Приключения : Исторические приключения : XLVI ПРИГОВОР : Александр Дюма

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49

вы читаете книгу




XLVI

ПРИГОВОР

На заседании второго июня выступал свидетель, вызвавший живейшее любопытство тогда, когда этого меньше всего ждали. Это был капитан Райт, командир маленького брига, перевезшего заговорщиков к побережью Бивиля.

Застигнутый штилем у Сен-Мало, он был атакован пятью или шестью французскими баркасами и, получив в сражении пулю в руку, попал в плен. Когда он вошел, весь зал зашевелился.

Все приподнялись с мест, встали на цыпочки и увидели худого и щуплого человека. Он был одет в униформу английского королевского флота, известного под именем голубой эскадры; рука его висела на перевязи. Он назвал себя капитаном корвета, тридцати пяти лет, живущим в Лондоне у коммодора Сиднея Смита, своего друга. Поскольку свидетель едва стоял на ногах, ему предложили сесть. Капитан поблагодарил и сел; он был так бледен, что казалось, вот-вот потеряет сознание.

Костер Сен-Виктор поспешил передать ему флакон одеколона.

Капитан поднялся, поблагодарил его с вежливым равнодушием и повернулся к членам трибунала. Председатель хотел продолжить допрос. Но капитан покачал головой:

— Я был взят в плен в сражении и являюсь военнопленным, а потому хочу воспользоваться всеми правами моего положения.

Тогда ему зачитали его предыдущие показания.

Свидетель внимательно выслушал и сказал:

— Простите, господин председатель, но не вижу здесь ничего преступного, ничего, что заставило бы предать меня военному суду и расстрелять, ведь я не раскрыл секретов моей страны.

— Жорж, узнаете ли вы этого свидетеля? — спросил председатель суда.

— Я никогда его не видел, — ответил тот.

— А вы, Райт, будете ли вы отвечать на мои вопросы?

— Нет, — ответил капитан, — я — военнопленный и заявляю о своих правах и обычаях обращения с военнопленными.

— Заявляйте себе, что угодно, — ответил председатель. — Заседание продолжится завтра.

А полдень едва начался. Все вышли, проклиная нетерпимый нрав председателя Эмара.

На следующий день уже с семи часов утра толпа стала заполнять окрестности Дворца Правосудия: дело в том, что пронесся слух, будто при открытии заседания Моро произнесет речь.

Эти общие ожидания были обмануты; однако зрители стали свидетелями трогательной сцены.

Братья Арман и Жюль де Полиньяки сидели рядом и могли даже, несмотря на разделяющих их жандармов, касаться друг друга; они все время держались за руки, как будто хотели этим бросить вызов трибуналу и самой смерти, которая должна их разлучить.

В тот день было задано несколько вопросов Жюлю, и эти вопросы, казалось, вредили ему. Но тут поднялся Арман.

— Господа, — сказал он, — прошу вас, посмотрите на этого ребенка: ему едва исполнилось девятнадцать; сохраните ему жизнь. Когда он приехал со мной во Францию, он всего лишь следовал за мною. Только я виновен во всем, поскольку отдавал себе отчет в своих действиях. Я знаю, вам нужны наши головы: возьмите мою, она — в вашем распоряжении; но не трогайте этого юношу и, прежде чем вы жестоко вырвете его из жизни, дайте ему время хотя бы узнать, что он теряет.

Но тут вскочил Жюль и обнял Армана:

— О, господа! — воскликнул он. — Не слушайте его; именно потому, что мне только девятнадцать, что я один на свете, что у меня нет ни жены, ни детей, нужно казнить меня, а не его. Ведь Арман — отец семейства. Слишком юный, чтобы помнить свою родину, я уже отведал хлеб изгнания; моя жизнь за пределами Франции была бесполезна для моей страны и тяжела для меня. Возьмите мою голову, вот она, но оставьте в живых брата.

Тут внимание присутствующих, до сих пор сосредоточенное на Жорже и Моро, обратилось ко всем присутствующим там прекрасным молодым людям, последним носителям верности и преданности падшему трону. В самом деле, собрание этих юношей являло собой аристократизм, молодость и изысканность не только роялистской партии, но всего Парижа. Зрители с явной благосклонностью внимали каждому слову, слетавшему с их уст; а один случай даже вызвал у них слезы.

Председатель суда Эмар, предъявив г-ну Ривьеру как вещественное доказательство портрет графа д'Артуа, спросил:

— Обвиняемый Ривьер, узнаете ли вы эту миниатюру?

— Мне не очень хорошо видно отсюда, господин председатель, — отвечал маркиз. — Не будете ли вы так любезны передать мне ее?

Председатель через судебного пристава передал портрет обвиняемому.

Но как только портрет оказался в руках Ривьера, он поднес его к губам и со слезами в голосе воскликнул, прижав портрет к груди:

— И вы могли подумать, что к его не узнаю? Я только еще раз хотел обнять его перед смертью; теперь, господа судьи, читайте ваш приговор, и я отправлюсь на эшафот, благословляя вас.

Еще две сцены, но другого характера, также вызвали глубокое волнение.

Председатель спросил Костера Сен-Виктора, не хочет ли он что-нибудь сказать в свою защиту.

— Я могу лишь добавить, — ответил тот, — что свидетели защиты, показания которых я просил представить, так и не появились; добавлю также, что я удивлен, что можно настолько пренебрегать общественным мнением и обрушивать оскорбления не только на нас, но и на наших защитников. Я читал сегодняшние утренние газеты и с сожалением отмстил, что судебные отчеты полностью фальсифицированы.

— Подсудимый, — сказал ему председатель, — эти факты не имеют отношения к делу.

— Вовсе нет, — настаивал Костер, — жалоба, которую я имею честь заявить трибуналу, касается главным образом моего дела и дела моих друзей. Эти отчеты прискорбным образом искажают речи наших защитников; что касается меня, то я проявил бы неблагодарность к своему защитнику, речь которого прервал общественный обвинитель, если бы сейчас не высказал свою глубокую признательность за те рвение и талант, которые он вложил в мою защиту. Итак, я протестую против оскорблений и несуразиц, которые платные правительственные клеветники и газетные писаки вкладывают в уста отважных граждан; я прошу господина Готье, моего адвоката, принять выражение моей признательности зато, что он продолжает до последнего оказывать мне благородную и щедрую помощь.

Эту выходку Костера де Сен-Виктора встретили не только с огромной симпатией, но и дружными аплодисментами.

За Костером де Сен-Виктором, на третьей скамье, сидели семь бретонцев с песчаных равнин Морбиана, коренастые, с грубыми лицами. Вожди заговора были воплощением тонкого ума, который повелевает, а эти выглядели грубой силой, которая подчиняется. Среди них можно было заметить слугу Жоржа по имени Пико, прозванного за свои дерзкие расправы с нашими солдатами, увы, весьма жестокие, Палачом Синих Мундиров. Это был низкорослый широкоплечий человек с мощными руками и ногами, с изъеденным оспой лицом; короткие темные волосы закрывали ему лоб. Особенную выразительность придавали лицу Пико маленькие серые глаза в обрамлении густых рыжих ресниц.

Едва Костер де Сен-Виктор закончил говорить, как Пико встал и, пренебрегая внешними приличиями, которые, как светский человек, должен был соблюдать Костер де Сен-Виктор, заявил:

— А я не только протестую, но еще и разоблачаю.

— Разоблачаете? — удивился председатель.

— Да, — продолжил Пико, — я разоблачаю. Когда меня арестовали и привезли в префектуру полиции, то, выложив на стол двести луидоров, стали предлагать эти деньги и свободу, если я открою убежище моего хозяина, генерала Жоржа. Я ответил, что не знаю его, и это было правдой, генерал всегда постоянно менял место. Однако гражданин Бертран приказал офицеру охраны принести затвор от ружья и отвертку, чтобы прищемить мне пальцы; меня связали и сдавили пальцы рук.

— Тем самым вам преподали урок, — сказал председатель Эмар, — и вы нам рассказываете о нем, вместо того чтобы сказать правду.

— Ей-богу, это правда, чистая правда, — ответил Пико, — полицейские могут это подтвердить, меня пытали огнем и размозжили мне пальцы.

— Заметьте, господа, — вмешался Тюрьо, — что обвиняемый первый раз говорит об этом обстоятельстве.

— Ах, вот как, — заметил Пико, — но вы-то об этом обстоятельстве давно знаете, поскольку я обо всем рассказал вам в Тампле, а вы мне ответили: «Молчите, и мы все уладим».

— На допросах вы никогда ни слова не говорили о том, на что сегодня жалуетесь.

— Если я вам больше ничего не говорил об этом, то потому, что боялся, что меня снова начнут пытать.

— Обвиняемый! — вскричал генеральный прокурор. — У вас есть право говорить неправду, но, даже обманывая, вы обязаны проявлять больше почтения в присутствии представителей правосудия.

— Хорошо правосудие: хочет, чтобы я был вежлив с ним, но не желает быть справедливым ко мне.

— Довольно, замолчите, — прервал Эмар и обратился к Жоржу:

— А вы хотите что-нибудь добавить к речи вашего защитника?

— Хочу, — ответил Жорж. — Первый консул сделал мне честь, предложив аудиенцию; мы согласились по некоторым пунктам, которые с моей стороны были тщательно соблюдены, но небыли выполнены правительством. Им были организованы разбойничьи шайки в Вандее и Морбиане; прикрываясь моим именем, они творили такие ужасы, что я вынужден был покинуть Лондон, вернуться в Бретань, всадить пулю в лоб одного из предводителей и заставить признать себя настоящим Кадудалем. Тогда же я отправил моего лейтенанта, Соля де Гризоля, передать Наполеону Бонапарту, что с этого дня я объявляю ему вендетту: он корсиканец, он должен был понять, что это означает, и принять меры. Именно тогда я решил вернуться во Францию. Не знаю, является ли то, что делал я и мои друзья, заговором, но вы лучше меня знаете законы, и я полагаюсь на вашу честность в этом судебном процессе.

В числе обвиняемых был аббат Давид, которого мы уже упоминали раз или два. Это был друг Пишегрю, и он очутился на скамье подсудимых из-за этой дружбы. Священнослужитель был спокойным, хладнокровным человеком и не боялся смерти; он тоже поднялся и твердым голосом произнес:

— Пелиссон не бросил суперинтенданта Фуке[178], когда тот был в опале, и его порыв впоследствии оценили; я надеюсь, что моя привязанность к Пишегрю во время его изгнания не делает меня более виновным, чем Пелиссона верность Фуке во время его отставки. У первого консула должны быть друзья, их должно быть много, потому что, как и Сулла для своих клиентов, он сделал для них много хорошего. Предположим, что в день 18 брюмера он проиграл, возможно, был бы приговорен к смерти, во всяком случае, отправлен в изгнание…

— То, что вы говорите, лишено здравого смысла! — воскликнул председатель.

— Наверняка отправлен в изгнание, — повторил Давид.

— Замолчите, — закричал Тюрьо.

— Я продолжу, — настаивал священник, — и спрошу вас, прокляли бы вы тех его друзей, которые, несмотря на изгнание, переписывались бы с ним и старались бы его вернуть?

Тюрьо заерзал на кресле.

— Господа, — гневно прокричал он, оглядывая судей и заседателей, — речь, которую мы только что услышали, совершенно неуместна…

Но аббат Давид перебил его:

— Судьи, — спокойно произнес аббат, — моя жизнь — в ваших руках, я не боюсь смерти, я знаю, что, если во время революции хочешь остаться честным человеком, надо быть готовым ко всему и решиться на все.

Выступления других обвиняемых походили на те несколько речей, которые мы привели. Заседание закончилось трогательной сценой между двумя братьями Полиньяками.

— Господа, — сказал Жюль, склоняясь к судьям и сложив руки, — поскольку я был слишком взволнован речью моего брата, я плохо подготовил собственную защитную речь; теперь я успокоился и смею надеяться, господа, что слова Армана не заставят вас принимать во внимание то, что он говорил в мою пользу. Повторяю, если необходима искупительная жертва, если нужно, чтобы один из нас пал, еще есть время подумать. Спасите Армана, верните его плачущей жене, ведь у меня жены нет, я способен презреть смерть, поскольку слишком молод, чтобы успеть вкусить радости жизни и пожалеть о них.

— Нет, нет! — вскричал Арман, привлекая к себе брата и прижимая его к груди. — Нет, ты не умрешь! Это я, я, умоляю тебя, Жюль, это я должен быть на твоем месте!

Эта сцена уязвила совесть судей.

— Заседание окончено! — воскликнул председатель и приказал покинуть зал.

Было одиннадцать часов утра, когда суд удалился в зал совещаний. Наплыв народа не только не уменьшался, но с каждым днем возрастал: все понимали, что в этом процессе судят обоих — и Моро, и Бонапарта. И, хотя публику предупредили, что приговор будет вынесен очень поздно, никто не уходил.

Обсуждение приговора затянулось еще и потому, что Реаль пришел с сообщением о необходимости непременно приговорить Моро к какому-нибудь наказанию, пусть даже легкому, если же он будет оправдан, правительству придется совершить государственный переворот.

Воистину нужно долго совещаться, чтобы приговорить подсудимого, признанного невиновным.

Наконец на следующий день, десятого июня в четыре часа утра звон колокольчика взбудоражил толпу, ожидающую в зале заседаний трибунала: этот колокольчик возвещал, что судьи возвращаются на заседание. Первые бледные лучи солнца проникали через окна в зал и смешивались с угасающими огнями свечей; все знают, что нет ничего печальнее этой рассветной борьбы дня и ночи.

Тревожное чувство усилилось, когда зал внезапно заполнили вооруженные солдаты. Раздался второй, более громкий звук колокольчика, дверь открылась, и судебный пристав прокричал:

— Суд идет!

Председатель Эмар и все остальные судьи торжественно вошли и расселись по своим местам.

Эмар держал в руке большой лист бумаги: то был приговор трибунала. Затем по очереди стали вводить обвиняемых.

Когда ввели первую группу подсудимых, председатель, положив руку на грудь, тусклым голосом прочел все длинное обоснование смертного приговора Жоржу Кадудалю, Буве де Лозье, Рюжильону, Рошелю, Арману де Полиньяку, Шарлю д'Озье де Ривьеру, Луи Дюкору, Пико, Лажоле, Роже, Костеру де Сен-Виктору, Девилю, Арману Гайару, Легану, Пьеру Кадудалю, Жуайо, Лемерсье, Бюрбану и Мерилю.

Можно понять, какое оцепенение охватило зал во время этого медленного торжественного чтения с паузами после каждого произнесенного имени. Каждый из присутствующих напряженно вслушивался, затаив дыхание, с замиранием сердца, и содрогался, услыхав, как произносят среди имен тех, кто приговорен к смертной казни, имя его родственника или друга.

Хотя число приговоренных к смерти было велико — двадцать один человек, все облегченно вздохнули, когда этот список наконец кончился; председатель суда вновь взял слово и произнес оставшуюся часть приговора:

— И, принимая во внимание, что Жан-Виктор Моро, Жюль де Полиньяк, Ле Ридан, Ролан и девица Изаи виновны в том, что приняли участие в заговоре, но, как вытекает из проведенного судебного расследования, у них есть смягчающие обстоятельства, суд приговорил их к наказанию в виде двух лет тюремного заключения.

Остальных подсудимых оправдали.

Осужденные слушали длинный приговор, не выказывая ни волнения, ни вызова или презрения; только Жорж, стоящий рядом с г-ном де Ривьером, наклонился к нему и сказал:

— Теперь, когда мы покончили с земным царем, нам предстоит отдаться во власть царя небесного[179].


Содержание:
 0  Шевалье де Сент-Эрмин. Том 1 Le Chevalier de Sainte-Hermine : Александр Дюма  1  ПОТЕРЯННОЕ ЗАВЕЩАНИЕ : Александр Дюма
 2  I ДОЛГИ ЖОЗЕФИНЫ : Александр Дюма  3  II КАК ВЫШЛО, ЧТО ДОЛГИ ЖОЗЕФИНЫ ОПЛАТИЛ ВОЛЬНЫЙ ГОРОД ГАМБУРГ : Александр Дюма
 4  III СОРАТНИКИ ИЕГУ : Александр Дюма  5  IV СЫН МЕЛЬНИКА ИЗ ЛЯ ГЁРШ : Александр Дюма
 6  V МЫШЕЛОВКА : Александр Дюма  7  VI БИТВА СТА : Александр Дюма
 8  VII БЕЛЫЕ И СИНИЕ : Александр Дюма  9  VIII ВСТРЕЧА : Александр Дюма
 10  IX ДВА БОЕВЫХ ТОВАРИЩА : Александр Дюма  11  X ДВЕ ЖЕНСКИЕ ГОЛОВКИ : Александр Дюма
 12  XI БАЛ У ГОСПОЖИ ДЕ ПЕРМОН : Александр Дюма  13  XII МЕНУЭТ КОРОЛЕВЫ : Александр Дюма
 14  XIII ТРОЕ ДЕ СЕНТ-ЭРМИН. ОТЕЦ : Александр Дюма  15  XIV ЛЕОН ДЕ СЕНТ-ЭРМИН : Александр Дюма
 16  XV ШАРЛЬ ДЕ СЕНТ-ЭРМИН (1) : Александр Дюма  17  XVI МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ ФАРГАС : Александр Дюма
 18  XVII СЕЙЗЕРИАТСКИЕ ПЕЩЕРЫ : Александр Дюма  19  XVIII ШАРЛЬ ДЕ СЕНТ-ЭРМИН (2) : Александр Дюма
 20  XIX ОКОНЧАНИЕ РАССКАЗА ГЕКТОРА : Александр Дюма  21  XX ФУШЕ : Александр Дюма
 22  XXI ФУШЕ ДЕЙСТВУЕТ, ДАБЫ ОСТАТЬСЯ В МИНИСТЕРСТВЕ ПОЛИЦИИ, ИЗ КОТОРОГО ОН ЕЩЕ НЕ УШЕЛ : Александр Дюма  23  j23.html
 24  XXIII ПОДЖАРИВАТЕЛИ : Александр Дюма  25  XXIV НОВЫЙ ПРИКАЗ : Александр Дюма
 26  XXV ГЕРЦОГ ЭНГИЕНСКИЙ (1) : Александр Дюма  27  XXVI В ВЕРНОНСКОМ ЛЕСУ : Александр Дюма
 28  XXVII АДСКАЯ МАШИНА : Александр Дюма  29  XXVIII НАСТОЯЩИЕ ПРЕСТУПНИКИ : Александр Дюма
 30  XXIX КОРОЛЬ ЛЮДОВИК ПАРМСКИЙ : Александр Дюма  31  XXX ЮПИТЕР НА ОЛИМПЕ : Александр Дюма
 32  XXXI ВОЙНА : Александр Дюма  33  XXXII АГЕНТУРА ГРАЖДАНИНА РЕНЬЕ И АГЕНТУРА ГРАЖДАНИНА ФУШЕ : Александр Дюма
 34  ΧΧΧIIΙ НАПРАСНАЯ ЗАСАДА : Александр Дюма  35  XXXIV ОТКРОВЕНИЯ САМОУБИЙЦЫ : Александр Дюма
 36  XXXV АРЕСТЫ : Александр Дюма  37  XXXVI ЖОРЖ : Александр Дюма
 38  XXXVII ГЕРЦОГ ЭНГИЕНСКИЙ (2) : Александр Дюма  39  XXXVIII ШАТОБРИАН : Александр Дюма
 40  XXXIX ПОСОЛЬСТВО В РИМЕ : Александр Дюма  41  XL РЕШЕНИЕ : Александр Дюма
 42  XLI СКОРБНЫЙ ПУТЬ : Александр Дюма  43  XLII САМОУБИЙСТВО : Александр Дюма
 44  ХLIII СУД : Александр Дюма  45  XLV ТРИБУНАЛ : Александр Дюма
 46  вы читаете: XLVI ПРИГОВОР : Александр Дюма  47  XLVII КАЗНЬ : Александр Дюма
 48  XLVIII ПОСЛЕ ТРЕХ ЛЕТ ТЮРЬМЫ : Александр Дюма  49  Использовалась литература : Шевалье де Сент-Эрмин. Том 1 Le Chevalier de Sainte-Hermine



 




sitemap