Приключения : Исторические приключения : VI : Александр Дюма

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6

вы читаете книгу




VI

Было общеизвестно, что если монсеньер Гастон Феб принял решение, то он никак не отступится от него, а потому все оказались в указанное время в указанном месте; не было только мессира Жана Фруассара: он не слишком любил охоту и остался в замке, записывая разные истории, что ему рассказывали на пути из Каркасона в Памье и позднее в замке Ортез.

Кавалькада пустилась в путь, а вслед за ней — доезжачие с собаками. На коней сели все домочадцы графа, его придворные рыцари, оруженосцы, слуги. Собак было более полутора тысяч, потому что граф бессчетно тратил деньги на охоту. В восемь часов утра показался вдали лес Спасенной земли, находящийся на пути в Памплону. На опушке леса сделали привал, и Гастон Феб решил испробовать собак, присланных ему графом де Блуа: он приказал четырем доезжачим с псами Тристаном, Гектором, Брюсом и Роландом выследить веприцу. Через четверть часа Гектор напал на ее след. Доезжачие собрались вместе, наметили ограждение, и один из них отправился к графу с известием, что веприца в загоне. Получив эту добрую весть, граф приказал всем садиться на коней; когда прискакали к тому месту, где тропа уходит в глубь леса, спустили собак, и все они с громким лаем бросились по следу. Не прошло и минуты, как из чащи выскочила веприца, в ярости, с поднявшейся щетиной. Увидев ее, граф закричал и затрубил в рог, а затем пустил своего коня в галоп и помчался за собаками, а вся охота — вслед за ним.

В течение пяти часов все шло как нельзя лучше: веприца металась в пределах намеченного охотниками круга в четыре-пять льё в поперечнике. Но ко времени девятичасовой молитвы она, словно придя в отчаяние, перестала кружить и побежала прямо вперед. Граф понял, что до конца охоты еще далеко, а собаки и лошади начали уставать; он пересел на свежего коня и велел подхлестнуть лошадей и псов, включая ищеек. Доезжачие повиновались, и погоня возобновилась при громких криках и гудении рогов. Через три часа погоню продолжало не более сотни собак, среди которых творили чудеса Брюс, Тристан, Гектор и Роланд; граф Гастон Феб скакал за ними, а его сопровождали, напрягая последние силы, несколько охотников, у кого лошади были получше, и с ними мессир Ивен; все остальные всадники и псы либо сбились со следа, либо отстали, утомившись.

Прошло еще два часа, а охота все продолжалась с таким же напряжением. За это время пало девяносто шесть собак, потерялись два охотника, так что у графа оставались только четыре ищейки, привезенные Фруассаром, и мессир Ивен, пересевший, как и отец, на свежую лошадь и потому сумевший не отставать от него; но к концу этих двух часов новая лошадь мессира Ивена выбилась из сил, упала и не могла уже встать. Тогда он подумал, нет ли какого волшебства в этой дьявольской гонке, и стал звать отца, умоляя его вернуться и дальше не скакать; но, то ли граф, увлеченный погоней, не слышал криков сына, то ли ветер унес в сторону его ответ, мессир Ивен не мог ничего поделать и лишь с печальной тоской смотрел, как отец скрывается за поворотом тропы.

Граф же продолжал, уже в одиночестве, гнаться за проклятой веприцей, и собаки следовали за ней все на том же расстоянии, словно не уступая ей в энергии. Конь же графа, казалось, был одарен чудесным инстинктом: через какие бы рощи и заросли ни пробиралась веприца, он всегда находил тропы, сокращающие путь, так что чуть ли не каждые десять минут графу удавалось заметить, как она перебегает то дорогу, то поляну, и он принимался трубить в рог, чтобы вызвать туда остальных охотников; только никого уже нельзя было собрать — ни рыцарей, ни доезжачих, ни собак. Никто не отзывался, и, надо сказать, очень печально это было все: собаки бежали, не подавая голоса, крики и фанфары глохли в лесу без отзыва, даже эхо их не повторяло.

Наступили сумерки, но и темнота не могла остановить графа, ожесточенного погоней; к тому же глаза веприцы горели, как огни, и потому, хотя она была темного цвета, граф видел, как она мчится в ночной тьме, а за ней, словно тени, несутся четыре упорно преследующие ее собаки. Потом их осталось только три, потом — две, потом — одна. Тристан, Брюс и Роланд один за другим бросили погоню, только Гектор продолжал мчаться за добычей, все на том же расстоянии от нее, а за ним граф, чей конь скакал все так же упорно, не сбавляя скорости.

Наконец веприца стала как будто уставать, так что Гектор оказался ближе к ней; это придало благородному животному больше пыла и еще сильнее воодушевило графа: он затрубил в рог последний раз, а затем, выпустив его из рук, продолжил фантастическую скачку сквозь заросли и чащи, пока перед ним не открылась большая поляна с единственным деревом посредине. Гектор догонял уже веприцу, конь графа скакал за Гектором вплотную, и граф все пришпоривал его; веприце уже некуда было деться, и она прижалась к дереву. Гектор смело бросился на нее и уже ощерился, чтобы вцепиться в нее, но она испустила громкий крик, поднялась дымком в воздух и исчезла. Конь графа упал в эту минуту и больше не поднимался — истощились и силы его, и жизнь. Граф высвободил ноги из стремян, выхватил из чехла свой охотничий нож и побежал туда, где только стояла веприца, еще не веря, что она исчезла, но у подножия дерева он нашел только Гектора: лишившись добычи, тот отчаянно поднял голову и жалобно завыл.

При всей своей многократно испытанной храбрости граф не мог избежать мгновенного приступа страха, и дрожь пробежала по его телу; Гектору, продолжавшему уныло выть, он приказал замолчать, затем огляделся и понял, что этой части леса совсем не знает. Тогда он залез на дерево в надежде увидеть неподалеку какой-нибудь замок, дом или хотя бы хижину. И действительно, с самой вершины он увидел какой-то огонек, звездочкой светившийся среди деревьев, что очень его обрадовало, ибо ему вовсе не улыбалась мысль провести ночь на голой земле под открытым небом. Он постарался запомнить направление огонька, слез с дерева и пошел в ту сторону в сопровождении Гектора — тот растерял весь свой пыл и тащился позади с опущенной головой и обвисшим хвостом.

Сделав сотню шагов, граф подошел к краю поляны и опять углубился в лес; направление он заметил так хорошо, что, не сбиваясь ни вправо ни влево, следовал прямо к огоньку и через полчаса ходьбы увидел его за листвой деревьев; ободренный этим, он пошел быстрее и примерно через полтысячи шагов оказался перед замком; лишь в одном окне его горел свет, и ничто больше не свидетельствовало о том, что замок обитаем, но графу ничего больше и не требовалось: он был уверен, что на всем пути до замка Ортез, куда бы ни постучался монсеньер Гастон Феб, любая дверь откроется перед ним и всюду его примут с радостью и почетом.

Одно только удивляло графа: навряд ли он мог удалиться более чем на тридцать льё от своего замка, даже если допустить, что веприца не кружила, а бежала прямо вперед; а между тем он не имел представления об этом замке, который теперь, при свете восходящей луны, казался поразительно прочным и красивым. И нельзя было считать, что его недавно построили и что весть о нем еще не успела дойти до Ортеза, поскольку по своей архитектуре он явно относился к первой половине двенадцатого века, то есть насчитывал уже не менее ста шестидесяти лет.

Но как бы граф ни удивлялся, нерешительности он не проявил и, отложив размышления над этой тайной, видя, что мост поднят, громко затрубил в рог, извещая, что путник просит гостеприимства. Рог прозвучал печально, но произвел нужное действие: мост опустили, хотя и не было видно, чьими руками это было сделано. Но граф не обратил на это внимания: ему нужен был ужин и ночлег, и больше ничего.

Монсеньер Гастон Феб вступил на мост и, уже пройдя его, заметил, что собака не следует за ним; обернувшись, он увидел, что Гектор сидит по ту сторону рва и не решается идти дальше. Граф два раза свистнул ему, но пес все не двигался и лишь после третьего свистка решился в свою очередь перейти мост.

У входа в замок не было ни слуг, ни пажей, ни лакеев; граф напряг слух, но не мог различить никаких звуков; двери были открыты, и он вошел в галерею, освещенную лампой, стоявшей в дальнем ее конце, откуда свет доходил ослабленным, растекаясь по стенам. Граф прошел под сводом, удивляясь, что шагов его не слышно, что он двигается бесшумно, как тень. Это странное явление его не остановило. Дойдя до лампы, он увидел, что она освещает большую лестницу, а лестница ведет в комнату, из окна которой и пробивался замеченный им издали свет. Он понадеялся, что там найдется хоть кто-нибудь, и, не колеблясь ни минуты, стал подниматься по лестнице. Гектор же опять остановился, и только когда граф вторично позвал его тихим голосом, борьба в нем между инстинктивным страхом и привязанностью к хозяину закончилась победой благородного чувства и он тоже стал подниматься по лестнице, правда медленно и неохотно.

Дойдя до дверей комнаты, монсеньер Гастон Феб увидел, что на столе приготовлен ужин; это убедило его в гостеприимстве владельца замка и прогнало опасения, которые он мог прежде испытывать. Зал этот был очень велик, и, так как он освещался только одной люстрой, подвешенной над столом, углы помещения утопали в темноте.

Хотя странное отсутствие людей удивляло графа, он подошел к столу и обратил внимание на то, что угощение подано, должно быть, для него одного: кушаний было много, а прибор только один. Он еще раз огляделся в надежде обнаружить кого-нибудь, но никто не появлялся, и монсеньер Гастон Феб сел за стол; видя, что пес остался у двери, он ударил рукой по колену, приказывая ему подойти. Преданный пес повиновался, подошел и лег у ног своего господина, но всем своим телом выражал отвращение и крутился как уж.

При всем мужестве монсеньера Гастона Феба это безлюдье и ничем не прерываемая тишина так подействовали на него, что он не мог сдержать внутренней дрожи и зажал в руке служивший ему охотничьим ножом короткий меч, чтобы удостовериться, что тот на месте; но, убедившись в этом и не замечая ничего подозрительного в приготовленном угощении, он быстро приободрился, как подобает храброму человеку, а найдя возле своего прибора серебряный свисток, решительно взял его и, так как в обычаях того времени было не начинать ужин, не помыв рук, поднес ко рту и свистнул, призывая какого-нибудь слугу, или оруженосца, или пажа, чтобы ему дали кувшин воды и таз для омовения рук.

Свисток прозвучал так резко и тревожно, теряясь в темных концах зала, что граф невольно вздрогнул, обернувшись и уже не желая, чтобы кто-нибудь услышал этот зов и явился, потому что такой мрачный звук мог вызвать столь же мрачного служителя. Гектор, видимо, испытывал то же и, когда в темном конце зала приподнялся гобелен, прикрывавший другую дверь, завыл так жалобно, что граф наступил ему на спину ногой, приказывая замолчать, но на этот раз Гектор не был так покорен и не переставал потихоньку подвывать.

Глаза графа не могли оторваться от той задней стены, где приподнялся гобелен; сначала там мелькнуло что-то вроде человеческой фигуры, потом среди колеблющихся теней стало видно, что фигура подходит все ближе, но она двигалась совершенно беззвучно, без того шума, который производят шаги на каменном полу; Гектор в это время умолк, но весь задрожал.

Как бы то ни было, тот, кого вызвал свисток, продолжал приближаться; скоро граф мог уже разглядеть, что это юный изящно одетый паж с серебряным кувшином и тазом в руках и перекинутым через руку полотенцем. И все же при его приближении графа охватила невольная дрожь: ему показалось, что в походке и осанке пажа есть сходство с несчастным мальчиком, которого он убил шесть лет назад и которого не переставал оплакивать. Вскоре юноша подошел совсем близко, так что подвешенная над столом лампа осветила его и сомневаться уже нельзя было — это был Гастон!

Граф застыл неподвижно, не спуская глаз со страшного видения и чувствуя, как волосы его встают дыбом, а пот заливает лоб. Юноша приближался все так же медленно и беззвучно. Вот уже граф стал различать его бледные и печальные черты, неподвижные безжизненные глаза и маленькую ранку на шее, через которую вылетела его юная душа. Наконец, обойдя стол, юноша приблизился к монсеньеру Гастону Фебу и не сказав ни слова тому, кого он так любил, и не подымая на своего отца мертвых глаз, подал ему таз и поднял кувшин. Граф, онемевший и застывший, как привидение, которое он видел перед собой, непроизвольно протянул руки. Юноша наклонил кувшин; граф ощутил смертельный холод, хотел вскрикнуть, но голос замер у него в груди, он откинулся назад и потерял сознание.

Мальчик вымолил у Бога милость — ему разрешено было смыть свою кровь с рук отца.

На следующий день охваченные тревогой охотники с Ивеном во главе отыскали монсеньера Гастона Феба мертвым под деревом посреди поляны; возле него был пес Гектор, лизавший его лицо. Что же касается замка — то он исчез бесследно.

Господи, будь милосерден ко всем раскаявшимся грешникам!


Содержание:
 0  Монсеньер Гастон Феб : Александр Дюма  1  II : Александр Дюма
 2  III : Александр Дюма  3  IV : Александр Дюма
 4  V : Александр Дюма  5  вы читаете: VI : Александр Дюма
 6  КОММЕНТАРИИ : Александр Дюма    



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.