Приключения : Исторические приключения : Сын Портоса : Александр Дюма

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34

вы читаете книгу

Надеемся, что настоящая книга доставит много приятных минут читателям всех возрастов, познакомив их с вариантом развития сюжета трилогии А. Дюма о трех мушкетерах.

Художник А. Махов

Александр Дюма

Сын Портоса

Глава I

ОТ ОТЦА К СЫНУ

Летнее солнце заливало светом тихий пейзаж берегов Луары неподалеку от Сомюра в июле 1678 года.

Экипаж, следующий из Нанта в Париж, был запряжен шестью хорошими лошадьми, но и у них не хватало сил справляться с жарой и пыльной ухабистой дорогой, хотя все мужчины устало брели пешком, покуда единственная среди пассажиров дама дремала в экипаже. Эти пятеро мужчин были нантским нотариусом, поставщиком корабельного снаряжения, двумя торговцами сардинами из Круазика и полудворянином-полуфермером из прихода Локмариа в Бель-Иль-ан-Мер, памятном читателю по осаде, о которой повествовали страницы нашего романа «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя».

На фермера юноша походил свободной, даже несколько важной осанкой, загорелым лицом, длинными волосами, падавшими на плечи, и характерным для деревенских жителей этой части Бретании обликом, сочетавшим в себе простоту и хитрость, застенчивость и упорство. На нем был живописный крестьянский костюм: белые шерстяные широко скроенные штаны, кожаные сапоги, расшитые шелком, цветастый жилет и широкополая фетровая шляпа, окаймленная бархатной лентой и украшенная павлиньим пером. Дворянина в молодом человеке выдавали гордая и надменная посадка головы, властный отрывистый голос, природная величавость движений, учтивость речи и элегантность манер. Вдобавок эмблемой аристократического происхождения служила и рапира столь необычайных размеров, что она не соответствовала бы молодости ее владельца, не обладай он сам исполинским ростом и конечностями, свидетельствовавшими о незаурядной силе и ловкости.

С вершины холма открывался великолепный вид на живописные деревушки, красные крыши и белую крепость Сомюра, но путешественникам было не до красот пейзажа. Нотариус потел с головы до пят, словно вытягивал деньги из должников, поставщик судового снаряжения из Пембефа тяжело дышал, а торговцы сардинами сердито ворчали. При этом, однако, они успевали обмениваться замечаниями относительно рыночных цен, налогов, хорошей и плохой погоды с точки зрения ее влияния на урожай, и опалы, которой подвергся суперинтендант финансов Фуке.[1] Учитывая, что падение этого казначея произошло много лет назад, едва ли можно было рассчитывать на осведомленность сельских жителей в придворных новостях. Молодой человек из Бель-Иля украдкой поглядывал на даму, спящую в карете.

Толчок экипажа разбудил ее, и юноша, опасаясь быть пойманным на месте преступления, отвел взгляд, устремив его на дорогу. Внезапно он остановился и окликнул возницу, шагавшего рядом с лошадьми.

— Что это за компания, друг мой?

Молодой человек указал на отряд из пятерых всадников, появившихся на дороге; их очертания выделялись на фоне ясного неба, подобно фигурам в театре теней. Четверо из них держали на коленях мушкеты, готовые к действию. Пятый, скачущий впереди и, очевидно, бывший командиром, не имел ружья, но солнце сверкало на высовывавшихся из кобуры рукоятках пистолетов и на длинной шпаге, болтающейся на бедре. Появление этого маленького отряда в те времена, когда на дорогах хозяйничали дерзкие разбойники, не предвещало ничего хорошего.

У Венсана Пакдрю, возницы экипажа, были суровое лицо и бесстрастный взгляд: его хитрость глубоко скрывало притворное простодушие. Нормандские мошенники в ловкости и изворотливости могли дать сто очков вперед всем прочим своим собратьям.

— Это отряд королевских мародеров, — спокойно ответил он на заданный ему вопрос.

— Королевских мародеров? — нахмурившись, переспросил юноша. — Странное название, но, несомненно, подходящее, ибо не хотелось бы думать, мэтр Пакдрю, что вы намерены шутить со мной шутки.

Произнося эту фразу, он положил на плечо нормандца руку такой тяжести, что рыцарь кнута едва удержался на ногах.

— Боже упаси, почтенный сударь, — ответил он подобострастным тоном. — Я никогда не лгу! Так называют здесь этот полк.

— Полк, состоящий на королевской службе, именуют подобным недостойным образом?

— Ничего не знаю, сударь, — ответил возница, придав своей физиономии предельно глупое выражение, — но клянусь, положа руку на сердце, что полк этот никогда не бывал на поле битвы.

— Не бывал на поле битвы? Тогда с кем же он сражается? Насколько мне известно, провинция Анжу еще не восстала против королевской власти… Как бы то ни было, — продолжал юноша, глядя на своих спутников, которые подошли ближе и прислушивались к беседе со смутным беспокойством, — нам нечего бояться, так как их ровно столько же, сколько нас, — пятеро, и игра будет равной.

Послышались возражения.

— Но у нас нет оружия! — воскликнул нотариус.

— Кроме того, — добавил торговец сардинами, — сражаться — не наше дело.

— Мы уважаемые торговцы и боимся ударов и ран, как чумы, — поддержал его собрат по профессии.

— Что касается меня, — включился в разговор поставщик судового снаряжения, — то я не поколебался бы послать в битву моих моряков и служащих, чтобы их там перебили всех до единого, но, к сожалению, они сейчас либо на кораблях в плавании, либо в конторах в Пембефе.

— Но скажите, мэтр Пакдрю, — осведомился нотариус, — вам известна эта воинственная компания?

— Известна, хотя я и не могу претендовать на близкое знакомство.

— Вы имеете в виду, что встречали их ранее?

— Да, и весьма часто, — ответил нормандец с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего. — Фактически, каждый раз, когда проезжал эти места.

— В таком случае, как они поведут себя по отношению к нам?

— Не беспокойтесь, — прервал его молодой дворянин. — Нам не придется долго ломать над этим голову, так как они скачут сюда галопом.

Действительно, маленький эскадрон, пришпорив лошадей, быстро поскакал вперед. На расстоянии ружейного выстрела от путешественников они остановились по приказу командира, который неторопливо двинулся дальше. Остальные выстроились в ряд, перекрыв дорогу. Физиономия каждого была явно отмечена клеймом грабителя. На загорелых щеках красовались нечесаные усы, из-под небрежно свисавших на лоб локонов на путешественников были устремлены наглые взгляды, многочисленные шрамы покрывали лица. Облик «королевских мародеров» довершали их экипировка, одежда и кони — худые, словно библейские тощие коровы.[2] Шляпы были мятыми и поношенными, широкие нагрудники кирас — ржавыми и потрескавшимися, сапоги отчетливо демонстрировали пальцы всадников. В то же время каждый обладал изрядным количеством оружия.

Капитан однако не выглядел таким оборванцем. В кружевных манжетах было лишь несколько швов, камзол из пурпурного бархата и алая перевязь только слегка поблекли, а испанские ботфорты оставались почти безупречными. Украшенная новой лентой шляпа с плюмажем была заломлена набекрень, эфес рапиры отполирован до блеска, а во внешности ощущалось нарочитое высокомерие, безотказно действующее на робких и новичков. Под крючковатым носом, напоминающим клюв хищной птицы, топорщилась пара лихо закрученных усов, седеющих на кончиках, губы казались искривленными циничной усмешкой. В окаймленных коричневыми кругами глазах, полуприкрытых отекшими веками, словно отражались все семь смертных грехов.

Приблизившись к пассажирам экипажа, он заговорил с преувеличенной вежливостью:

— Господа, прошу вас считать меня вашим самым покорным и преданным слугой.

— Точно так же вы можете рассматривать и нас, сударь, — ответил нотариус, взяв на себя роль представителя своих компаньонов, дрожащих, как осиновый лист.

— Ну, так как никто вроде бы не желает представиться, позвольте мне сделать это самому. — Здесь авантюрист поклонился. — Вы видите перед собой шевалье Кондора де Корбюффа, полковника на службе его величества. Говоря «полковник», я выражаюсь фигурально, ибо честь в наши дни не в почете, а между нами, армия настолько скверно укомплектована офицерами, что я и сам едва ли знаю, капитан я или полковник. Что же касается моего полка… хм, вернее отряда, то он в настоящее время состоит из четырех паладинов, которых вы видите за мной, а именно: Взломщика — моего лейтенанта, Вора — моего корнета, Грабителя — моего ординарца, и Карманника — моего горниста.

Эти странные имена заставили нотариуса задрожать еще сильнее, поставщика смертельно побледнеть, а торговцев сардинами обменяться отчаянными взглядами.

— Ныне, — продолжал шевалье, — я намерен пополнить список личного состава и набираю рекрутов. Все, в чем я нуждаюсь, — это экипировка, по этой причине я попросил и добился у прево[3] Сомюра чести сопровождать и охранять достойных господ, путешествующих по этим местам.

— Что? — воскликнул корабельный поставщик. — Вы имеете в виду, что явились только для того?..

— Чтобы сопровождать вас до города и защищать, если возникнет необходимость, от всех преступных посягательств на ваши жизни и ваши кошельки.

У всех вырвался вздох облегчения.

— И все это за ничтожное вознаграждение, — продолжал капитан.

— Э-э… за какое именно?

— Размеры будут предоставлены на ваше любезное усмотрение, но так как я должен ограничить щедрость моих клиентов рамками здравого смысла, то каждый заплатит согласно его внешнему виду и средствам.

— О!

Чувство удивления, отвращения и ужаса поочередно охватывало слушателей. Один из торговцев сардинами попытался даже явить собой пример героизма.

— Одну минуту! — возвысил он голос. — Предположим, что мы не нуждаемся в эскорте?

— Вот именно! — подхватил его коллега. — Предположим, что мы не домогаемся чести иметь вас в нашей компании?

— В таком случае, — ответил Корбюфф, — я более не отвечаю за ваши драгоценные персоны. Это открывает перед вами весьма мрачную перспективу, так как кругом рыщет немало негодяев, — продолжал он с напускной серьезностью, — у которых оружие куда длиннее совести и которые, повстречавшись с вами в таком безлюдном месте, подстрелят вас без малейших колебаний.

Капитан отдал приказ своей шайке, после чего послышалось щелканье взводимых мушкетных курков.

Нотариус едва не свалился без чувств, поставщик вытер рукавом пот со лба, а оба торговца сардинами пообещали своим святым патронам щедрые пожертвования в случае, если им удастся выбраться из этого осиного гнезда живыми и невредимыми.

Полковник королевских мародеров повернулся к вознице.

— Ну-ка, Венсан, — приказал он, — живо бери свою книгу и читай мне имена и описания твоих пассажиров.

Возница, уже державший книгу в руках, начал читать:

— Мэтр Либиниу, нотариус из Нанта…

— Отлично! — заметил Кондор с довольной ухмылкой. — Люди мантии, так же как и люди шпаги, состоят на службе у короля. Держу пари, что вы будете только рады возможности пожертвовать сотню пистолей на доспехи для моих героев. Кроме того, в качестве памятного подарка о нашей счастливой встрече, я без колебаний приму часы, которые высовываются из вашего кармана. Мои недавно украли в Париже — в приемной генерального контролера. Господин Кольбер,[4] увы, принимает у себя весьма пеструю компанию, о чем я имел удовольствие откровенно ему сказать.

Бросив шляпу на дорогу, он закричал:

— Мой дорогой нотариус, поручаю вам следить за кассой. Подходите, господа, и расплачивайтесь!

— Симон Прьер, судовой поставщик из Пембефа, — продолжал возница.

— Сто пистолей. Я не собираюсь оскорблять уважаемого торговца, оценивая его ниже рыцаря пера. К этой сумме, почтенный Прьер, соблаговолите добавить пару серебряных пряжек, столь ярко сверкающих на ваших башмаках. Мой благородный отец, Иларион де Корбюфф, всегда мечтал увидеть на ногах своего дорого мальчика такие пряжки, а желание отца — закон для сына.

— Ив Геринек и Пьер Трогофф, торговцы сардинами из Круазика…

— Пятьдесят пистолей с каждого — улов рыбы в этом сезоне был очень богатым. Кроме того, не забудьте о паре серег, которые вы носите и которые я преподнесу своим сестрам. Надеюсь, господа не принудят меня снимать их самому; у меня тяжелая рука, и боюсь, что прихвачу вместе с этими безделушками по кусочку ушей. — Говоря, он поигрывал кинжалом на поясе.

Оба торговца и корабельный поставщик поспешили последовать примеру нотариуса, бормоча при этом всевозможные проклятья, покуда достойный возница продолжал:

— Землевладелец Жоэль из Локмариа…

— Землевладелец? Где он? — осведомился грабитель, склонившись в седле.

— Это я, — отозвался юноша в бретонском костюме.

Как уже говорилось, Жоэль был весьма многообещающим молодым человеком. Гибкий и сильный, он, казалось, являл собой Геркулеса или Самсона в юности. И все же его лицо еще не выдавало будущего атлета, способного задушить гидру или унести на себе городские ворота.[5] Пышные локоны обрамляли красивые и правильные черты, в мягком взгляде серых глаз, словно в книге, читались искренность и честность, с губ, над которыми были едва заметны подрастающие усы, такие же светлые, как и волосы, не сходила мальчишеская улыбка, то веселая, то задумчивая.

Во время предшествующей сцены Жоэль стоял, прислонившись к одному из колес, неподвижный, но полный внимания, — карета, разумеется, остановилась, согласно приказу разбойника.

— Клянусь гордыней Люцифера! — воскликнул последний, окинув юношу взглядом. — У этого молодого петушка изрядные шпоры! Если он решит пополнить собой численность моего отряда, то я, черт побери, сделаю его своим адъютантом! Что вы скажете на это, приятель? Вы что, не поняли меня? — добавил он, так как Жоэль хранил молчание.

— Отлично понял.

— И вы согласны?

— Нет, потому что не имею желания кончить дни на виселице.

— У молодого человека есть чувство юмора, — проворчал Корбюфф, кусая усы, — а у меня слабость к веселым парням. Так что даю вам пять минут на то, чтобы принять решение…

— Какое именно? — спокойно осведомился его собеседник.

— Поступить ко мне на службу или уплатить компенсацию за потерю рекрута, столь сильного телом и бодрого духом. Ну, есть у тебя кто-нибудь еще? — обратился он к вознице.

— Да, мадемуазель Аврора дю Трамбле.

— О Боже, очевидно, какая-нибудь престарелая вдова! Должно быть, она весьма почтенного возраста, если принадлежит к семейству, некогда снабдившему Бастилию комендантом.[6] И где же эта почтенная дама?

— Вы говорите обо мне? — послышался нежный мелодичный голос.

Открыв дверцу кареты, женщина спрыгнула на песчаную обочину дороги.

На вид ей было не больше двадцати лет. Ее сильная гибкая фигура сделала бы честь самому роскошному придворному наряду, но сейчас она носила скромное дорожное платье.

Пышные темно-каштановые волосы напоминали корону, в которой поблескивали золотые блики. Взгляд темных блестящих глаз, казалось, проникал в самое сердце, а пленительная улыбка никого не могла оставить равнодушным. Спокойным шагом, не проявляя ни страха, ни слабости, она подошла к шляпе Корбюффа, почти доверху заполненной взносами ее товарищей по путешествию.

— Вот, сударь, деньги, которых вы ожидаете, — холодно промолвила она.

— Прошу прощения, мадемуазель, — приосанившись, заговорил Кондор, — но если бы я увидел вас, то без сомнения пропустил бы впереди этих господ. Хороши бы мы были, черт побери, если б не предоставляли соответствующие привилегии женскому полу, высокому званию и красоте!

Молодая девушка протянула руку и бросила в шляпу кошелек.

— Я отдаю вам половину денег, которые везу в город; другая половина принадлежит не мне, а двум сиротам, ради которых я и отправилась в это путешествие с целью вести тяжбу с родственниками и приобрести благосклонность судей. Хочу надеяться, что вы не окажетесь более алчными, чем первые, и более враждебными, чем вторые. — Все это было сказано с достоинством, даже с некоторой надменностью.

— Клянусь душой, прелестная просительница, — с насмешливой галантностью ответил полковник, подкручивая усы, — что и родственники и судьи капитулируют перед могуществом вашей красоты…

— Сударь!

— Таким образом я делаю вывод, что ваши сироты не будут нуждаться в сумме, которую вы желали бы сохранить при себе, и более того, — вам не понадобится бриллиант, сверкающий на вашем точеном пальчике, чтобы умолять и очаровывать.

— Я не в силах понять…

— А между тем все ясно: это кольцо чудесно подойдет и для пальчика моей возлюбленной. Вам не следует надеяться лишить меня его, равно как и второй половины суммы, которую вы мне столь любезно вручили.

Мадемуазель дю Трамбле устремила на разбойничьего капитана понимающий взгляд.

— Значит, вы намерены отнять у меня эту драгоценность и оставшееся золото…

— О Боже! Благодарите, что мои требования столь умеренны. Рыцари большой дороги потребовали бы много больше.

Аврора в отчаянии ломала руки.

— Повторяю, сударь: я отдала вам все свои деньги — остальные мне не принадлежат. Я представляю…

Покуда девушка держалась твердо и несколько высокомерно, разбойник прикидывался вежливым, но ее взволнованные мольбы пробудили в нем привычную наглость.

— Будет вам, — ухмыльнулся он. — Сироты не прогадают, имея такого очаровательного и красноречивого адвоката. Особенно, если вам удастся обзавестись в Париже достаточным количеством щедрых друзей.

Не понимая смысла его слов и видя, что алчный взгляд негодяя не отрывается от драгоценного камня на ее пальце, Аврора взмолилась.

— Но это кольцо вовсе не такое дорогое, как вам кажется. Для меня оно ценно просто как подарок…

— От поклонника, не так ли? Разумеется, это дар любви. Но черт возьми, вам не составит труда приобрести другого возлюбленного, который сделает еще более прекрасный подарок!

При этих словах девушка гордо выпрямилась, а в ее глазах сверкнул гнев.

— Трус! Только потому, что никто из присутствующих здесь мужчин не защищает меня, вы позволяете себе оскорблять даму!

И она закрыла лицо руками, словно обороняясь от дальнейших гнусностей рассматривающего ее головореза. В этой позе она казалась еще более привлекательной, и взгляд Корбюффа внезапно зажегся грубым вожделением. Двинув коня в сторону Авроры, он хрипло воскликнул:

— Так вы еще показываете здесь коготки? Ну что ж, значит, без насилия не обойтись! Я возьму у вас не только кольцо, но и поцелуй в качестве трофея.

— Прочь, или ты будешь наказан за свою наглость, мошенник! — послышался громовой голос, и в тот же миг железные руки сжали авантюриста мертвой хваткой, выдернув его из седла, словно он был малым ребенком.

— Помогите! — завопил полузадушенный негодяй.



Его четверо сообщников вскинули мушкеты, но Жоэль, ибо это был он, быстрым прыжком очутился между девушкой и полковником королевских мародеров, держа последнего в воздухе на вытянутых руках, словно охотник, показывающий кролика бешено лающей стае гончих, и закрывшись им, как щитом, от пуль, которыми ему угрожали нацеленные на него дула.

— Ну, что ж — спокойно сказал он, — стреляйте, если хотите, но вы только нашпигуете свинцом вашего главаря.

— Нет-нет, не стреляйте, во имя дьявола! — в отчаянии простонал Корбюфф.

Дула мушкетов поднялись вверх, но бретонец не опустил свой щит.

— Теперь, ребята, — продолжал он с тем же спокойствием, — поговорим о деле. Полагаю, у каждого из вас в ружье по пуле? Ну, я не возражаю купить их — все четыре.

Послышались протесты, а лейтенант Взломщик нетерпеливо осведомился:

— Сколько за каждую?

— За все — то, что мои спутники положили в эту шляпу.

Четверо бандитов обменялись удивленными взглядами.

— Все, что вам понадобится сделать, — продолжал тем временем молодой человек, — это разрядить ваши мушкеты вон в ту стаю птиц, и я тотчас передам вам вашу добычу. В противном случае берегитесь: при малейшем признаке сопротивления я сверну шею вашему капитану или полковнику — чины мне безразличны, когда я сворачиваю шею стервятникам, — а потом перебью его трупом вас всех — каждого в свою очередь, говоря словами моего достойного наставника, священника из Локмариа.

Во время этой тирады несчастный Корбюфф являл собой предельно жалкое зрелище. Куда только подевалась его циничная и зловещая усмешка! Маска хвастливого забияки упала, представив на всеобщее обозрение злобного труса. Тщетно извивался он в железных руках своего противника, которые, словно щипцы, по-прежнему держали его, защищая грудь бретонца от пуль грабителей. Последние совещались вполголоса.

— Ладно, по рукам, — заявил наконец Взломщик, сделав знак своим товарищам, после чего все четверо одновременно выпалили из мушкетов в воздух.

— Берите деньги, — сказал Жоэль, пнув шляпу носком сапога.

«Лейтенант» проехал вперед, спешился и схватил шляпу. Снова поспешно сев на лошадь с той же скоростью, он однако не вернулся к друзьям, поджидавшим его с жадными взглядами, а дал шпоры коню, свернул налево, перескочил канаву, отделяющую дорогу от луга, и поскакал прочь по полям.

— Мошенник! Предатель! Держите его! — завопили Вор, Грабитель и Карманник, протестуя таким образом против присвоения общего достояния, после чего, повинуясь внезапному импульсу, одновременно поскакали в погоню.

— Отдай наши деньги, ворюга! — хором орали охотники на человека.

— Наши деньги! — словно эхо, вторили им нотариус, судовой поставщик и торговцы сардинами, глядя, как похититель шляпы и ее содержимого, а также его преследователи исчезают за горизонтом.

Тем временем Жоэль поставил на ноги доблестного рыцаря большой дороги Корбюффа, все еще корчившегося в его руках.

— Теперь, мой капитан головорезов, покажите нам вашу шпагу. Не хочу убивать вас, не позволив защищаться.

— Господин Жоэль, прошу выполнить одно мое желание.

Услышав голос прекрасной путешественницы, юноша быстро обернулся. Так как это обращение сопровождалось благодарным взглядом, сердце нашего победителя затрепетало в груди, а щеки покрылись румянцем волнения.

— Буду счастлив выполнить любое ваше желание, — горячо отозвался он, с почтением сняв шляпу.

Настала очередь дамы покраснеть и опустить глаза.

— Позвольте ему уйти, — указала она на королевского мародера. — Я прошу об этом, как о любезности.

— Этому плуту? — воскликнул наш герой, качая головой. — Но, мадемуазель, ведь негодяй оскорбил вас, и я должен расправиться с ним у ваших ног.

— Вот как? — прервал Корбюфф, пытаясь держаться вызывающе. — Вы, очевидно, думаете, что если вам удалось внезапно стащить меня с седла, то… — Не договорив, он положил руку на эфес шпаги, но медленно и без особого энтузиазма, видя, что его противник уже наготове.

— О, не сражайтесь! — снова вмешалась Аврора.

— А почему? — возразил молодой человек.

— Разве вы не дали мне слово?

Но наш герой был упрям, как все бретонцы.

— Будьте уверены, — сказал он, — что если бы речь шла обо мне одном, я б подавил гнев, но ведь оскорбление нанесено даме. Старый солдат, который воспитал меня, часто повторял: если кто-нибудь обращается с женщиной без должного уважения в присутствии дворянина, его шпага должна сама собой выскакивать из ножен, и не возвращаться в них, покуда не будут принесены извинения.

— Так значит, вы отказываете мне?

— О, пожалуйста, просите меня о чем-нибудь другом.

— В настоящий момент это моя единственная просьба. Скажите, вы дворянин?

Помедлив, юноша с гордостью ответил:

— Я дворянин со стороны отца.

— А я, — Йоланда Анриетта Аврора дю Трамбле, дочь барона Луи Максимилиана дю Трамбле, бывшего почетным советником и представителем маршалов Франции в провинции Анжу, где мы сейчас находимся. Именем моего отца и моим собственным, а также суда чести, который он представлял, и всего дворянства, подчиненного его юрисдикции, я запрещаю вам скрещивать шпагу с этим забиякой-капитаном…

— О! — запротестовал Корбюфф.

— И заметьте: это уже не оказание мне любезности, ибо то, что я сказала, обязывает вас повиноваться так же беспрекословно, как если бы сержант полиции коснулся вашего плеча своим увенчанным короной жезлом, — я обращаюсь к вам именем короля и именем чести. Поставить себя на одну ногу с подобным субъектом означает лишиться дворянской чести, потерять самоуважение и достоинство, завещанное вам вашими предками, наконец, нанести сословию, к которому мы оба принадлежим, оскорбление, в сто раз более ужасающее, чем то, за которое вы так упорно стремитесь отомстить, — оскорбление, — закончила девушка, — которое я не прощу, покуда буду жива!

Едва Аврора напомнила Жоэлю о его дворянской чести и знатных предках, лицо юноши покрылось румянцем, он был удивлен и смущен эффектом, который произвели на него эти слова. С другой стороны, он имел слабое представление о знаменитом трибунале по вопросам чести, учрежденном в прошлое царствование с целью предотвращать дуэли между имеющими право носить шпагу и часто прекращавшем ссоры после рассмотрения жалоб.

— Согласен, — сказал Жоэль, выслушав девушку, и впечатленный ее решительным тоном, вложил шпагу в ножны. — Убирайся! — обратился он к Корбюффу, — и благодари даму за то, что я позволил тебе уйти целым и невредимым!

Пока юноша беседовал с Авророй, разбойник успел сесть на коня. Остальные путешественники не обращали никакого внимания ни на него, ни на разговор молодых людей. Они все еще глазели туда, где скрылись их «бедные денежки», благодаря заботам изобретательного Взломщика, которого тщетно преследовало на своих тощих клячах трио других бандитов.

Что касается возницы Пакдрю, то он рылся в пыли, надеясь найти хоть одну из украденных монет.

Ответом на обращение Жоэля был радостный крик Корбюффа, который, очутившись в седле, взял уздечку в зубы и вытащил из каждой кобуры по пистолету.

— Так вы проявили ко мне милосердие, дорогие голубки? Но я не собираюсь отвечать вам тем же!

Прицелившись, он одновременно выстрелил из обоих пистолетов. Но молодой человек с быстротой молнии закрыл собой девушку. На лбу его появилась полоска крови; пошатнувшись, он прижал руку к груди. Аврора громко вскрикнула.

— Прощайте, мой Гектор![7] — воскликнул разбойник со злобным торжеством. — Что касается вас, дорогая, то в следующий раз, надеюсь ничто не помешает нашей счастливой встрече!

Пришпорив коня, он помчался, как стрела, так что стоявшие на его пути нотариус, торговцы сардинами и корабельный поставщик покатились в пыли. Прежде чем самый легкий из них смог подняться на ноги, Кондор был уже далеко. Справедливости ради скажем, что все они, вместо того, чтобы устремиться в погоню, бросились на помощь юноше, которого поспешил поддержать Пакдрю. Но в этот момент случилось неожиданное: на землю упал не раненый Жоэль, который удержался на ногах и отверг предложенную помощь, а девушка. При виде крови, струящейся из раны на лбу ее защитника, сердце Авроры сжалось от боли. Она закрыла глаза, смертельно побледнела и стала падать так быстро, что молодой дворянин едва успел подхватить ее. Вне себя от беспокойства, вызванного этим внезапным обмороком, забыв о собственном ранении, он склонил над девушкой покрытое кровью лицо.

— Мадемуазель, придите в себя! Что случилось? Куда вы ранены? Во имя неба, говорите, умоляю вас!

Но ответа не последовало: обморок Авроры сменился истерикой. Судорожные движения сотрясали ее руки и ноги, из груди вырывался протяжный стон. Пакдрю и путешественники суетились вокруг, предлагая свои услуги.

— Похлопайте ее по спине, — изрек возница.

— У кого есть нюхательная соль? — осведомился нотариус.

— Стакан сидра приведет ее в чувство, — посоветовал Геринек.

— С перцем и пряностями, — добавил его товарищ.

Наиболее простое средство было предложено судовым поставщиком.

— Самое лучшее — плеснуть на нее холодной водой.

В этот момент послышался звук приближающегося по дороге экипажа.

— Если там есть врач, тогда все в порядке, — заметил нотариус.

Все обернулись, дабы увидеть, что небеса — или нечто иное — посылают им.

Глава II

ДВА СТАРЫХ ДРУГА

Когда произошло столкновение с разбойниками, приближавшаяся карета находилась всего в четверти мили от наших путешественников. Она была запряжена четверкой первоклассных почтовых лошадей, чьи копыта высекали искры из дорожных камней. Вокруг галопировало полдюжины рослых смуглых лакеев, отличавшихся военной выправкой, при шпагах и с мушкетами на седельных луках.

Внутри кареты на заднем сиденье расположился старый дворянин, все еще носивший волосы до плеч, длинные усы и эспаньолку по моде царствования Людовика XIII.

Этот достойный господин обладал весьма примечательной внешностью. Его орлиный профиль сохранил красоту: широкий лоб, придававший лицу величественное выражение, совершенную линию рта, чудом дожившие до столь преклонного возраста великолепные зубы, угловатый и выдающийся вперед, но безупречный по форме подбородок, а блестящие темные глаза и точеные изящные руки и ноги составили бы предмет гордости любой принцессы. Он был облачен в черный бархат, маленькая шапочка, очевидно, прикрывала выбритую, как у священника, макушку.

Тем не менее волосы на его голове были белыми, как снег, а усы и бородка — почти такого же цвета. Хрупкая фигура, казалось, вот-вот переломится надвое. Желтоватый цвет лица удовлетворил бы вкус любителя древностей. Нос был скорее крючковатым, чем орлиным, лоб — изборожденным морщинами, а губы — столь тонкими, что рот выглядел, как ножевой разрез. Опущенные отекшие веки скрывали пламенный взгляд, а воскового оттенка руки потрескивали в суставах, словно конечности скелета, наполовину утопая в пышных кружевах.

Напротив пожилого дворянина, на переднем сиденье, дремал другой старик, отличавшийся от первого тучностью и дородностью.

С дворянином он держался, как старый слуга — фамильярно и одновременно почтительно. Возраста он был того же, что и его господин, и также был одет в черный костюм, напоминавший церковное одеяние. Он с достоинством носил его на своем округлом теле, которому сытое житье придало облик монастырского настоятеля добрых старых дней. Физиономия его была под стать фигуре. Одутловатые щеки скрывали маленький курносый нос, подбородок казался растущим не из человеческой плоти, а из груды слоеного теста, грозящего ослепить старика своим количеством. Волосы, такие же седые, как и у его попутчика, были коротко острижены в кружок (что придавало ему ханжеский вид), на лбу почти соприкасаясь с бровями. Мы должны напомнить читателю, что лоб этого персонажа, даже в те времена, когда он был более открыт, никогда не превышал полутора дюймов.

В тот момент, когда мы приступили к их описанию, хозяин сидел, задумавшись, а слуга все еще дремал.

— Господин Базен! — воскликнул дворянин, когда карету тряхнуло.

— Ваше преосвященство звали меня? — пробормотал лакей, открыв глаза;

— Вы забываете, мой дорогой Базен, — с улыбкой ответил дворянин, — что я уже не «преосвященство», что прошло уже много лет с тех пор, как я был епископом ваннским, и что я отказался принадлежать к Воинствующей церкви, предпочитая спасению других заботу о собственной персоне.

— Боюсь, — вздохнул толстяк, — что последней цели вы достигли бы скорее путем покаяния, в то время как мы покинули Мадрид, где жизнь текла столь безмятежно, и скачем, не разбирая дороги, вместо того, чтобы проводить в молитве и покое остаток дней, которые нам отведено прожить в этом мире.

— Должен заметить, в связи с вашим замечанием, что мы движемся очень медленно, а мне нужно прибыть к месту назначения как можно скорее. Попросите форейторов поторопиться!

— Но мы едем окольным путем! Дорога ухабистая, и лошадь может свалиться. Вашему превосходительству следует помнить, что если карета опрокинется, то в вашем возрасте это происшествие может оказаться роковым.

Его превосходительство беспечно пожал плечами.

— Говорите за себя, мэтр Базен. Вам, действительно, семьдесят пять лет, а мне только дважды по тридцать восемь — я уже неоднократно повторял вам это!

— Но, господин герцог…

— Стоп! — нетерпеливо прервал герцог д'Аламеда. — Делайте, что вам говорят, и перестаньте именовать меня титулом, который привлечет внимание любопытных. Помните, что я должен сохранять строжайшее инкогнито, покуда мы не доберемся до Парижа.

— Тогда как же мне вас величать?

— Называйте меня шевалье д'Эрбле.

— «Называйте меня шевалье д'Эрбле», — повторил слуга, ломая в отчаянии руки. — Боже милостивый, как во времена скачек во весь опор, дуэлей и прокалывания людей шпагой и кинжалом! В самом деле, почему бы моему господину не возвратить вместе с прежним именем и старые привычки, шпагу, сапоги и плащ королевских мушкетеров?

Пожилой дворянин покачал головой.

— Нет, Арамис более не существует, — прошептал он, словно обращаясь к себе самому. — Он мертв, как и его три друга, брата и товарища по оружию! Арамис обратился во прах вместе с Атосом, Портосом и д'Артаньяном. Как могло произойти, что ни один из них не оставил сына или хотя бы дочери, которые унаследовали бы их славное имя? Мне кажется, что где-то все же должна существовать искра этой славы? О, если бы это было так, с какой бы радостью я лелеял ее и раздул в яркое пламя, дабы люди, озаренные его светом, могли постичь тот блеск, который мы четверо отбрасывали на корпус королевских гвардейцев и на всю французскую нацию! — Вслух же он сухо произнес: — Повторяю: в настоящее время я желаю именоваться шевалье д'Эрбле.

— Ваше желание будет исполнено, — проворчал толстяк, чьи солидные габариты, в отличие от его товарища по должности, достойного Мушкетона, не сопутствовали добродушию и жизнерадостности. — Сказано достаточно. Подчинимся приказам… ээ… шевалье. Но если мы собираемся снова окунуться в жизнь, полную приключений, то я вручу вам прошение об отставке. Несмотря на возраст, не имею ни малейшего желания так скоро соединиться в вечной жизни с моими бедными друзьями, Планше, Гримо и Мушкетоном, которых безвременно отправило туда чувство долга, навлекшее на них жестокие удары!

Глава III

СТРАННЫЙ ЛЕКАРЬ

Как мы уже упоминали, шум приближавшейся кареты всполошил путешественников, суетившихся рядом со стоящим экипажем над мадемуазель дю Трамбле. Спустя несколько минут в облаке пыли появилась карета шевалье д'Эрбле, быстро мчавшаяся вперед с грохотом, подобным раскатам грома. Когда она приблизилась к находившимся посреди дороги даме и ее спутникам, форейторам и эскортирующим лакеям пришлось пустить лошадей, чьи удила были белыми от пены, в обход.

— Прочь с дороги! — закричали лакеи и форейторы, в то время как пожилой дворянин осведомился, высунувшись из окна:

— В чем дело?

— Стойте, кто бы вы ни были, — заговорил Жоэль, — и помогите нам. Этой молодой даме плохо.

— Даме плохо? Придержите лошадей, ребята! Сию минуту, сударь, я буду к вашим услугам.

Приказание было исполнено. Дверь кареты открылась, и шевалье соскочил на землю с легкостью, удивительной для его возраста. Быстро подойдя к нашему герою, он с удивлением воскликнул:

— Вы ранены?

— Пустяки — просто царапина. Прошу вас, не обращайте на меня внимания.

Старый дворянин устремил на открытое и честное лицо Жоэля такой взгляд, будто юноша напомнил ему кого-то, однако вскоре его внимание привлекла поразительная красота девушки, находившейся в объятиях бретонца. Отвернувшись от молодого человека, шевалье не смог сдержать восторженного восклицания.

— Будьте спокойны, — сказал он после краткого осмотра. — Никакой опасности нет. Девушка просто под воздействием нервного приступа, часто вызываемого у особ женского пола сильными эмоциями. Не будучи великим лекарем, я все же полагаю, что смогу исцелить ее. — Возвысив голос, он позвал: — Эй, вы, Эстебан, Педрильо, принесите мантию, а вы, Базен, дайте мне мою дорожную аптечку.

Требуемые предметы тотчас были принесены.

— Расстелите мантию на земле и положите на нее молодую даму, — продолжал импровизированный лекарь. — Вот так! Теперь кто-нибудь встаньте на колени рядом с ней и поддерживайте ей голову.

Жоэль никому не мог уступить выполнение этих распоряжений. Шевалье д'Эрбле вынул из своего чемоданчика нож с бронзовым лезвием и маленький хрустальный флакончик. Склонившись над мадемуазель дю Трамбле, он с величайшей осторожностью разжал ей ножом зубы. Преодолев спазм челюстных мышц, шевалье поднес флакон к губам девушки, влив в полуоткрытый рот две капли содержащейся в нем жидкости. Вскоре румянец начал возвращаться на бледные щеки Авроры, дыхание стало легче, стоны и судороги прекратились.

— Разве я не говорил вам? — заметил неожиданный помощник, поднимаясь на ноги. — Это успокаивающее средство отлично действует в подобных случаях. Теперь наша больная вне опасности.

— Но она еще не открыла глаза, — возразил бретонец.

— Потому что вслед за возбуждением естественно наступает прострация, но мадемуазель будет недолго приходить в себя, и ей не стоит бояться последствий этого неприятного явления, которое, как я уже говорил, весьма свойственно ее полу. Но, — продолжал шевалье, снова почувствовавший необъяснимый интерес к молодому человеку, — не считаете, что и вашей раной также следует заняться?

— Раной! — воскликнул Жоэль, беспечно махнув рукой. — Повязка, пропитанная водой с солью, не оставит от нее и следа. Это всего лишь царапина — пуля просто скользнула по виску.

— Но в вас выстрелили дважды, — заметил нотариус с профессиональной точностью.

— Что же стало со второй пулей? — поинтересовался Симон Прьер.

— Мне кажется, она попала вам в грудь, — подхватил возница.

— Мы даже видели, как вы пошатнулись, — добавили оба торговца сардинами.

После заявления, что даме не грозит опасность, юноша, казалось, вновь обрел присущее ему добродушие.

— Да, — весело подтвердил он, — мошенник хорошо прицелился. Пуля ударила меня под ребра, но расплющилась о кожаный пояс, скрывающий надежно, как в банке, мое маленькое состояние в пятьсот ливров. Если бы это были бумажные деньги, пуля, наверняка, продырявила бы их, и мой желудок дал бы течь, что, по-видимому, помешало бы нормальному пищеварению. А так я отделался ушибом, хотя удар был довольно сильный.

— Поздравляю вас со спасением, — искренне произнес пожилой дворянин. — Вы поместили деньги в такое место, где они сослужили вам хорошую службу! Я знал только одного человека, способного устоять на ногах при таком ударе. Мне бы хотелось узнать все о случившемся, — продолжал он, взглянув на большие старомодные часы, украшенные бриллиантами, — но время не ждет, а наша пациентка, кажется, все еще требует внимания. Кстати, это ваша сестра? Или вы имеете счастье назвать ее невестой?

— Я познакомился с ней, путешествуя в ее обществе последние двадцать четыре часа.

— Вам известно, куда она едет?

— Думаю, в Париж, как и все мы.

— Среди присутствующих здесь есть ее родственники?

Окружающие отрицательно покачали головами.

— В таком случае, — заявил шевалье, — я предлагаю доставить мадемуазель в безопасности к месту назначения.

— Вы хотите забрать ее? — воскликнул Жоэль.

— О, — улыбаясь ответил хозяин Базена, — только до цели путешествия. Где вы будете менять лошадей в Сомюре? — спросил он у Пакдрю.

— В гостинице «Золотая цапля» на улице Сен-Жан, где путешественники остановятся передохнуть.

— За сколько времени можно туда добраться?

— По крайней мере, за час.

— Ну, вы найдете там свою попутчицу, доставленную в моей карете, примерно за час до вашего прибытия. Это время понадобится ей, чтобы отдохнуть и принять помощь служанок, которая может потребоваться даме в подобном состоянии.

Кучер поклонился, словно говоря: «Как будет угодно вашей милости».

Д'Эрбле махнул рукой слугам, приказывая внести девушку в его карету.

— Усадите ее на мое место, — сказал он. — Я сяду рядом с Базеном на переднее сиденье.

Когда два лакея направились к мадемуазель дю Трамбле, чтобы выполнить распоряжение, Жоэль шагнул вперед, встав между ними и девушкой, все еще лежащей без чувств на мантии.

— Но… — неуверенно начал он.

Пожилой дворянин устремил на него такой надменный взгляд, что молодой человек умолк, не в силах продолжать свой протест.

— Мой юный друг, — спокойно произнес шевалье, — надеюсь, мне не придется спрашивать, по какому праву вы намерены воспрепятствовать этому акту милосердия?

Пристыженный Жоэль опустил голову.

— Не нужно оправданий! — продолжал шевалье д'Эрбле, покуда лакеи вносили Аврору в карету. — Я принимаю в качестве извинения сожаление, написанное на вашем лице, и искренне прощаю сомнение в том, что дама будет в полной безопасности под моей опекой.

Примерно полчаса спустя карета шевалье остановилась у гостиницы «Золотая цапля» в Сомюре.

Топот лошадей, тяжело дышащих, с вздымающимися, покрытыми пеной боками, звяканье колокольчиков на их шеях, щелканье кнутов форейторов и крики спешившихся лакеев «Эй, кто-нибудь!» побудили хозяина, мэтра Эрмлена, его жену, двух дочерей и всех домочадцев выбежать навстречу путешественнику, чье прибытие было столь шумным и великолепным.

— Мне нужен хозяин, — потребовал из кареты шевалье д'Эрбле.

— Это я, сударь, — ответил мэтр Эрмлен, продолжая кланяться, словно цирковой клоун.

— Приготовьте лучшую постель в вашей лучшей комнате.

— Конечно, ваша милость. — И хозяин добавил с гордостью: — Лучшая постель, сударь, находится в лучшей комнате — то есть в моей собственной.

Оставив это заявление без внимания, шевалье спустился на землю и, обернувшись, галантно предложил руку мадемуазель дю Трамбле.

— Пойдемте, дитя мое.

Девушка также вышла из кареты — она уже полностью пришла в себя, но нуждалась в поддержке, будучи слабой и бледной после недавнего шока.

— Право, сударь, я не знаю, как отблагодарить…

— Ни слова об этом! — прервал старый дворянин, приложив палец к губам. — Ваш лекарь категорически запрещает вам утомлять себя разговорами. — Подозвав хозяйских дочерей и горничную, он велел им позаботиться о даме. — Покажите мадемуазель комнату, которая предоставлена в ее распоряжение. Мой лакей будет сопровождать вас, чтобы дать знать, если потребуется мое присутствие. Идите, моя очаровательная пациентка, — обратился шевалье к Авроре, — и отдохните как следует, ибо вы в этом нуждаетесь. Я сообщу вам, когда сочту, что вы в состоянии возобновить путешествие. И тогда я позволю вам выразить мне благодарность за услугу, которую, как бы то ни было, любой дворянин оказал бы вам на моем месте.

С признательностью улыбнувшись ему, мадемуазель дю Трамбле вошла в гостиницу, опираясь на руку госпожи Эрмлен, за которой следовали ее дочери, а также Базен, ворчавший что-то себе под нос по поводу приключившейся с ними истории и свалившейся на него ноши.

Шевалье намеревался удалиться к себе, когда какой-то человек, сидящий на каменной скамье у двери, встал и поклонился ему.

— А! — воскликнул пожилой дворянин. — Если не ошибаюсь, мы повстречали в Сомюре господина де Буалорье. Впрочем встретиться с вами приятно в любое время и в любом месте.

— Позвольте мне также выразить удовольствие, — ответил Буалорье, кланяясь вновь, — от неожиданной встречи с…

— Шевалье д'Эрбле, — окончил за него путешественник, многозначительно подчеркивая титул, которым он желал именоваться.

Кивок Буалорье подтвердил, что он понял намек. Это был уже немолодой человек, лицо которого свидетельствовало о серьезности и сдержанности. Обутый в сапоги со шпорами, словно королевский курьер, он был облачен в бархатный охотничий костюм и шляпу с пером и лентами. Пожав руку вновь прибывшему, Буалорье заговорил громким голосом, с явным намерением быть услышанным:

— В этом городе у меня назначено свидание с другом, с которым я собирался поохотиться на оленей, но какие-то дела, должно быть, задержали его в поместье, так что я тщетно прождал два дня.

— И вы отчаянно скучаете?

— Вот именно! Я уже начал терять терпение и хотел покинуть город.

— Если у вас нет возражений, то вы могли бы оказать мне честь и составить компанию на этот вечер.

Продолжая непринужденно беседовать, оба направились в столовую.

— Соблаговолят ли господа отобедать под моей крышей? — осведомился хозяин, кланяясь важным постояльцам так, словно его спинной хребет был на шарнирах.

— Будь я проклят, но ваш вопрос отлично выражен, — заметил шевалье, — и отдает придворными манерами. Никак не ожидал найти в Сомюре Версаль!

— Дело в том, — с гордостью ответил хозяин, — что я не всегда жил в сельской местности — ранее я был поваром маркиза де Вильруа.

— Королевского конюшего и одного из самых больших гурманов во всей Франции? Разрази меня гром, здешняя пища обещает быть весьма аппетитной! Не хотели бы вы отведать ее вместе со мной, мой дорогой господин де Буалорье?

— Как вы можете в этом сомневаться? С величайшей охотой! Сидеть с вами за одним столом будет для меня и честью, и удовольствием.

— Тогда решено, — заявил господин д'Эрбле, оборачиваясь к хозяину. — Мы будем обедать, друг мой. Подавайте еду через полчаса и действуйте не опасаясь, что мы станем слишком пристально изучать счет. Отправляйтесь на кухню! А тем временем этот дворянин и я возобновим старое знакомство.

— Иду, господа, и клянусь, что вы будете довольны. — И обрадованный хозяин-повар удалился со множеством поклонов.

Глава IV

КАК КОРОЛЕВСКИЕ ФАВОРИТКИ ПОКИДАЮТ ЭТОТ МИР

Как только дверь за хозяином закрылась, пожилой дворянин быстро повернулся к своему гостю и тихо осведомился, оставив недавний игривый тон:

— Полагаю, вы прибыли сюда с единственной целью повидать меня, не так ли, Буалорье?

— Совершенно верно, господин герцог, — последовал почтительный ответ.

— И вы приехали по поручению отца Лашеза, королевского духовника?

— Это он указал мне путь, которым вы решили следовать в Париж.

— Морской путь — через Байонну и Сен-Назер…

— Он и послал меня к вашей светлости, а я стал поджидать вас в этом городе, так как был уверен, что здесь наша встреча не привлечет внимания.

— Вы поступили правильно. Ибо по крайней мере некоторое время мое возвращение во Францию должно храниться в тайне от короля и двора. Вы привезли мне новости?

— Да, монсеньер.

— И судя по вашему тону, серьезные?

— Весьма серьезные. Судите сами — королевская фаворитка мертва.

— Мадемуазель де Фонтанж мертва?

— Увы, это так!

— Ей ведь едва ли больше двадцати! Ужасно! Это не может быть правдой!

— К сожалению, это правда, и я уполномочен преподобным отцом познакомить вас с обстоятельствами таинственного происшествия.

— Вы говорите, таинственного?

— Да, в этой истории будет нелегко разобраться.

Нахмурившись, путешественник опустился на стул. Взмахом руки он пригласил курьера сесть и вновь заговорил, склонившись к собеседнику, как будто опасался, что стены имеют уши.

— Ну, довольно фантазий! Мне нужны факты. Расскажите мне все, не опуская никаких подробностей, которые могли бы просветить меня.

— Новая Лавальер, — медленно начал Буалорье, — совершила три ошибки: она оскорбила госпожу де Монтеспан, выставляя напоказ свой триумф — то, что она отвоевала у нее короля, и гордая Атенаис…

— Я знал ее, как мадемуазель де Тонне-Шарант, — вмешался слушавший его рассказ.

— …не смогла этого простить. Второй ошибкой было то, что она взяла к себе на службу лакея, ранее состоявшего в услужении у ее побежденной соперницы, а третьей — что однажды вечером, когда ей было жарко и хотелось пить, она приняла из рук этого парня чашку молока и выпила ее залпом.

Тот, кого некогда именовали Арамисом, не отличался чувствительностью. Сердце его засохло, как и у всех стариков, которые ранее были ярыми поклонниками прекрасного пола и имели у него успех. Без содрогания слушал он трагическую историю несчастной «королевы на день», безжалостно вырванной из жизни в самом расцвете молодости, красоты и монаршей благосклонности.

— Так-так, — всего лишь заметил он. — Должен сказать, что вы выдвинули ужасное обвинение.

— Это не мои домыслы, а всеобщее мнение, неофициально циркулирующее при дворе и в городе. На такой вывод указывают обстоятельства, обнаруженные в ходе дознания. Его величество поручил министру полиции Ларейни и его Огненной палате[8] расследовать историю с массовыми отравлениями, ужаснувшими всю столицу.

— И что показало это расследование?

— Твердо установлено, что госпожа де Монтеспан пыталась устранить соперницу при помощи отравленной одежды и перчаток, которыми ее снабдили два негодяя, а именно: слуга по имени Романи и приказчик лионского торговца шелком по имени Бертран, и после обращения к профессиональной отравительнице, известной под кличкой Ла Филастр, маркиза решила в деле избавления от мадемуазель де Фонтанж положиться на небезызвестную Ла Вуазен, сама оставаясь в тени. В качестве сообщницы она использовала свою служанку Дезейе.

— Разве эта Ла Вуазен не была судима, приговорена и казнена?

— Да, монсеньер, и весьма поспешно, дабы она не заговорила.

— А я думал, ее подвергли пытке, чтобы развязать язык…

— Так и поступили, монсеньер, но согласно пришедшему из Сен-Жермена приказу короля, ее показания были записаны отдельно от официальных свидетельств, чтобы король мог уничтожить их, без предъявления трибуналу в королевском арсенале. Также поступили и с показаниями Ла Филастр. Допрос Романи и Бертрана был отложен. Наконец, министр Лувуа[9] организовал встречу короля с его отвергнутой любовницей, во время которой последняя перешла от рыданий к встречным обвинениям и держалась весьма высокомерно.

Шевалье д'Эрбле раздраженно махнул рукой.

— Нетрудно представить себе эту беседу, — флегматично заметил он. — Монарх допрашивает свою фаворитку, требуя от нее признания в совершенном преступлении, получает возмущенный отказ и не может добиться даже признаков раскаяния. Обвиняемая начинает рыдать. Вскоре, согласно неминуемой женской тактике, она переворачивает все с ног на голову — переходит в наступление и укоряет своего судью в неверности, как в первопричине ее ложных шагов и преступления. На них ее толкнули ревность, неумеренная страсть, пожирающее пламя любви! Мужчины охотно прощают преступления с подобными мотивами. Людовик, уверивший себя в том, что он бог, и только улыбающийся тем, кто говорит ему это, хотя ему следовало бы смеяться над ними, — такой же человек, как и другие. Могу легко себе вообразить, что он верит этим заявлениям и поглощает такое обожание и низкопоклонство, как нектар. В конце концов, случившееся — всего лишь скандал в гареме. Одна султанша убивает другую, чтобы единолично обладать всеобщим идолом! Это только льстит его гордости. Ибо ваш Юпитер, чьи нахмуренные брови способны потрясти Европу, слабее школьника простодушней посыльного, доверчивей парижского лавочника, когда затрагивают его чувства и щекочут самолюбие. В результате он все прощает, объявляет гордую Атенаис оправданной, и она занимает при дворе еще более твердое и могущественное положение, чем когда-либо.

— Настолько могущественное, — подтвердил Буалорье, — что империя и Соединенные провинции[10] находят вполне естественным советоваться с ней при посредстве послов.

Опытный заговорщик изумленно уставился на говорившего.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

— То, что посланники принца Оранского[11] и венского двора совещались с королевской фавориткой об условиях мира, который вскоре будет подписан.

— Мира! — вздрогнув, повторил господин д'Эрбле. — Мы собираемся подписать мирный договор? Да вы в своем уме, мой бедный Буалорье?

— Мир будет подписан, монсеньер. Уже установлено, что город Нимвеген[12] станет местом встречи полномочных представителей, которые обсудят условия.

— Стойте! А как же Испания, которую я представляю, и которая вошла в коалицию против Людовика XIV только по настоятельным просьбам императора и штатгальтера, — Испания не должна быть информирована о событии подобной важности?

— Об этом еще неизвестно ни в Сен-Жермене, ни в Гааге, ни в Вене. И тем не менее, все достаточно определенно. Голландия готова первой выйти из коалиции. Вильгельм Нассау направил в Париж агента с поручением вручить госпоже де Монтеспан подарок в виде десяти тысяч дукатов, если она убедит его величество не быть суровым к Голландской республике, которая больше всех пострадала от войны и больше всех истощена.

— И как маркиза отреагировала на предложение?

— Она ответила, что сделает все, от нее зависящее, чтобы убедить его величество покинуть оккупированные территории, уступить Маастрихт и компенсировать половину расходов на компанию.

— А император — что он просил и сколько заплатил?

— Он положил к ногам фаворитки годовой доход в десять тысяч флоринов, за что она обещала возвратить Филипсбург.

— А Карл II,[13] мой августейший повелитель, какое он принимает участие в этом дележе? — не без иронии осведомился д'Эрбле.

— Очутившись в изоляции, король Испании будет вынужден принять эти условия и, возможно, уступить Франции Бургундию и другие области, которые…

— Нет нужды уточнять — аппетит приходит во время еды. Решительно, королю Людовику не следовало выбирать своей эмблемой солнце — внешне походящий на это светило краб с распростертыми клешнями подошел бы ему лучше. — С помощью пальцев старый герцог изобразил упомянутое членистоногое, при этом его суставы затрещали. — Как вы узнали обо всем этом? — спросил он, наконец.

— Горничная маркизы, Дезейе, всецело предана нам, она передала отцу Лашезу копии писем, которыми обменивались ее хозяйка и оба посла.

— Да здравствует переписка — оригиналы уходят по почте, но копии остаются.

Последовало молчание, которое вновь нарушил опытный интриган, нахмурив брови и понизив голос:

— Господин де Буалорье, задуманное не должно свершиться. Я родился во Франции, но Испания также стала моей родиной, приютив меня, когда я был беглецом, объявленным вне закона, когда из Бель-Иля меня изгнали огнем и мечом по приказу Людовика XIV. Я не могу позволить, чтобы моя вторая мать была унижена, как ради нее самой, так и в значительной степени ради себя самого. Испания — прежде всего католическая держава, уменьшение ее влияния в европейском сообществе препятствует нашему правому делу. Не забывайте также, что союз Франции с голландскими кальвинистами и германскими лютеранами нанесет страшный удар ордену Иисуса, к которому мы оба принадлежим и главой которого я являюсь. Наш враг — протестантизм. Он приносит с собой дух свободомыслия, который подрывает могущество церкви, основанное на вере огромных масс людей. Долгое время Франция стояла во главе Европы. Если протестантизм укрепится здесь — а это уже произошло в Севеннах — если он распространится и возьмет верх, тогда он создаст мировую империю. Нас будут преследовать, сыны Лойолы,[14] спасаясь, рассеются по свету и с позором исчезнут, найдя убежище в изгнании, подобно Кальвину,[15] в темнице, подобно Лютеру,[16] а то и на погребальном костре, подобно Гусу[17] и Доле.[18]

— Видит Бог, я разделяю ваши мысли и ваши опасения, — заметил курьер, — но что мы можем сделать, дабы предотвратить все это?

Бывший мушкетер улыбнулся одной из тех улыбок, которые околдовывали и одновременно сбивали с толку «Мари Мишон» полстолетия назад.

— Разве я не в авангарде сражения? — отозвался он. — Коль скоро вы известили меня, все в порядке. Кто предупрежден, тот вооружен. Безоружный, я был бы вынужден вести жестокую войну, вооруженный, я буду куда сильнее в своей единственной атаке. Неужели ныне забыто, что я победил Ришелье, великого человека, и одолел Мазарини, великого политика? Правда, в те времена у меня были такие помощники, каких теперь не найти. — Тень мелькнула на челе того, кто достигал самых возвышенных целей в компании трех мушкетеров, когда они во главе с д'Артаньяном строили планы и осуществляли их. — Все же я один смог извлечь из темницы, куда его поместили в интересах государства, брата-близнеца царствующего монарха второго сына Анны Австрийской, кем и заменил на французском троне коронованного любовника Лавальер, Фонтанж и Монтеспан. Предприятие было невероятным, неслыханным, даже, если хотите, безнадежным, но оно бы осуществилось, если только не разбилось бы о честность и благородство этого глупца Фуке! Ну, что ж, он и по сей день искупает свои нелепые великодушие и преданность в замке Пиньероль, а несчастный принц, который подвел меня в критический момент, — свою слабость, пребывая в железной маске, если только он не был убит в какой-нибудь отдаленной крепости. Пускай же гниют заживо те, кто сломались, будучи моими важнейшими орудиями. Поверьте, Буалорье, человеку, выполнявшему столь великие задачи и мерявшемуся силами с такими могущественными противниками нечего опасаться придворной куклы.

Из-за нехватки дыхания бывший революционер и епископ ваннский и вечный интриган прервал рецидив юношеского пыла. После паузы он продолжал более спокойно и неторопливо:

— Несчастная Фонтанж была бы для нас драгоценным орудием, а ее умственное убожество послужило бы лучше, чем разум всего семейства Мортмар.[19] Но нам придется заменить инструмент, вышедший из строя, другим. Мы должны удалить союзницу императора и Вильгельма Нассау. Нам нет нужды унижаться, обращаясь за помощью к преступникам, которые изготовляют яды, и к еще большим негодяям, которые подливают эти яды в питье. — Он произнес это без малейших угрызений совести, ибо не помнил подробностей смерти францисканца от снадобья, принятого им в Фонтенбло, что помогло Арамису стать генералом ордена иезуитов. — Мы победим маркизу ее же собственным оружием, противопоставив ей в сердце короля женщину, чьи чары более обворожительны и опьяняющи. Это существо будет не менее покорным, чем Фонтанж, и станет действовать в наших интересах.

— Отец Лашез и я уже думали об этом, но осуществить подобное не так легко, как можно себе представить. Вспомните: все придворные красавицы, пытавшиеся пленить непостоянного монарха, не смогли управлять им; царствование некоторых, вроде Субиз и Людр, было совсем кратким.

— Поэтому я и не собираюсь искать нашу Цирцею[20] при дворе.

— А где же еще можно найти женщину, способную очаровать короля?

— Еще не знаю, но не беспокойтесь: если я должен найти что-либо, то это обязательно появится.

— Да услышит небо вашу светлость!

— Царь царей откроет уши нижайшему. Если я и не буду услышан, то не из-за недостатка молитв, — промолвил Арамис со своей улыбкой Сфинкса. — А пока что, давайте пообедаем без дурных предчувствий, — беспечно добавил он. — К счастью наш хозяин уже идет сообщить, что обед подан.

Это и в самом деле был Эрмлен, который с множеством поклонов осведомился, желают ли господа обедать в общей столовой.

— А почему бы и нет?

— Потому что другой стол у окна обычно занимают путешественники из нантского экипажа.

— Ну так что же? Хорошая компания нам не помешает, — любезно ответил старый дворянин.

Несколько минут спустя звон колокольчиков, топот копыт и громыхание колес возвестили, что экипаж, задержанный разбойниками, наконец прибыл.

Глава V

НУЖНА КОРОЛЕВА — «С ЛЕВОЙ РУКИ»[21]

Очевидно, пассажиры экипажа изрядно проголодались, ибо они почти сразу же направились в столовую. Последним туда вошел молодой дворянин, так как он задержался в кухне, чтобы смочить свои раны простейшим лекарством в виде воды с солью, которое, вполне возможно, обладало столь же целебными свойствами, как и знаменитый бальзам, полученный госпожой д'Артаньян от цыганки. Окинув комнату взглядом, Жоэль заметил господина д'Эрбле, уже приступившего к супу.

— Сударь, — спросил юноша подойдя к нему, — не будете ли вы любезны сообщить мне, когда я смогу повидать мадемуазель дю Трамбле?

— В настоящий момент дама отдыхает, — ответил шевалье, — но я имею все основания полагать, что вскоре она сможет возобновить путешествие.

— Я вам искренне благодарен, — продолжал молодой человек. — Позвольте мне принести вам извинения за… за… — он запнулся, — за дурную мысль мелькнувшую у меня в голове.

Герцог улыбнулся мягкой и дружеской улыбкой.

— Вы, разумеется, подумали, что я бежал с вашей прелестной попутчицей.

Жоэль опустил взгляд, а старый дворянин продолжал, качая головой.

— Ах, молодость — мать всех глупостей! Ведь вам достаточно было только посмотреть на мои седые волосы, чтобы убедиться, насколько нелепо такое предположение.

— Сказать вернее — глупо и гнусно! — воскликнул наш герой, покраснев от стыда. — Поэтому вы и видите меня в таком смущении, которое я не в силах выразить словами. Мне может послужить извинением лишь то, что я всю жизнь провел в глухой деревне.

Старик ласково похлопал его по плечу с видом подлинного епископа.

— Охотно прощаю вас. Обедайте спокойно и не грешите больше, плохо думая о ближнем.

— Обедать? Я и думать не мог об этом, имея такую тяжесть на сердце.

Но, по-видимому, тяжесть внезапно исчезла, так как молодой человек присоединился к своим компаньонам, уже приступившим к обеду четверть часа назад, и стал быстро наверстывать упущенное.

Буалорье обратил на это внимание своего друга.

— Да, у него отличный аппетит — совсем, как у моего бедного Портоса! — Затем, словно желая отогнать нахлынувшие воспоминания, шевалье д'Эрбле, повысив голос, обратился к молодому бретонцу, поглощавшему пирог с кроликом:

— Мой юный друг, не хотели бы вы рассказать нам о происшествии, во время которого вы были ранены и которое явилось причиной обморока молодой дамы?

— С удовольствием.

И Жоэль поведал о том, как экипаж был остановлен полковником королевских мародеров и его отрядом, причем о своем поведении он говорил со сдержанностью, заслужившей одобрение слушателей.

Когда он кончил, господин де Буалорье склонился к своему соседу и спросил:

— Вам не кажется, что этот молодой человек выражает свои мысли куда более изысканно, нежели крестьяне, чью одежду он носит?

— В самом деле, — ответил герцог. — По-видимому, он сельский дворянин из Бретани — младший сын в семействе, отправившийся искать счастья в столице, причем на мой взгляд с немалой надеждой на успех. Он красив, хладнокровен, сдержан, обладает хорошо подвешенным языком.

— Отлично сложен и…

— Сложен он так, что может останавливать мизинцем мельничные жернова или словно титан, взваливать на плечи валуны.

Тень прошла по лицу Арамиса: опершись локтем на стол и положив подбородок па руку, он глубоко задумался. Вид молодого силача, сравнения, которые он только что привел, вновь, как и недавно, вызвали перед его глазами образ Портоса. Не того Портоса, которого видел гибнущим, пытавшимся удержать огромную скалу в пещере Локмариа после взрыва, происшедшего, когда он бросил бочонок с порохом под ноги преследователям, — не поверженного гиганта, а Портоса счастливых дней их братства по оружию. Портоса, рослого мушкетера, деятельного, хвастливого, великолепного в его мундире и шитой золотом перевязи, сверкавшей на солнце. Портоса, грозы женщин, ухаживавшего за миледи, чтобы пробудить ревность прокурорши, впоследствии вышедшей за него замуж и вручившей ему состояние только что оплаканного супруга. Портоса, отважного бойца, чья сила позволяла ему превращать в кольцо железный брус. Наконец Портоса, постаревшего, но все еще могучего, который за королевским столом вызвал восхищение короля и придворных, быстро расправившись с филе из барашка, фазанами и кабаньей головой.

Но бесстрашный и простодушный Портос, честный, веселый непобедимый, бескорыстный, всегда готовый пожертвовать жизнью ради других, словно небо для этого одарило его силой и богатством, верный девизу четырех мушкетеров, пал раздавленный колоссальной скалой на бретонском берегу, где бриз, веющий с соленого океана, теперь колышет вереск над его костями.

Остаток обеда оба дворянина провели в молчании, ибо Арамис погрузился в раздумье, а Буалорье не хотел ему мешать. За другим столом, где с жадностью поглощали пищу, было куда более шумно. Веселье продолжалось бы дольше, если бы не появился Пакдрю и не произнес традиционную фразу «По местам, господа», которую железнодорожные кондукторы используют на станциях и поныне к радости хозяев и огорчению проголодавшихся путешественников.

— Запрягайте лошадей, — приказал хозяину старый герцог, обратившись затем к Буалорье: — По-моему, нам пора отправляться. Надеюсь, вы займете место в моей карете?

Его друг принял приглашение. В этот момент на пороге появился Базен.

— Мадемуазель дю Трамбле желает засвидетельствовать свое почтение шевалье, — объявил он.

Следом за ним вошла Аврора, все еще бледная и несколько взволнованная. Изящной и непринужденной походкой она направилась к господину д'Эрбле.

— Сударь, — заговорила девушка, — мне сказали что вы собираетесь уезжать, и надеюсь, вы не подумали, что я расстанусь с вами, не выразив глубочайшей благодарности за проявленные в отношении незнакомой женщины внимание и заботу.

Герцог вежливо поднялся, приветствуя Аврору.

— Сударыня, — ответил он, — я уже с избытком вознагражден за услуги, ценность которых вы, безусловно, преувеличили, удовлетворением, испытываемым мною от того, что услуги эти принесли некоторую пользу. Полагаю, вы больше не страдаете от недомогания?

— Нет, благодарение Богу и вам.

— О, пожалуйста, прекратите; это меня раздражает, и я могу потребовать от вас молчания в награду за оказанную услугу.

— Если желаете, я умолкну, но признательность, которую вы запрещаете выражать словами, навсегда сохранится в моем сердце свежей и искренней.

Обернувшись к юному бретонцу, который слушал ее так, как слушают святую, она продолжала:

— Такую же признательность я испытываю и к этому молодому дворянину, охранявшему и защищавшему меня.

Слова эти прозвучали в ушах юноши небесной музыкой. Он попытался найти красноречивый ответ, но все, что смогли произнести его дрожащие губы, свелось к простому восклицанию:

— Это я должен благодарить вас, сударыня!

Покуда Аврора говорила, Арамис смотрел на нее с растущим вниманием. Почувствовав это, девушка смутилась и, снова присев в реверансе, шагнула назад, но старый дворянин задержал ее жестом.

— Позвольте задать вам один вопрос. Ваше имя, которое я только что услышал, мне далеко небезызвестно. Не родственница ли вы маркиза дю Трамбле, бывшего комендантом Бастилии до господина де Безмо?

— Я его племянница, сударь.

— Достойнейший дворянин, с которым я имел приятное знакомство — разумеется, не имеющее отношения к его должности; Бастилию я посещал не в качестве его гостя, — продолжал Арамис с многозначительной улыбкой, понятной лишь тем, кто будучи читателями «Виконта де Бражелона», информированы о его беседах с комендантом этой государственной тюрьмы, оставившей о себе мрачную память. — Кстати, маркиз, как будто женился на даме-иностранке?

— На венгерке, вдове пештского судьи.

— Которая принесла ему в приданое целое состояние?

— Последствия этого, — ответила Аврора, — и являются причиной моей поездки в Париж.

— Каким образом?

— Мой дядя умер восемнадцать месяцев назад…

— Мой бедный дорогой друг!

— Он умер бездетным и не оставил завещания, его жена сошла в могилу еще раньше, и все состояние должно было отойти к моим сестре и брату и ко мне самой, как к прямым наследникам, если бы его не оспорили два сына дядиной жены от первого брака. Они заявили, что их мать предоставила свое состояние второму мужу только пожизненно, и что теперь оно должно отойти к ее потомкам в Венгрии. Началась тяжба, и я еду в город, чтобы предъявить свои права, посоветоваться с адвокатами и походатайствовать перед судьями.

— Трудная задача.

— Ничего не поделаешь. Но не думайте сударь, что мною движет алчность, — это суровая необходимость. Мои родители, которых небо прибрало к себе одного за другим, не оставили мне ничего, кроме достойного имени. Будь я одна, видит Бог, я смирилась бы, ибо для девушки благородного происхождения, не имеющей ни гроша за душой, всегда открыты ворота монастыря.

— Не говорите, что вы намеревались скрыть такую красоту под монашеским одеянием!

Девушка как будто не слышала комплимента, так как продолжала серьезно и спокойно:

— Но я вынуждена думать о будущем моих младших брата и сестры. Они должны расти в условиях, соответствующих их общественному положению. Не колеблясь, я собрала наши скромные ресурсы, разделив их на две части: одна, но счастью, меньшая, предназначалась для оплаты дорожных расходов и была недавно у меня украдена; другая, сохраненная благодаря этому господину, — она указала на Жоэля, — осталась на содержание детей в школе, где они будут ждать результатов процесса. Молю Бога, чтобы он не продлился долго и окончился благоприятно для нас!

— Мадемуазель, — заговорил шевалье, — я богат, и для меня было бы величайшей радостью, если бы вы…

Глаза девушки сверкнули, прекрасные черты исказились гневом и горечью.

— Сударь, — воскликнула она, и в ее тоне послышалась оскорбленная гордость, — уверена, что вы не собираетесь предложить мне ваш кошелек! — Но тотчас взяв себя в руки, она смягчила голос. — Простите меня! Я забыла, чем вам обязана, а бедность так чувствительна! Но я отнюдь не нищая. В Париже живет моя пожилая родственница, которая примет меня, как родную дочь, и не откажется поделиться всем, что у нее есть, если возникнет необходимость.

Последовало молчание. Лицо хозяина Базена приняло отеческое выражение.

— Дорогая мадемуазель, — начал он, — это я должен просить прощения, если невольно оскорбил вас предложением, которое побудили меня сделать мои семьдесят лет. Не буду настаивать на нем. Но есть одна вещь, которую я имею право вам предложить, а вы, будучи главой семьи, обязаны принять — это поддержка всех достойных людей. Скажите, вы имеете в Париже влиятельных родственников или покровителей, которые могли бы помочь вам добиться успешного окончания процесса?

Девушка печально покачала головой.

— Увы, сударь, я впервые еду в Париж и не знаю там никого, кроме престарелой родственницы, о которой упомянула. У несчастных нет друзей. В надежде на победу я полагаюсь только на правоту моего дела и Божью помощь.

— Я тоже полагаюсь на такого рода поддержку и тем не менее, если бы у вас было больше жизненного опыта, вы бы знали, что решения суда далеко не всегда диктуются законом и справедливостью, а гораздо чаще принимаются с помощью ловких адвокатов, которые умеют убедить судью.

— В таком случае, да поможет нам Бог!

— Ну, я имею некоторое влияние. — При этих словах господин де Буалорье скрыл улыбку. — Так что используйте меня безо всяких ограничений и щепетильности. Шевалье д'Эрбле будет счастлив служить вам всеми своими силами и возможностями.

— Но, право, как я могу отблагодарить…

— Для меня достаточной благодарностью будет видеть вас и помогать вам. Присутствующий здесь господин де Буалорье, которого я имею честь вам представить, — дворянин и девушка обменялись приветствиями, — несомненно, согласится со мной.

— Разумеется, — отозвался Буалорье. — Я очарован мадемуазель.

— Господин де Буалорье состоит в услужении его королевского высочества дофина, — продолжал шевалье, — а когда вы говорите с господином де Буалорье, то вы говорите со мной. Кроме того, — добродушно добавил он, — мы не навязываем свои услуги — вы в полном праве отклонить их. Но нужно помнить о детях… как вы сами только что сказали.

— Карета вашей милости подана, — доложил хозяин.

В тот же момент снаружи послышался крик возницы:

— Пассажиры экипажа, займите ваши места!

Экс-мушкетер поклонился девушке так, как кланялся королевам, когда он был еще молодым и галантным кавалером.

— Надеюсь, дитя мое, мы встретимся снова, — сказал он. — Возраст позволяет мне именовать вас подобным образом. Помните, что у вас есть друзья. Используйте их как можно чаще, дабы показать им, что вы осведомлены об интересе, который они к вам питают.

В комнате началось всеобщее движение, и Жоэль, воспользовавшись этим, приблизился к Авроре. Она с признательностью протянула ему обе руки.

— Раненый, вы бросились вперед и закрыли собой от предназначавшейся мне пули, — сказала она. — Вы не должны обижаться на меня за то, что я сразу же не пришла осведомиться о вашем состоянии, как это сделали вы, — добавила Аврора с несколько принужденной фамильярностью, — но мы еще не расстаемся, и за время нашего путешествия у меня будет достаточно времени наскучить вам своими благодарностями.

Шевалье покуда направился к карете, опираясь на руку своего друга.

— Что вы думаете об этой девушке? — осведомился он.

— Что она полна достоинств, — ответил дворянин, оборачиваясь и бросая еще один взгляд на Аврору, которая садилась в экипаж с помощью сияющего Жоэля.

Улыбка его компаньона была отражением той, что некогда очаровала герцогиню де Шеврез.

— Приветствуйте ее со всей почтительностью, — сказал он, — словно восходящую звезду, как вскоре ее будет приветствовать весь двор, ибо эту деревенскую девушку, о существовании которой сейчас не подозревают в Париже и Сен-Жермене, я избрал для осуществления наших планов. Она свергнет с престола Монтеспан и станет королевой — правда, королевой «с левой руки», но не забывайте, что левая рука ближе к сердцу, а, значит, мадемуазель будет подлинной владычицей Франции!

Глава VI

РЕЛИКВИЯ С ГРОБНИЦЫ ГИГАНТА

Теперь вернемся в те времена, когда Бель-Иль-ан-Мер принадлежал Фуке, фактически являвшемуся верховным казначеем Франции. Имение в шесть лье длиной и в шесть шириной было ленным владением семейства Рец, которому мы обязаны чудовищем в человеческом облике, прототипом Синей Бороды, известного нам с детских лет.[22] Перешедшее в конце концов в руки суперинтенданта финансов, имение состояло из трех деревень — Бангос, Сожан и Локмариа, последняя славилась в бретонских портах хорошенькими, веселыми и кокетливыми девушками.

Самой красивой, хотя и наименее кокетливой из них была в те дни Корантина Лебран, крестница мэтра Плуэ, унтер-офицера флота, связавшего свою жизнь с профессией рыбака.

Корантине было восемнадцать лет, ее густые светлые волосы сверкали на солнце, подобно золоту. Они росли на ее хорошенькой головке в таком изобилии, что она не знала, как их причесывать. В больших блестящих глазах и на алых губках сияла улыбка. Несомненно, Корантина была самой красивой девушкой на острове. Ее родители, усердные, бережливые и смышленые труженики, работали всю жизнь, не покладая рук, чтобы их единственное дитя не знало забот. Они умерли, выполняя эту задачу, и оставили дочери ферму — отличное приданое.

Можете себе представить, как добивались этого прекрасного приза молодые люди не только на острове, но и на побережье. Целая стая их следовала за Корантиной по пятам, когда девушка отправлялась на рынок продавать продукты со своей фермы, настолько она была привлекательна в плаще с капюшоном, плюшевой юбке и изящных туфельках, в которых исчезали ее округлые лодыжки. Когда по воскресеньям Корантина шла в церковь в нарядном головном уборе, бархатном, шитом золотом корсаже, с золотым крестом и серебряными пряжками на туфлях, эскорт юношей сопровождал ее.

Большую часть времени Корантина посвящала домашним делам и ферме — урожаю, птице, хлеву — а также раздаче милостыни и пению. Жизнь ее текла спокойно и мирно. Глаза никогда не затуманивались слезами. Вокруг девушки всегда светился ореол веселья. Каждый, кто приближался к ней, становился счастливее, благодаря излучаемой ею радости.

Тем временем господин Фуке решил укрепить свой остров. Никто точно не знал, почему. Такова была его воля, и его вассалы не задавали вопросов. Вместо герцогов Бургундских теперь здесь правили владельцы имения, а суперинтендант Фуке был самым могущественным и богатым, следовательно, самым популярным из них.

Он нанял рабочих и инженера. Последним оказался кавалер огромного роста и могучего сложения, носивший камзол с кружевами и золотым шитьем и шляпу с пышным плюмажем. Женщины Локмариа отметили его привлекательную наружность и великолепный наряд.

Каждый вечер юная фермерша ходила на кладбище, где покоились ее родители, ухаживать за цветами на их могилах и читать молитвы.

Однажды, когда Корантина уже после наступления сумерек возвращалась из своего благочестивого паломничества, ее подстерегла компания пьяных солдат и каменотесов. Быстро окружив девушку, они начали настаивать, чтобы она распила с ними бутылку и присоединилась к их пирушке. В отчаянии Корантина позвала на помощь, хотя знала, что приезжие рабочие и солдаты внушают островитянам ужас. Внезапно на выручку устремился какой-то великан, шагавший, словно на ходулях. Он расшвырял пьяниц, как кегли, принудив их спасаться бегством не только отвагой, но и властью над ними. Это был главный военный инженер. Он проводил девушку домой, хотя наглые приставалы уже скрылись вдали. В храбром защитнике оказалось не так уж много от парижского придворного, каковым поначалу его сочла Корантина. С той же сельской прямотой, с какой она назвала ему свое имя и положение, инженер поведал, что он не тот, за кого его принимают. Таинственный избавитель сейчас всего лишь барон, но, когда он удостоился чести отобедать с королем, ему намекнули, что можно надеяться на титул герцога и пэра Франции. Фактически, сообщил наивный Портос, ибо наши читатели, разумеется, догадались, кем был этот инженер, сбивавший людей с ног, словно кукол, его миссия в Бель-Иле связана с предстоящим возвышением, так как укрепление осуществляется по велению монарха, не имевшего более близкого друга, чем Фуке.

Барон дю Валлон, как мы знаем, был вдовцом и человеком весьма впечатлительным: молодая фермерша никогда не встречала подобных людей. Не удивительно, что они полюбили друг друга.

Они встречались снова и снова; любовь Корантины была такой чистой, возвышенной и всепоглощающей, что Портос, в общем не имевший недостатков, за исключением излишне болтливого языка, никогда не хвастался своей победой ни Арамису, ни тем более д'Артаньяну, кто после далеко зашедшего обмана миледи стал образцом благоразумия в отношениях с женщинами.

Когда они расставались в последний раз, Портос обещал вернуться. Но он больше никогда не вернулся. Осада острова завершилась тем, что мятежники по приказу их вождя, епископа ваннского, сдались королевским войскам. Корантина не знала, что Портос (ибо она не помнила титулов, которые носил ее возлюбленный и которые, по его словам были ему обещаны) не смог бежать вместе со своим другом Арамисом, а остался навеки лежать на побережье Локмариа.

Только один человек мог бы сообщить молодой женщине о том, как погиб Портос. Это был ее крестный, Плуэ, отважно помогавший беглецам покинуть остров. К несчастью, именно его Корантина уже некоторое время упорно избегала, желая скрыть свой стыд и грех, ибо она вскоре собиралась стать матерью.

Корантина поспешно отправилась на континент — в Кемпер, где жила престарелая родственница. Там она дала жизнь своему сыну. Во время ее отсутствия дома произошел арест Фуке, его перевод в замок Пиньероль и оккупация острова королевскими войсками. До Корантины в ее убежище доходили лишь неясные слухи об этих событиях. Вернувшись на ферму, она утратила былую веселость, щеки ее побледнели, а глаза научились плакать. Тем не менее в своей беде и одиночестве она оставалась счастливой. Ибо с ней было ее дитя — дорогой, маленький Жоэль.

Любовь Корантины к сыну доходила до безумного обожания. В языческие времена, сравнивая своего возлюбленного с другими, даже незаурядными людьми, она сочла бы, что удостоилась любви полубога. В маленьком сыне Портоса женщина обожала героя, которого так внезапно встретила и так таинственно потеряла. Корантина знала, что была любима, и верила, что любима до сих пор красивым дворянином, чьи мужественная осанка, яркий камзол и шляпа с плюмажем поразили и очаровали ее. Девушка знала о нем лишь столько, чтобы оплакивать его потерю. Разумеется она сознавала, что их разделяют происхождение, состояние, положение в обществе… Увидит ли она когда-нибудь его снова? Корантина желала этого со всей страстностью натуры, но теперь не столько ради себя самой, сколько ради невинного младенца, спокойного и розовощекого, дремавшего в своей колыбели.

Привезя ребенка домой в Локмариа, Корантина храбро встретила возмущение соседей. Как только память о войне, как здесь именовали недавние события, стала тускнеть, начали ползти слухи о позорном происшествии с молодой и богатой фермершей. Люди сплетничали вовсю, мстя той, кому завидовали. На незамужнюю мать обрушились грубые оскорбления, презрение, притворное сострадание, еще более жестокое и унизительное! Юноши, которых она отвергла, девушки, которых затмила своей красотой, теперь отшатывались от нее с отвращением, отпуская насмешливые и язвительные замечания. Несчастная женщина терпела все это и никогда не жаловалась. Разве при ней не было существа, утешавшего ее в одиночестве и вознаграждавшего за всеобщее презрение? Целуя нежные губки младенца, Корантина ощущала его свежее дыхание.

Маленький Жоэль подрастал как раз в период изоляции и пренебрежения. Со временем он превратился в юношу, куда более рослого и сильного, чем другие парни его возраста. Приходский священник из Локмариа, добрый отец Керавель, простил согрешившую мать, видя, как щедро она раздает милостыню и с какой любовью оберегает своего сына. Он согласился обучать мальчика читать, писать и считать, а также азам грамматики и латыни — впрочем, теперь высшая знать уже не стремилась подражать поэтам и литераторам, которым покровительствовал Фуке. Зато юный сын Портоса умел скакать на диком неоседланном пони, чем завоевал славу подлинного кентавра, догонять зайца и лазать за птичьими яйцами на самые высокие деревья, а также стрелять из мушкета не хуже старого Плуэ, славившегося тем, что попадал в девятнадцать вальдшнепов из двадцати.

Поспешим сказать, что пожилой моряк не стал подражать добродетельным локмарианцам и не отвернулся от заблудшей крестницы. В вопросах любви старые солдаты обычно отличаются свободомыслием. В его присутствии никто не осмеливался дурно отозваться о хорошенькой фермерше.

Плуэ был не только отважным моряком и удачливым рыболовом, но и лучшим фехтовальщиком в своем полку. Он так ловко орудовал абордажной саблей, что едва ли кто-нибудь из островитян рискнул бы встретиться с ним с оружием в руках.

Влюбленный в искусство фехтования, без которого ни один дворянин в ту эпоху не мог считаться безупречным, Плуэ вложил маленькую шпагу в пухлую ручку Жоэля, когда тому было всего шесть лет.

С тех пор не проходило и дня без того, чтобы мальчик час или два не посвятил занятиям со своим наставником в упражнении со шпагой. В процессе этих развлечений шпажонку, едва длиннее вязальной спицы, сменило оружие размером с вертел и наконец длинная рапира, когда рука Жоэля обрела твердость, взгляд стал уверенным и пронизывающим, и юноша привык проводить многие часы в позициях, которым обучали в фехтовальных школах.

Помимо упомянутых преимуществ, наш герой в свои шестнадцать лет обладал ростом почти в шесть футов в одних чулках, причем явно не собирался останавливаться на этом, кулаком, который мог вдребезги разбить булыжник, желудком, способным его переварить, и неистощимым запасом добродушия.

Мать обожала своего юного Геркулеса и он платил ей такой же нежной любовью.

Жоэлю, казалось, было нечего желать. Он располагал нарядной одеждой из тонкого сукна, отборными гончими, охотничьим ружьем, изготовленным лучшим оружейником Нанта, и достаточным для щедрой раздачи милостыни количеством карманных денег. Возвращаясь с охоты, он всегда находил дома сытный ужин и постель с мягкой периной, обеспечивающую ему двенадцать часов крепкого сна.

Но важное событие положило конец этому счастью.

Однажды компания парней, выходивших из винной лавки, набросилась на нищего, которому Жоэль часто подавал милостыню и который иногда помогал юноше во время его охотничьих экспедиций. Не заметив, что сын Портоса стоит рядом и слышит их, они забросали беднягу камнями и упреками в том, что он не мог найти себе лучшего занятия, чем состоять на побегушках у мальчишки, даже не знающего, кто его отец.

Главарем у этих хулиганов был юнец, претендовавший на благородное происхождение, так как его отец служил крупным чиновником под началом Фуке. Когда оскорбленный Жоэль шагнул вперед, одним своим появлением разогнав крикунов, вожак остался на месте, но дать удовлетворение решительно отказался.

— Не могу драться с человеком, стоящим ниже меня по положению, — заявил он. — Я — дворянин! Если ты по своему рождению имеешь право носить шпагу, докажи это, и я встречусь с тобой на берегу у Гробницы гиганта.

Толпа поддержала это изобретательное уклонение от поединка, поскольку никто не верил в туманную историю романа Корантины, распространяемую Плуэ, когда тот был навеселе.

В отчаянии Жоэль умчался куда глаза глядят, и горе тому, кто в этот момент попался бы ему на пути.

Так, не помня себя, он забрел в пустынное место, выбранное будущим противником для дуэли, которая, как впрочем тот был убежден, вряд ли состоится.

Гробница гиганта представляла собой поросший мхом и сорной травой курган, о котором суеверные бретонцы сплели целую гирлянду легенд. В действительности же здесь был замурован Портос, защищавший своего друга Арамиса, давая ему время спастись в лодке, которую Плуэ и его экипаж собирались спустить на воду и отплыть в море, избегнув королевского флота, блокировавшего Бель-Иль. Но этот секрет надежно охранялся мертвыми солдатами, убитыми Арамисом и Портосом и рыбаками, переправившими бежавшего епископа ваннского на фрегат, который доставил его в Испанию. Плуэ только посмеивался, слыша, как какой-нибудь сельский житель отказывается идти берегом моря мимо места, где некогда находилась пещера Локмариа.

Корантина тоже обнаружила грот, но она обещала крестному хранить тайну и держала слово. Поэтому, фантазия бретонцев связывала причины обвала, похоронившего в пещере друга епископа ваннского и его преследователей, со старыми временами. Они изобрели некоего гиганта, который пал в битве со священниками, устроившими в пещере свой храм. Несколько веков спустя враги доброго епископа якобы вторглись в святилище, и призрак гиганта, разгневанного осквернением его могилы, обрушил скалы на людей короля.

Когда взволнованный юноша добрался до кургана, солнце ярко сияло. Чайки с криками летали над головой Жоэля, печально сидевшего среди меланхолических лиственниц, которые изгибались, подобно мертвым змеям, среди камней, еще хранивших черные и голубоватые следы взрыва. В одних местах буйно росла трава, в других лишь вился ползучий сорняк с алыми, точно брызги крови, цветами.

Место, где сидел Жоэль напоминало могильный холм, воздвигнутый древними там, где несколько храбрецов уничтожили врага. И в самом деле, Арамис и Портос с незначительной помощью Плуэ и его экипажа из двух человек, истребили тогда свыше сотни противников.

Все вокруг дышало покоем, но воинственный огонь еще пылал в груди юноши, разжигая гнев. Его единственным желанием было убить каждого из насмешников, оскорбивших мать и память отца. Он был готов атаковать хоть сотню клеветников и уничтожить их всех до единого. Отец, которого Жоэль никогда не видел, но о ком постоянно думал, хотя и редко говорил, — кто был он? С благоговением юноша воззвал к своему родителю, являвшемуся ему лишь во сне. Внезапно ему показалось, что он видит одну из тех похожих на человека фигур, какие часто образуют морские туманы. То была фигура воина-победителя и Жоэлю почудилось, словно его большие глаза устремили на него взгляд, полный печали и гордости. Величественным жестом незнакомец извлек висевшую на роскошной перевязи шпагу и положил ее на камень. Затем, кивнув на прощание, он растворился в тумане, начинавшем окутывать гробницу.

Разорвав невидимые путы, удерживавшие его во время этого видения, Жоэль вскочил на ноги с душераздирающим криком: — О, подожди, отец! — Но когда он подбежал к камню, на гранитной поверхности не оказалось никакого оружия — только сухая ветка, которую его воображение превратило в шпагу.

И все же Жоэль не мог отвести взгляд от места, где скрылся призрак. Никогда еще видение не было столь реальным — юноша не сомневался, что на всю жизнь запомнил все детали: шляпу с плюмажем, в котором отдельные перья были срезаны пулями, сверкающую перевязь, просторные, шитые золотом и кружевом панталоны, скрывающиеся в широких раструбах ботфортов. Но ответом на его призыв был только крик чаек. Неохотно повернувшись, Жоэль внезапно вскрикнул от резкой боли в пятке. Что-то красноватое ярко блестело на солнце — наклонившись, юноша увидел, что это кусок металла. Взяв ветку он выкопал таинственный предмет — им оказалась шпага. Судя по ее длине, весу и размерам рукоятки, она, должно быть, принадлежала гиганту, чьи остатки покоились здесь, согласно легенде.

— Это дар моего отца! — воскликнул Жоэль, благоговейно целуя оружие, хотя ржавчина испачкала его губы. — Я принимаю его и клянусь использовать только в случаях, которые одобрил бы мой родитель, и не вкладывать в ножны до тех пор, покуда не отомщу за нанесенное мне оскорбление!

Теперь у Жоэля было оружие для поединка, и он желал лишь получить доказательство права его носить. Юноша возвратился домой, все еще бледный, со сверкающими глазами и сурово нахмуренными бровями. Никогда еще Корантина не видела своего всегда спокойного сына настолько возбужденным.

— Боже мой, что случилось?

— Меня оскорбили, — ответил Жоэль глубоким и дрожащим голосом, — и я буду драться на дуэли с главным обидчиком, когда узнаю имя своего отца и получу доказательство того, что он мог передать сыну право носить и использовать шпагу. Эта шпага, которую ты видишь, принадлежала ему!

И юноша поведал о своем видении, показав шпагу Портоса, которую дуновение морских ветров и искрошившиеся от времени камни случайно ему вручили.

Корантина побледнела, узнав в огромной шпаге оружие, принадлежавшее ее возлюбленному. Пошатнувшись, она прижала руку к груди, как будто шпага пронзила ей сердце. Жоэль любил мать и почитал ее, как святую. При виде такого огорчения, гнев его тотчас улетучился. Преклонив колени, словно моля о прощении, юноша с тревогой воскликнул:

— В чем дело, матушка? Я обидел тебя? Неужели ты узнала эту шпагу?

— Да, — торжественно ответила Корантина, сдерживая слезы. — Ну, теперь ты узнаешь то, что должен был узнать рано или поздно. Я впервые встретила…

Жоэль поднял руку, давая матери знак умолкнуть, с такой властностью, какую он никогда раньше не проявлял по отношению к ней.

— Нет, не нужно! Не хочу ничего знать. Я не стану драться на дуэли с этим парнем, а просто изобью до полусмерти и его, и всю эту шайку наглецов. Не говори ничего, если только ты не хочешь сказать, что прощаешь мне причиненную тебе боль!

Корантина высвободилась из объятий сына.

— Мой мальчик, — сказала она, — ты имеешь право все знать, но пусть это еще некоторое время останется тайной.

— О, матушка, у меня нет других желаний, кроме твоих. Храни свой секрет. Пусть он, так же как и тайна представшего передо мной видения и дара моего родителя, раскроется тогда, когда этого захочет Бог.

— Клянусь, ты все узнаешь, — печально промолвила Корантина. — Если ты видел своего отца, значит я тоже скоро увижу его. Ты узнаешь обо всем, когда… — она окончила фразу так тихо, что Жоэль не слышал ее, — когда смерть избавит меня от необходимости краснеть перед тобой.

С этого времени жизнь матери и сына изменилась. Корантина стала мрачной, ее энергичность пошла на убыль. Предоставив Жоэлю заботу о ферме, она заточила себя в своей комнате. Часто можно было слышать, как она нахмурившись, повторяет, словно одержимая навязчивой идеей:

— Я наказана рукой своего сына.

Корантина уже давно перестала ходить на кладбище ухаживать за могилой родителей, так как клеветники даже теперь при встрече оскорбляли ее — в сельской местности грязные сплетни едва ли могут заглохнуть. Ее единственной прогулкой стала дорога на пустынный берег, где высилась Гробница гиганта. Любопытство однажды побудило Жоэля последовать за матерью, и он узнал о цели ее странных походов.

— Уверен, что я видел своего отца, и что эта шпага принадлежала ему, — говорил себе Жоэль, гордо улыбаясь при мысли, что является отпрыском человека, обладавшего столь величавой и впечатляющей внешностью.

Тем временем лицо бедной женщины похудело, вокруг глаз образовались коричневые круги, кожа приобрела желтый цвет старой слоновой кости, а в пышных волосах появились серебряные пряди. Пожалуй, только сын не замечал происшедших перемен, ибо мать всегда оставалась для него одной и той же.

И все же Жоэль со временем становился все более серьезным. Он не воздавал за оскорбления ударами палки или счастливо приобретенной шпаги, ибо никто больше не осмеливался в присутствии юноши делать недостойные намеки на его происхождение, видя угрожающее выражение на его лице, когда он подозревал нечто подобное. Шутка теряет прелесть, если она грозит шутнику смертью. Никто не верил, что Жоэль забыл оскорбление, и меньше всех молодой дворянин, нанесший его.

Природную веселость юноши часто омрачала тень беспокойства. Взгляд его, блуждавший в пространстве, внезапно становился неподвижным, и старые кумушки говорили, что молодой господин с фермы Корантины «видит бродящих по пустоши», имея в виду посланцев иного мира, сообщающих смертным дурные вести. Жоэль часами бродил по берегу, будто нечто невидимое для остальных приковывало его взгляд, устремленный в сторону материка.

Корантина читала мысли, роящиеся в голове сына, ибо встречая его дома, она говорила, прижимая юношу к груди:

— Ты ведь не уедешь, дитя мое, покуда я жива?

Корантину терзала самая разрушительная из всех болезней — горе. Она не сомневалась, что ее храбрый возлюбленный лежит в могиле, и что шпага, найденная устремившей острие из-под земли к небесам, являлась его даром. В отсутствие Жоэля женщина тайком расспросила Плуэ, и он описал ей спутника епископа ваннского, отличавшегося огромным ростом и внушительными манерами. Корантина твердо уверилась, что отцом ее ребенка был именно этот человек, бросивший вызов королю и его войскам. И хотя старый солдат никогда не слышал, чтобы его именовали иначе как «Портос», ни он, ни его крестница не сомневались в благородном происхождении офицера. К несчастью, ваннский епископ бежал, объявленный вне закона. В этом столь отдаленном месте никто не знал, что король простил его по просьбе своего любимого капитана мушкетеров. Корантина и Плуэ даже представить не могли, что Арамис, спасшийся, благодаря своей принадлежности к ордену Иисуса, приобрел в Испании высокое положение. Они оба верили, что секрет похоронен в Гробнице гиганта. Рыбак отправился туда и попытался выкопать кости храбреца, но не смог даже сдвинуть с места огромные валуны и не стал прибегать к чьей-либо помощи, не желая, чтобы посторонние тревожили останки.

Когда Плуэ возвращался сообщить о своей неудаче крестнице, которую не видел несколько дней, он встретил посланца, спешащего к священнику. Корантина лежала в постели в тяжелом состоянии: недуг женщины был душевным, и лишь врачеватель душ мог облегчить ее страдания.

Так как посланный был дряхлым стариком, Плуэ взял на себя данное тому поручение.

Тем временем Жоэль вошел в комнату больной матери, услыхав ее слабый зов. Корантина приподнялась с постели с усилием, вызвавшим у нее жалобный стон. Жоэль поспешил вытереть слезы, которые боль исторгла из глаз матери. Он пересек комнату и достиг кровати, сделав всего лишь пару бесшумных шагов, словно лев, охотящийся за добычей. Опустившись на колени у постели, юноша прижал пылающие губы к бескровным и исхудавшим рукам Корантины, а она привлекла сына к себе.

— Когда ты рядом, я не страдаю, — прошептала она. — Не горюй, — ласково продолжала Корантина, чувствуя на лице слезы того, кто и теперь оставался для нее маленьким мальчиком, — мы расстаемся не навеки и встретимся снова там, где мои молитвы и раскаяние, надеюсь, обеспечили мне место. Из этой обители мира и блаженства я буду наблюдать за тобой. А ты будешь видеть меня, склоняющуюся над тобой, как это бывало во времена, когда ты лежал в колыбели, и вера в мою защиту поддержит тебя в деле, для выполнения которого я молю нашего Господа даровать тебе силы. Твой отец уверял — а дворянин никогда не лжет женщине, которую обожает, — что он никогда никого не любил, кроме меня, и что у него нет никого, кто бы мог унаследовать его титул, состояние и славу. Ты должен доказать, что в тебе живет дух отца. Узнай, кем он был, ибо я чувствую, что, увы, его нет среди живых! По этой причине я открываю тебе тайну своей жизни, потери уважения соседей и терзающего меня горя. Мой долг признать свою вину…

— Матушка, — прервал ее Жоэль, — позволь мне и далее пребывать в неведении. Не говори ни слова или скажи, что ты не покинешь меня.

Она поблагодарила его взглядом, полным любви и признательности.

— После нашего первого разговора ты задавал мне вопрос только глазами. Да благословит Бог сына, который так почитает свою мать. И тем не менее, ты искал разгадку тайны своего происхождения. Не отрицай то, что поняли я и Плуэ. К тому же, ты не умеешь лгать.

Жоэль с гордостью поднял голову.

— Сюда идет преподобный отец, — заговорила вновь Корантина. — Несомненно, он одобрит мои намерения, и тогда ты узнаешь все, что известно мне.

Услышав звуки, не достигшие ушей юноши, она умолкла, в изнеможении откинувшись на подушки. Склонившись над ней, Жоэль принял последнюю ласку умирающей матери. Вскоре раздался звон колокольчика — это пришел священник, сопровождаемый Плуэ.

Отец Керавель и в самом деле одобрил намерения Корантины, ибо на следующий день после ее смерти передал Жоэлю письменное признание, которое ее сын должен прочитать перед тем, как приступить к поискам сведений об отце. В этом признании содержались различные указания, способные помочь Жоэлю: описание внешности, навеки запечатлевшейся в памяти женщины, несколько имен и дат. Корантина написала это послание, чувствуя близость избавления от горя и боли.

Несколько дней спустя после похорон той, кого он долго и безутешно оплакивал, молодой владелец фермы объявил, что продает ее вместе со всем хозяйством. Но дело не удалось уладить сразу — хитрые крестьяне притворялись, что не спешат покупать то, чего в действительности домогались. Формальности растянулись примерно на год, и за это время юный наследник обрел прежние привычки и душевное равновесие.

Однажды, встретив отца Керавеля, Жоэль, попросив прощения за шалости в школе и поблагодарив за полученное образование, заставил священника принять от него деньги для школы и маленькой капеллы.

— Святой отец, — сказал он, — прошу вас поминать меня в ваших молитвах, ибо я уезжаю в Париж.

— Да, сын мой, — ответил священник. — Я знаю цель, к которой ты стремишься, и не собираюсь сбивать тебя с пути, каким бы трудным он ни казался. Ты достойный юноша, и твое намерение похвально. Благословляю тебя, и да хранит тебя Господь.

Вслед за этим наш герой пошел проститься с Плуэ. После первых слов о скором отъезде старый солдат хмыкнул.

— По-моему, ты собираешься искать иголку в стоге сена. Но не хочу тебя отговаривать, хотя считаю, что начинать поиски следовало бы здесь. Как бы то ни было, сделай все, чтобы раскрыть тайну.

Дав эти несколько противоречивые советы, унтер-офицер добавил:

— Вижу, ты уже прицепил найденную шпагу, которая, как ты все еще считаешь (впрочем, и я тоже), принадлежала инженеру, сражавшемуся с людьми короля почти в одиночку. Ибо хоть я и признаю, что епископ смотрел на льющуюся кровь, как старый воин, кем, как мне рассказывали, он и был, почти вся драка досталась господину Портосу. — И Плуэ впервые во всех подробностях поведал о битве в пещере, во время которой королевские солдаты были побеждены двумя друзьями с помощью трех рыбаков. Жоэль жадно внимал рассказу, глаза его сверкали. Поистине большая честь иметь такого отца! Но теперь ему предстояла трудная задача найти доказательства своего происхождения. Юноша поручил польщенному Плуэ охранять в его отсутствие могилу Портоса.

— Дай-ка мне еще разок взглянуть на шпагу, — попросил старый капрал и с почтением взял в руки оружие. — Да, уверен, что она принадлежала господину Портосу. Видишь, на клинке надпись — «Один за всех, все за одного» — отличный девиз для солдата. А вот какой девиз ставят испанцы на добрых толедских клинках: «Не обнажай меня без причины и не вкладывай в ножны без чести».

Крепко обняв своего ученика, Плуэ закончил:

— К черту нежности — оставим их женщинам! Прощай, мой мальчик, быть может, твое путешествие окончится удачей. Вспоминай иногда своего старого учителя фехтования, практикуйся почаще, отрабатывай первую позицию, а выпад делай не только рукой, но телом и душой. Во всем нужно стремиться к совершенству!

Глава VII

НА ПОРОГЕ

Всю эту историю наш герой поведал мадемуазель дю Трамбле, кратко закончив:

— Двор находится в Париже или где-нибудь поблизости от него, а место всех аристократов — при дворе. Несомненно, мой отец был дворянином, и если он жив или имел друзей, занимающих высокое положение, то я что-нибудь о нем узнаю. Поэтому я и еду в Париж.

Девушка не могла удержаться от удивления и сочувствия перед подобной простодушной уверенностью.

— А указания, о которых вы говорили, — даты и имена, которые, возможно, будут способствовать успеху поисков?

— Отправная точка — дата оккупации Бель-Иля королевскими войсками. Первое из имен — то, которое носил мой отец, Портос; следующие — имена трех его товарищей по оружию, к которым он питал безграничную любовь и преданность: Атос, Арамис и д'Артаньян.

Аврора покачала головой.

— Странные имена, — заметила она. — Несомненно, они вымышленные, а настоящие еще предстоит открыть. Да, разгадать эту тайну будет нелегко. — И она серьезно добавила: — Надеюсь, вы добьетесь успеха.

Жоэль с испугом посмотрел на нее.

— О, мадемуазель, вы не слишком-то ободряете меня — скорее приводите в уныние.

— Друг мой, у вас есть помощник, который может сделать все для тех, кто в него верит.

— Кто же это? — печально осведомился Жоэль. — Очевидно, вы имеете в виду счастливый случай?

— Ну, я предпочитаю называть это Провидением, — с воодушевлением ответила девушка.

Беседа происходила на цветущих равнинах Боса, ибо время двигалось вперед вместе с экипажем, и знакомство двух молодых людей, начатое на дороге близ Сомюра, стало более близким на следующий день после отъезда из «Золотой цапли».

Ночь, наступившую после их отбытия из гостиницы, молодой дворянин провел, наблюдая за спящей девушкой, которая сидела напротив него, а сам он откинулся назад в углу громоздкой кареты, битком набитой пассажирами.

С наступлением рассвета черты лица Авроры, смутные и неопределенные в ночной темноте, становились все более отчетливыми и одновременно более чарующими. Восходящее солнце переливалось в ее локонах. Когда она открыла глаза, ее взгляд встретился со взглядом юноши, и щеки Авроры, нежные, словно персик, внезапно залились румянцем.

— Так вы смотрели на меня спящую, Жоэль? — с легким упреком обратилась девушка к своему поклоннику.

Молодой человек тоже покраснел, как мальчик, и настолько смутился, что не смог сразу ответить. Поднеся руку ко лбу, чтобы собраться с мыслями, он сдвинул повязку на лице, которую наложил вечером. Покуда он пытался придумать извинение, Аврора спросила, не может ли она оказать ему помощь, и, не дожидаясь согласия, стала поправлять повязку опытной рукой.

Наш бретонский искатель приключений хотел произнести речь, дабы выразить свой восторг, но его восхищенный взгляд был и так достаточно красноречив.

— Я только исполняю свой долг, — продолжала прелестная самаритянка.[23] — Вы ведь получили эту рану, защищая меня. Благодарю небо, что она такая легкая, — ведь в подобном месте рана могла оказаться смертельной.

— Я был бы счастлив отдать за вас по капле всю мою кровь, — прошептал юноша.

— Я причиняю вам боль? — улыбаясь, спросила Аврора.

— О, не думайте о таких пустяках! — воскликнул Жоэль, чье упоение не знало границ.

— Я говорила о долге, который приятно исполнять, — продолжала девушка, закончив перевязку, — но мне кажется, что я имею право знать, кому должна быть вечно признательна за столь важную услугу.

В ответ молодой человек поведал ей историю своей жизни, покуда слушательница не подняла предупреждающе палец, заметив, что их попутчики навострили уши и разинули рты.

— Остальное доскажете, когда мы будем подниматься на холм.

То была единственная возможность временно избавиться от других путешественников. Поэтому, когда очередной подъем дороги вынудил пассажиров выйти из кареты, дабы уменьшить ее тяжесть, мадемуазель дю Трамбле, пол и очевидная легкость которой избавляли ее от участия в этой процедуре, шутливо именуемой судовым поставщиком разгрузкой корабля, на сей раз первая сошла на землю, не побоявшись одолеть небольшой подъем пешком. Ободренный улыбкой девушки, Жоэль предложил ей руку, и оба начали подниматься вверх, склонившись друг к другу. Оказавшись практически наедине с Авророй, юноша возобновил повествование. Девушка, в свою очередь, повторила то, что рассказала шевалье д'Эрбле. Поведав друг другу свои истории, они продолжали болтать. О чем? Это едва ли имело значение — о погоде, постоянно меняющемся пейзаже, деревнях, которые они проезжали, не обращая на них внимания, о разных пустяках, которые влюбленные находят полными смысла, говоря о них друг с другом. Их взгляды светились нежностью, голоса звучали, как музыка, сердца бились в унисон.

На холмах Сен-Клу Пакдрю указал хлыстом на две башни собора Богоматери, вырисовывавшиеся на горизонте в золоте прекрасного летнего вечера.

— Париж! — крикнул он.

— Столица! — отозвались пассажиры, удовлетворенно потирая руки, при мысли о том, что их уже не ожидают приключения с разбойниками.

— Париж! — печально повторили сын Портоса и дочь семейства Трамбле.

Для остальных пассажиров объявление возницы возвещало с нетерпением ожидаемый конец их заключения в этой медленно передвигающейся клетке на колесах. Но для нашей влюбленной пары оно означало только расставание. Дыхание их стало тяжелым, лица печальными, а губы безмолвными.

Тем временем экипаж, въехав в город, остановился во внутреннем дворе неподалеку от ворот Сент-Оноре.

Пассажиры поспешно открыли дверь и со вздохами облегчения вылезли из кареты.

— Мадемуазель дю Трамбле здесь? — послышался дребезжащий голос, и старая служанка подошла к экипажу.

— Я здесь, — отозвалась девушка, ловко соскакивая на землю.

Сделав реверанс, старуха продолжала:

— Ваша родственница и моя хозяйка, вдова де ла Бастьер, послала меня встретить вас и привести в наш дом.

— Очень хорошо — я готова. — И Аврора обернулась к спустившемуся вслед за ней бретонцу. — Пришло время расстаться.

Сердце юноши разрывалось от муки — он не мог выговорить ни слова.

— Желаю удачи, — продолжала девушка, протягивая руку. — Надеюсь, мы еще встретимся.

— В самом деле? — переспросил Жоэль, чувствуя, как жизнь возвращается к нему.

— Конечно, — искренне ответила Аврора. — Не встречаются только горы, — добавила она весело, желая приободрить юношу, — а мы, я уверена, обязательно увидимся вновь.

— Но как, когда и где? — осведомился бретонец, научившийся от своего наставника по фехтованию метить прямо в цель.

— Моя родственница, — быстро ответила девушка, — гостеприимно предложила мне поселиться у нее на улице Турнель, неподалеку от Пале-Рояля. Каждый день я буду ходить к вечерне в церковь святого Павла.

В то время, как молодая пара договаривалась о следующей встрече, два человека в плащах и надвинутых на глаза шляпах скрывались под навесом небольшой лавчонки. Когда Аврора и старая служанка направились к воротам Сент-Оноре, один из них наклонился к другому, прошептав ему в ухо по-испански:

— Видите этих двух женщин?

— Да, монсеньер.

— Следуйте за ними, но только так, чтобы они не заметили.

— Понятно.

— Сообщите мне название улицы и описание дома, куда они направляются.

— Будет исполнено, монсеньер. — И прислужник герцога д'Аламеды двинулся вслед за ни о чем не подозревающей парой бесшумно и незаметно — очевидно, не в первый раз выполняя подобное поручение.


Глава VIII

ГАДАЛКА ДЛЯ АРИСТОКРАТОВ

В тот же день, когда нантский экипаж прибыл в Париж, три женщины подошли к дому в середине улицы Булya. Они носили муслиновые шляпки с кружевом и накидки с капюшонами, обычно указывающие на принадлежность к буржуазии. Дом, имевший таинственный вид, был известен как жилище наследницы, а по мнению некоторых, дочери Ла Вуазен, казненной за торговлю ядами и прикрывавшей свой смертоносный промысел предсказанием будущего Нынешнюю обитательницу дома также именовали Гадалкой В те времена еще верили в колдуний, продающих дамам мази, от которых худые толстеют а толстые худеют, и амулеты, способные внушить к себе любовь. Поговаривали, что даже королева и брат короля пользуются услугами предсказательниц.

Гадалка, очевидно, извлекла опыт из страшной судьбы Ла Вуазен, ибо она заявила, что только предсказывает судьбу и не торгует никакими бальзамами и эликсирами любви а тем более смертельными ядами Вот почему шеф полиции Ларейни позволил ей беспрепятственно заниматься своим ремеслом на той же улице, где жил он сам, получив, таким образом, возможность из окна своего дома подсчитывать число клиентов Гадалки.

Когда одна из женщин постучала в дверь, ее молча отворил негритенок в восточном костюме, который провел троих посетительниц в большую приемную на первом этаже и указал им на кресла.

Комната напоминала лабораторию алхимика: колеблющееся пламя висящего на потолке светильника озаряло чучела крокодилов и сов, перегонные кубы и другие традиционные атрибуты колдовства, покрытые густым слоем пыли В то же время кресла, занятые гостьями, были безукоризненно чисты вероятно, их часто использовали. Женщины с любопытством осматривались вокруг.

— Не кажется ли вам, — прошептала одна из них, слегка вздрогнув, — что за этими драпировками скрывается сонм привидений? Что ведьмы празднуют здесь свой шабаш? Право, дамы, я боюсь.

— Шабаш ведьм в двух шагах от королевского дворца и общественных парков, по соседству с резиденцией министра полиции? Вы, должно быть, лишились рассудка, дорогая моя! Весь этот антураж меня просто смешит, — с презрением добавила говорившая, спросив у третьей женщины: — А чем заняты вы, дорогая Франсуаза?

— Я жду, — последовал спокойный ответ.

Покуда первая дама дрожит от страха, вторая смеется, а третья ожидает, представим читателю всех троих, ибо двум из них предстоит играть важную роль в нашем повествовании.

Испуганная дама была маленького роста, со свежим цветом лица, склонной к полноте фигурой, каштановыми волосами, быстрым взглядом и насмешливым ртом. Скажем сразу, что она не представляет для нас особого интереса.

Иное дело — смеющаяся красавица: ее властные манеры, величественная осанка и надменное выражение лица разительно контрастировали со скромностью одеяния. Дама уже достигла среднего возраста, но, по свидетельству современников, красота ее все еще оставалась неотразимой. Пышные светло-рыжие волосы выбивались из-под шапочки. Едва заметная полоска кожи разделяла ярко-черные, словно нарисованные кистью брови, под точеным носом с ноздрями, раздуваемыми страстью, алели коралловые губы, на которых змеилась гордая усмешка. Тем не менее, в мужественных и правильных чертах лица было заметно выражение беспокойства. Описание ее внешности следует дополнить холодным суровым взглядом, иронической улыбкой и выдающимися скулами, свидетельствующими о бешеном упрямстве.

Третья посетительница казалась более обаятельной, хотя облик ее отличался строгостью и задумчивостью. Лицо, не блиставшее красотой, властно притягивало к себе выражением спокойной решимости. На коже теплого кремового оттенка, свойственного колониальным красавицам, выделялись черные глаза, взгляд которых, словно ищущий какое-то растворившееся в пустоте видение, устремляясь на собеседника, проникал ему в душу. Локоны каштановых волос вились на лбу, гладком и блестящем, явственно отражавшем работу мысли. Короче говоря, ее черты, хотя и не сразу приковывали к себе внимание, оставались незабываемыми для каждого, кому доводилось их видеть.

Внезапно дверь отворилась, и появилась Гадалка. Клиенты оставались в неведении относительно ее возраста, так как она проводила сеансы (этим словом обозначались бы действия гадалки на современном жаргоне ее племени) в темном просторном халате и капюшоне с прорезями для глаз, блеск которых мог свидетельствовать о ее молодости. Несколько секунд она рассматривала трех посетительниц, поднявшихся при ее появлении.

— Здравствуйте, дамы, — медленно заговорила она. Слово «дамы» в ее устах было многозначительным, ибо в то время так обращались лишь к особам благородного происхождения.

— В вашем лице я приветствую знатность, красоту и высокое положение, — продолжала после паузы Гадалка. — Приветствую Фортуну, которая собирается преподнести один из самых своих удивительных даров, сделав одну из вас королевой.

— Королевой? Я буду королевой? — воскликнула высокая красавица, шагнув вперед, как будто предсказание могло относиться только к ней одной, но Гадалка не откликнулась на прямой вызов.

— Вы желаете первой узнать свою судьбу? — спросила она.

— Да, — ответила дама, — если этому ничто не препятствует.

Наследница Ла Вуазен, соглашаясь, кивнула.

— Вы совершенно правы, ваше теперешнее положение дает вам преимущество перед всеми прочими представительницами женского пола. Следуйте за мной, в кабинет, где я обычно принимаю персон вашего ранга.

За ширмой находилась комната, в которой отсутствовали жабы, змеи, книги по черной магии и другие устрашающие и отвратительные предметы, предназначенные производить впечатление на посетителей из простонародья. На столе, рядом с которым стояло большое кресло, лежали только колода карт и ореховый прутик.

— Госпожа маркиза, — с подчеркнутым уважением произнесла сивилла, — окажите мне честь присесть в это кресло.

— Откуда вы знаете мой титул? — с удивлением воскликнула женщина.

— Оттуда же, откуда мне известно имя знатной и могущественной дамы Атенаис де…

— О! — поспешно прервала посетительница. — Не произносите, пожалуйста, это имя. Иногда стены имеют уши, а я и так, как вы, конечно, знаете, причинила себе слишком много вреда, пойдя советоваться к Ла Вуазен без маски и переодевания.

— Ла Вуазен была достаточно глупа, чтобы продавать снадобье, расчищающее людям дорогу к наследству, — сухо ответила колдунья, — в то время как я торгую только гороскопами. Как бы то ни было, если хотите, буду именовать вас Чудом, ибо в кругу, где вы вращаетесь, вы затмили всех бесподобным сиянием. Теперь соблаговолите дать мне вашу руку.

Маркиза, очевидно, была удовлетворена обращением, ибо она закатала рукав плаща и протянула Гадалке руку, которая могла принадлежать древней статуе Кибелы;[24] в своем счастливейшем вдохновении Фидий[25] никогда не изваял ничего столь прекрасного и совершенного.

— Да, — бормотала предсказательница, внимательно изучая линии, — рука строга и благородна, хотя в то же время изящна и грациозна. Хрупкость сочетается в ней с большими размерами, свидетельствующими о решительном уме и способности к смелым деяниям. Эта рука достойна править государством.

Дама слушала с явным удовольствием, в то время как Гадалка продолжала:

— По этим линиям я могу сказать вам, что вы родились в 1641 году и, следовательно, вам сейчас тридцать семь лет…

— Это можно опустить!

— Вы происходите из семейства с высоко развитыми умственными способностями. Вы были фрейлиной королевы. В 1663 году вы вышли замуж, но ваш муж оставил вас, и ваши дети не имеют права носить его имя.

— Дорогая моя, — нетерпеливо прервала маркиза де Монтеспан, — я не спрашиваю вас о том, что знаю лучше вас. Мне хочется узнать, буду ли я королевой Франции?

Пророчица подняла глаза ввысь, словно желая получить консультацию у небесных сил.

— Вы уже теперь та, кем хотите стать, — ответила она.

Нахмурившись, маркиза возразила:

— Но все же есть одно препятствие.

— Оно будет устранено.

— Что? Значит, королева Мария-Терезия…[26]

— Дни королевы сочтены, и смерть поджидает ее. — Перетасовав карты, Гадалка открыла одну из них. Это оказалась семерка пик.

— Ей осталось жить столько лет, сколько цифр на этой карте.

— Вы уверены?

— Карты никогда не лгут, — заявила Гадалка, указывая на колоду тощим пальцем, который мог бы принадлежать старухе или маленькой девочке.

— Ах! — вздохнув, маркиза забрала руку. — Довольно! Вам незачем продолжать. Если предсказание сбудется, то ваша судьба обеспечена. А пока возьмите это.

Она бросила на стол туго набитый кошелек.

— Если трон опустеет, не сомневайтесь, я возьму и удержу его.

Но сивилла покачала головой.

— Ваша милость, вы еще не достигли цели. Разве вы не видели, как двигался жезл?

— Какой жезл?

— Мой прут. Он наклонился и прикоснулся к картам.

— Нет, я не заметила. А что это означает?

— Что на вашем пути есть препятствие.

— Пустяки — я преодолею его.

— Лихой наездник может не заметить колею, в которой его конь сломает копыто. Видите — жезл продолжает дрожать! Берегитесь, госпожа!

Без видимой причины ореховый прутик затрепетал, словно превратившись в живую змею.

— Почему я должна беречься?

— Не доверяйте никому, а особенно тем, кто ближе всех к вам.

— Моя дорогая колдунья, вы переусердствовали, — усмехнулась госпожа де Монтеспан. — Я всегда принимаю меры предосторожности с теми, кто близок ко мне. Спросите моего сына, хотя ему всего восемь лет, и мою сестру, госпожу де Тианж. И все же, не могли бы вы объясниться более определенно?

— Вред исходит от женщины, которую вы возвыси


Содержание:
 0  вы читаете: Сын Портоса : Александр Дюма  1  Глава I ОТ ОТЦА К СЫНУ : Александр Дюма
 2  Глава II ДВА СТАРЫХ ДРУГА : Александр Дюма  3  Глава III СТРАННЫЙ ЛЕКАРЬ : Александр Дюма
 4  Глава IV КАК КОРОЛЕВСКИЕ ФАВОРИТКИ ПОКИДАЮТ ЭТОТ МИР : Александр Дюма  5  Глава V НУЖНА КОРОЛЕВА — С ЛЕВОЙ РУКИ[21] : Александр Дюма
 6  Глава VI РЕЛИКВИЯ С ГРОБНИЦЫ ГИГАНТА : Александр Дюма  7  Глава VII НА ПОРОГЕ : Александр Дюма
 8  Глава VIII ГАДАЛКА ДЛЯ АРИСТОКРАТОВ : Александр Дюма  9  Глава IX БРЕТОНЕЦ ПРИХОДИТ НА ПОМОЩЬ : Александр Дюма
 10  Глава X МАЛЕНЬКИЕ НЕПРИЯТНОСТИ ФРИКЕ : Александр Дюма  11  Глава XI ОДИН ИСТОЧНИК ИНФОРМАЦИИ УНИЧТОЖЕН : Александр Дюма
 12  Глава XII ЗАТРУДНИТЕЛЬНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ : Александр Дюма  13  Глава XIII КАК КОРОЛЕВА : Александр Дюма
 14  Глава XIV В ДУХЕ СЕМНАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ : Александр Дюма  15  Глава XV ПРЕПЯТСТВИЕ : Александр Дюма
 16  Глава XVI В ТИХОМ ОМУТЕ ЧЕРТИ ВОДЯТСЯ : Александр Дюма  17  Глава XVII КОРОЛЕВСКАЯ МИЛОСТЬ : Александр Дюма
 18  Глава XVIII ЗАКАДЫЧНЫЕ ДРУЗЬЯ : Александр Дюма  19  Глава XIX ТАИНСТВЕННОЕ ПЕРЕМЕЩЕНИЕ : Александр Дюма
 20  Глава XX КАНУН КАЗНИ : Александр Дюма  21  Глава XXI РАЗНОВИДНОСТЬ РАЗВОДА ПО-КОРОЛЕВСКИ : Александр Дюма
 22  Глава XXII ЧЕРНОЕ ПЛАТЬЕ : Александр Дюма  23  Глава XXIII КТО РОЕТ ДРУГОМУ ЯМУ, САМ В НЕЕ ПОПАДАЕТ : Александр Дюма
 24  Глава XXIV ДЕВУШКА В ТРАКТИРЕ : Александр Дюма  25  Глава XXV НЕВОЛЬНЫЙ ШПИОН : Александр Дюма
 26  Глава XXVI ПРЕВРАТНОСТИ ВОЙНЫ : Александр Дюма  27  Глава XXVII ЗАВОЕВАТЬ ЖЕНУ : Александр Дюма
 28  Глава XXVIII ПЛАН ЖОЭЛЯ : Александр Дюма  29  Глава XXIX ЦЕНА МОЛЧАНИЯ : Александр Дюма
 30  Глава XXX СМЕРТЬ АРАМИСА : Александр Дюма  31  Глава XXXI ДО СВИДАНИЯ : Александр Дюма
 32  ПОСЛЕСЛОВИЕ : Александр Дюма  33  продолжение 33
 34  Использовалась литература : Сын Портоса    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap