэропланами, скрылся в сторону позиций противника.

— Уже докладывал… — отозвался Древницкий. — Не пойму только. Вроде интересуются, а не могли ли мы сами его подбить?

— Они там, в штабе, что, белены объелись? — Думитраш бросил полотенце Денису и зло передернул плечами. — По нему германцы из двух пулеметов били, а мы и вовсе не стреляли тогда. Мы что, по-ихнему, совсем лапти, своего от германца не отличим?

— Да оно-то так, однако ж спрашивают… — Древницкий сердито фыркнул. — И не разберешь еще — то ли всерьез, то ли в шутку. Вы, говорят, там нарочно Щеголева чекалдыкнули, чтоб он пари вашему не мешался.

— Ты чего? — Думитраш внимательно посмотрел на своего полуротного. — Серьезно?

— А хрен их там разберет! — выругался Древницкий. — Вроде как шутят, но, похоже, у них там через ваше пари в мозгах полный карамболь вышел.

— Карамболь!… Мать их!… — Думитраш принялся натягивать поданную Денисом рубаху. — Ты эти шуточки брось, по делу что?

— А по делу, беспокоятся, куда Щеголев подевался? Спрашивают, не видать ли нам отсюда чего?

Древницкий заглянул через бруствер, повернулся к поручику, молча развел руками и, ругнувшись вполголоса, снова полез в блиндаж. Думитраш проводил его взглядом и негромко, для одного себя заметил:

— Увидишь тут что, как же… — потом, обращаясь к Денису, быстро спросил: — Охламон, ты про мадемуазель Зи-Зи знаешь?

— А как же, вашбродь… — Денис понимающе ухмыльнулся. — Всенепременно… Я ж тогда вас, почитай, всю ночь дожидался…

Поручик оценивающе посмотрел на своего денщика и, коротко усмехнувшись, приказал:

— Сегодня ночью записку ей свезешь. Ответ живой ногой мне. Похоже, у авиаторов и впрямь какой-то карамболь вышел… Да еще и в штабе том наболтают черт те чего… — доверительно закончил Думитраш и вслед за Древницким полез в блиндаж…

* * *

Падение сбитого самолета прямо на графский двор учинило всеобщий переполох. Сначала дворня, испуганная полыхавшим как свечка «ньюпором», попряталась, со страхом ожидая немедленного взрыва, но потом, по мере затухания пламени, любопытство пересилило, и первым делом возник вопрос, куда же подевался летчик? Обнаружение же прапорщика Щеголева прямо в спальне у графской дочери вызвало немедленные кривотолки среди слуг и шок у достопочтенных родителей девицы.

Но, как бы то ни было, потерявший сознание прапорщик со всем бережением был перенесен в другую комнату, положен прямо в авиаторском облачении на кушетку и окружен всеобщим вниманием. Вокруг толпились чада и домочадцы и, пока спешно вызванный графский доктор глубокомысленно осматривал Щеголева, а сам граф, сокрушенно вздыхая, поглядывал через окно на все еще дымящиеся остатки «ньюпора», уже целиком одетая барышня, рдея, как маков цвет, в который раз пересказывала примчавшейся позже всех бонне подробности утреннего происшествия:

— Ах, мадам, мне так неудобно, так неудобно, но господин офицер со своего аэроплана перелетел прямо в мою кровать…

— О-о-о… — от удивления глаза бонны полезли на лоб, но она, подавив чисто женское любопытство, тут же занялась воспитанием: — Надеюсь, господин офицер вел себя прилично?

— О да… — барышня скромно опустила очи долу и, стыдливо затеребив оборку платья, добавила: — Но прежде чем потерять сознание, он успел назвать меня ангелом…

— Да, да, конечно… — важно кивнула безукоризненной прической бонна. — Настоящий офицер всегда галантен.

И она со вздохом устремила на Щеголева взгляд, в котором явно читалось сожаление, что удачливый прапорщик влетел не в ее постель. Однако скошенный глаз барышни мгновенно уловил это невысказанное желание, и графская дочка тут же ревниво одарила только что пришедшего в себя летчика взглядом, каким смотрят на законную собственность…

Суматоха в хозяйском доме так отвлекла дворню, что графу даже не сразу доложили, что во двор въехала немецкая автоколонна. Пока длинно-серые легковые автомобили, фырча, останавливались возле главного входа, прибывшая на грузовиках штабная охрана приметила догорающий «ньюпор» и подняла тревогу. Команда: «Ахтунг! Алярм!…» — вызвала решительнейшие действия.

Срочно останавливаясь где попало, грузовики охраны судорожно задергались, и солдаты, попрыгав через борта, вмиг разбежались по всей усадьбе, одновременно заполонив дом.

Только теперь узнав о внезапном вторжении, старый граф всплеснул руками и, в отчаянии воскликнув: «Езус Мария!…» — в сопровождении бонны и доктора помчался встречать незваных визитеров.

На какое-то время всеобщее внимание с русского летчика переключилось на прибывших немцев и, воспользовавшись моментом, барышня подошла к Щеголеву поближе и тихонько спросила:

— Вы на меня не сердитесь?…

— Помилуйте, сударыня, за что? — Щеголев расплылся в улыбке. — Это вы меня извините… Но я, ей-богу, не виноват!

— У меня к вам просьба… — от смущения барышня потупилась. — Пожалуйста, не рассказывайте никому про то… Ну, какая… Я…

— Сударыня! — с жаром воскликнул Щеголев и даже, пересилив себя, чуть приподнялся на кушетке. — Ваш образ навсегда запечатлен в моем сердце! Но об этом, я клянусь вам, не узнает никто!…

Но тут, как назло, сердечные излияния были внезапно прерваны немецким унтером, который бесцеремонно ворвался в комнату и оглушительно заорал:

— Ахтунг!… Руссише офици-ир!…

Перепуганная барышня отскочила в сторону, бравый унтер в избытке рвения чуть было не вцепился в Щеголева, но его тут же поставил на место примчавшийся сюда же начальник колонны, за которым растерянно семенил сам граф.

— Гут морген, — небрежно оттолкнув унтера, начальник колонны, лощеный гауптман, присел на край кушетки. — Кажется, это ви недавно падать на землю?

— Какой там гут морген… — Щеголев приподнялся, посмотрел вокруг себя и обреченно кивнул. — Да, это я свалился…

— И как ви себя чуйствовать? — натянуто улыбнулся гауптман.

— Да вроде ничего… — Щеголев снова опустился на кушетку.

— Очен карашо… Но я, понимайт, это «нитшево», понимайт… — на лице гауптмана даже возникло что-то похожее на сострадание. — Однако служба требовайт задать один, чисто дружеский вопрос… Ваши части уже готови наступайт, правда?

— Мы всегда готовы наступать! — Щеголев вскинул голову.

— О, я, я… — расплылся в улыбке гауптман. — Я ждать на такой ответ и я фсе понимайт. Ви будете доставляйт гофшпиталь, потом лагерь фюр официрен.

— Позвольте, позвольте… — неожиданно вмешался старый граф. — Герр гауптман, тут есть некоторые щекотливые обстоятельства…

— Что есть «обстоятельства»? — гауптман резко встал и строго посмотрел на графа.

— В некотором роде прапорщик найден в постели моей дочери, и ее доброе имя, и наша честь… В общем, я бы просил на некоторое время оставить господина прапорщика здесь… Вы понимаете?

На лице гауптмана отразилось полное непонимание, и он несколько растерянно спросил:

— То есть ви утверждайт, что руссише официр падать на землю и сразу полез к ваша дочка?… Так?

— Да не так, не так! — замахал руками граф. — Просто, когда самолет ударился о землю, господина прапорщика выкинуло из аэроплана, и он через окно влетел в спальню моей дочери.

— И альзо… — физиономия гауптмана расплылась в скабрезной улыбке. — Прямо кровать?

— Именно… Именно так… — сокрушенно вздохнул граф.

— Колоссаль!… — глаза гауптмана загорелись неподдельным восторгом, но он тут же попытался изобразить прежнюю строгость. — Гут. Я все объясняйт генералу. Я думайт, герр генерал разрешает руссише официир оставаться дом до некоторый выздоровлений. Но только под крепкий замок. Ви понимайт?

— Ну конечно же! Конечно… — согласно закивал граф и тут же добавил: — Скажите еще герру генералу, что мы будем рады пригласить его к ужину. Когда он занимал наш фольварк, он обещал…

— Дофольно! — гауптман бесцеремонно оборвал графские излияния. — Я знайт, что обещал герр генерал. Ви будете здесь. Изфольте перебраться в верхний комнат. К прислуга. И еще. Етс орднунг унд бефель. Для руссише официир отдельный комнат фнизу. На фаш усмотрений. А я приставляет зольдат для охрана. By компрене?

— Хорошо, хорошо, — с готовностью закивал граф. — Мы найдем подходящее помещение…

* * *

Под умелым руководством оберквартирмейстера германский штаб быстро обжился на новом месте. Автомобили, мотоциклы и все такое прочее привычно упрятали на задний двор, перед главным входом поставили часовых, догоревший «ньюпор», дабы не нарушать идиллию, растащили по кускам, а самого Щеголева запроторили в комнатушку полуподвала и приставили караул.

Все были при деле, поэтому появление на заднем дворе еще одного мотоцикла с лодочкой прошло незамеченным. Из лодочки вылез несколько утомленный офицер и, отыскав начальника разведки, без всякой помпы доложил:

— Герр оберст, пока все нормально…

— Гут, — кивнул оберст и добавил: — Отдыхать некогда, едем…

Начальник разведки ловко отключился от общей суматохи, и через минуту его автомобиль, куда он взял и прибывшего на мотоцикле офицера, уже мчался по направлению к аэродрому. После короткого молчания, глядя на пролетающие рядом с машиной кусты, оберст приказал:

— Доложите подробнее…

— Яволь, — офицер наклонил голову. — Операция «Аркан» проходит нормально. Под прикрытием других полетов сделано четыре рейса. Думаю, посадка в тылу у русских прошла незамеченной. Укрытие для аэроплана готово. Пилот место посадки на лесной поляне изучил досконально…

— Гут, — оберст еще раз кивнул и больше никаких вопросов не задавал.

В самом дальнем углу аэродрома притаился австрийский разведчик «бристоль», возле которого топталось несколько человек. Автомобиль оберста подъехал прямо туда, и начальник разведки, быстро выбравшись из машины, обратился к пилоту:

— Мы взяли в плен русского летчика. Он очень уверенно себя чувствует. По совокупности данных я делаю вывод — русские готовы. Вы поняли?

— Да, герр оберст. Надеюсь… до завтра?

— До завтра… — эхом отозвался начальник разведки, пилот Краузе забрался в кабину, механик крутанул винт, и, урча мотором, аэроплан-разведчик пошел на взлет…

Набрав высоту, Краузе заложил вираж и, перелетев хорошо видимые в лучах заходящего солнца траншеи русских, начал длинный, планирующий спуск. Краузе, за сегодняшний день уже второй раз летевший этим маршрутом, ориентировался прекрасно и потому точно опустился на длинную, скрытую глубоко в лесу и слегка подчищенную поляну. Из зарослей сразу выскочили ожидавшие его люди и, закатив аэроплан под деревья, сноровисто забросали плоскости нарубленными загодя ветвями.

Краузе придирчиво осмотрел маскировку, а потом отвел в сторону командира группы и негромко сказал:

— Оберст передал, ждать завтра утром…

— Уже ждем… — Командир группы знал, что Краузе пользуется особым доверием начальника разведки, и потому пояснил обстоятельно: — Засада на месте. Тут от фольварка к позициям одна дорога…

* * *

На позициях у Думитраша дел оказалось невпроворот, и про письмо к Зи-Зи он вспомнил лишь к вечеру. Так что Денис с письмом отправился совсем уж в сумерках, да к тому же хитрый денщик, прекрасно понимая, что никто его не ждет ночью, ехал себе шажком, подремывая в седле, и добрался к штабным аванпостам уже в предрассветной дымке. Немецкая засада и не думала трогать полусонного всадника, и потому Денис встрепенулся только когда его остановили окриком:

— Стой!… Кто идет?

Стряхивая остатки сна, Денис покрутил головой, добродушно отозвался:

— Свои… — и почти вплотную подъехал к караулу.

Фельдфебель, сам протирая заспанные глаза, ворчливо поинтересовался:

— Чего приперся ни свет ни заря?

— Господин поручик приказали живой ногой пакет до штабу представить. Будто сам генерал требуют.

— Ишь ты какой… — фельдфебель сердито пожевал губами, но упоминание о генерале заставило его быть сдержаннее, и он коротко бросил: — Ладно, проезжай, полуношник… Только шоб сразу до адъютанта, их благородие у себя…

К удивлению Дениса, адъютант действительно был уже на ногах и бодр по-утреннему. Так что при появлении солдата он только добродушно ругнулся:

— Ты чего, друг ситный, в такую рань?

— Так что, докладаю, вашбродь, — Денис разобрал, что несмотря на раннее утро дом уже полон движения, и невольно понизил голос: — Господин поручик пакет передали. Насчет аероплану. Говорил, его превосходительство приказывали…

— Знаю, знаю, — кивнул адъютант. — Это насчет Щеголева. Давай сюда!

— Слушаюсь, вашбродь! — Денис передал пакет адъютанту.

— А теперь, — адъютант сунул пакет в папку. — Дуй обратно. Скажешь Думитрашу: пора… Понял?

— Так точно, вашбродь, понял!

— Ступай…

Адъютант побежал по своим делам, а Денис, выйдя из дома, осторожно пробрался к флигелю, где квартировали сестры милосердия, и постучал в окно мадемуазель Зи-Зи.

— Барышня… А, барышня…

— Кто здесь? — отозвался испуганный голос, и мадемуазель Зи-Зи, запахивая пеньюар, высунулась из окна.

— Это я, барышня… Поручик Думитраш записку… Вот…

— Записку? — сразу оживилась Зи-Зи. — Давай!

Она запалила свечку, быстро пробежала строчки глазами и повернулась к окну, в котором так и торчал Денис.

— Подожди! Сейчас ответ будет…

— Я знаю, — пробурчал Денис. — Господин поручик наказывали…

Мадемуазель Зи-Зи справилась на удивление быстро. Усевшись прямо на подоконник и заклеивая острым язычком ненадписаный конверт, она умудрялась еще и наставлять Дениса:

— Будешь ехать, смотри авиаторам не попадайся, я тут у них один секрет выведала, а увидят тебя, догадаться могут, и еще скажешь господину поручику, что мадемуазель Туманову на самом деле зовут не Ти-Ти, а Виктория, чтоб он знал о ком речь, понял?

— Да ясно, барышня, не в первый раз, — Денис забрал у нее письмо.

— Что не в первый раз? — встрепенулась Зи-Зи.

— Чего, чего, странная вы барышня, — Денис прикусил язык. — Да в штаб я не в первый раз приезжаю и еще интересно, чего это тут всполошились все?

— Всполошились?… Уже? Странно… Знаешь, ты на всякий случай во весь опор скачи, а то, не дай бог, не поспеешь…

— Это я не поспею? Что вы, барышня… Прощевайте пока, — и Денис рысью побежал к коновязи, где он оставил отдыхать лошадь.

* * *

Немецкая засада, укрывшаяся почти на опушке леса, с самого рассвета держала русский штаб под неусыпным наблюдением, так как некоторые признаки точно указывали, что там не спят. Особенно немцы стали нервничать, когда на дворе штаба обозначилось какое-то движение и стрелки часов начали подползать к пяти утра. И едва они сошлись на этой цифре, как из ворот усадьбы карьером вылетел всадник.

— Ахтунг! — сдавленно выкрикнул один из наблюдавших, и едва скакавший во весь опор Денис свернул с открытого поля в лес, как сидевшие в засаде немцы натянули протянутую поперек дороги веревку, конь грянулся наземь, и незадачливый посланец, так и не успев сообразить, что случилось, кубарем полетел в придорожную канаву.

Немцы скопом бросились на него, придавили к земле, сунули в рот заранее приготовленный кляп, и пока трое из них поспешно ловили перепуганного коня и ликвидировали всякие следы заставы, четверо других, подхватив обалдевшего Дениса за руки-ноги, бегом потащили его к укромной поляне.

Только у самого самолета, с которого уже поспешно сбрасывали маскировку, Дениса поставили на ноги, и старший засады самолично обыскал пленника. Конечно же, письмо Зи-Зи сразу попало ему в руки. Немец нетерпеливо вскрыл конверт, вытащил свернутый вдвое лист и поспешно прочитал:

Милый N-N!

Письмо Ваше получила и спешу уверить, что эти опасения беспочвенны. ДЕЙ-СТВУЙ-ТЕ!!!

Но учтите: после известного Вам «совещания» авиаторами решено блокировать поползновения соратника, чтобы дать шанс артиллерии.

Смелее, мой друг, и знайте, что мадемуазель Виктория уже интересуется Вами!

Ваша Z-Z.

— Что?… То самое? — спросил летчик Краузе и, уже по одному выражению лица старшего поняв, что засада достигла цели, начал деловито натягивать шлем.

Тем временем поставленный на ноги Денис малость очухался и не только сообразил, что стоящий перед ним Краузе — авиатор, но и разглядел спрятанный под деревьями аэроплан. К тому же немецкие тужурки цвета «фельдграу» показались ему чем-то похожими на форму механиков. Все это странным образом наложилось на предупреждение Зи-Зи, и все еще плохо соображавший Денис выплюнул кляп и, раскидав державших его немцев, кинулся в драку с криком:

— А-а-авиаторы, мать вашу!…

В первый момент не ожидавшие такого афронта немцы опешили, но уже в следующую секунду ловко скрутили Дениса. Только пилот Краузе, успевший получить кулаком в морду, со злостью смотрел на все еще пытавшегося сопротивляться пленника и на всякий случай проверял, цела ли челюсть.

Впрочем, времени на выяснение подобных мелочей не было, и командир, быстренько передав отобранное письмо Краузе, принялся помогать остальным запихивать отчаянно брыкавшегося Дениса в кабину «бристоля». С большим трудом им это удалось, но тут Краузе, памятуя о собственной безопасности, запротестовал.

— Найн, найн! Он же не даст мне лететь…

Глядя, как связанный и удерживаемый двумя немцами пленник дергается в кабине, командир покачал головой.

— Доннер-ветер! Куда ж нам его девать?…

— Привязывайте снизу, — распорядился Краузе и, наконец-то прекратив массировать челюсть, полез в самолет.

Какое-то мгновение командир думал, но потом обреченно махнул рукой и изрек:

— Ладно, привяжите этого черта под фюзеляж. Если оборвется и оттуда — его дело…

Немцы тут же выдернули Дениса из кабины и, прикинув так и эдак, чтоб хватило длины веревки, привязали один конец ее к стойке, а другой, обмотав им пленника, перекинули прямо через гаргрот. Теперь Денис, подвешенный снизу, как в люльке, мог дергаться сколько угодно, и командир удовлетворенно кивнул головой:

— Гут, так даже лучше!

Решив проблему транспортировки пленника, немцы осторожно вывели «бристоль» на поляну, запустили мотор, и Краузе, махнув остающимся рукой в кожаной перчатке, начал разбег…

* * *

Самый дальний секрет перед позицией Думитраша размещался на небольшом холмике — единственном месте, с которого хоть как-то можно было рассмотреть глубину немецкой обороны. Именно сюда еще в темноте добрались Думитраш вместе с Древницким, чтобы детальнее изучить местность и заодно проверить, не упал ли где-то там самолет Щеголева.

Для наблюдения Древницкий вооружился трофейным «цейссом», а Думитраш прихватил свою винтовку, оптический прицел которой ни в чем не уступал биноклю. По утреннему времени солнце вставало у них за спиной, видимость была прекрасная и офицеры целый час добросовестнейшим образом разглядывали открывавшуюся панораму.

Наконец Думитраш опустил винтовку на бруствер и провел пальцами по глазам.

— Все… Кончаем! Нечего тут больше смотреть.

Древницкий тоже положил бинокль и, поняв слова Думитраша как переход от службы к отдыху, начал разглядывать винтовку.

— Хорошая штука, — Древницкий приложился к прицелу. — Откуда?

— Отец из Бельгии выписал. Еще до войны… Он у меня охотник заядлый, а у нас охота богатая.

— М-м-м… — Древницкий еще раз осмотрел местность через прицел и, положив винтовку, обернулся к Думитрашу. — Нет, не видать ни черта… Наверно, Щеголев где-то дальше упал.

— Пожалуй… — Думитраш подтянул винтовку к себе. — Может, сам приползет…

— Вряд ли… — Древницкий покачал головой. — Если жив, скорее всего в плен попал.

— Вероятно, — Думитраш согласно кивнул и вдруг замер. — А ну погоди… Никак летит кто?

Офицеры прислушались, и точно — Думитраш не ошибся. В утренней тишине все отчетливее был слышен гул авиационного мотора. Против солнца разглядеть аэроплан было трудно, но Древницкий все-таки углядел кресты на крыльях и схватил Думитраша за руку.

— Немец! Разведчик!

— Вижу! — отозвался поручик и, зло прищурившись, передернул затвор винтовки. — Ну держись, герман…

Расставив ноги пошире, Думитраш начал выцеливать самолет, как вальдшнепа на охоте. Едва диск пропеллера вплыл в перекрестие прицела, поручик открыл стрельбу с разным упреждением и палил до тех пор, пока не закончилась обойма. Магазин опустел, но аэроплан так и летел себе своим курсом, и тут Древницкий, не спускавший глаз с немца, радостно крикнул:

— Попал!… Слово чести, попал!

— Побожись! — Думитраш опустил винтовку.

— Да на что божиться? И так видно!

Древницкий показал рукой вслед улетающему немцу и, словно подтверждая его слова, ровный гул в небе вдруг стал прерывистым, самолет чуть сбился с курса, а из-под его крыла потянулся тонкий белесоватый шлейф…

* * *

Действительно, один или два выстрела Думитраша достигли цели. Во всяком случае, пилот Краузе, пребывавший в отличном настроении, поскольку считал, что благополучно пересек линию фронта, и даже что-то мурлыкавший в такт мотору, сначала услышал под капотом хлопок, похожий на выстрел из пистолета, потом винт дернулся и дальше продолжал вращаться только короткими судорожными рывками.

Пилот отчаянно заработал рычагами, но аэроплан, все больше и больше окутываясь дымом, продолжал быстро снижаться. Поняв, что вынужденной посадки не избежать, Краузе выглянул через борт и похолодел от страха. Под крылом сплошняком неслись косые пни воинской вырубки, и только далеко впереди виднелась огромная скирда и за ней чистое поле.

Мозг Краузе отчаянно заработал в поисках выхода, а глаза как бы сами собой остановились на узле веревки, охватывавшей гаргрот и державшей подвешенного под фюзеляжем пленника. Какое-то мгновение Краузе еще колебался, но потом снова посмотрел на угрожающе приближающиеся косые пни вырубки и, громко выкрикнувши: — Цум тойфель!… — рванул узел.

Концы сразу скользнули в стороны, и Денис полетел, раскручиваясь из освобождавшей его веревки не хуже пропеллера. На его счастье, второй конец остался закрепленным на самолете, и когда мотор чихнул еще раз, Дениса напоследок рвануло, и он, перелетев через пни, врезался в скирду соломы.

А самолет, освобожденный от груза, всплыл вверх, перелетел через поле и ткнулся носом в придорожную канаву верстах в трех от скирды…

* * *

Тряся ничего не соображающей головой, Денис еле выбрался из соломы и попробовал встать на дрожащие от напряжения и страха ноги. Но то ли в голове у него что-то помутилось, то ли веревка раскрутила его до невозможности, но только все попытки Дениса идти кончались тем, что, сделав один или два шага, он, как ватная кукла, опять валился на землю. В конце концов поняв, что из этого ничего не выйдет, Денис уселся под скирду и, охватив голову руками, от души выругался:

— Ах, суки!… Авиаторы!… Чего удумали, сволочи, живого человека с ероплана кидать! Ужо скажу господину поручику, он им задаст… Напялил, гад, чугун с наличником на башку и думает все можно…

Денис оборвал свои причитания на полуслове и удивленно посмотрел на невесть откуда взявшегося селянина, который, держа коня в поводу, перепуганно таращился на свалившегося с неба человека.

— Ну, чего вылупился?… Солдата не видел?! — рявкнул на него Денис, но селюк мог только невразумительно мычать.

— Я-я-я… Э-э-э…

— Ме-е-е, — передразнил его Денис. — Заблеял… Это чье поле? Твое?

— Ни, — селянин наконец-то обрел дар речи. — Панське…

— Панское, панское… — потерявшему всякую ориентировку Денису показалось, что его занесли куда-то далеко в тыл, и он сердито рявкнул: — Кончай телиться! Усадьба панская где?

— А ось сюды… Стежкою…

— Стежкою! — Денис вырвал у него повод. — Дай сюда! Видишь, идти не могу!

Кое-как вскарабкавшись на лошадь и убедившись, что ехать он все-таки сможет, Денис потянул повод и, сразу повеселев, крикнул обалдевшему от такой наглости селянину:

— Не боись! Коня в штабе возвернут! А у меня приказ!

— Куды це?… Куды? — растерянно забормотал мужик, но Денис, уже не слушая его, нещадно заколотил коня сапогами и заставил-таки селянскую лошадь идти бодрой армейской рысью…

* * *

Пилот Краузе с трудом пришел в себя после удара и долго не мог понять, что с ним. Тем более что рядом с разбитым «бристолем» маячил неизвестно откуда взявшийся конный разъезд, и усатый унтер, пытаясь привести пилота в чувство, изо всех сил тряс Краузе за плечо. Но несмотря на все старания унтера Краузе только таращил глаза и бессмысленно повторял:

— Альзо… Альзо…

Однако потом, цепляясь за поломанные расчалки, пилот кое-как выбрался из кабины, и тут его озарило.

— Бефель!… Бефель!… — закричал он, лихорадочно нащупывая в кармане письмо. — Герр генерал !…

Этого бессвязного вопля было достаточно, чтобы унтер все понял и немедленно приступил к действиям. Без лишних слов он начал подсаживать Краузе в седло, но пилот уже очухался окончательно и, увидав длинную веревку так и проволочившуюся за падающим «бристолем», показал на видневшуюся за краем поля скирду.

— Руссише зольдат!…

Унтеру не надо было повторять дважды. Прозвучала команда: «Ахтунг!» — и кавалерийский разъезд послушно поскакал в указанном направлении.

У развороченной скирды немцев встретил безутешный селянин, до которого наконец дошло, что искать в германском тылу русский штаб — гиблое дело. Справедливо рассудив, что никто другой ему не поможет, селянин кинулся прямо к унтеру.

— Пан!… Пан!… Той злодиюка коня забрал!

— Кто ест злодиюка? — свесился к нему болтавшийся на крупе унтерского коня Краузе. — Руссише зольдат?

— Та який вин солдат!… То ж з неба впало и таке вытворяе… Та ще ж кинь!

— З неба? — Краузе сразу понял, в чем дело. — Ми возвращайт лошадь. Куда он ехать?

— Сюды, пан! Сюды! Стежкою… — замахал руками селянин. — Казала, гадюка, до якогось там штабу йхаты буде…

— Ахтунг! — вытянулся в седле унтер и, оставив у скирды обиженного крестьянина, разъезд карьером полетел в погоню…

А тем временем, мотая все еще не пришедшей в порядок головой и поминутно сползая набок, Денис доскакал до конца полевой тропки и выехал на дорогу. Тут его обогнала мотоциклетка с немецким офицером в прицепе-лодочке, и Денис, удивленно захлопав глазами, придержал коня. Уверенность у солдата сразу исчезла, он попытался понять, что происходит, и намерился было вернуться назад к скирде, но именно в этот момент на тропе появился немецкий разъезд.

Денису не оставалось ничего другого, как сломя голову скакать по дороге навстречу возникавшим один за другим штабным автомобилям, шофера которых, увидев мчавшегося на них русского, сворачивали или на обочину, или прямо в поле. Не зная, куда деваться, Денис повернул обратно и налетел на гнавшихся за ним немцев. Денис заметался, но его в конце концов догнали, сбили с коня и, связав понадежнее, поволокли в штаб…

* * *

В штабе Дениса первым делом тщательно обыскали, потом провели в комнату, где уже было несколько офицеров, и тут Краузе в подробностях доложил начальнику разведки все, что с ними произошло. Дознавшись, что Денис только что сверзился с аэроплана, офицеры сокрушенно закрутили головами не столько от сочувствия к уцелевшему в такой передряге Денису, сколько от сожаления, так как хорошо понимали, что теперь пленник будет пороть несусветную чушь. Но обсудить более подробно ситуацию им не удалось, так как именно в этот момент в комнату вошел сам генерал и, обращаясь к начальнику разведки, спросил.

— Что? Взяли?

— Так, экселенц! — с коротким поклоном оберст передал генералу отобранный у Дениса конверт.

Генерал быстро пробежал глазами записку, к которой с немецкой аккуратностью был уже приколот перевод, отпечатанный на пишущей машинке.

— Ого! — генерал с интересом посмотрел на Дениса. — Когда взяли?

— Ровно в пять утра, экселенц! — от удовольствия начальник разведки щелкнул каблуками, как фанен-юнкер.

— Так… — Генерал подошел к Денису поближе и потряс запиской перед носом пленника. — И кто ж тебе это дал?

Переводчик тщательно повторил по-русски вопрос генерала, и Денис тут же выпалил:

— Барышня, ваше превосходительство! Для господина поручика!

— Для господина поручика, — с благосклонной улыбкой повторил генерал и ехидно поинтересовался: — И где же он, твой поручик?

— В Подгайчиках, ваше превосходительство! Мы там стоим…

— А барышня, выходит, в штабе… Так?

— Никак нет, ваше превосходительство! Там околоток при штабе, вот, значится, барышня там. Шуры-муры у них с господином поручиком…

Генерал задумчиво выслушал путаное объяснение переводчика о значении таинственного «шуры-муры» и грозно спросил:

— Что еще сказала твоя барышня? Ну!… Говори!

— А вы откуда знаете? — опешил Денис.

— Мы все знаем! — рявкнул оберст, и тут же один из офицеров треснул Дениса по голове.

— А-а-а, драться! — дико закричал отброшенный ударом в угол Денис. — С ероплана скинули, с лошади скинули, теперь обратно кидать начали… Ни хрена я вам не скажу!… Вот вам!… Вот!!. — и, забившись в истерике, Денис начал совать офицерам дули.

— Убрать, — сморщился генерал. — Все ясно…

— Ты смотри… Тоже нервы, — удивился начальник разведки и кивнул переводчику. — В подвал его. К тому. А позже я сам с ним поговорю…

Дениса поспешно выволокли из комнаты, и генерал, выждав минуту, окинул подчиненных понимающим взглядом.

— Хороши шуры-муры. Она — в штабе, он — на позициях. Интересно…

— Да, — усмехнулся оберст. — Когда с аэроплана в постель к хозяйской дочке — это да, шуры-муры, а так…

— Что, действительно сразу в постель? — внезапно заинтересовался Щеголевым генерал.

— Именно так, экселенц, — с улыбкой подтвердил оберст.

— М-да… — Генерал пожевал губами и мечтательно сощурился. — Хотел бы я, чтобы у меня были такие же офицеры… М-да… Так что там у нас?

— Подгайчики, герр генерал!

Генерал на секунду задумался и внушительно произнес:

— Исходя из полученных ранее сведений, содержания письма и слов этого курьера я делаю вывод: основной удар там!

— Совершенно верно, экселенц… — поспешно согласился с ним начальник разведки, и генерал, кивком поблагодарив оберста, кинул в глаз блестящий монокль.

— Господа, начинаем выдвижение резервов к Погайчикам! — излучающий официальную строгость монокль описал полукруг и уперся своим блеском в начальника разведки. — Где планируете захватить шифры?

— У хутора Секерно-Райне, герр генерал! Там как раз выдвинут далеко вперед штаб русского батальона. Заодно проверим одно из вероятных направлений их наступления!

— Отлично! — генерал вскинул голову. — Господа, приказываю начинать!

* * *

Позиции батальона штабс-капитана Щеглова у Секерно-Райне и впрямь выдавались вперед крайне опасным углом и сохранялись таковыми только в предвидении наступления. По этой причине постоянно ожидавший нападения Щеглов для бодрости духа ежедневно прикладывался к бутылке и потому, когда германские батареи ударили с двух сторон узкого клина его позиций, штабс-капитан первым делом хватил стакан коньяку и лишь после этого выскочил из блиндажа.

То, что он увидел, поразило Щеглова самым неприятным образом. И хотя немецкие «чемоданы» первым же накрытием снесли проволочные заграждения, страшным было другое. Непостижимым образом с германской стороны летели большие металлические банки, из которых густо валил ядовито-желтый дым.

— Братцы, газы!… Газы!!. — истошно завопили в русских окопах, и все, кто имел, начали поспешно натягивать противогазы, а остальные, зажимая носы мокрыми тряпками, помчались со всех ног спасаться в тыл.

Откуда было знать русскому командиру, что хитроумный оберст с помощью самодельных катапульт забрасывал его позиции не хлором или ипритом, а сигнальным дымом, основной задачей которого было не столько напугать противника (хотя подразумевалось и это), сколько скрыть переход через траншеи конных радиостанций, замаскированных под госпитальные фуры.

Потому-то напрасно, задыхаясь от дыма и матерясь, штабс-капитан бил самолично кулаком по пучеглазым резиновым головам, его не слышали, не слушали, да и вряд ли вообще видели. Так что к тому моменту, когда немецкие гренадеры с двух сторон кинулись на полуразрушенные позиции, исход боя был предрешен.

Штабс-капитан бросился в блиндаж, схватил зловеще молчавшую телефонную трубку, но тут на него навалились прорвавшиеся немцы, и, как ни барахтался Щеглов, его скрутили, сгребли со стола бумаги и бегом потащили в сторону германских позиций. Последнее, что увидел штабс-капитан на своей территории, были две русские госпитальные фуры, пробиравшиеся через развороченную снарядами нейтральную полосу к себе в тыл.

Появление фур настолько удивило Щеглова, что он даже остановился, но ему тут же дали по шее и потащили дальше, а фуры, то и дело скрываясь в клубах желтого дыма, доползли до опушки леса и в сопровождении молчаливых всадников резво покатились в русский тыл по двум расходящимся в стороны лесным просекам…

* * *

Автомобиль, в котором на заднем сидении сидел зажатый с двух сторон штабс-капитан Щеглов, не заезжая на задний двор, в нарушение всех установленных правил затормозил сразу возле главного входа. Пленника вывели из машины и, заведя в дом, сразу дали знать генералу.

Начальника разведки больше интересовал не пленный командир русского батальона, а новый шифр, посему оберст не занялся допросом, а первым делом пересмотрел весь забранный в блиндаже бумажный ворох. Только разыскав среди смятых листов тоненькую тетрадочку, он облегченно вздохнул.

Шифр так интересовал начальника разведки, что за чтением этой тетрадочки его застал пришедший взглянуть на пленника генерал и, сразу оценив вид оберста, быстро спросил:

— Что, нашли?…

— Так, экселенц, — начальник разведки кивнул и тут же прочитал пару строк: — Вот, прошу… Водка — винтовочные патроны, шампанское — снаряды, медсестра Инна — пехотная дивизия, Агашка — эскадрон кавалерии…

— Не продолжайте, — с улыбкой остановил его генерал. — Кто такая мадемуазель Виктория, я догадался. Приказ перехвачен, шифр есть. Я доволен вами, оберст… Да, кстати, как ваши фуры?

— Прошли, экселенц. Сейчас обработаем шифр и вымпелом передадим с аэроплана в обе группы…

Услыхав про фуры, штабс-капитан Щеглов дернулся, заставив немецкого генерала обратить на себя внимание.

— Ах да… Осталось спросить этого субъекта… — генерал почти вплотную подошел к Щеглову и вдруг, уловив коньячный дух, сморщился. — Пфуй… Он же пьян, как свинья…

— Никак нет! — неожиданно возразил Щеглов. — Принял, да, но не пьян!

— И сколько же вы, э-э-э, приняли? — поинтересовался начальник разведки.

— Всего ничего, — возмущенно посмотрел на оберста штабс-капитан. — Как вы стрельбу открыли, стакан коньяку, и только.

— Что? — немцы, понимавшие по-русски, недоуменно переглянулись. — Стакан?…

— Довольно! — оборвал это обсуждение генерал. — С ним говорить бесполезно. Туда его, В подвал, под замок, к тем самым!…

То, что русский командир батальона оказался «подшофе», так возмутило герра генерала, что, как только Щеглова увели, он, привычно вбросив в глаз монокль, не удержался от нравоучения своим офицерам:

— Нет, мальчишку-летчика, который после такой передряги полез к девчонке, я понимаю, но такое… Пфуй, мне остается только сочувствовать русскому генералу! — он резко оборвал свою гневную тираду и враз перешел к делу: — Что на передовой?

— Бой кончился, экселенц, — быстро ответил начальник разведки и добавил: — Но у Подгайчиков подозрительно тихо…

— Так и должно быть! — генерал успокоился, и монокль как бы сам собой выскользнул из его глаза. — Приказ перехвачен, русские выясняют, в чем дело, и, конечно, наш удар спутал им планы, но они начнут…

— Да, экселенц, — согласился оберст, однако, явно перестраховываясь, задумчиво произнес: — Но хотел бы я знать, что сейчас происходит в русском штабе?…

* * *

В крайнем раздражении командующий мерил шагами собственный кабинет и нетерпеливо поглядывал то на полевой телефон, то на двери. Наконец раздался вежливый стук, и на пороге возник начальник разведки.

— Разрешите?…

— Заходите, Александр Евгеньевич, — командующий остановился возле стола. — Я жду вас.

Форма обращения сразу подсказала начальнику разведки, что произошло нечто серьезное, и он подобрался.

— Слушаю, Лавр Корнилыч…

— Александр Евгеньевич, что вы скажете о событиях у Секерно-Райне?

— Да, паршивая штука… По моим сведениям, немцы захватили штаб батальона, и командир пропал. Боюсь, захвачен в плен… — начальник разведки сделал дипломатическую паузу. — Однако, Лавр Корнилыч, осмелюсь напомнить, разговор был. Его позиции…

— Я помню, Александр Евгеньевич, мы сознательно пошли на риск и, к сожалению, поплатились…

— Тогда что же здесь неожиданного?

— Неожиданного?… Видите ли, Александр Евгеньевич, меня настораживает, что это произошло сразу после того, как было принято решение нанести у Секерно-Райне главный удар. И я очень хотел бы знать, что вы по этому поводу думаете…

— Вы подозреваете… — нахмурился начальник разведки.

— Да-с, Александр Евгеньевич, подозреваю! Только, ради бога, поймите меня правильно…

— Но, Лавр Корнилыч, скрыть концентрацию войск мы просто не могли, а что касается удара у Секерно-Райне, то и командиры дислоцированных там частей не знают этого. Про срок я уж не говорю, он ведь и мне неизвестен…

— И, тем не менее, Александр Евгеньевич…

— Хорошо, Лавр Корнилыч, — начальник разведки вытянулся. — Я приму меры. Для начала предлагаю под видом возврата утраченных позиций у Секерно-Райне произвести усиленную разведку боем.

— Разведку боем?… — командующий на секунду задумался. — Это мысль… Правда, мы теряем внезапность, но, похоже, мы ее и так потеряли…

— Но, Лавр Корнилыч, этот вариант прорабатывался…

— Знаю, Александр Евгеньевич, знаю… — командующий вздохнул. — В каком районе вам легче всего контролировать перемещение германских резервов?

— Между Секерно-Райне и Подгайчиками, Лавр Корнилыч. Авиацией.

— Значит, у Подгайчиков… Внезапный удар, а по мере прояснения обстановки у Секерно-Райне принимаем решение. Озаботьтесь, Александр Евгеньевич.

— Слушаюсь! — начальник разведки замялся.

— Что, у вас еще что-то? — озабоченно спросил командующий.

— Да, Лавр Корнилыч. Прибыл взвод для проверки нового типа стрелкового оружия…

Голова командующего сейчас была целиком занята предстоящим наступлением, и, прекрасно понимая, что взвод — это несерьезно, генерал из одной вежливости поинтересовался:

— Нового? А чем же оно новое?

— Я и сам, признаться, еще не вникал. То ли облегченные пулеметы для стрельбы с рук, то ли карабины, стреляющие очередью, как пулеметы…

— Пулеметы? — заинтересовался командующий. — И сколько их?

— Всего тридцать, Лавр Корнилыч. Подспорье невелико, а вот участок для них надо потише, а то не ровен час…

— Думаю, вы правы, да и, признаться, не до них мне… — командующий вздохнул. — Мы уж по старинке на пушки налегать будем, да и «максимы», я полагаю, надежнее. Так что вы их к Клембовскому направьте, он у нас молодой, ему и интересно будет, и бои там планируются отвлекающие, вот пусть свои опыты и проводят. И им спокойнее, и нам…

— Слушаюсь. Немедленно направляю их к генералу Клембовскому.

— Вот и прекрасно. А уж сами Секерно-Райне из виду не выпускайте…

— Понимаю! Разрешите отбыть туда самому?

— Разрешаю…

Выйдя из кабинета командующего, начальник разведки сразу же наткнулся на вездесущего Долежай-Маркова. Поскольку комендант штаба как нельзя лучше подходил для задуманного дела, начальник разведки просто подхватил его под руку и увлек к выходу. На крыльце, оглянувшись вокруг и удостоверившись, что никто их не слышит, начальник разведки наклонился к уху коменданта и негромко сказал:

— Голубчик… У меня не слишком приятная новость…

— Если какое упущение по службе, то я… — начал было оправдываться Долежай-Марков, но начальник разведки мягко остановил его.

— Хуже, голубчик, хуже… Командующий подозревает утечку информации. Причем именно отсюда, от нас…

— Не может быть! — вздрогнул Долежай-Марков.

— Боюсь, может, — жестко сказал начальник разведки и пристально посмотрел на коменданта. — Озаботьтесь, голубчик. Все проверить, и мало-мальски подозрительное сейчас же на заметку. Я в Секерно-Райне, как вернусь, сразу доложите…

— Слушаюсь!

Ошеломленный этим известием Долежай-Марков прямо с крыльца, как коршун, начал пристально оглядывать штабной двор, а начальник разведки, спустившись по ступенькам, обогнул дом и подошел к молодому подполковнику, командиру новоприбывшего взвода. Сам подполковник, ожидавший здесь, возле своего «руссо-балта» вызова к командующему, едва завидев начальника разведки, сделал шаг навстречу.

— Ну что?

— Должен огорчить, — смягчая отказ, начальник разведки улыбнулся подполковнику. — Пока командующий принять вас не сможет. Занят. Обстановка, признаться, сложная. Вас направляют к Клембовскому, и там, согласно предписанию, полная свобода действий, но, конечно, в пределах разумного. А вот потом, когда будут первые результаты, командующий вас обязательно выслушает.

— Значит, нам отправляться немедленно? — уточнил подполковник.

— Да, немедленно. У Клембовского пока тихо, но, конфиденциально ставлю вас в известность, он может получить приказ в любой момент…

* * *

Когда грузовой «уайт» с взводом автоматчиков и новенький «руссо-балт» с их командиром были уже далеко от штаба, их обогнал на «фн» затянутый в кожу мотоциклист. Окутав неторопливо ехавшие автомобили клубом пыли с изрядной примесью сгоревшего газойля, он резко тормознул на развилке и помчал по дороге, ведущей к лесу. Маленькая автоколонна, никуда не сворачивая, так и покатила полевой дорогой прямиком в хозяйство Клембовского.

А курьер на мотоциклетке, промчавшись свежепрорубленной просекой, влетел в Подгайчики и на ступеньках поповского дома вручил дежурному по штабу засургученный пакет с приказом, который немедленно откликнулся дружным ревом двух десятков батарей, скрытых до урочного часа в лесной чаще.

За какие-то четверть часа над немецкими траншеями встала тьма разрывов, и, перекрывая грохот, поручик Думитраш, засевший с батальоном в передовом окопе, крикнул Древницкому:

— Слушай!… Я вывожу батальон в атаку!

— Куда?… Там же стреляют! Это нельзя! Это потери!

— От немецких пулеметов их больше! — Думитраш уже принял решение. — Пока стреляют, мы подойдем под самую проволоку! А вам, господин подпоручик, приказываю с пунктом связи следовать за боевым порядком батальона!… И еще вот что… Если какой карамболь… Ну, в общем, возьмешь командование на себя!

— Слушаюсь! — козырнул Древницкий, а Думитраш, уже не слушая никого, враз вымахнул на бруствер и заорал:

— Братцы!!! А ну за мной! Не боись! Свои снаряды не тронут!… — и совсем другим тоном, только для фельдфебелей-командиров взводов, бросил: — Передать по цепи!… Подойти к линии разрывов на пятьдесят саженей!… Пошли, братцы!!!

Думитраш первым выбежал за линию ограждений, а за ним, все злее и злее, с матерным ревом двинулся весь батальон, и когда русские батареи наконец смолкли, солдаты, поверившие в своего поручика, остервенело ворвались в неприятельские окопы…

Пока над германскими позициями у Подгайчиков вставали все новые и новые разрывы, в немецком штабе отчаянно надрывались телефоны:

— Русские начали!

— У Подгайчиков атака!!

— Бомбят старую дислокацию штаба!!!

Немецкий генерал в полном спокойствии воспринимал все эти сообщения, а когда обстановка полностью прояснилась, бросил на карту карандаш и вдруг улыбнулся окружавшим его офицерам.

— Все, как мы и предполагали, господа…

— Осмелюсь заметить, — тут же высказался один из присутствовавших. — Натиск русских в районе Подгайчиков чрезвычайно силен. Заслон смят, первая линия прорвана…

— Разумеется, — кивнул головой генерал. — Наступление — это серьезно. Но преимущество на нашей стороне. Немного мы, конечно, отступим, самортизируем их удар, а потом… М-да, но это потом… А что у Секерно-Райне?

— Местные бои, герр генерал. Кажется, русские хотят только вернуть позиции.

— Да, похоже у Секерно-Райне имитация наступления, — согласился генерал и повернулся к начальнику разведки: — Как там наш «Паук»?

— Действует, герр генерал! Мы уже подключились к русским линиям связи, но, как подтверждает и наблюдение с воздуха, перемещения резервов у противника нет.

— А зачем им перемещаться? — вновь улыбнулся генерал. — Они провели сосредоточение и теперь пытаются прорвать фронт у Подгайчиков. Наша же задача — создать второй оборонительный обвод, и тогда их наступление должно захлебнуться… А когда они выдохнутся, мы сконцентрируем наши силы и одним ударом вернем утраченные позиции!

* * *

А тем временем, сидя со всей семьей наверху в комнатах для прислуги, граф Сеньковский, не обращая внимания на явственно доносившуюся канонаду русских, сокрушенно причитал:

— О, Езус Мария, цо то бендзе, цо то бендзе…

— Сигизмунд, — строго заметила ему графиня. — Возьми себя в руки. Здесь дети…

— Дети, дети!… А я про кого? — схватился за голову старый граф. — Немецкие офицеры показывают на мою дочь пальцем!… Вон та, из чьей постели вытащили русского летчика… О, Езус!…

— Сигизмунд, прекрати! Девочка не виновата, что этот русский грохнулся к нам во двор!

— Во двор, да, — немедленно согласился граф. — Во двор, пожалуйста! Но он же попал в постель! Теперь начнется болтовня по всей округе! А наша фамильная честь? А наши предки? И даже наши маетности — теперь ничто! Все уже смеются!…

— Прекрати, Сигизмунд! В конечном счете, как на все это посмотреть…

— Как посмотреть! — вскинулся граф. — Конечно, если бы это был Потоцкий, Радзивилл, Тышкевич — пожалуйста!… Я ничего не имею против! Пусть прямо в постель! Я сам с удовольствием достану его оттуда и поведу в костел! И все будут умиляться и скажут, как романтично! А кого вы предлагаете мне, графиня? Какого-то прапорщика Щеголева? О, Езус!…

— Сигизмунд!…

— Папа, папа! — Графская дочка сорвалась с места. — Я не могу больше!

Какую-то секунду она возмущенно смотрела на отца, но в конце концов не выдержала и, выскочив в коридор, прямиком помчалась в комнату бонны. Увидев воспитанницу, та прекратила чтение и понимающе улыбнулась.

— Что, опять?…

— Да, опять! — Девушка заметалась по комнате. — Папа только что заявил, что если бы это был граф Тышкевич, все было бы прекрасно, а если это Щеголев, то…

— А что, граф Тышкевич тоже летчик? — шутя поинтересовалась бонна.

— Ах, пожалуйста, хоть вы не смейтесь! — всплеснула руками графская дочка. — Конечно же, летчик — Щеголев!… А папе нет дела до того, что он не виноват, что он красив, что он назвал меня ангелом! Нет, я так не могу, это ужасно…

— А по-моему, ничего ужасного нет, — перейдя на серьезный тон, возразила бонна. — Просто ваш папа забыл, что в России тоже очень много достойных родов. И вполне возможно, что этот Щеголев…

— Да, да, да… — графская дочка остановилась и с надеждой посмотрела на бонну. — Об этом я и не подумала… Только вот как узнать?

— Да очень просто — спросить… Он же все-таки офицер.

— Да, да, да… Но как же?… Как же спросить… Ведь немцы пускают к ним только прислугу…

— А это уж такое дело… — лукаво улыбнулась бонна и сделала вид, что опять углубилась в книгу.

— Да, да, да… Я поняла! — графская дочка так и вспыхнула. — Спасибо!

Она радостно выпорхнула в коридор и тут же, лицом к лицу, неожиданно столкнулась с немецким гауптманом, по какой-то надобности зашедшим наверх.

— О, фройляйн!… — гауптман немедленно принялся подкручивать ус. — Так это ваша комната?

— Да, да, — графская дочка небрежно махнула рукой на дверь в комнату бонны. — Я теперь тут… — Какую-то секунду девушка колебалась, но потом решительно сделала книксен. — Господин капитан, я хотела бы вас попросить, если, конечно, вы ко мне хорошо относитесь…

— А как барышня относиться ко мне? — игриво поинтересовался гауптман.

— О, очень, очень хорошо… И я бы хотела…

— Т-с-с… Я фее понимайт! — немец приложил к губам палец. — Я приходить к вам сегодня вечером. Десять часов. И ви будете иметь возможность показывать сфой хороший отношений и можете меня фсе-фсе просить. Ви понимайт?

— Вы… Вы… О чем это? — графская дочка отчаянно покраснела. — Я только хотела…

— Я, я… Мы оба хотеть одно и то же! — немец сделал пальцами веселую козу. — О, какой щечки… Какой глаза… До фстречи, мейн либер! Ауфвидерзеен…

— Ауфвидерзеен, — машинально ответила графская дочка и растерянно посмотрела вслед германскому офицеру…

* * *

В усадьбе Дзендзеевского звуки дальнего боя возле Подгайчиков были едва различимы и все равно все в штабе напряженно прислушивались, пытаясь хотя бы по этим отголоскам догадаться, как там складываются дела. Конечно же, начальник разведки не был исключением и поэтому, когда к нему в комнату с крайне обескураженным видом зашел Долежай-Марков, первый вопрос, естественно, был:

— Что у Подгайчиков?…

— Пока не знаю, — Долежай-Марков пожал плечами и сокрушенно сказал: — А вот у нас…

Начальник разведки мгновенно вспомнил суть разговора после встречи с командующим и встревоженно спросил:

— Неужели есть что-то?

— Есть… — комендант штаба всем своим видом показывал, что готов понести ответственность за обнаруженный недосмотр. — Ночной курьер был. Вестовой поручика Думитраша адъютанту пакет привозил и сразу обратно, карьером… Что-то у них не совсем чисто…

— Ну, это еще ничего не говорит, — начальник разведки забарабанил пальцами по столу. — Хотя… Проверить можно… Пригласите-ка сюда адъютанта.

— Слушаюсь!

Комендант тут же вышел, а начальник разведки, секунду поколебавшись, взялся за телефонный аппарат и покрутил ручку.

— Дежурный?… Подгайчики мне… Подгайчики?… Да, я… Что?… Первую линию прорвали?… Хорошо… Но я, собственно, не поэтому. Меня интересует вестовой поручика Думитраша… Что?… Сами ищете?… Когда пропал?… Так… Считаете, шальной снаряд?… Ладно, проверим… Если у вас что выяснится, доложить. Немедленно!… Все!

В некоторой растерянности, уже дав отбой, начальник разведки еще смотрел на мембрану и, только услыхав шум открываемой двери, бросил телефонную трубку на рычаг.

— Звали, господин полковник? — адъютант вытянулся в струнку, а вошедший вместе с ним Долежай-Марков подчеркнуто отступил на шаг.

— Да, голубчик… — начальник разведки встал и вышел из-за стола. — Вы, я знаю, приятели с Думитрашем, и он, кажется, вестового к вам присылал, так?

— Так точно! Донесение о поиске аэроплана пропавшего прапорщика Щеголева.

— А для Думитраша вы с ним ничего не передавали?

— Передавал?… — какую-то секунду адъютант колебался. — Виноват, господин полковник. Одно только слово — пора. Извините, не удержался. А что, случилось что?

— Да пока не знаю, голубчик… — начальник разведки покачал головой. — А вестовой — он что, сразу уехал? Не знаете, голубчик, других дел у него не было?

— Да нет вроде… Но, вообще-то, он не спешил, — адъютант на секунду задумался. — Разве что для мадемуазель Тумановой могло быть что-нибудь…

— А… Это ваше дурацкое пари? — уточнил начальник разведки и повернулся к коменданту. — По поводу нашего разговора… Немедленно вышлите разъезд. Пусть осмотрят дорогу на Подгайчики. Они считают, шальным накрыть могло. Вы поняли?

— Так точно, понял! Это все?

— Пожалуй… уточните еще у мадемуазель Тумановой.

— Слушаюсь!

Четко повернувшись, комендант вышел, а начальник разведки, глядя адъютанту в лицо, медленно и раздельно сказал:

— Вестовой поручика Думитраша исчез неизвестно куда…

— Не может быть! — адъютант вздрогнул.

— К сожалению, может… — начальник разведки покачал головой и закончил: — Вот так-то, голубчик…

И пока начальник разведки уточнял с адъютантом все детали визита пропавшего вестового, комендант успел не только отправить казачий разъезд, строго-настрого наказав осмотреть все обочины, но и перехватил в коридоре мадемуазель Туманову.

— Сударыня, на два слова…

— А-а-а, наш неприступный рыцарь… — улыбнулась Туманова. — Слушаю вас…

— У меня маленькое дело, сударыня. Мне надо знать. Давеча поручик Думитраш через вестового вам ничего не передавал?… Или, может, вы ему?…

— О-о-о, наш неприступный рыцарь, неужели и вас заинтересовали мои прелести?

— Что? — комендант на миг просто опешил. — Прелести?… Да если хотите знать, сударыня, была б моя воля, я бы вас всех вместе с вашими прелестями вышвырнул отсюда ко всем чертям! Чтоб не разводили разврат!

— Вот как? — мадемуазель Туманова едва сдержалась, но все-таки взяла себя в руки. — Можете мне поверить, в этом, как вы считаете, разврате, именно вы ничего не смыслите. Но уж, коли опять-таки вы изволили обратиться ко мне, то я думаю, это неспроста, и потому отвечаю. Нет, от Думитраша я ничего не получала и ничего ему не передавала. И еще, что касается разврата…

— Ой, о чем вы говорите! — вскрикнула внезапно выскочившая в коридор из боковой двери мадемуазель Зи-Зи. — Это про кого?

— Ни про кого, милая, — сухо оборвала ее мадемуазель Туманова. — Просто господин комендант интересуется, кто писал поручику Думитрашу.

— Ах!… — мадемуазель Зи-Зи побледнела и, поочередно глядя то на Туманову, то на Долежай-Маркова, принялась оправдываться: — Но он же мне сам написал!…

— Вам? — так и вскинулась Туманова. — И что же он вам такого написал?

— Вы извините… — Зи-Зи принялась растерянно теребить передник. — Мы с ним давно знакомы, он спрашивал про вас, и я… Я написала ему, что вы им тоже интересуетесь. Вы ж понимаете, это все из-за того пари, но вы сами…

— Вот оно что! — лицо коменданта внезапно налилось яростью. — Сударыня, не могли бы вы пройти со мной? — и он с каменным лицом потащил через штабной двор обалдевшую от неожиданности мадемуазель Зи-Зи прямо в кабинет начальника разведки…

* * *

Ступеньки черной лестницы оказались настолько скрипучими, что графская дочка, прежде чем сделать очередной шаг, надолго замирала и прислушивалась. Впрочем, опасалась она напрасно: в доме, битком набитым офицерней, даже и сейчас по вечернему времени было достаточно шумно, и страхи от скрипов существовали лишь в возбужденном сознании девушки.

Подумать только, она, как последняя воровка, пробралась в бельевую, незаметно стащила оттуда передник и наколку горничной, подобрала соответствующее платье, втайне переоделась и теперь пробирается в подвал на свидание к заточенному там врагами прапорщику Щеголеву!

Нет, это конечно же было нечто неслыханное, но сейчас, пробираясь вниз по темной лестнице, графская дочка ощущала себя отнюдь не нарушительницей устоев, а скорее уж Элоизой, пустившейся в рискованное путешествие ради храброго рыцаря. Впрочем, такая возвышенность чувств не мешала девушке действовать обдуманно и достаточно хладнокровно. Так, не смотря на всяческие страхи, она, спустившись в полуподвал, проскользнула на кухню и первым делом удостоверилась, что там никого нет. Затем заглянула в дверь холодной кладовки и, поднатужившись, убрала ведущую в подвал переносную лестницу.

Убедившись, что отсутствие лестницы незаметно, юная искательница приключений нашла общую связку и деловито отыскала ключ от узилища Щеголева. После всех этих приготовлений новоявленная горничная оставила кухню и, напевая нечто двусмысленное и для пущей действенности повиливая задом, пошла коридором, где, как она знала совершенно точно, за поворотом скучает приставленный для охраны пленников гренадер.

Солдат, едва завидев соблазнительную гризетку, среагировал немедленно и после по-армейски короткого заигрывания облапил мнимую горничную.

— Ой, не здесь… — стрельнула глазами девушка и, словно невзначай, потерлась кругленькой попкой о вздыбленные штаны гренадера.

— Вас?… — завертел головой солдат.

— Подождите… Мне надо посмотреть… Я позову…

«Горничная» ловко выскользнула из рук и, обещающе махнув ручкой, убежала за поворот, к кухонной двери, а гренадер, предвкушая удовольствие, аж затопал ногами от нетерпения…

Услыхав этот топот, пленники, сидевшие в полутемном подвале, переглянулись.

— Чего это там? — с тоской спросил Щеголев.

— Ты что, не разобрал? — Щеглов чертыхнулся. — Девку солдат у щучил…

— Извиняйте, ваши благородия, — подполз к ним ближе Денис. — Девку отседова вы все одно не увидите, так уж вы объяснили бы мне, темному, за что меня-то сюда?

Щеглов, недовольный тем, что Денис не дал ему даже послушать, что делается в коридоре, выругался.

— Ну вот, извольте, опять за рыбу гроши! Надо ж такое вообразить!… Ну, понятное дело, дал тебе германец по башке так, что память отшибло, это да, но чтоб сверху кидать…

Щеглов коротко хохотнул и обратился к Щеголеву:

— Вот вы, прапорщик, авиатор, скажите этому дуболому, что бы из него вышло, если б этого дурня и вправду с аэроплана сверзили?

— Блин, — безапелляционно заявил Щеголев, но тут же поправился: — Но, ежели, к примеру, упасть на мягкое…

— Ага, на перину! — заржал Щеглов.

— Ваши благородия… — Денис преданно смотрел то на одного, то на другого офицера. — Так ведь я, ей-богу, не вру…

— Молчи ты, пришибленный! — разозлился Щеглов. — Который раз тебе, дураку, объясняю. Измена это. За штабного курьера тебя приняли, а может еще, и в письме поручика чего-нибудь такое было… Если, конечно, сам чего не приврал…

— Да как можно, ваши благородия…

— Молчи, дурак, самому тошно… Как вспомню, что меня с батальоном… Да еще фуры эти! Не зря, видать, немец про ключи да шифры торочил… Эх, мать его! Выбраться бы отсюда…

— Как выбраться-то? — сокрушенно вздохнул Щеголев. — Хоть бы раз на прогулку вывели…

— Тихо!… — Щеглов поднял руку и прислушался.

Действительно, в этот момент кухонная дверь с легким скрипом открылась, каблучки простучали по коридору, и «горничная», выглянув из-за угла, поманила гренадера пальцем.

— Ком, майн либер… Ком…

Солдат не заставил себя упрашивать. Заскочив на кухню, он первым делом ухватил девушку и завертел головой, отыскивая, куда бы прилечь.

— Сюда, сюда… — графская дочка ловко высвободилась и потянула его к двери в подпол.

— Хир? — гренадер вопросительно взялся за ручку.

— Я, я… — кивнула «горничная» и вдруг испуганно замахала руками, будто кто-то вот-вот должен был войти в кухню.

— Ферштейн, — с пониманием ухмыльнулся гренадер и смело шагнул через порог.

Тут же из подвала послышался грохот падения, а еще через секунду бедолага испуганно завопил откуда-то снизу.

— Хильфе! Помогайт!…

— Я, я! — торопливо крикнула в темноту «горничная» и, быстро затворив дверь, прислушалась…

Дом графа велик, и шум из подвала просто не мог донестись наверх, тем более что на первом этаже штабная жизнь сейчас, во время русского наступления, почти не делала разницы между днем и ночью. И так уж получилось, что примерно в то же время, когда графская дочь совершала внизу свои коварные проделки, к ней, тоже прислушиваясь и оглядываясь по сторонам, пробирался любвеобильный герр гауптман.

Поднявшись наверх, он немного выждал, подошел к двери бонны и, осторожно надавив ручку, ужом проскользнул в комнату. В сумраке, отыскивая кровать, ни разу не бывавший здесь гауптман, налетел сначала на один стул, потом на другой, и вскинувшаяся от шума бонна испуганно спросила:

— Ой, кто здесь?

— Это я, мой кляйне кюхельхен… Их бин гауптман…

Стремясь понять, кто ей отвечает, бонна приподнялась на постели, ее фигура забелела в ночном сумраке, и наконец-то сориентировавшийся поклонник мгновенно оказался в кровати слабо ахнувшей от неожиданности бонны.

Во все стороны полетели предметы женского туалета, одежда гауптмана, и уже все понявшая бонна громким шепотом призвала на помощь, отчего у офицера лишь сильнее закипела кровь, и он сломя голову ринулся в отчаянную атаку…

Тем временем «горничная», убедившись, что воплей гренадера никто не слышит, заперла дверь на кухню и опрометью кинулась к подвалу, где томились пленники. Там она дрожащей рукой вставила ключ в замочную скважину, повернула его, и, едва дверь приоткрылась, громко прошептала в темную щель:

— Господин прапорщик… Вы тут?

Встревоженные пленники гурьбой бросились к двери и, увидав на пороге вместо немецкого гренадера графскую дочку, недоуменно переглянулись.

— Это вы, мой ангел? — первым пришел в себя Щеголев.

— Да, господин прапорщик, я пришла спросить…

— Да чего тут спрашивать? — Щеглов, уже смекнувший, что девчонка заявилась сюда из-за какой-то блажи, выскочил в коридор и кивнул Денису: — Эй, пришибок, а ну глянь, нет ли кого…

— Слушаюсь, вашбродь!

Денис крадучись пошел по коридору, а Щеглов повернулся к графской дочке и галантно поблагодарил:

— Спасибо, сударыня.

— За что? — девушка вскинула брови и, сообразив, что пленникам не до нее, залепетала: — Я только хотела… А то папа… Переживает… Он говорит, если бы господин прапорщик был граф, то тогда… А так… Соседи… Они смеются… Ведь господин прапорщик…

— Мы знаем, влетел к вам в постель, — остановил ее Щеглов и, ухмыльнувшись, добавил. — Не переживайте, барышня, смею вас уверить, прапорщик Щеголев выше, чем граф!

— Правда? — радостно переспросила графская дочка.

— Правда, правда… — и уже не обращая на нее внимания, Щеглов окликнул: — Денис, как там?

— Да вроде тихо…

— Постойте, постойте… — наконец-то догадалась графская дочка. — Вам что, надо убежать?

— Очень надо, барышня, — насмешливо отозвался Щеглов. — Вы уж нас извините…

— Что вы, что вы! — замахала руками девушка. — Идемте, я вас проведу. Тут есть выход. Прямо во двор…

— Выход? — Щеглов махнул Денису рукой. — Назад!

А когда Денис примчался обратно, штабс-капитан поочередно посмотрел на товарищей, прочитал в их глазах молчаливое согласие, тряхнул головой и уже без всяких ухмылок попросил:

— Выведите нас, барышня!

Как всегда, штабной автопарк расположился на заднем дворе имения, и пока наверху, всячески поощряемый бонной, сосредоточенно пыхтел герр гауптман, беглецы, укрывшись в тени крыльца, настороженно осматривались. Заприметив, что куда-то собравшийся шофер прогревает мотор автомобиля, Щеголев потянул Щеглова за рукав.

— Смотрите… Автомобиль… Я могу…

— Понял, — кивнул Щеглов и, повернувшись к графской дочке, все еще бывшей с ними, сказал: — Сударыня, мы благодарим вас за помощь, но сейчас вам лучше быть у себя. Прошу вас…

— Да, да… — покорно согласилась девушка, но, вернувшись в дом, из женского любопытства принялась следить через щелку двери.

Но беглецам уже было не до нее. Прячась за кузова других автомобилей, они незаметно подобрались к работающей машине и скопом навалились на шофера. Пока офицеры пытались скрутить барахтавшегося немца, Денис от души трахнул его по голове кулаком, и шофер мягко осел под колесо своего же автомобиля.

Увидев, что дело сделано, Щеголев тут же прыгнул за руль и, опробовав рычаги, облегченно выдохнул:

— Можно ехать! Скорее лезьте…

Беглецы повалились на сидения, и автомобиль осторожно пополз к воротам. На выезде прапорщик дал полный газ, мотор взревел, и машина на полной скорости промчалась мимо оторопевшего караула. Все произошло так быстро, что охрана пришла в себя и открыла пальбу только после того, как автомобиль с беглецами исчез за ближайшим поворотом…

А барышня, едва сообразив, что побег удался, опрометью кинулась к себе, срывая на ходу наколку и фартук горничной. Добежав до комнаты бонны, она остановилась у двери, чтобы отдышаться и вдруг услыхала такие звуки, что глаза у нее полезли на лоб, а лицо в мгновение ока стало пунцовым.

Именно в этот момент снаружи поднялась стрельба, дежурный по штабу истошно завопил: «Алярм!» — и в доме поднялась суматоха.

Вокруг графской дочки заметались переполошившиеся слуги, а из дверей неожиданно выскочил полураздетый гауптман. Налетев на девушку, он ошалело захлопал глазами, обернулся, и тут на пороге комнаты возникла перепуганная, совершенно голая бонна.

Гауптман завертел головой, соображая, кто здесь кто, бонна, узнав подопечную, с визгом бросилась обратно, графская дочка от всего этого сраму закрыла лицо руками, а незадачливый кавалер подпрыгнул на месте, как козел, и, сбивая остолбеневших слуг, помчался выполнять свой воинский долг…

* * *

Желтоватый свет ацетиленовых фонарей метался по дороге, поочередно высвечивая то выбитые колесами пыльные колеи, то внезапно возникающие на обочине кусты, то край крестьянского поля с отягощенной наливным колосом, вызревающей пшеницей.

Куда они едут, никто из беглецов не знал, сориентироваться на темной дороге было негде, да к тому же над всеми пока что довлело желание уйти как можно дальше от возможной погони. Все же, судя по звездному небу, неслись беглецы на север и, следовательно, у них оставалась надежда, что этой дорогой они не въедут прямым ходом на германские позиции.

По ночному времени никто им не попадался, но вокруг уже начинал брезжить рассвет, и сидевший рядом со Щеголевым Щеглов озабоченно спросил:

— Бензину надолго хватит?

— Есть еще, — коротко ответил Щеголев и с тревогой добавил: — На немцев не напороться бы…

— Тут уж как бог даст… — отозвался Щеглов, но его вдруг перебил до этого молча трясшийся на заднем сидении Денис:

— Ваши благородия, аэроплан!

— Где? — мгновенно тормознул Щеголев.

— Вон, вон, туточки…

Денис возбужденно показал на уже окутанную утренней дымкой опушку леса, где сквозь туман слабо различался контур аэроплана, медленно выползавшего из-под деревьев.

— К полетам готовятся, — деловито пояснил Щеголев. — Похоже, на аэродром наскочили.

— Похоже, — согласился Щеглов и приказал: — Ну, прапор, давай в сторонку, понаблюдать надо…

Спрятав автомобиль в кустах, беглецы некоторое время изучали обстановку. Скоро они поняли, что немцы цепляют спрятанные под деревьями аэропланы и поочередно буксируют их куда-то в конец летного поля. Видимо, безумная идея одновременно посетила обоих офицеров, потому что Щеглов со Щеголевым враз посмотрели друг на друга, и штабс-капитан сдавленно спросил:

— Прапор, ты как?… Сможешь?

— Пожалуй…

Вытянув шею, Щеголев некоторое время напряженно всматривался в предрассветный сумрак и наконец тряхнул головой.

— Точно, смогу… — и, словно добавляя уверенности самому себе, торопливо пояснил. — Это ж «альбатросы». А я у нас в учебном отряде летал на «лебеде». У него и мотор немецкий был, «австро-даймлер»… Вот только взять как?

— А это уж наша с Денисом забота, — Щеглов показал рукой на опушку. — Видишь, аэропланы по одному вытягивают… Выглядим очередного и сами потянем… А не выйдет — машина есть, так что дадим деру еще раз… Ну, как?

— Согласны! — дружно отозвались Щеголев и Денис.


Содержание:
 0  вы читаете: Любой ценой : Николай Дмитриев    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap