Приключения : Исторические приключения : Папаша Горемыка : Александр Дюма

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23

вы читаете книгу

I. РОДОСЛОВНАЯ, ИСТОРИЯ И ХАРАКТЕР ФРАНСУА ГИШАРА, ПО ПРОЗВИЩУ ГОРЕМЫКА

Прежде чем влиться у Шарантона в Сену, Марна вьется, изгибается и скручивается, словно змея, греющаяся на солнце; едва коснувшись берега реки, которая должна поглотить ее, она делает резкий поворот и спешит вперед, удаляясь еще на пять льё. Затем она во второй раз сближается с ней, чтобы снова уклониться от встречи, и, подобная стыдливой наяде, лишь нехотя решает покинуть тенистые, утопающие в зелени берега и соединить свои изумрудные воды с большой сточной канавой Парижа.

В одной из только что упомянутых нами излучин Марна образует полуостров безукоризненной формы, на перешейке которого находится селение Сен-Мор; по соседству с ним раскинулись деревни Шампиньи, Шенвьер, Бонёй и Кретей.

В 1831 году почти весь этот полуостров принадлежал прославленному семейству Конде. Он был, о чем свидетельствует его название Ла-Варенна, одним из многочисленных заповедных угодий этого воинственного рода, у которого склонность или, точнее, неистовая страсть к охоте передавалась из поколения в поколение.

Вследствие своего необычного расположения полуостров у Сен-Мора оставался совершенно безлюдным вплоть до 1772 года, несмотря на близость города и на скопление людей и новых построек в его окрестностях. Широкая глубоководная лента, опоясывающая его, защищала обитавших там зайцев, фазанов и куропаток от сетей, силков, капканов и других орудий браконьеров; звери и птицы долгое время жили здесь почти в таком же спокойствии, как их сородичи в лесах Нового Света, но время от времени залпы ружей великосветских охотников, нарушавшие тишину, напоминали им, что они не более чем дичь, хотя и королевская дичь.

В 1793 году земли Ла-Варенны, ставшие национальными имуществами, были выставлены на продажу, но ее песчаная почва, равно как ее чахлые березовые и дубовые рощи, столь мало соблазнили перекупщиков, что, когда последний из Конде вернулся в 1814 году из эмиграции, он нашел полуостров еще более пустынным, чем тот был прежде. Однако если люди так и не заполонили Ла-Варенну в ходе своих переселений, то мохнатый и пернатый народец, прежде кишевший в ее полях и лесах, напротив, был безжалостно низведен до уровня постоянства.

Итак, в 1831 году — с этой даты, названной выше, и начинается наш рассказ — жилые постройки полуострова состояли всего-навсего из двух-трех уединенных домов и нескольких хуторов, где незадачливые арендаторы сеяли зерно, наблюдали как плодятся кролики и пожинали убытки; кроме того, там стояли хижины лесников и лачуга паромщика шенвьерской переправы.

Один из упомянутых нами домов продолжал существовать лишь благодаря исключительному великодушию его высочества принца де Конде.

Это был дом Франсуа Гишара, по прозвищу Горемыка.

Прежде чем поведать о том, как Франсуа Гишар обрел кров на берегах Марны, мы вкратце расскажем об этом человеке и поднимемся на несколько ветвей его генеалогического древа, поскольку и у Франсуа Гишара имелась родословная.

Правда, эта родословная не была ни запечатлена на пергаменте, ни усыпана арабесками, ни украшена гербовыми щитами, ни заверена Шереном или д'Озье. Напротив, родословная Франсуа Гишара являлась столь же по-библейски бесхитростной, как и родословная Авраама, но при этом не менее достоверной, ибо она благоговейно передавалась от отца к сыну вместе с наказом каждому отпрыску вписать в нее новую главу; и все Гитары столь неукоснительно исполняли этот святой долг, что, как не без гордости утверждал Франсуа, немногие дворяне могли бы, подобно ему, с полной уверенностью сказать, каким образом умирали их предки на протяжении одиннадцати поколений.

По правде говоря, все Гитары отдавали предпочтение неестественной смерти и столь искусно управляли собственной судьбой, что ухитрялись покидать этот мир одним и тем же способом, — вот почему, когда Франсуа Гишару задавали вопрос на данную тему, он неизменно отвечал: «Повешен!», «Повешен!», «Повешен!»

В самом деле, все его предки окончили жизнь на виселице — от Кома Гишара, который был повешен у креста Круа-дю-Трауар в 1473 году, в эпоху царствования славного короля Людовика XI, до Жозефа Пьера Гишара, который неминуемо снискал бы печальную славу последнего француза-висельника, если бы им не стал маркиз де Фаврас.

Однако не стоит слишком строго судить принципы и привычки рода Гишаров на основании трагической гибели представителей одиннадцати его колен; ведь если кого-нибудь из Гишаров вешали, то краснеть за это следовало скорее стражам закона, тогда как жертва могла по праву рассчитывать на снисхождение со стороны потомков.

Гишары были прирожденными браконьерами, подобно тому как принцы де Конде были прирожденными охотниками, о чем мы уже говорили. В возрасте четырех-пяти лет всякий маленький Гишар уже поглядывал с жадным блеском в глазах на королевских кроликов, поедающих капусту на грядках его отца; в семь-восемь лет ребенок начинал задаваться вопросом, не вправе ли он, учитывая количество овощей, постоянно оседающих в желудках четвероногих лакомок, отчасти претендовать на обладателей этих желудков; в восемь-девять лет мальчик окончательно убеждался в этом своем праве и, вознамерившись возвращать себе отцовскую капусту, где бы она ни находилась, расставлял повсюду небольшие силки из конского волоса или латунной проволоки; в девять-десять лет сорванец неведомо какими путями становился владельцем какого-нибудь огнестрельного оружия; в двенадцать лет он ловил зверей и птиц сетями, а в двадцать лет убивал всякую живность, которая оказывалась в пределах досягаемости его лука, арбалета или ружья — в зависимости от стадии прогресса в области производства оружия; наконец, когда любой Гишар достигал тридцати — сорокалетнего возраста, палач накидывал петлю ему на шею.

Однако не надо полагать, что жестокие уроки судьбы, которые получали все Гишары один за другим, пропадали даром для потомков неисправимых браконьеров. Смертная казнь оставляла после себя след, продолжавший благотворно воздействовать на последующее поколение. Как правило, сын повешенного люто ненавидел кроликов и падал в обморок от одного вида этих безобидных тварей, почти как Генрих Валуа при виде кошки или Цезарь при виде паука; несчастный не мог ни пронзить кролика стрелой, ни поразить его из арбалета, ни выстрелить в него дробью, ни смастерить по собственному почину сколько-нибудь пригодные силки из латунной проволоки. Из-за драматичной кончины отца всякая дичь делалась для сына табу, по выражению жителей Новой Каледонии; но, будучи в то же самое время не в состоянии избавиться от врожденной склонности Гишаров к грабежу, молодой человек отыгрывался на рыбах.

Он браконьерствовал уже не в лесах, как его отец, а на реках, и, когда в реках было недостаточно рыбы, переходил к прудам, от прудов — к садкам, а от садков — к рвам вокруг замков сеньоров, где водились гигантские двухсот— или трехсотлетние карпы, будоражившие воображение юноши и притягивавшие его, словно магнит железо; одним словом, шла ли речь о мохнатых, пернатых или чешуйчатых, дела неизменно принимали такой оборот, что в один прекрасный день какой-нибудь судья, прево или бальи вручал очередному Гишару то, что переходило к сыну по наследству от отца — а именно веревку, на которой того повесили.

И вот так, становясь то лесными разбойниками, то пресноводными пиратами, Гишары закончились на Франсуа, который жил в 1831 году и которым мы сейчас и займемся.

Отец Франсуа Гишара, как мы уже сказали мимоходом, стал последним представителем податного населения, отправленным на виселицу, которую феодализм великодушно даровал как исключительное право этому семейству. Он объявил войну и мохнатым и пернатым, четвероногим и птицам. Правда, поскольку после восшествия на престол Людовика XVI установления по надзору за охотой стали на редкость мягкими, он был вынужден, дабы не ронять чести предков, присовокупить к числу своих жертв, покрытых шерстью или перьями, и несчастных двуруких, под тем предлогом, что от каждого, кто носил бляху и треуголку, для него исходила угроза тюрьмы; однако, поскольку первопричина произошедшего несчастья оставалась все той: же, Франсуа, верный семейным традициям, поклялся отказаться от столь пагубного греха, как браконьерство в лесу, и столь опасного орудия, как ружьё. Поэтому мы и находим Франсуа Гишара обосновавшимся на берегах Марны, а не разыскиваем его в глубине лесной чащи, что было бы неизбежно, если бы призванием его отца была бы рыбная ловля, а не охота.

В 1794 году, примерно через три с половиной года после трагической кончины отца, Франсуа Гишар обосновался в Ла-Варенне.

Призванный в армию в 1790 году, Франсуа Гишар вернулся из Майнца, который он оборонял от войск Фридриха Вильгельма; после капитуляции французским солдатам разрешалось покинуть город с воинскими почестями, при условии, что в течение одного года они не будут служить в армии. В ту пору Конвент противостоял своре аристократов и королей, дружно ополчившихся на него; он счел, что не нарушит своих обязательств перед Пруссией, если направит защитников Майнца на усмирение грозной и разъяренной Вандеи.

Чтобы попасть из Майнца в Сомюр, надо было пересечь всю Францию.

Когда бил барабан, звучала труба и раздавалась «Марсельеза», Франсуа Гишар, следует отдать ему должное, ни в чем не уступал своим товарищам по оружию, но, к сожалению, сколь бы ожесточенными ни были военные действия, невозможно все время сражаться, а раздумья во время мирных передышек пагубно сказывались на его боевом духе.

К ним примешивались видения прошлого: они без труда завладевали бедной головой Франсуа Гишара.

Под влиянием этих видений он день ото дня все прохладнее относился к перестрелкам, засадам и битвам.

Поэтому, когда майнцские батальоны вошли в Ланьи, Франсуа Гишар, переходя через мост, бросил на реку взгляд, исполненный одновременно горечи и вожделения.

Было семь часов вечера, и рыба играла, по выражению рыбаков: резвясь и кормясь, она оставляла на поверхности воды множество маленьких кружков, изобилие которых давало четкое представление о количестве производивших их особей.

Франсуа Гишар тяжело вздохнул.

После этого вздоха он почувствовал укор совести, причина которого, разумеется, вызовет уважение к нему у далеких потомков.

Солдат подумал, что Конвент несколько легкомысленно относится к капитуляции; затем он пришел к заключению, что положение является куда более определенным, чем полагает досточтимое Собрание; наконец, он принял решение освободить своего командира, генерала Клебера, от одной десятитысячной части возложенной на его плечи ответственности; сделав вид, что он поправляет бесцветные и бесформенные лохмотья, заменявшие ему башмаки, Франсуа Гишар пропустил колонну вперед, спрятался под аркой моста и подождал, пока последний из тех, кто плелся в хвосте, не скрылся из вида; после этого он бросил в реку ружье и огненно-красную шапочку, отрезал ножом длинные полы своего одеяния, надел поверх этого своеобразного камзола полотняную рубашку и, таким образом, слегка преобразившись, спустился к воде, думая лишь о том, как бы отыскать при свете луны места, богатые рыбой.

В те смутные времена военная полиция не была слишком строгой по отношению к дезертирам и тем, кто уклонялся от воинской повинности, и, главное, не отличалась излишней прозорливостью: у нее хватало других забот.

Франсуа Гишар не испытывал ни малейшей тревоги из-за своего побега; наутро, после того как он расстался с доблестными соратниками, молодой человек с удилищем средней длины в руках сидел под ивой, которую по сей день еще можно увидеть выше вареннской переправы, и не сводил глаз с пробки, которая кружилась, будто в вальсе, на поверхности воды вследствие водоворота, облюбовавшего это место. Эта пробка служила поплавком для лесы, изготовленной из бечевки. Франсуа казался столь же спокойным и беззаботным, словно какой-нибудь буржуа из предместья Сент-Антуан, пришедший сюда вкусить воскресный отдых.

Вероятно, запах пороха, все еще пропитывавший руки бывшего бравого солдата, не слишком отпугивал рыб, ибо за несколько часов Франсуа Гишар наловил огромное количество уклеек, окуней, пескарей, лещей и плотвы и в тот же вечер продал свой улов одному трактирщику из Венсена.

Эта рыба стала для Франсуа Гишара тем же, чем должен был стать кувшин молока для Перетты.

Мы сказали: «должен был», так как Франсуа Гишар, более осмотрительный, нежели юная крестьяночка доброго Лафонтена (мы не без основания делаем ударение на слове «добрый»), не оставил на дороге свою драгоценную ношу, покрытую чешуей. Напротив, он без раздумий продал ее, тем более что в ту голодную пору всякая еда стоила дорого. На деньги, вырученные за свой улов, Франсуа накупил несколько сотен рыболовных крючков и несколько мотков бечевки. Затем он принялся расставлять по ночам удочки, на которые дюжинами ловились усачи, карпы и угри. Попечение за этими приспособлениями оставляло свободными его дни. В это время он собирал ивовые прутья в прибрежных зарослях и делал верши, благодаря которым его промысел стал настолько прибыльным, что уже через два месяца после того, как Франсуа покинул службу, ему удалось приобрести небольшую лодку.

Лодка была в это время средоточием всех помыслов Франсуа Гишара: во-первых, имея ее, он мог незамедлительно заработать достаточно денег для покупки того, что всякий рыбак именует снастями, а именно — вентерей, накидных сетей и всякого рода неводов; во-вторых, приближалась осень, и наш герой был не прочь подыскать себе другое пристанище вместо дупла ивы, где он ютился до сих пор; а кроме того, Франсуа не знал ничего роскошнее на свете, чем хорошая дубовая лодка, на дощатом настиле которой можно лежать и спать, укутавшись в теплое шерстяное одеяло.

В течение трех лет у Франсуа Гишара не было другой крыши над головой, другой спальни и другого ложа.

Но он был счастлив! Разве могло быть иначе?

Очевидно, древняя и чистая, лишенная примесей кровь кельтов, как и много столетий назад, продолжала течь и жилах всех мужчин рода Гишаров. Благодаря ей они сохраняли инстинктивную тягу к гордой независимости и дикарской свободе, выражавшуюся в протесте их сердец против цивилизации, и удовлетворить это влечение можно было лишь путем возврата к первобытной жизни. Провидение, вопреки всем вероятностям, в разгар XVIII века даровало последнему из Гишаров то, к чему так тщетно стремились его предки: оно приберегло для него пустынный уголок всего в четырех льё от Парижа, уголок, где он мог наслаждаться столь же абсолютной властью, как и Робинзон на своем острове.

И в самом деле, в течение последующих трех лет Франсуа Гишар лишь изредка встречал на берегах Марны какого-нибудь буржуа из Сен-Мора или какого-нибудь горожанина из Шарантона, решивших провести денек на реке и вступить в неравное соперничество с нашим рыбаком. Франсуа Гишар был единственным хозяином и властелином Марны на всем ее протяжении от Шампиньи до Кретея. В то время как Республика, Директория и Консульство сменяли друг друга, коммуны, из-за отсутствия желающих не помышлявшие о том, чтобы сдавать в аренду свои рыбные угодья, нисколько не мешали пришельцу наслаждаться своим излюбленным занятием, а он, как видно, не сомневался, что так будет продолжаться вечно.

Однажды, когда Франсуа ловил пескарей четырехугольной сетью, он поднял голову и заметил среди ивовых зарослей хорошенькую девушку: сидя на корточках у воды, она стирала белье и напевала какую-то веселую песенку.

Красивые руки, веселое лицо и задорный голос юной прачки доставили Франсуа Ришару неведомые ему прежде приятные ощущения. Забыв обо всем на свете, рыбак схватил свою толкушку с обратной стороны и, орудуя рукояткой, так сильно разорвал сеть, что, когда он вытащил ее из воды, рыбы одна за другой выскользнули через широкое отверстие, образовавшееся из-за его оплошности, и, трепыхаясь, вернулись в свое подводное царство.

Эта ощутимая потеря вернула Франсуа Гишара на грешную землю. Он сел в лодку, достал из кармана моток нитей и рыбацкий челнок и приготовился исправлять последствия своей ошибки.

Между тем девушка продолжала напевать, отбивая такт вальком, и мало-помалу снова настолько завладела вниманием рыбака, что его челнок, лишившись целенаправленного руководства, тут же принялся выписывать в сети причудливые узоры.

Тогда Франсуа Гишар отложил свои снасти в сторону.

Он занимался рыбной ловлей скорее вследствие врожденной страсти к этому промыслу, нежели из любви к наживе; однако ощущение, которое он испытывал в тот миг, дотоле неведомое ему, одержало верх над чувством как первым, так и вторым. Грубый рыбак Франсуа Гишар, для которого не было до сих пор большего наслаждения, чем поймать карпа или щуку, от звуков девичьего голоса погрузился в глубокую задумчивость. Не без робости раздвигал он ветки, чтобы рассмотреть внешность певуньи, когда, выколачивая белье вальком, она приподнимала свое пылающее от работы лицо и становились видны ее губы, целиком отданные песенке, и ее сверкающие глаза.

Франсуа Гишар пребывал в восхищении до тех пор, пока девушка не закончила выжимать последнюю скатёрку.

Но вот она собрала плоды своего труда в корзину и собралась взвалить эту ношу к себе на спину.

Однако ее уход не устраивал Франсуа Гишара: он был готов всю ночь слушать очаровавшие его звуки и не понимал, какие еще дела могут быть у такой прекрасной певуньи.

Рыбак осторожно уперся багром в берег и, резко оттолкнувшись, заставил свою лодку в одно мгновение перенести его через рукав реки.

Обернувшись, чтобы подобрать валек, прачка заметила молодого человека, смотревшего на нее с открытым ртом и большими от удивления глазами; он приблизился столь бесшумно, что показался ей привидением.

Тихо вскрикнув, девушка хотела схватить корзину и убежать, но покачнулась от сильного волнения, и ее белье — красное, голубое, серое, белое и разноцветное — рассыпалось по земле.

— Ну вот, глядите, что вы наделали, — сказала прачка Франсуа Гишару, спрыгнувшему на берег. — Что за шутки!.. Белье ведь уже прополощено!..

Рыбак стоял с таким расстроенным видом и, казалось, был настолько смущен происшествием, невольным виновником которого он стал, что, как только взгляд девушки упал на него, выражение ее лица заметно смягчилось.

Слезы, брызнувшие в первый миг от досады, застыли в ее глазах; она рассмеялась, и ее губы раскрылись, являя взору тридцать две безупречные жемчужины, — так что можно было подумать, будто она плачет от избытка веселья.

Смех девушки окончательно привел Франсуа Гишара в замешательство. У него был такой несчастный вид, что певунья сжалилась над ним и приказала ему в наказание помочь ей устранить последствия неприятности, случившейся по его вине; услышав это, он немного воспрянул духом.

Опустившись на колени на песчаном берегу, Франсуа принялся полоскать белье столь же ловко, как это могла бы делать сама хорошенькая прачка.

Она уже не пела, а что-то щебетала, и рыбак охотно сделал бы в четыре раза больше, лишь бы его вновь одарили хоть какой-нибудь песенкой.

Видя, что девушка не собирается расщедриться, он решил подзадорить ее.

— Скажи-ка, гражданка, — начал Франсуа, — как же так: ты знаешь самые славные песенки, какие только распевают женщины, но не знаешь вот этой:


О Ричард, повелитель мой!
Король, забытый всей вселенной!
Я на земле один с тобой,
Тебе служивший неизменно… note 1

— Кто тебе сказал, что я ее не знаю? — сказала прачка в ответ.

— А как же! Я слушал тебя два часа, а может, и больше — время так быстро пролетело, что трудно сказать, сколько я там сидел, — но не слышал этой песни.

— Если ты не слышал ее, гражданин, то лишь потому, что я не захотела ее спеть.

— Что ж, гражданка, если ты мне ее споешь, я охотно пойду с тобой, чтобы отнести твою корзину на вершину шенвьерского холма, ведь с тех пор как моя бедная матушка ушла в мир иной, мне ни разу не доводилось слышать этой песенки, а ведь я так ее любил, когда был мальчишкой.

— Такие сделки не по мне, гражданин Франсуа Гишар, — резко ответила прачка.

— Так ты меня знаешь? — удивился молодой человек.

— А как же! Сдается мне, рыбаки и прачки — близкая родня.

— Тогда спой.

— Нет уж, увольте! Да меня арестуют за эту песню аристократов, если кто-нибудь услышит хотя бы мотив. Помогите же мне поднять корзину. Такие песни поют за закрытыми дверями, под одеялом, мужу на ушко. До свидания, гражданин Гишар.

Рыбак смотрел девушке вслед, пока она не скрылась за тополями; дойдя до виноградника на холме, она обернулась и насмешливо помахала своему слушателю рукой. Он стоял на том же месте, где они расстались.

Франсуа еще долго не спешил уходить, хотя его заждалось несколько сотен рыболовных крючков, лежавших наготове, в тот вечер он не стал закидывать свои донные удочки в заводь Жавьо. Вместо этого он направил лодку туда, где задержался, чтобы послушать певунью. Как только стемнело, Франсуа улегся в лодке, но не смог заснуть, и всю ночь, слушая соловьев, посылавших во мрак и безмолвие свои любовные трели, он вертел головой над бортом лодки, высматривая на берегу молодую прачку.


Содержание:
 0  вы читаете: Папаша Горемыка : Александр Дюма  1  j1.html
 2  j2.html  3  j3.html
 4  V. О ТОМ, КАК ФРАНСУА ГИШАР СТРЕЛЯЛ В ПРИНЦА И ПОДОБРАЛ ВАЛЬДШНЕПА : Александр Дюма  5  VI. БЕЛЯНОЧКА : Александр Дюма
 6  VII. АТТИЛА : Александр Дюма  7  VIII. НАШЕСТВИЕ ВАРВАРОВ : Александр Дюма
 8  IX. У ОЧАГА : Александр Дюма  9  X. ОТКРЫТИЕ СЕЗОНА РЫБНОЙ ЛОВЛИ : Александр Дюма
 10  XI. О ТОМ, КАК ГОСПОДИН БАТИФОЛЬ ПОНЕВОЛЕ УБЕДИЛСЯ В НЕОДОЛИМОЙ СИЛЕ ЛЮБВИ : Александр Дюма  11  j11.html
 12  XIII. ОРЕСТ И ПИЛАД : Александр Дюма  13  XIV. СТАТУЭТКА БРАТСТВО : Александр Дюма
 14  XV. О ТОМ, КАК КАПИТАН ЧАЙКИ РЕШИЛ ПОЙТИ НА АБОРДАЖ : Александр Дюма  15  XVI. ПРАЗДНИК В ЛА-ВАРЕННЕ : Александр Дюма
 16  XVII. ПОСЛЕДСТВИЯ ДЕРЕВЕНСКИХ ТАНЦЕВ : Александр Дюма  17  XVIII. КОМНАТА ВАЛЕНТИНА : Александр Дюма
 18  j18.html  19  XX. ЕЩЕ ОДНО ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ТОГО, ЧТО НА ЭТОМ СВЕТЕ НЕТ СПРАВЕДЛИВОСТИ : Александр Дюма
 20  XXI. ОФЕЛИЯ : Александр Дюма  21  XXII. ПАПАША ГОРЕМЫКА : Александр Дюма
 22  КОММЕНТАРИИ : Александр Дюма  23  Использовалась литература : Папаша Горемыка
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap