Приключения : Исторические приключения : Мщение Баккара : Понсон Дю Террайль

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1

вы читаете книгу

* * *

Спустя два месяца после рассказанных нами событий в пять часов утра ехал из Орлеана по Императорской дороге почтовый экипаж.

Императорская дорога вела из Тура в маленький городок Г.

В трех милях от этого городка, лежащего вдали от железной дороги, находилось обширное и богатое поместье Оранжери, в котором восемнадцать лет назад скончалась маркиза де Шамери, мать покойного Гектора де Шамери и девицы Андрэ Брюно.

В почтовом экипаже сидели два человека. Это были наши знакомые: виконт Фабьен д'Асмолль и мнимый маркиз Альберт де Шамери, т. е. Рокамболь.

Он был страшно бледен. Погруженный в мрачную думу, он смотрел вокруг себя взором, выражающим смертельную тоску и полную апатию ко всему.

Виконт, видимо, тоже был расстроен.

— Бедный Альберт, — проговорил он после долгого молчания, — знаешь ли, что я опасаюсь за тебя?

— За меня? — спросил Рокамболь, невольно вздрогнув и затем горестно улыбнувшись. — По какой же это причине ты опасаешься за меня?

— Вот уже около двух месяцев, как я стараюсь разгадать твою печаль, но до сих пор блуждаю в догадках.

— А между тем разгадать ее вовсе не так трудно, — проговорил Рокамболь, улыбаясь. — Тебе известно, что я люблю Концепчьону.

— Ну и что же? Ведь не далее как через шесть недель ты будешь ее мужем.

— Нет, меня терзают какие-то мрачные предчувствия, — прошептал Рокамболь.

— Бедный Альберт, — сказал виконт, — это не что иное, как нервная слабость, по причине которой ты не в состоянии твердо стоять пред случайностями рока.

— Рока? — прошептал в ужасе Рокамболь. — О, не произноси этого слова! Оно заставляет меня трепетать.

— Альберт, — проговорил виконт с душевным волнением, — я никак не предполагал, чтобы в тебе было так мало мужества. Ведь счастье твое не потеряно: оно только отсрочено на шесть недель. Правда, случай был потрясающий: маркиз де Салландрера был поражен апоплексией в тот день, когда должно было состояться бракосочетание, и невесте вместо подвенечного платья пришлось надеть траур. День этот был еще тем ужаснее, что тогда погиб и твой бедный матрос, сделавшись жертвой бури. Но все-таки, друг мой, это не оправдывает полнейшую потерю в тебе мужества.

Рокамболь глубоко вздохнул и не отвечал ни слова.

— Не мог же ты требовать, — продолжал Фабьен, — чтобы Концепчьона поехала с тобой под венец на другой день после похорон отца. Я уверен, и ты, надеюсь, тоже, что Концепчьона любит тебя с каждым днем все более и более. Прошел ли хоть один день без того, чтобы ты не получил от нее письма с уверениями в любви?

— Нет, — отвечал мнимый маркиз, улыбнувшись.

— И, несмотря на все это, ты кажешься совершенно уничтоженным, ходишь постоянно угрюмый, вздрагиваешь при малейшем шуме, во время беспокойного сна произносишь какие-то странные слова, — так что, признаюсь, бывают минуты, когда и я и Бланш боимся, чтобы ты не помешался.

Рокамболь приподнял голову и, улыбнувшись, спросил у Фабьена:

— Ты не суеверен?

— Я? Нет. Но к чему этот вопрос?

— Завидую тебе, — сказал Рокамболь. — Я же не безнаказанно провел жизнь под тропиками среди суеверных народов, под конец и я сам начал верить хорошим и дурным предзнаменованиям. В ночь, предшествовавшую смерти герцога де Салландрера и несчастного Вальтера Брайта, я видел чрезвычайно странный сон.

— А именно?

— Только лишь я успел заснуть, как вдруг меня разбудил какой-то шум. Я открыл глаза и увидел пред собой человека в белом саване. Я узнал в нем Вальтера Брайта в том виде, какой он был в молодости. Привидение село подле меня и гробовым голосом проговорило: «Я пришел, чтобы открыть тебе твое будущее». Он указал мне рукою на небо, сквозь открытое окно я увидел звездочку, мерцавшую ярким светом. Когда я взглянул, она покатилась по небесному своду и вдруг погасла.

— Что же из этого следует? — спросил Фабьен, улыбаясь.

— У меня предчувствие, что Концепчьона никогда не будет моей женой.

— Если бы ты не был влюблен, — сказал виконт, — то можно было бы принять тебя за сумасшедшего. Позволь, однако, еще раз тебе повторить, что я уверен в том, что Концепчьона будет маркизой де Шамери месяца через два.

— Дай Бог, чтобы слова твои исполнились, — сказал Рокамболь, озаренный лучом надежды.

После короткого молчания Рокамболь проговорил:

— Как ты думаешь, долго нам придется пробыть в Оранжери?

— Кажется, нам нечего здесь долго делать, — отвечал Фабьен, — потому что, надеюсь, мы не будем делать друг другу никаких затруднений при разделе этой земли, хотя, по правде сказать, тебе бы следовало остаться здесь для поправления здоровья. Доктор Самуил Альбо отвел меня на днях в сторону и посоветовал мне удалить тебя на несколько дней из Парижа, говоря, что перемена воздуха принесет тебе большую пользу. Поэтому-то я и предложил тебе поездку в Оранжери, уверяя, что она необходима для наших общих интересов.

— Благодарю от души, — сказал Рокамболь, взяв руку виконта.

— Однако, где мы теперь? — спросил Фабьен и высунул голову из окна кареты.

Почтовый экипаж ехал по зеленеющей долине, в конце которой виднелись домики города Г., освещенные восходящим солнцем.

Спустя десять минут карета ехала уже по прекрасному бульвару, ведущему на ярмарочную площадь, на которой толпилось необыкновенное множество народа.

Почтарь пустил лошадей шагом, но вскоре совсем их остановил.

Лакей виконта слез с козел и подошел к дверцам.

— Сударь, — сказал он, — нам нужно обождать. Все улицы перегорожены, по-видимому, готовятся казнить какого-то преступника.

При этих словах Рокамболь невольно вздрогнул.

Маркиз и виконт взглянули в окна кареты и увидели невдалеке два красных столба гильотины, вокруг которой стояли цепью конные жандармы, а вокруг них теснились толпы народа, сбежавшегося с окрестностей поглядеть, как свалится с плеч человеческая голова.

Рокамболь побледнел и отвернулся, чтобы не видеть этой ужасной картины.

— За что его казнят? — услышал он чей-то вопрос.

Он убил женщину, которая его усыновила.

Волосы Рокамболя поднялись дыбом, и сердце его при этом странном совпадении сильно забилось.

— Вот он, вот он, ведут! — раздались крики в толпе.

В то время как Фабьен, закрыв глаза, мысленно молился за несчастного, осужденного на смерть, Рокамболь, тщетно старавшийся сделать то же самое, почувствовал, что им овладела непреодолимая сила, привлекшая его взоры к эшафоту, на котором стояли два человека — помощники палача.

Вскоре на эшафоте появилось третье лицо, с белокурой головой и бледным лицом.

Это был приговоренный. Он тихо поднимался на ступени эшафота, поддерживаемый палачом и тюремным священником.

Рокамболь видел, как священник подносил к его устам крест и читал ему напутственную молитву.

Вскоре за тем преступника толкнули вперед, придвинули к доске, которая быстро повернулась и приблизила его голову к ножу.

Перед глазами Рокамболя сверкнула молния. Эта молния была блеск полированного ножа гильотины.

У мнимого маркиза потемнело в глазах, и он в бесчувствии опустился на дно кареты.

Оставим на время Рокамболя и Фабьена в их дорожном экипаже и возвратимся в Париж.

…Однажды Баккара вечером сидела у камина в доме на улице Пепиньер и разговаривала с доктором Самуилом Альбо.

— Вы знаете, доктор, — проговорила она, — сегодня будет уже два месяца, как я поехала с Ролланом де Клэ во Франш-Конте.

— Знаю, — отвечал доктор.

— С тех пор, согласно моей просьбе, вы не делали мне никаких расспросов.

— Потому что ваше желание было для меня приказанием.

— Сегодня, — продолжала графиня, — настало время рассказать вам обо всем, что я сделала и что намерена сделать для достижения своей цели.

— Я вас слушаю, графиня.

— Вы знаете, доктор, что мы уехали с Ролланом де Клэ в почтовой карете. Я была в мужской одежде и в продолжение всей дороги называлась секретарем Роллана. Замок покойного шевалье де Клэ, перешедший во владение племянника его, Роллана, находится в полутора милях от замка Го-Па, к нему ведет проселочная дорога через лес. Вечером, по приезде нашем, я просила Роллана, чтобы он поехал к Асмоллю под предлогом каких-нибудь денежных дел и привез его вместе с маркизом, в котором я предполагала узнать Рокамболя.

«Но он узнает вас», — сказал мне Роллан.

«Не беспокойтесь, — отвечала я, — я увижу его, не показываясь ему на глаза».

На другой день, рано поутру, Роллан взял ружье и отправился в Го-Па пешком через большой сосновый лес. Здесь он встретил браконьера, с которым часто ходил на охоту. Браконьер рассказал ему, что д'Асмолль, маркиз де Шамери и герцог охотились недавно на медведя в Черной долине и что медведя убил маркиз, при этом он рассказал о геройской борьбе маркиза с медведем. Затем прибавил:

— Свадьба — дело уже решенное.

— Какая свадьба, —спросил Роллан.

— Свадьба маркиза с дочерью герцога, — отвечал браконьер, — кажется, она назначена уже на сегодня.

Роллан признался мне, что известие это до того его потрясло, что ружье чуть не выпало из его рук.

«Негодяй, называющий себя маркизом де Шамери, — подумал Роллан, — не должен жениться на девице де Салландрера».

Он скорым шагом продолжал свой путь к замку Го-Па, но еще не решил, какие меры принять к тому, чтобы помешать браку молодой испанки с низким самозванцем.

Но в то время, как Роллан подходил к холму, на котором стоял замок, он заметил всадника, в котором узнал старого доктора местечка Ольнеа.

— Это вы, доктор? — воскликнул Роллан.

— Здравствуйте, господин де Клэ, — отвечал доктор, казавшийся весьма озабоченным.

— Откуда это вы так рано, доктор?

— Из замка Го-Па.

— Разве там кто-нибудь заболел?

— Я приехал слишком поздно, — отвечал доктор со вздохом. — Герцог умер.

— Кто? — вскричал Роллан. — Герцог де Салландрера?

— Да.

— Чем же он заболел?

— Апоплексический удар. Несмотря на то, что я приехал довольно скоро, в нем не было уже признаков жизни.

И доктор подробно рассказал Роллану обо всем, что случилось в эту ночь в замке.

— Вообразите, — сказал он, — герцог испытал третьего дня сильные душевные потрясения, вызванные различными сценами охоты на медведя. Эти потрясения произвели сильное волнение крови, которое и было главной причиной апоплексии.

— Но когда же это случилось?

— Сегодня ночью, около двенадцати часов.

— Почему же так долго не подавали ему помощи?

— К несчастью, он пролежал в бесчувственном состоянии почти всю ночь. Его заметили только сегодня утром, когда вошли в его комнату.

— Кто же его заметил первый?

— Маркиз де Шамери, будущий зять покойного герцога. Войдя в комнату, он вскрикнул и стал звать на помощь. Маркиз когда-то служил во флоте, где приобрел кое-какие хирургические познания, он поспешил пустить ему кровь, а между тем послали верхового за мной. Я приехал и нашел, что кровопускание сделано было слишком поздно. Герцог умер на моих руках.

— Ужасное происшествие! — проговорил Роллан.

— Да, но оно еще тем ужаснее, что в замке в эту же ночь произошел и другой смертельный случай.

— Что вы говорите! — вскрикнул Роллан в испуге.

— Слепой англичанин по имени Вальтер Брайт…

— Вальтер Брайт? — перебил рассказ Баккара Самуил Альбо. — Это обезображенный матрос, которого я лечил?

— Тот самый, — отвечала Баккара. — И вот что Роллан узнал о нем.

В то время, как умирал герцог, под стенами замка Го-Па, в овраге, называемом Долиной мертвых, крестьяне нашли окровавленную и обезображенную массу, имеющую лишь незначительное подобие человеческого тела. Его подняли и принесли в замок. Маркиз при виде трупа упал в обморок, так что его едва могли привести в чувство.

— Каким же образом, — спросил Роллан, — случилось это несчастье.

— Злополучный англичанин был слеп.

— Знаю.

— Из его комнаты был выход на террасу замка. Ночью его, вероятно, беспокоила гроза, он вышел и, пробираясь ощупью, вероятно, зашел на парапет и потерял равновесие.

Оставшись посреди дороги один, Роллан долго не решался, идти ли ему в замок или возвратиться домой. В такой нерешимости он добрел до Го-Па, но, подумав, что делать приглашения теперь вовсе не время, так как д'Асмолль и де Шамери убиты двойным горем, он возвратился назад по дороге к замку Клэ, куда пришел через час и подробно рассказал мне обо всем случившемся.

«Герцог де Салландрера умер, — подумала я, — следовательно, свадьба должна быть отложена, по крайней мере, месяца на три».

— Итак, что же вы хотите теперь делать? — спросил меня Роллан.

— Ничего, — отвечала я.

Роллан посмотрел на меня с недоумением.

— Друг мой, — сказала я, — мы едем завтра в Париж. — Как! Не увидев маркиза?

— Слушайте, — продолжала я, — не могло ли случиться, что человек, с которым Цампа имел дело, и есть маркиз де Шамери?

— Гм…— сказал Роллан.

— Что нет ничего общего между шурином виконта д'Асмолля и негодяем Рокамболем, историю которого я вам уже рассказала?

— Справедливо.

— Теперь позвольте мне высказать еще одно предположение, что маркиз де Шамери существует, а тот, которого вы знаете, — не более как самозванец и обманщик.

— О! Я в этом уверен.

— Следовательно, чтобы обличить мнимого маркиза, надо отыскать настоящего.

— Без сомнения.

— А для этого нам нужно порядочно времени, но мы смело можем им располагать, так как свадьба должна быть отложена по крайней мере на три месяца. Во всяком случае, прежде чем приступить к розыскам, я должна увидеть мнимого де Шамери, чтобы увериться, действительно ли это Рокамболь.

В замке Клэ жил один калека по имени Жан, оставшийся на попечении Роллана после смерти его отца. Жан ходил в праздничные дни по деревням играть на скрипке, а в будни занимался ловлей лягушек и собиранием грибов, которые отправлялся продавать по соседним селениям и замкам. Жан был смышлен и к тому же весьма предан Роллану.

Вечером мы позвали его в комнату, где и заперлись втроем.

— Жан, — обратился к нему Роллан, — когда ты был в последний раз в замке Го-Па?

— Третьего дня, сударь.

— Следовательно, ты не знаешь еще о смерти герцога?

— Нет, я узнал об этом сегодня утром от лесного сторожа господина д'Асмолля.

— Послушай, Жан, ты завтра пойдешь в Го-Па с грибами.

— Зачем прикажете?

— Ты проведешь туда этого господина, — отвечал Роллан, указав на меня.

— Хорошо, — сказал Жан.

— Постарайся устроить так, чтобы прислуга в замке пригласила тебя позавтракать, и пробудешь так долго, пока этот господин не встретит тех, кто ему нужен.

— Понимаю.

— Этот господин переоденется крестьянином, испачкает себе руки и лицо, и ты выдашь его за пастуха. Теперь можешь идти. Завтра в три часа утра будь здесь.

Когда на другой день Роллан вошел ко мне в комнату, я была уже одета в изношенное пастушеское рубище.

Было половина четвертого, когда я с Жаном вышла из замка Клэ. Спустя два часа мы приближались уже по тропинке к замку д'Асмолля.

Первый человек, попавшийся нам навстречу, был старый служитель замка, исправлявший в нем должность управителя, которого все окрестные жители называли отцом Антонием.

— Ах, мой бедный малый, — сказал он, завидев Жана, — на этот раз приход твой неудачен: в замке теперь и не думают о еде.

— Почему это?

— У нас сегодня похороны.

— Кто же умер? — спросил Жан.

— Умерло двое, но хоронить будут только одного. Тут отец Антоний рассказал Жану о несчастье, случившемся в замке.

— Кого же из них будут хоронить сегодня?

— Слепого.

— А герцога?

— Герцога, — сказал отец Антоний, — перевезут в Испанию. Его бальзамировали, и завтра герцогиня с дочерью повезут его на почтовых. Господин виконт поедет с ними.

— Так вы не купите грибов? — спросил Жан.

— Куплю, мой Жанчик. Иди на кухню и отдай их Марионе.

Жан, хорошо знавший всех в замке, провел меня через двор в кухню, где, несмотря на раннее утро, собралось уже множество народу. Спутник мой представил меня служителям и пастухам как своего земляка, и меня пригласили к общей трапезе, состоявшей из ужасной похлебки, которую я для вида ела с большим аппетитом.

Из общего разговора, к которому я со вниманием прислушивалась, я узнала следующее.

Герцогиня де Салландрера и ее дочь целый день рыдали, запершись в своей комнате, виконтесса д'Асмолль была с ними, маркиз находился в ужасном состоянии, он целый день бродил по замку, как сумасшедший, с помутившимися глазами, бледный, молчаливый и угрюмый. Наконец, последнее, самое драгоценное для меня сведение было то, что слепого назначено хоронить в восемь часов утра и по обычаю, существующему во Франш-Конте, его должны были нести на сельское кладбище в открытом гробе и с непокрытым лицом. Кроме того, что гроб стоит в отдельной комнате, куда каждому дозволяется войти.

— Можно посмотреть покойника? — спросил Жан.

— Можно, — отвечала кухарка Мариона. — Да только на него неприятно смотреть, потому что он весь разбит на куски, лишь одно лицо не повреждено.

— Он упал на спину, — прибавил служитель.

— Но он и при жизни был страшен, — заметил кто-то. — Лицо его было как будто опалено.

Последние слова заставили меня вздрогнуть.

Мы вышли из кухни, и Жан повел меня в комнату, которую занимал слепой при жизни.

Я остановилась на пороге в сильном волнении.

Раздробленный и обезображенный труп был сперва завернут в свивальники, как мумия, а потом одет и положен в постель со скрещенными на груди руками. Подле него, на столе, горели две свечи. В ногах стоял на коленях семинарист в белом стихаре и читал заупокойные молитвы.

Мои глаза устремились на покойника, его страшное, изуродованное лицо все мне объяснило. Я узнала сэра Вильямса.

Я взяла Жана за руку и потащила его из комнаты.

В коридоре я наскоро перебросилась с ним несколькими словами.

Ровно в восемь часов явился священник в облачении, за ним следовали причетник и певчие. Покойника положили в гроб, и четыре служителя понесли его на кладбище.

Около ворот к шествию присоединились еще два человека, это были виконт д'Асмолль и маркиз де Шамери.

Я спряталась в толпе крестьян, хоть была так удачно переодета и загримирована, что мне нечего было опасаться, будто меня могут узнать.

Как в покойнике я узнала сэра Вильямса, так и в бледном молодом человеке, встревоженное лицо которого мне все объяснило, я узнала неразлучного с сэром Вильямсом Рокамболя, и в то же время я догадалась, как умер покойник: злополучный наставник был убит своим учеником, который в последнюю минуту своего торжества пожелал из осторожности освободиться от него.

Погребальное шествие приближалось к сельской церкви. Тогда я сделала знак Жану, и мы отошли за скалу, находившуюся на краю дороги, и потом пробрались в лес.

Узнав все, что я хотела узнать, я возвратилась в замок де Клэ.

— Ну, что? — спросил Роллан, подбежав ко мне.

— Я не ошиблась, — отвечала я. — Это он.

— Рокамболь? Вы уверены?

— Как нельзя лучше.

— Что же мы теперь будем делать? — спросил он.

— Вы — пока ничего.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил он обидчивым тоном.

— Друг мой, — сказала я. — Вы должны дать мне слово, что останетесь здесь и не возвратитесь в Париж до тех пор, пока не получите от меня на то разрешение.

— Но…— хотел было возразить Роллан.

— Предоставьте это дело мне. Я хочу и должна узнать, что сделалось с настоящим маркизом де Шамери.

— Итак, вы, графиня… Вы уедете?

— Да, сегодня вечером, — отвечала я.

И действительно, в тот же вечер я села в почтовый экипаж и отправилась обратно в Париж.

Рассказ Баккара так сильно заинтересовал доктора Самуила Альбо, что он не мог удержаться от восклицания:

— Графиня, я уверен, что благодаря вашей прозорливости мы сумеем обличить этого дерзкого мошенника.

— Терпение, доктор! Выслушайте до конца мой рассказ. Если я одна узнала в маркизе де Шамери злодея Рокамболя, то этого еще недостаточно, чтобы сорвать с него маску. Для того чтобы так смело явиться в свет маркизом де Шамери, Рокамболь должен был достать свидетельство, паспорт — одним словом, все документы, удостоверяющие его личность как маркиза де Шамери. А для этого он, по всей вероятности, обокрал или даже убил того, чьим именем так дерзко завладел.

Приехав в Париж, я отправилась к графу де Кергацу.

Граф, узнав от меня обо всем случившемся, остолбенел, когда я рассказала ему об ужасной кончине сэра Вильямса, ибо считал его уже давно умершим в Австралии.

— Дорогая графиня, — сказал он мне, — сорвать маску с Рокамболя, предположив, что мы соберем все для этого средства, значило бы погрузить честное семейство в отчаяние, произвести страшный переполох в большом свете, открыть честной и непорочной девушке, что она любила убийцу, а добродетельной и примерной во всех отношениях женщине, виконтессе д'Асмолль, что она называла своим братом и обнимала человека, заслуживающего ссылку в каторгу.

— Однако, граф! — воскликнула я. — Ведь мы не можем же оставить безнаказанным негодяя и убийцу и дать ему пользоваться именем и правами маркиза де Шамери.

— Я с этим вполне согласен, — отвечал граф. — Но прежде нам необходимо узнать о судьбе действительного Альберта де Шамери.

Граф де Кергац был прав, и мы тотчас же приступили к тайному совещанию относительно розысков.

Спустя два дня после этого мы узнали, что мнимый маркиз де Шамери приехал в день смерти своей матери, что на другой день он дрался с бароном Шамеруа и объявил себя единственным оставшимся в живых пассажиром погибшего брига «Чайка».

— Весьма может быть, — сказал мне тогда граф де Кергац, — что Рокамболь и маркиз де Шамери находились оба на бриге «Чайка». Впрочем, — прибавил он, — в этом легко увериться, так как маркиз, возвращаясь из Индии, останавливался в Лондоне, и его бумаги, захваченные Рокамболем в Париже, были прописаны в английском адмиралтействе. Притом же в Лондоне должны быть офицеры Индийской компании, которые знали маркиза де Шамери.

— Совершенно верно, — согласилась я, — а поэтому я немедленно отправляюсь в Лондон.

— Я еду с вами, графиня.

— Вы?

— И не далее, как завтра.

На другой день мы действительно выехали с графом по Северной железной дороге и через сутки приехали в Лондон. Прежде всего мы отправились в адмиралтейство.

Чиновник очень хорошо помнил, что полтора года тому назад он прописывал паспорт отставного офицера Индийской компании маркиза де Шамери. Справившись в книге, он прибавил:

— Вместе с ним записывал свой паспорт и лейтенант Жаксон, близкий приятель маркиза.

— Вы не знаете, где теперь живет этот лейтенант?

— Недавно он приехал с Новой Земли и остановился в Бельграв-сквере, в гостинице «Женева».

Мы тотчас же отправились по указанному адресу. Лейтенант Жаксон был дома.

— Шамери служил со мной, — объяснил он нам. — Он был мой лучший друг. Я сам проводил его на корабль, на котором он уехал во Францию.

— На каком корабле он уехал?

— На бриге «Чайка».

Когда мы вышли от лейтенанта Жаксона, граф де Кергац сказал мне:

— Теперь мы можем смело заключить, что документы маркиза де Шамери похищены или на бриге «Чайка», или после крушения этого корабля. В первом случае Рокамболь должен был находиться на корабле вместе с маркизом, во втором же случае он находился на берегу Франции и нашел там выброшенный на берег труп погибшего де Шамери.

Затем мы отправились в полицейское управление, где узнали, что накануне отплытия корабля «Чайка» в управление явился молодой человек под именем сэра Артура и просил о выдаче ему паспорта.

Мы возвратились в Гавр, где узнали мельчайшие подробности крушения «Чайки».

— Жители Этретата уверяют, — прибавил один береговой лоцман, — что на другой день после крушения к берегу приплыл молодой человек, походивший на матроса.

Из Гавра мы поехали в Этретат. Между прочими рыбаками в Этретате находилось семейство, известное своей храбростью. Отец этого семейства по имени Ватинель сказал нам следующее:

— О! Мы поймали в сети более двадцати утонувших пассажиров «Чайки».

— Неужели никто не спасся?

— Кроме одного молодого человека, который потом отправился в Гавр. Кажется, он провел ночь на скалистом островке, лежащем отсюда в трех милях. Ах, да! Спасся еще один молодой человек.

— Кто же такой? — спросила я, невольно вздрогнув.

— А вот видите ли: спустя три дня после крушения «Чайки» я и сын мой Тони возвращались из Гавра в нашей лодке. В открытом море мы встретили трехмачтовый корабль под шведским флагом. Тони взобрался на палубу корабля, чтобы предложить купить у нас рыбу, которой мы наловили в этот день весьма много. Капитан корабля, который очень хорошо говорил по-французски, разговорился с Тони о крушении «Чайки». Потом он повел его в каюту и показал ему молодого человека лет двадцати восьми, который лежал с закрытыми глазами, но, казалось, не спал. Подле молодого человека стоял корабельный хирург.

— Как его здоровье? — спросил капитан.

— Надеюсь спасти его, — отвечал доктор, — но опасаюсь, чтоб он не сделался идиотом.

После этого капитан рассказал нам, что этот молодой человек был найден в бесчувственном состоянии в яме на скалистом островке, куда трое матросов отправились в лодке за раковинами.

— А шведское судно, — прервал граф де Кергац рассказ Ватинеля, — шведское судно поехало дальше?

— Да, сударь.

— И этот молодой человек уехал на нем?

— Я думаю, что так.

— Вы не заметили название корабля?

— «Непобедимый».

Граф вдруг хлопнул себя по лбу.

Графиня, — сказал он, — я читал как-то в испанском журнале следующее: «Трехмачтовое судно, плывшее под шведским флагом, было задержано близ берегов Гвинеи испанским фрегатом. Это судно занималось торгом негров, а потому весь экипаж его был предан военному суду. Капитан и одиннадцать человек из экипажа приговорены к галерам».

После этого граф дал Ватинелю два луи, и мы удалились.

— Теперь, — прибавил он, — мы, кажется, напали на след настоящего маркиза де Шамери.

На другой день после того, как Баккара передала доктору Альбо все выше рассказанное, они выехали из Парижа и предприняли тайное путешествие, цель которого мы вскоре узнаем.

Теперь же перенесемся в Испанию, где найдем некоторых действующих, нам уже хорошо знакомых лиц.

День начинался. Гладкая, как зеркало, поверхность моря отражала лазурь неба, на котором только что погасли последние звезды.

Жители Кадикса[1] еще почивали крепким сном. Только несколько человек из простонародья видны были в этот ранний час на узких улицах города, да изредка кое-где приподнималась в окнах занавеска, из-за которой выглядывало смуглое шаловливое личико молодой испанки.

Из гостиницы «Андалусия» вышли молодая красивая женщина и высокий мужчина лет тридцати двух, одетые в щегольское дорожное платье. Это были Фернан Роше и Эрмина.

Молодая чета отправилась, разговаривая, к порту.

Фернан Роше, возвратившийся навсегда к своей жене, предпринял с ней путешествие в Испанию и приехал из Гренады[2] в Кадикс накануне вечером.

— Ты знаешь, милая Эрмина, — проговорил он, — что комендант здешнего города капитан Педро С. — двоюродный брат генерала С, у которого ты так часто бываешь в Париже на балах. Я вчера отослал ему рекомендательное письмо от генерала. И теперь, друг мой, мы покатаемся с тобою по морю в комендантской лодке.

— Ах! — воскликнула Эрмина. — Капитан Педро С, должно быть, весьма любезный и предупредительный человек.

— На лодке, — продолжал Фернан, — на которой гребут каторжники, а командует сам капитан.

Слово «каторжник» заставило вздрогнуть Эрмину.

— Посмотри, — сказала она, — не это ли та самая лодка, о которой ты говоришь?

Действительно, у берега покачивалась большая двухмачтовая лодка с развевающимся испанским флагом. Двенадцать каторжников и четыре матроса составляли ее экипаж. В лодке стоял старый капитан Педро С, который, завидев молодую чету, вежливо ей поклонился.

Спустя несколько минут «Испания» — так называлась лодка — снялась с якоря и вышла из гавани. Тогда капитан обратился к одному из каторжников со словами:

— Командуй, маркиз!

Каторжник этот был красивый молодой человек высокого роста, с голубыми глазами и белокурыми волосами, с бледным лицом, на котором отражались грусть и покорность судьбе.

Его благородная наружность составляла странную противоположность беспокойным, зверским лицам прочих его товарищей.

Прозвище «маркиз», данное каторжнику, сильно заинтересовало Фернана и Эрмину.

— Скажите, пожалуйста, капитан, — обратилась Эрмина, — за что этот человек, такой кроткий, печальный и благородного вида, попал на каторгу?

— Он был взят на корабле, производившем торговлю неграми. Весь экипаж был предан суду и осужден военным советом. Он был помощником капитана и приговорен к каторге на пять лет. Несмотря на поразивший вас кроткий вид, печальное лицо и изящные манеры, этот детина первостепенный плут.

— Почему же вы его называете маркизом?

— О, это презабавная история. Если хотите, я расскажу ее вам.

— Будьте столь добры.

— На другой день его поступления на каторгу, —начал рассказ капитан, — он попросил у меня аудиенции. Я согласился на нее и был удивлен, как и вы, увидя его красивое лицо и изящные манеры.

— Капитан, — сказал он мне, — меня зовут маркиз Альберт-Фридерик-Оноре де Шамери, и я служил гардемарином в англо-индийском флоте. Я родился в Париже и, расставшись в десятилетнем возрасте с семейством, с тех пор его не видел. Год тому назад я приехал в Лондон. Я подал в отставку и поехал во Францию, куда был вызван письмом моей матери. На море нас застигла буря, бриг «Чайка» разбился о скалы, и я спасся вплавь. Боровшись некоторое время со смертью вместе с одним молодым англичанином, я выбрался, наконец, на маленький безлюдный островок и вытащил товарища, который, лишившись чувств, начал уже тонуть. Ночь была темная. Мне страшно захотелось пить, и я пошел бродить по острову в поисках какого-нибудь источника. Вдруг я провалился в яму, откуда не мог никоим образом выбраться. Утром я начал окликать своего товарища. Придя в чувство, он действительно подошел к яме. Я рассказал ему о своей беде и описал то место, где оставил пистолеты, пояс и жестяную сумку, в которой хранились мои документы. Он пошел за поясом, с помощью которого должен был вытащить меня из этой ямы, но не возвратился. Настала ночь. Голод и жажда страшно меня мучили. Наконец, я лишился чувств. Я не знаю, что со мной произошло, но когда я пришел в себя, то увидел, что лежу на койке в каюте и окружен незнакомыми людьми.

Мне рассказали, что я был поднят матросами и что в продолжение нескольких дней у меня была страшная горячка и бред, что теперь я нахожусь на корабле и плыву в Сенегал и что меня зачислят в матросы, так как на корабле мало людей. Корабль этот вел торговлю невольниками. Под страхом смерти меня принудили остаться в его экипаже, а так как я хорошо знал службу, то капитан назначил меня своим помощником. Вот каким образом маркиз Альберт де Шамери сделался каторжником.

— Рассказ этот, — продолжал капитан Педро, — так был похож на истину, что сначала я поверил «маркизу» и начал было хлопотать о его освобождении и написал в Париж. Но вскоре я убедился, что все это была чистейшая ложь, так как маркиз де Шамери существует, он живет и до настоящего времени в Париже. Этот молодец хотел, вероятно, прикрыть себя его именем.

В то время как капитан говорил, Эрмина внимательно смотрела на молодого арестанта.

— Фернан, — шепнула она на ухо своему мужу, — попроси у капитана позволения поговорить с этим человеком, когда мы высадимся на берег.

— Ты с ума сходишь, моя милая.

— Почем знать! Но мне кажется, что такая наружность не может скрывать в себе преступника.

— Хорошо, — отвечал Фернан, пожав плечами, — я исполню твое желание.

Однажды утром граф Арман де Кергац получил письмо от Фернана Роше следующего содержания:

«Любезный граф!

Я решаюсь сообщить вам нижеследующее, так как мы вместе с вами участвовали во многих драматических происшествиях.

По всей вероятности, вы знаете в Париже молодого человека, известного под именем Альберта-Фридерика-Оноре де Шамери.

Представьте же себе, любезный граф, что я нашел в Кадиксе человека, называющегося или воображающего, что он называется также маркизом Альбертом-Фридериком-Оноре де Шамери, к тому же уверяет, что он служил в Индийской компании и что он сын покойного полковника де Шамери и брат девицы Бланш.

Известие это тем более вас поразит, если я скажу, что второго маркиза де Шамери я увидел в кандалах, в красной куртке и зеленой шапке, т. е. арестантом-каторжником!»

Здесь Фернан Роше входил в мельчайшие подробности, описывал рассказанную уже нами сцену и оканчивал рассказом испанского капитана Педро С.

«Сильно заинтересованный, я выпросил у капитана позволения расспросить арестанта, он удовлетворил мою просьбу, приказав привести его в залу.

— Вы не хотели поверить мне, комендант, — проговорил арестант, печально улыбнувшись, — но эта дама и господин, как французы, поверят моим словам.

Затем он рассказал нам то, что я описал вам, любезный граф.

Но когда я сказал ему, что в Париже существует маркиз де Шамери и что весь город его видел и знает, он отвечал:

— Если это так, то я догадываюсь, кто этот самозванец: это человек, которому я спас жизнь. О! — воскликнул арестант. — Он украл мои бумаги, он украл мое имя!..

Когда я рассказал ему о смерти маркизы, он зашатался и, упав на колени, закрыл лицо руками и горько заплакал.

Увидев его в это время, я и Эрмина перестали уже сомневаться. Кроме того, маркиз-арестант помнит, что в зале замка был портрет, снятый с него в детстве, когда ему было лет девять. На этом портрете он изображен в шотландском костюме — в маленькой конической шапке с соколиным пером, шлем с голубыми и белыми полосами, ноги обнажены до самых колен. Затем он обнажил свою правую ногу, на которой мы увидели большое родимое пятно. Он говорит, что это пятно изображено на его портрете.

Я пишу вам, любезный граф, чтобы предоставить вам трудное дело — убедиться в существовании и верности этого портрета.

Фернан Роше».

В ту самую минуту, когда граф де Кергац дочитывал письмо, лакей доложил о приходе графини Артовой.

Граф бросился навстречу Баккара с письмом в руках.

Она прочитала его с величайшим вниманием и, наконец, проговорила:

— Девица де Салландрера находится уже в Испании, настоящий маркиз де Шамери также в Испании, следовательно, и я должна ехать в Испанию.

— А портрет, о котором он пишет?

— Я достану его.

— С кем же вы поедете?

— С доктором Самуилом Альбо. Я попрошу у вас только одно.

— А именно?

— Письмо к французскому консулу в Кадиксе.

— Хорошо. Оно будет у вас сегодня вечером.

— Итак, прощайте, граф. Я напишу вам из Кадикса. Графиня Артова, взяв с собою письмо де Кергаца, написала записку к Самуилу Альбо, прося его прийти к ней.

Мы уже знаем начало их разговора.

— Итак, доктор, мы завтра едем в Испанию. Уверены ли вы, что Цампа совершенно поправился и может ехать с нами?

— Конечно.

— Пришлите его ко мне сегодня вечером.

— Но что же мы будем делать в Испании, графиня?

— Мы едем разыскивать маркиза де Шамери.

— Разве он там?

— На каторге в Кадиксе. Доктор невольно вздрогнул.

— Но как же мы оставим графа Артова?

— Вы говорили мне о вашем товарище, докторе X., который лечит, следуя вашим советам и указаниям. Мы оставим графа на его попечении.

Самуил Альбо ушел от графини, а спустя полчаса пришел Цампа, совершенно уже поправившийся.

— Цампа, — проговорила Баккара, — вы были приговорены в Испании к смерти. Вы находитесь теперь под арестом, на поруках у доктора Альбо, если он объявит, что вы выздоровели, вас снова предадут в руки правосудия, которое, конечно, откроет, кто вы такой. Если вы этого не желаете, то должны во всем мне повиноваться.

— Все, что прикажете, — отвечал Цампа.

— Во-первых, вы должны сопровождать меня в Испанию.

— В Испанию?! — воскликнул в ужасе Цампа.

— Да. Но не беспокойтесь, вас там никто не узнает. Я беру вас с собой для того, чтобы вы рассказали девице де Салландрера, каким образом умер дон Хозе и как был отравлен герцог де Шато-Мальи.

— И тогда меня простят?

— Вас простят в тот день, когда человек, который хотел убить вас, будет сослан в каторжные работы или взойдет на эшафот.

Спустя два дня по Турени через маленький городок Г. проезжала почтовая карета. В ней сидели Баккара, в мужском костюме, с коротко остриженными волосами, и доктор Самуил Альбо. На запятках сидел Цампа, одетый в ливрею.

— Любезный доктор, — проговорила Баккара, — мы остановимся в двух милях отсюда, в замке Оранжери, куда завтра приедет мнимый маркиз де Шамери.

— Разве мы будем ожидать его здесь?

— Нет, но мы будем ночевать там сегодня.

— Зачем?

— Этого я теперь не скажу вам, — отвечала Баккара. — Помните только о том, что почтарь должен опрокинуть нас в ров близ замка Оранжери.

Действительно, спустя час почтарь сильно хлопнул бичом. Графиня, поняв этот знак, сказала доктору:

— Держитесь крепче за тесьму — тогда толчок будет не так силен.

Через несколько секунд карета довольно тихо опрокинулась в ров, так что пассажиры не почувствовали никакого ушиба.

Цампа и почтарь начали во все горло звать на помощь.

Сбежались люди, которые поспешили высвободить доктора и юношу (Баккара) из кареты, между тем как Цампа вылезал из рва, весь испачканный в грязи.

Сюда же явился и Антон, старый управитель замка Оранжери.

— Не ушиблись ли вы, господа? — спросил заботливый старик.

— Нет, благодаря Богу.

— Но ваша карета поломалась.

— Где же мы? — спросила графиня.

— В замке Оранжери, принадлежащем маркизу де Шамери.

— A! Это зять виконта д'Асмолля, не правда ли? Я хорошо его знаю.

— В таком случае, — сказал Антон, кланяясь почти до земли, — не угодно ли вам будет отдохнуть в замке, пока починят вашу карету.

— Хорошо, — сказала Баккара и, взяв за руку доктора, пошла за управителем.

Спустя несколько минут графиня и Самуил Альбо вошли в большую залу.

— Теперь восемь часов, — сказал Антон, — вашу карету не скоро исправят, так что я полагаю, что вам бы лучше переночевать здесь!

— Ах, какая досада! — проговорил доктор. — Ну да делать нечего.

Путешественникам подали ужин, и, пока они сидели за столом, Баккара заговорила с Антоном.

— Я привез вам хорошую весть, — сказала графиня, улыбаясь.

— Какую-с?

— Ваш барин приедет сюда завтра.

— Неужели? — воскликнул старик в сильном волнении. — О, слава Богу, наконец-то я увижу моего дорогого маленького Альберта!.. Извините, сударь… я хотел сказать господина маркиза. Но, видите ли, я знал его малюткой, еще вот каким.

Старик указал на висевший на стене портрет.

Графиня взяла свечку и со вниманием его рассмотрела.

Этот портрет был тот самый, о котором писал Фернан, и Баккара тотчас же заметила родимое пятно, на которое ссылался кадикский каторжник.

Она снова села за стол, а Антон вышел, мысленно радуясь, что вскоре увидит своего молодого господина.

Вскоре вошел Цампа.

— Послушайте, Цампа, — сказала Баккара, — вы были искусным вором.

Португалец поклонился с самодовольною улыбкой.

— И теперь вам предстоит случай поддержать свою репутацию. Вы видите этот портрет?

— Вижу, сударыня.

— Надеюсь, вы меня понимаете. К четырем часам утра карета будет готова, и мы уедем. Похлопочите, чтобы портрет к тому времени был в чемодане.

— Это будет исполнено, — отвечал Цампа с уверенностью человека, полагающегося на свое искусство.

Цампа удалился. Спустя несколько времени возвратился управитель.

— Я полагаюсь на вас, господин управитель, — проговорила Баккара, — и рассчитываю на то, что моя карета будет готова к четырем часам утра.

— Можете, сударь, вполне рассчитывать на это. Здесь Баккара рассказала управителю, что она — бразильский дворянин и путешествует по Европе вместе с этим господином, своим воспитателем. Затем подала ему визитную карточку с маркизской короной.

— Однако, — заметила она, — нам пора отдохнуть. Управитель поспешил отдать приказание отвести господ в приготовленные для них комнаты,

В четыре часа утра Цампа постучался к ним в дверь.

— Карета запряжена, — сказал он.

— А портрет?

— Он уже в карете.

Графиня и Самуил Альбо поспешили выйти на двор, где стоял уже старый управитель.

— Поклонитесь от меня маркизу, — сказала ему Баккара, вскочив в карету.

— Слушаю-с, господин маркиз, — отвечал управитель, кланяясь.

Графиня сунула ему в руку десять луидоров.

Цампа уселся на запятках и крикнул почтарю: «Пошел!»

Карета быстро помчалась.

Управитель тотчас же вошел в замок, чтобы велеть убрать комнаты, затворить двери и окна.

Войдя в залу, он вдруг вскрикнул от испуга, увидя, что в рамке нет портрета.

В это время вошел лакей.

— Знаете ли что, господин Антон, — сказал он, улыбаясь, — мне кажется, что этот молодой господин — барышня.

— Ах, отстань, пожалуйста, с своими пустяками. Я знаю только то, что у меня украли портрет.

Старый управитель бросился из залы в погоню за почтовым экипажем.

Но карета уже исчезла из виду.

— Боже мой! — простонал старик. — Что я теперь, несчастный, буду делать?

— Это, наверное, была женщина, — повторил лакей. — Она, должно быть, влюблена в маркиза я поэтому украла его портрет.

Возвратимся теперь к ложному маркизу де Шамери, то есть к Рокамболю, которого мы оставили лишившимся чувств в почтовой карете, в то время как голова приговоренного к смертной казни свалилась с плеч. Д'Асмолль, как помнит читатель, не любивший кровавых зрелищ, отвернулся и закрыл глаза. Глухой звук секиры и говор народа возвестили ему, что все кончено. Он открыл глаза, посмотрел на Рокамболя и заметил, что тот лишился чувств.

Маркиз был бледен как смерть, его зубы были сжаты, руки — неподвижны и безжизненны, так что заметны были все признаки летаргии.

— В гостиницу, скорей в гостиницу, — закричал виконт своему лакею, — маркиз в обмороке…

У д'Асмолля был с собой флакон со спиртом, он дал понюхать Рокамболю, но бесполезно, ложный маркиз не приходил в себя.

Толпа начала редеть и молча расходиться во все стороны; это дало возможность почтарю продолжать свою дорогу, сперва медленно, а потом рысью, и наконец карета двух путешественников выехала на большую улицу и на площадь С, на которой стоит лучшая гостиница в городе, гостиница Людовика XI.

Д'Асмолль выскочил из кареты, потребовал тотчас медика, и Рокамболя, все еще лежавшего без чувств, перенесли в комнату гостиницы и положили на кровать. Медик явился, осмотрел ложного маркиза, расспросил, что с ним случилось, и объявил, что его обморок не опасен.

— Это случилось, — сказал он, — от сильного испуга, при сильной нервной раздражительности. Обморок пройдет сам собой, только, может быть, за ним последует непродолжительный бред.

Медик прописал успокоительное лекарство и ушел, посоветовав оставить маркиза одного.

Предсказания доктора вскоре исполнились. Через час Рокамболь открыл глаза и бросил вокруг себя блуждающий взгляд. Он находился в неизвестной комнате и не заметил Фабьена, поместившегося в темном углу, у кровати. Вскоре сбылось то, что предсказал доктор, у больного сделался припадок горячки.

— Где я? — спросил он себя. — Где же я?

Его взгляд был тускл, голос хрипл. Он попробовал встать, но не мог.

Фабьен, сидя неподвижно близ кровати, не смел приблизиться.

Вдруг Рокамболь хлопнул себя по лбу.

— О, — сказал он, — я помню… я видел палача!.. Я видел его… у него были голые руки… он хохотал, глядя на меня, он показывал мне нож… ха-ха-ха!..

Рокамболь принялся бессмысленно хохотать под влиянием сильного страха.

Д'Асмолль подошел и хотел взять его руку.

— Прочь! — закричал Рокамболь, отталкивая его. — Прочь… ты пришел взять меня, —меня также, потому что я убил мою приемную мать, потому что я удавил ее… но я уйду от тебя… убегу… о, я перепилил решетку, вот как я спасся со дна Марны… меня зовут… меня зовут…

Бандит остановился, в его голове блеснул во время бреда луч разума, сделавшего его осторожным, и он прибавил: «Ты хотел бы узнать, как меня зовут? Но ты не узнаешь этого».

Он продолжал хохотать, плакать и по временам изъявлял то насмешку, выражавшуюся недоконченными словами и фразами, то высшую степень ужаса, когда он пятился к стенке кровати и кричал глухим голосом:

— Прочь, палач! Прочь!..

Этот припадок продолжался почти два часа, после чего больной уснул и проспал до вечера.

Когда он пробудился, бреда уже не было, спокойствие возвратилось, и ложный маркиз де Шамери изъявил только небольшое удивление, что он находится в другом месте.

Фабьен, сидя у изголовья, держал его руку.

— Бедный Альберт, — сказал он, — как ты чувствуешь себя?

— Ах, это ты, Фабьен! — сказал Рокамболь, взглянув на него с удивлением.

— Это я, мой друг.

— Где же мы?

— В Г., в трех милях от Оранжери.

— Вот как! — сказал ложный маркиз. — Зачем мы остановились в Г.?

— Потому что ты захворал.

— Захворал?

— Да, у тебя была горячка, ты был в обмороке.

— Но почему?

Фабьен не решался говорить. Но смутное воспоминание пробежало в голове Рокамболя.

— Ах! — сказал он, — помню… гильотина… казнь…

— Точно так.

Рокамболь вздрогнул еще раз, но рассудок возвратился к нему, а вместе с ним и осторожность.

— Итак, я был в обмороке? — спросил он.

— Да, ты не мог перенести этого ужасного зрелища.

— Какая же я баба!

— Мы перенесли тебя сюда в бесчувствии.

— И у меня была горячка?

— Бред, мой друг.

Рокамболь почувствовал, что холодный пот выступил на его лбу.

— В таком случае, — продолжал он, стараясь улыбнуться, — я, верно, говорил странные вещи…

— Странные вещи…

— В самом деле, — проговорил он.

— Вообрази, — продолжал д'Асмолль, — что история преступника, рассказанная толпою народа у дверей нашей кареты за несколько минут до казни, вероятно, произвела на тебя такое сильное впечатление, что ты воображал несколько минут, будто бы ты и есть сам осужденный.

— Какое безумие!

— Ты целый час воображал, что за тобой пришел палач, что ты задушил свою приемную мать.

От этих последних слов у Рокамболя закружилось в голове, и он вообразил, что изменил себе в бреду. Он посмотрел на виконта д'Асмолля странным образом и, казалось, спросил сам у себя, не имеет ли виконт с этой минуты ключа к его страшным тайнам.

Но д'Асмолль продолжал, улыбаясь:

— Наконец, ты так вжился в образ осужденного, что говорил, как мог бы говорить несчастный за час перед казнью… ты — мой друг и мой брат… ты — Шамери.

Эти последние слова совершенно успокоили Рокамболя. Он стал улыбаться и говорить легким тоном.

— Вот, — сказал он, — странная галлюцинация.

— О! — отвечал виконт. — Это не так странно, как ты думаешь, и мы видим частые примеры…

— Но, — прибавил Рокамболь, сделав усилие и соскочив с постели, — это похоже на историю несчастного графа Артова, который, прибыв на место дуэли и приготовясь драться с Ролланом де Клэ, принял себя за противника.

— К счастью, — сказал виконт, — развязка не та, и ты не помешан.

Потом виконт прибавил:

— Посмотрим теперь, как ты себя чувствуешь.

— Не дурно…

— В голове нет тяжести?

— Нет.

— Нервы не расстроены?

— Нисколько.

— Чувствуешь ли ты, что в состоянии будешь ехать сегодня ночевать в Оранжери?

— Ну, конечно.

— В таком случае поедем после обеда. Оденься, перемени белье, я пойду приказать, чтоб заложили лошадей ровно к семи часам.

Сказав это, виконт вышел.

Когда Рокамболь остался один, им овладел страх, который можно назвать «озирающимся страхом».

— Какой я дурак! — шептал он, прохаживаясь крупными шагами по комнате. — Лишился чувств, потому что глупцу отрезали голову, у меня сделалась горячка, бред, и я говорил о матушке Фипар! Еще раз приключение в этом роде — и я буду потерянным человеком!

Рокамболь бегал взад и вперед по своей комнате и дрожал, стараясь понять, что с ним случилось. Он шептал:

— Ах, если бы Фабьен не был честным дворянином, а был бы любопытным, то есть судебным следователем, как славно маска, снятая с ложного маркиза де Шамери, обнаружила бы воспитанника сэра Вильямса.

При имени, вырвавшемся из его уст — имени сэра Вильямса, бандит стал страшно дрожать.

— Ах, — сказал он шепотом, — я напрасно убил сэра Вильямса… он был моим вдохновителем, моей звездой путеводной… а теперь, когда его нет в живых, я боюсь… мне кажется, что меня ждет эшафот… мне кажется, что я слышу молот работников, которые ставят его… О, эта молния, которая обожгла мне глаза сегодня утром… это было предзнаменование!

Шаги Фабьена, раздавшиеся в прихожей, избавили Рокамболя от страха.

— Я сошел с ума, — подумал он, — я помешан и трус-сэр Вильямс умер, это правда, но на что мне он… разве я не маркиз де Шамери? Не женюсь ли я на Концепчьоне?.. Ну, ну, запасись храбростью и смелостью, с этим, как говорил сэр Вильямс, дойдем до всего!..

Рокамболь после этого выпрямил голову и придал своему лицу выражение ложного спокойствия. Фабьен вошел.

— За стол, — сказал виконт, — теперь уже шесть часов, и ты, должно быть, голоден.

— Действительно, — отвечал Рокамболь, — мне кажется, что я пообедаю с большим аппетитом.

Он оделся наскоро и последовал за Фабьеном, который повел его в нижний этаж гостиницы.

Виконт, хотевший непременно развлечь своего мнимого шурина, не потребовал, чтобы подали обед в особую комнату, а велел поставить два прибора за общим столом.

Это развлечение было полезно для Рокамболя. Общий разговор позволил ему совершенно оправиться от волнения и помешал Фабьену заметить его бледность и замешательство. За столом собрались все обычные посетители гостиницы в праздничный день: богатые фермеры, несколько мелких дворян, получающих около тысячи экю доходу, заводчики и торговцы, путешествующий купеческий приказчик — остряк, который рассказывал, что обедал на прошедшей неделе у министра в обществе трех посланников. Все эти люди разговаривали о казни, совершенной поутру, и мучение Рокамболя возобновилось.

Вдруг кто-то из посетителей — к счастью, в то время уже подали десерт — сказал:

— Господа! Я видел, как арестовали знаменитого Коньяра.

— Коньяра?.. Что это за человек? — спросили несколько голосов.

— Это был убежавший арестант, выдававший себя в начале Реставрации за графа Сент-Элена, которого он убил.

Рокамболь помертвел и, опасаясь выдать себя в случае вторичного обморока, поспешно встал.

— Поедем! — сказал он Фабьену и прибавил тихим и дрожащим голосом: — Эти люди наводят скуку, как осенний дождь.

Виконт д'Асмолль, который действительно не мог предположить, чтобы было что-нибудь общее между каторжником Коньяром и тем, кого считал своим зятем, не обратил никакого внимания на разговор, происходивший за столом, он не заметил равным образом и нового волнения мнимого маркиза де Шамери, он взял его за руку и повел во двор гостиницы.

Карета была готова.

— В дорогу! — сказал виконт д'Асмолль. Почтовая карета поехала быстро и очутилась вне города перед заходом солнца.

Через два часа после этого путешественники приехали в Оранжери. Замок Оранжери, в котором настоящий маркиз де Шамери провел свое детство, не был знаком Рокамболю. За несколько дней до того, как маркиза де Шамери умерла, в ту минуту, как ее мнимый сын вошел к ней и прогнал Росиньоля, в окрестностях замка появился нищий. Он обошел парк и при приближении ночи стал просить позволения переночевать у работника фермы, который и разделил с ним постель. Этот нищий был Рокамболь.

Луна освещала деревья, и когда карета поехала вдоль парка, ложный маркиз указал рукой на них.

— А! — сказал он. — Теперь я узнаю места, и мои детские воспоминания приходят ко мне толпой. Вот Оранжери!.. Только бы не было срублено мое старое каштановое дерево, под которое я ходил читать Беркена и Флориана.

Рокамболь был великолепен, говоря о Беркене и Флориане.

В ту минуту, как карета въезжала в аллею, ложный маркиз прибавил:

— А мой старый Антон?.. Ох, с каким удовольствием я обниму его!

— Дорогой Альберт! — проговорил Фабьен.

При появлении фонарей почтовой кареты весь замок пришел в движение.

— Это барин, — говорили слуги, спеша навстречу. Когда карета подъехала к крыльцу, ее окружили старые слуги замка Оранжери, которым казалось, что им мало двух глаз для того, чтобы увидать, как будет выходить из кареты тот, кого они принимали за своего молодого барина.

— Здравствуй, Марион!.. Здравствуй, Жозеф. Ах, вот и ты моя бедняжка Катерина, — говорил Рокамболь, позволяя целовать свои руки.

— Царь небесный!.. Он узнал нас… как он высок ростом, наш барин! — воскликнула простодушно Катерина, восьмидесятилетняя кухарка.

— Конечно, я узнал вас, мои друзья. Но где же Антон, мой старый Антон?

— Антон в городе.

— В городе Г.? Но мы сами приехали из Г. и не встретили его.

— Он отправился сегодня утром.

— Зачем он отправился в Г.? — спросил виконт д'Асмолль.

— С жалобой к полицейскому комиссару.

— С жалобой?

— У нас случилась кража сегодня ночью.

— Кража?.. А кто украл?

Слуга, называвшийся Жозефом, тот самый, который поутру думал, что молодой человек, ночевавший в замке, — женщина, взялся отвечать.

— Это довольно забавная история, — сказал он. — Вчера вечером опрокинулась в ров, у парка, почтовая карета и в ней переломилась ось. В карете были три путешественника: молодой человек да еще один очень смуглый господин, походивший на негра, и слуга. Молодой человек сказал, что коротко знаком с вами.

— Как его зовут?

— Гм, про это знает Антон.

— И этот молодой человек украл?

— Да, сударь.

— А что он украл?

— Ваш портрет, маркиз, — тот портрет, который висел в зале и который изображал вас в детстве.

Фабьен и Рокамболь не могли удержаться от крика удивления.

Жозеф продолжал:

— Доказательством того, что этот господин знал вас, маркиз, служит то, что он возвестил нам ваш приезд…

— Мой приезд?

— Да, маркиз. Он сказал Антону, что вы приедете через сутки.

— Ну так не можешь ли ты, мой милый, — сказал Фабьен, — припомнить, кому ты говорил о твоем отъезде?

— Не знаю… не помню.

— Этот господин, продолжал Жозеф— говорил, что видел вас, маркиз, накануне в обществе.

Фабьен засмеялся.

— У тебя славное знакомство, — сказал он Рокамболю. — Друзья, которые приезжают воровать у тебя, и как еще воровать!..

— Конечно, эта кража очень странна, — прошептал Рокамболь, задумавшись.

Они вошли в залу, и Жозеф показал им пустую рамку. Рокамболь подошел к ней, внимательно осмотрел ее и почувствовал нервную дрожь.

— Холст не вынули, — сказал он сам себе, — а вырезали, да притом… и инструмент, которым резали, был, надо полагать, дивно остр. Тот, кто сделал кражу, искусен.

Он быстро повернулся к слуге.

— Но, — наконец сказал он, — каков собой этот молодой человек?

— Среднего роста, белокурый, тоненький.

— Антон знает его имя?

— Да, сударь, молодой человек дал ему карточку. Виконт д'Асмолль и ложный маркиз смотрели друг на друга с возрастающим недоумением. Жозеф продолжал:

— Отец Антон очень хороший человек, но он делает все так, как ему на ум попадет.

— Что же такое?

— Он пошел жаловаться, вместо того, чтоб ждать приезда господина маркиза… Воры, приехавшие в почтовой карете для похищения портрета, — не простые воры.

— Неоспоримо, — сказал Фабьен, — что хороший человек Антон — дуралей.

Жозеф принял таинственный вид и сказал шепотом Рокамболю:

— Если бы господин маркиз позволил мне сказать ему по секрету…

— Говори, — сказал Рокамболь, все более и более приходя в удивление.

— Я думаю, что вор очень дорожил портретом.

— А! Ты думаешь?

— И что он был способен на все, чтобы только похитить его.

— Черт возьми!

— Господин маркиз, — продолжал Жозеф, отойдя немного от Фабьена и говоря так тихо, что последний не мог его услышать, — господин маркиз возбудил в ком-нибудь несчастную страсть.

Рокамболь вздрогнул. С минуту он думал о Концепчьоне и вообразил, что она участвовала в похищении портрета.

— Этот белокурый тоненький молодой человек, — продолжал Жозеф, — это, может быть, была женщина.

Фабьен, подошедший к нему и расслышавший эти слова, захохотал.

— Ого, прошу покорно! — сказал он. — Я не ждал такого заключения.

Но при слове «женщина», при описании Жозефом наружности белокурого, тоненького, безбородого молодого человека Рокамболь, вместо того чтоб смеяться, почувствовал смертельный страх.

— Баккара! — подумал он.

— Как? — сказал Фабьен, взяв его руку. — Ты любим до такой степени!.. — И, наклонясь к его уху, он прибавил: — Но, несчастный, ведь ты женишься на Концепчьоне… и…

Фабьен не докончил. По аллее, идущей к замку, послышался конский топот, и Жозеф тотчас сказал: «Вот и господин Антон возвратился».

Действительно, старый управитель возвращался из ближнего города верхом на толстой кобыле.

— Загадка сейчас объяснится, — сказал Фабьен, потом он прибавил: — Добряк-старичок способен с ума сойти, увидев тебя. Жозеф, отведите маркиза в его комнату. Я пойду навстречу к Антону и вскоре все узнаю.

Рокамболь, мучимый мрачными предчувствиями, пошел за Жозефом, который отвел его в большую комнату, обитую голубыми обоями, в ту самую, о которой настоящий маркиз де Шамери так много говорил в своих записках, Рокамболь, знавший их наизусть, не забыл сказать, входя:

— Да, это та комната, в которой спала моя матушка.

— Да, сударь, — сказал Жозеф, — а вы — вы спали в этом кабинете.

— Помню.

Рокамболь подошел к окну и посмотрел при лунном свете на управителя, который слезал с лошади и, кланяясь Фабьену, спрашивал:

— Он здесь, не правда ли? Он здесь, мой молодой барин? О! Я знаю это, господин Фабьен, знаю. Вот посмотрите: в городе мне отдали письмо к нему, письмо, посланное из Парижа после вашего отъезда и адресованное в Оранжери.

— А откуда это письмо? — спросил Фабьен.

— Из Испании.

Рокамболь услышал это; он вскрикнул от радости и сказал Жозефу: «Беги, принеси мне скорей это письмо».

Письмо из Испании от Концепчьоны…

Концепчьона не перестала любить его…

Рокамболь забыл на минуту свой страх, свои угрызения, похищение портрета и Баккара, он все забыл, срывая печать с конверта письма, принесенного ему Жозефом, в то время как виконт д'Асмолль расспрашивал управителя замка Оранжери о похищении портрета.

Вот письмо Концепчьоны:

«Мой друг!

Уже прошла целая неделя с тех пор, как я писала вам.

Конечно, вы будете укорять вашу Концепчьону в том, что она забыла вас, и, однако, я должна сказать вам, что в продолжение этих дней, как и прежде, как и всегда, не проходило ни одной минуты в моей жизни, которая не принадлежала бы вам.

Мое последнее письмо из замка Салландрера. Мы прожили в нем шесть недель — я и моя мать, — оплакивая доброго отца, которого вы хорошо знали, молясь за него в надежде, что наши молитвы не нужны…

Бог принял его в недра свои, без сомнения, в тот самый час, как он умер.

Теперь, мой друг, я пишу вам из замка Гренадьер, из другого владения нашего семейства, где я провела свое детство, это владение находится между Кадиксом и Гренадой[3], в том раю мавров, который называется Андалусией. Здесь соединены все счастливые и несчастные воспоминания моего детства. Здесь, близ Гренадьер, был отравлен дон Педро братьями гитаны, любившей бесчестного дона Хозе и убившей его самого шестью годами позже.

Но успокойтесь, мой друг, я приехала в Гренадьер не с тем, чтоб искать воспоминаний о доне Педро. Мое сердце принадлежит только вам одному, и навсегда.

Я приехала сюда с матерью… отгадайте, мой друг, для чего… я приехала сюда с единственною целью поторопить нашу свадьбу.

Вы знаете, что испанские обычаи насчет траура очень строги.

В тот день, когда смерть постигла наш дом и сделала меня сиротой, я должна была сделаться вашей женой перед алтарем и перед людьми.

Ах! Если бы мой отец был властен над своей судьбой, если бы он мог продлить свою жизнь на несколько часов, он бы сделал это с единственной целью — оставить мне покровителя.

Увы! Богу не угодно было этого.

Когда я приехала с матерью в замок Салландрера, провожая смертные останки моего отца, мы были приняты моим двоюродным дядей, то есть племянником моей бабушки с отцовской стороны. Мой дядя, как вам известно, — гренадский архиепископ, то есть один из высочайших сановников испанской церкви.

Он читал службу во время печальной церемонии, предшествовавшей опущению трупа в склеп замка Салландрера. Он прожил с нами неделю, оплакивая вместе с нами умершего. Потом, накануне своего отъезда, он имел с матерью разговор, цель и результат которого я узнала только на этих днях.

— Милая кузина, — сказал он моей матери, — скоропостижная смерть герцога поставила вас в тягостное и исключительное положение перед вашей дочерью. Концепчьона должна была в этот самый день выйти замуж за маркиза де Шамери, как вдруг смерть похитила вашего супруга. Она любила своего жениха? Не правда ли?

На это мать моя отвечала:

— Она любила его до безумия, до такой степени, что я боюсь за ее здоровье и за ее разум, с тех пор как этот брак был отложен на несколько месяцев.

— Кузина, — отвечал архиепископ, — церковный закон в Испании назначает в этом случае, по меньшей мере, два с половиной месяца сроку.

— Знаю, — сказала мать моя.

— Но кроме церковного закона, — продолжал архиепископ, — существует другой закон, еще строже церковного, это — обычай или, лучше сказать, то, что называют приличием.

— Знаю и это, — отвечала мать.

— Если Концепчьона, — сказал гренадский архиепископ, — возвратится в Париж, если она до окончания траура выйдет замуж за маркиза де Шамери, она проигнорирует все условности, и испанское дворянство возмутится этим.

При данных словах архиепископа мать моя глубоко вздохнула.

Архиепископ продолжал:

Как и вы, я заметил, что здоровье нашей милой Концепчьоны изменяется. Горе от потери отца усиливается неопределенной отсрочкой ее свадьбы, и я боюсь за нее столько же, как и вы. Но, — прибавил мой дядя с неисчерпаемою добротою, свойственною некоторым старичкам, — подите скажите свету, что она любит своего жениха и что, если ее не повенчают тотчас с ним, она может умереть.

Моя мать смотрела на архиепископа и не знала, к чему он ведет разговор.

Он продолжал:

— Итак, кузина, может быть, я нашел средство все согласить.

— В самом деле?! — воскликнула моя мать.

— Предрассудки света, церковный закон и счастье нашей Концепчьоны.

— Как, что вы намереваетесь сделать? — спросила с живостью моя мать.

— Слушайте меня хорошенько… вы увидите. Но наперед объясните мне некоторые подробности, которых я еще не довольно хорошо знаю.

— Говорите.

— Покойный герцог сделал свою дочь единственною наследницей всего имения?

— Конечно.

— Он передал по брачному контракту своему будущему зятю грандство, титул герцога и право прибавить к его имени имя Салландрера, не правда ли?

— Да, и накануне смерти, — отвечала мать, — он написал письмо ее Величеству, нашей королеве, прося ее утвердить эту передачу патентом.

Вот это-то именно, — сказал архиепископ, — я и хотел узнать.

— А это?

— И это-то, вероятно, и позволит мне все согласить.

— Объяснитесь.

— Ее Величество, — продолжал архиепископ, — удостоила несколько раз принять во внимание мои преклонные лета и ревность, с которою я всегда исполнял мои евангелические обязанности.

— О, я знаю это, — сказала мать.

— Ее Величество, — продолжал архиепископ, —удостоила принять во внимание мои преклонные лета и ревность к исполнению моих священных обязанностей.

Я поеду в Мадрид и надеюсь, что королева дозволит утвердить патент. Затем, по моей просьбе, назначит маркизу де Шамери вакантную теперь должность посланника в Бразилии. Если мне удастся склонить королеву разрешить маркизу присвоить имя де Салландрера и наследовать его титулы, достоинство гранда и предложенную ему при жизни должность, тогда свадьба не будет противна законам приличия, так как всякий поймет, что Концепчьона спешит выйти замуж только потому, что ее жених иначе не может быть назначен посланником, как сделавшись ее супругом.

Архиепископ уехал на другой же день.

Через месяц мы поехали в Гренадьер. Я хотела тогда же вам написать, но мать сказала мне, чтоб я подождала, так как вскоре мне, быть может, придется сообщить моему жениху хорошую весть.

Эта неделя молчания дорого мне стоила, мой друг.

Накануне нашего отъезда из замка Салландрера моя мать получила от архиепископа следующее письмо:

«Любезная кузина!

Все идет успешно. Уезжайте из замка Салландрера в Гренадьер и пока ничего еще не говорите нашей Концепчьоне».

Когда мы прибыли сюда, мать нашла здесь второе письмо архиепископа и тут все мне рассказала».

Концепчьона продолжала: «Вот второе письмо моего дяди и архиепископа.


«Любезная кузина!

Королева ждет в Кадиксе. Ее Величество была настолько милостива, что обещала мне остановиться, как будто нечаянно, у вас. Она словесно изъявит вам свое сожаление, и, чтобы доказать вам свое уважение к покойному герцогу де Салландрера, она сделает Концепчьону своей статс-дамой. А для того, чтобы быть статс-дамой, необходимо быть замужем, что и будет слишком достаточной причиной для того, чтобы прекратить разом злословие. Вы найдете мое письмо в замке Гренадьер.

Как только приедете туда, пришлите ко мне дать знать, и я поспешу приехать к вам.

Весь ваш…»


После этого, мой друг, моя мать все рассказала мне.

Теперь вот что случилось. Мы приехали накануне, и я написала вам сейчас же это письмо. В восемь часов в мою комнату вбежала моя горничная Пепа и сказала мне:

— Сударыня, весь наш замок поднялся на ноги.

— Почему? — спросила я.

— Потому что к нашему замку приближается целый поезд.

Вы, вероятно, помните, что замок Гренадьер стоит на возвышенном месте.

— Взгляните лучше сами, сударыня, — добавила Пепа, отворив окно.

Я выбежала на балкон и вот что увидела: по дороге к замку поднималась карета, запряженная восемью мулами в золотой сбруе с белыми перьями. По обеим сторонам этой кареты ехали два человека верхом. Впереди кареты шел берейтор в мундире с золотыми галунами.

— Да ведь это королева! — воскликнула я. Моя мать поспешно вбежала в мою комнату.

— Королева! — вскричала она в свою очередь. — Королева!

Я оделась в один миг, и моя мать, взяв меня за руку, побежала со мною навстречу к ее Величеству, которую мы встретили в ту минуту, когда карета подъезжала к воротам замка. Королева дала моей матери поцеловать руку и сказала ей:

— Герцогиня! Я не могла, проезжая так близко около вашего жилища, не остановиться, чтобы засвидетельствовать вам свое сожаление, которое я чувствовала, узнав о потере такого верного и честного подданного, каким был покойный герцог.

Моя мать поцеловала руку королевы и зарыдала.

Ее Величество удостоила нас, пробыв в замке Гренадьер целых два часа, все это время разговаривая с моею матерью и со мною о моем покойном отце и о вас.

При отъезде от нас она обернулась ко мне и сказала:

— Госпожа де Шамери-Салландрера, я делаю вас своею статс-дамой.

Ах, мой друг, это название, это имя, которое она мне дала, совершенно вскружили мне голову, и мне показалось, что я умираю от радости.

Затем королева уехала, добавив:

— Я пробуду целый месяц в Кадиксе. Жду вас там, герцогиня.

Моя мать низко поклонилась.

Через несколько дней после отъезда ее Величества приехал к нам мой дядя архиепископ. Его преосвященство имеет в Кадиксе дом, в котором мы и будем жить во время пребывания там королевы. Через три дня я уже буду писать вам оттуда.

Приготовьтесь, мой милый друг, ехать в самом непродолжительном времени в Испанию. Час нашего счастья уже недалек.

Всегда ваша Концепчьона.

P.S. Мама жмет вашу руку, и я целую мою сестрицу Бланш».

Рокамболь прочел это письмо с глубоким волнением. Оно явилось могучим противоядием его мучениям и непреодолимому страху. Концепчьона любит его, испанская королева интересовалась им, и все его враги умерли. Чего ж ему было больше бояться?

— Я трус и глупец, — подумал он про себя, — из того, что я убил Вильямса, полагавшего, будто бы он был моею счастливою звездой, я уже заключил, что все потеряно для меня… Смелей, я умру в посланнической шкуре!

И Рокамболь расхохотался. Затем он подумал, что ему должно сходить к Фабьену и старику Антону.

Старик Антон только что кончил рассказывать виконту мельчайшие обстоятельства, случившиеся прежде и после приезда незнакомых путешественников и кражи портрета.

— Но, наконец, — сказал ему Фабьен, — как же зовут того молодого человека, которого Жозеф принимает за женщину?

— У меня в кармане его карточка, посмотрите ее! — ответил Антон.

Фабьен взял карточку и поднялся с крыльца, на ступенях которого они разговаривали до сих пор, в дом; он прошел в столовую, где уже был подан ужин и где на камине горели два канделябра. Фабьен подошел к ним и взглянул на карточку. Антон вошел сейчас же вслед за Фабьеном и встал спиною к двери.

В это время на пороге показался Рокамболь.

«Маркиз дон Иниго де Лос-Монтес». — прочитал Фабьен.

При этом имени Рокамболь отступил назад, и его лицо покрылось смертной бледностью. Это было его собственное имя или, лучше сказать, то имя, под которым он пробовал соблазнить Жанну де Кергац.

К счастью его, Фабьен и старик Антон стояли к нему спиной.

— Это имя, — заметил Фабьен, — я слышу в первый раз.

При этом он обернулся и, увидев Рокамболя, сказал ему:

— Ты знаком с маркизом доном Иниго де Лос-Монтесом?

К Рокамболю возвратилось при этом обстоятельстве все его хладнокровие, которое так часто выручало его и в прежние времена.

— Нет, — ответил он.

Старик-управитель, все еще не перестававший думать, что имеет дело с настоящим маркизом де Шамери, бросился к Рокамболю.

— Милый мой барин, — прошептал он.

— А, вот и ты, мой старикашка, — сказал мнимый маркиз, — не церемонься, ты можешь поцеловать меня…

Рокамболь позволил обнять себя старику, который потащил его к канделябрам, горевшим у камина.

— О, пойдемте, — сказал он, — пойдемте… посмотрим, мой господин Альберт, похожи ли вы на себя.

В продолжение нескольких минут он жадно всматривался в него, как бы желая отыскать сходство между его прежним детским лицом и теперешним.

— Это странно, — проговорил он, наконец, — я никогда не узнал бы вас, господин Альберт… вы больше не похожи на себя.

— О, вот как, а я, мой старый друг, — ответил Рокамболь, — я сразу узнал тебя. Знаешь ли ты, что ты почти совсем не постарел?

Антон недоверчиво покачал головой.

— Однако, — проговорил он, — мне уже шестьдесят лет, а в вас все-таки, — добавил он, — нет ничего похожего на прежнего Альберта.

Рокамболь почувствовал, как сильно билось его сердце.

— Старый дурачина! — подумал он. — Неужели у тебя хватит смелости не признать меня?

В эту минуту Фабьен обратился снова к Рокамболю и таким образом прервал управителя.

— Итак, — заметил он, — ты положительно не знаешь этого маркиза дона Иниго де Лос-Монтеса?

— Право же, нет.

— И не подозреваешь никого, кто бы мог назваться этим именем?

— Положительно никого.

— Наш Жозеф полагает, — заметил управитель, — что это была просто женщина.

— Во всяком случае, — проговорил Рокамболь, — ты поступил совершенно, как какой-нибудь клерк, мой старый друг, принеся жалобу в полицию.

— Я тоже того же мнения, — заметил Фабьен и подал Рокамболю карточку, полученную им от старого управителя.

Рокамболь сейчас же узнал ее — она принадлежала некогда ему самому. Бумага только слегка пожелтела и доказывала, что карточка существует уже давно.

Через два часа после этой сцены мнимый маркиз был уже в своей комнате и ходил по ней из угла в угол.

Он находился в сильном волнении.

— Теперь, — бормотал он про себя, — я не сомневаюсь больше, этот молодой человек, укравший мой портрет и назвавшийся моим прежним именем, — не кто иной, как Баккара…

При этом имени мнимый маркиз задрожал всем телом.

— Но для чего же она украла этот портрет? — спросил он себя через несколько минут после этого.

И вдруг он вспомнил о настоящем маркизе, о Альберте-Фридерике-Оноре де Шамери, которого он оставил за два года перед этим на пустынном островке.

— Боже! Боже мой! — прошептал он в глубоком страхе. — Что, если он не умер и возвратится сюда!.. Ох этот портрет!.. К чему она украла его?

В это самое время в дверь его комнаты постучали.

— Войдите! — крикнул резко Рокамболь, начиная сознавать, что ему необходимо какое-нибудь развлечение.

Вошел управитель Антон. В это время часы пробили одиннадцать вечера.

— Извините меня, господин Альберт, — сказал он, — но если я и пришел так поздно, то потому только, что услышал ваши шаги и вообразил, что вам что-нибудь нужно.

— Мне положительно ничего не нужно, мой друг, — ответил мнимый маркиз, стараясь изо всех сил принять спокойный и веселый вид.

Старый Антон попятился и сделал вид, что хочет выйти.

— Куда же ты, мой старый друг, заметил Рокамболь, сядь, мой старик, поговорим.

Антон сел и опять стал пристально и внимательно смотреть на него.

— Однако, право, странно, господин Альберт, —сказал он, как вы переменились.

— Ты находишь?

— Дело в том, что в чертах лица каждого взрослого непременно остается какое-нибудь сходство с его детскими чертами…

— А в моих чертах не осталось разве ни малейшего сходства? — спросил Рокамболь, который в свою очередь стал пристально всматриваться в старого Антона.

— Положительно никакого, у вас все не то… У вас и улыбка, и взгляд и, наконец, все не то… У вас были голубые глаза, а теперь они стали серые.

Мнимый маркиз почувствовал, что начинает бледнеть под взглядом управителя.

— Можно даже подумать, что вас подменили в Индии, — продолжал Антон.

— Старый безумец, заметил Рокамболь, мрачно и глухо засмеявшись, послушай-ка, окажи мне услугу, будь моим слугой и сними с меня сапоги, они что-то ужасно жмут мне ногу, и потом позволь мне лечь спать.

Сказав это, Рокамболь сел в большое кресло и протянул сперва свою правую ногу. Эта нога была та самая, на которой, по воспоминаниям старого управителя, должно было находиться родимое пятно, которое не могло исчезнуть само собой.

Мнимый маркиз имел обыкновение носить очень широкие штаны… Антон встал на колени перед креслом и начал снимать сапог. Мнимый маркиз находился у камина, на котором горели две свечи, так что свет от них хорошо освещал голую ногу маркиза.

Но вдруг старик громко вскрикнул.

— Что с тобой? —спросил тревожно Рокамболь.

— Что со мной! Что со мной! — бормотал несвязно старый слуга-управитель. — Это ведь ваша правая нога? Не так ли?

— Ну, конечно.

— Так на этой-то правой ноге у вас было, повыше колена…

Рокамболь нервно вздрогнул.

И в это-то время старый Антон бросил в первый раз подозрительный взгляд на своего молодого господина.

— Что ты тут еще болтаешь? — проговорил резко Рокамболь.

— Правду.

— Что же у меня было на правой ноге?

— Такой знак, который положительно нельзя вывести.

— Ты сумасшедший!

— О, нет! — заметил старик, не спуская с него своих глаз, — я не сходил с ума, этот знак… этот знак…

— Ну и что, этот-то знак и уничтожился от времени. Разве ты не знаешь, что у человека не изменяется только форма, а материя беспрестанно меняется… и рубцы…

Это последнее слово было путеводным лучом для старого Антона.

— Вы лжете! — вскричал он. — Дело идет не о ранах, а о родимом пятне… которое нельзя ничем вывести.

— Мерзавец! — закричал гневно мнимый маркиз. — Ты, кажется, позволил себе изобличить меня во лжи?..

— Вы не маркиз де Шамери, вы не мой господин, — повторил твердо и громко старый Антон.

Эти слова поразили Рокамболя, как громом; он понял, что проиграл, и, однако, попробовал не изменить себе.

— Старый пустомеля! — пробормотал он. — Я выбросил бы тебя за окно, если бы не любил тебя и если бы ты не нянчил меня.

Но Антон продолжал враждебно смотреть на него.

— Ну, хорошо, — сказал он, — если вы действительно маркиз де Шамери, то покажите мне вашу грудь.

— Это еще зачем?

— Покажите мне ее.

— Но… ты, кажется, начинаешь давать мне приказания?

— Может быть…

— Негодяй!

— Сударь, — сказал тогда твердо старик, — вы можете приказать наказать меня, если я лгу, но теперь покажите мне вашу голую грудь, или я позову на помощь и буду перед всеми отстаивать то, что я только что сказал вам.

Эта угроза произвела могущественное действие на Рокамболя. Он несколько времени чувствовал, что находится во власти старика.

Тогда он расстегнул совершенно машинально жилет и рубашку, а Антон взял свечку и, рассматривая грудь мнимого маркиза, медленно сказал:

— Если вы только действительно маркиз де Шамери, то у вас должен быть на левой стороне груди четвероугольный шрам, происшедший от сломавшейся рапиры, когда вам было всего восемь лет. Вы не маркиз де Шамери, и вы, без сомнения, убили его! — добавил старик с необыкновенной энергией.

— Молчи! — воскликнул Рокамболь, бросаясь на старика и схватывая его за горло. — Молчи!

Мнимый маркиз де Шамери позеленел. Его глаза налились вдруг кровью, он испустил глухое рычание, а на его губах выступила белая пена. Блистательный маркиз де Шамери, спортсмен, светский человек, исчез, и вместо него явился простой бандит, ученик сэра Вильямса — Рокамболь-убийца.

Старый Антон был еще довольно силен и попробовал защищаться.

Но Рокамболь схватил его за горло железными руками и помешал ему кричать.

— Молчи! — повторил он. Молчи или я тотчас же убью тебя.

В эту самую минуту на больших часах замка пробило полночь.

— Теперь все уже спят, продолжал Рокамболь, я убью тебя и никто тебя не услышит. —. Затем он схватил старика и повалил его на кровать.

Рокамболь все еще предполагал, что он имеет дело с трусом.

— Если ты не поклянешься мне тотчас же, что будешь нем как рыба, сказал он тогда ему, — то я задавлю тебя в одну секунду.

Но Антон бросил на него презрительный взгляд и сделал несколько усилий, желая освободиться.

— Молчи! продолжал между тем Рокамболь. — Я обогащу тебя. Ты получишь от меня сто тысяч франков и дом, находящийся в парке… Твой господин умер… Настоящий маркиз в глазах всего света — я… и тебе никто не поверит, если ты расскажешь. Ну, решайся и говори: сохранишь ли ты это в тайне?. — Рокамболь ослабил несколько горло старика.

— Убийца! — прошептал твердо старик. — Прочь, убийца!

— Клянусь, что бы ни случилось, — сказал бандит, — я убью тебя.

И при этом он сильно сжал горло старика, который судорожно бился и не мог освободиться из крепких тисков Рокамболя, когда тот лег на него и придавил ему грудь коленом.

Однако Рокамболь не удавил его.

Была глухая ночь, а Антон находился во власти разбойника; в замке все уже покоилось глубоким сном, а так как Антон был не в состоянии освободиться, то бандит имел вполне достаточно времени, чтобы поразмыслить, что ему следует делать.

Гнев его уступил место жестокому хладнокровию, а выгода положения все еще была на стороне бандита.

— Экой глупец и дурачина, — проговорил мнимый маркиз, — мне всего двадцать восемь лет, я силен, как какой-нибудь дикий турок, и ты не вырвешься от меня. Кричать ты тоже не можешь… Ты угадал мою тайну, а так как она должна принадлежать только одному мне, то я и решил, что ты должен умереть, и теперь я только придумываю, какой бы тебе умереть смертью.

Действительно, Рокамболь, к которому возвратилась вся его обыкновенная ясность ума, не мог скрыть от себя, что нет ничего труднее, как убить бедного слугу так, чтобы все предположили, что он умер от самоубийства.

Он пил очень немного, так что его самоубийство нельзя бы было приписать припадку опьянения.

— Если задушить его, —думал между тем Рокамболь, — тогда на нем останутся следы моих пальцев.

Но вдруг адское вдохновение осенило воображение низкого бандита.

— Ты умрешь от апоплексического удара, — решил он и, перевернув старика лицом к подушке, сдавил ему горло, а правой рукой воткнул ему в затылок большую золотую булавку.

Старик сильно дернулся, но затем мгновенно упал и умер.

Рокамболь нагнулся и, уверившись, что старик Антон уже более не шевелится, вытащил булавку.

Булавка сделала почти незаметную дырочку, из которой вышла маленькая капля крови.

Бандит вытер кровь и улыбнулся.

— Только один искусный медик. — пробормотал он, — может узнать истинную причину смерти старика… Наш же деревенский хирург, за которым пошлют, засвидетельствует, что он умер от апоплексического удара.

Воткнув затем булавку в подушку, он осмотрел шею и руки покойника и убедился, что на них не было никаких следов и пятен.

— Да, — пробормотал он тогда, — этот дурачина вполне и самым торжественным образом опровергает идею, что память есть особенный дар божий… Рассмотрим это наглядно… если бы у него не было такой хорошей памяти и если бы он забыл о родимом пятне, я позволил бы ему умереть спокойно своей смертью и даже в его управительской шкуре — он мог бы даже обожать меня… а теперь вот результат его памяти…

Окончив эту надгробную речь, Рокамболь отворил свой кабинет, взвалил на себя труп и перенес его туда. Там он бросил его в угол и накрыл всего одеялами.

— Попробуем теперь, — подумал он, — найти средство оправдать себя и объяснить причину его смерти каким-нибудь обыкновенным способом. Надо, во-первых, снести эту особу в его комнату, раздеть там и вообще обставить все дело так, чтобы его нашли в постели… Но вопрос в том, где его комната?

Рокамболь запер свой кабинет и для большей предосторожности взял ключ с собой. Затем он взял свечу и, выйдя на цыпочках из голубой комнаты, пошел в коридор.

За два года перед настоящими событиями он приходил под видом нищего в замок Оранжери, и тогда ему удалось рассмотреть и поразведать очень многое, но он никогда не предвидел того, что ему придется убить старика Антона, а потому-то не позаботился даже узнать, в какой тот спит комнате.

Замок Оранжери был обширен, но, к счастью, он не был населен. Весь штат прислуги замка состоял всего из четырех лакеев и старой служанки Марионы. Работники, пастухи и все прочие обитатели замка жили в совершенно отдельном здании. Маркиз приехал в замок только с одним лакеем и своим зятем д'Асмоллем.

— Посмотрим и поразмыслим отчасти, — подумал Рокамболь. — Этот осел Антон, постучавшись ко мне, сказал, что он слышал мои шаги, следовательно, по всей вероятности, его комната находится где-нибудь здесь же, подле. Он, конечно, шел мимо моей комнаты, отправляясь спать… Пройдем по этому коридору.

А коридор, по которому он шел, обходил вокруг всего замка, ответвляясь направо и налево от главной лестницы.

Комната виконта д'Асмолля находилась на правой стороне, а комната Рокамболя — на левой.

В силу этого мнимый маркиз стал делать свои разыскания по левой стороне.

Он прошел около двадцати шагов на цыпочках и вдруг увидел свет, выходивший из полуотворенной двери. Тогда он сейчас же затушил свою свечку и пошел вперед с величайшею осторожностью.

Дойдя до двери, он нагнулся и заглянул в щель. Первое, что бросилось ему в глаза, была лампа, стоявшая на столе, а подле нее — большая серебряная табакерка. Тогда он вспомнил, что видел эту табакерку вечером в руках своего управителя.

В комнате стояли большая кровать под пологом и старые кресла. Все стены ее были убраны охотничьей одеждой и оружием… Рокамболь прислушался… Он хотел увериться, что в ней никого нет, и так как не было слышно ни одного подозрительного звука, а ключ находился в двери этой комнаты, то он немного подумал и, наконец, вошел в нее.

Войдя в комнату, он уже больше не сомневался, что это было помещение Антона. В ней все было в порядке, было видно, что старик уже собирался лечь спать и перед сном пошел пожелать своему барину спокойной ночи.

Подле лампы и табакерки лежал номер журнала «Индра и Луара», он был еще в конверте, на котором было написано:

«Господину Антону, управляющему замком Оранжери».

Это указание не оставляло уже никаких сомнений у Рокамболя.

Тогда он возвратился в свою комнату.

Во всем замке царили глубочайшая тишина и спокойствие.

Мнимый маркиз де Шамери вошел в свой кабинет, хладнокровно взвалил на себя труп старика и, не сгибаясь под этой ношей, перенес его в комнату управляющего, где и заперся. Вслед за этим он раздел его, надел ему на голову колпак с кисточкой, уложил в постель, закрыл одеялом до самого подбородка и, когда устроил все это, погасил лампу.

Теперь одно только обстоятельство заставило его несколько задуматься.

— Очевидно, — подумал он, — что старик, ложась спать, запирал дверь на ключ. Как мне выйти теперь отсюда так, чтобы дверь оставалась запертой?

Рокамболь осмотрелся вокруг себя. Комната, занимаемая Антоном, была довольно большая, и в ней было три двери. Через одну из них он вошел, вторая дверь выходила в смежную комнату и запиралась на задвижку. Третья же дверь вела в залу. Засунув свой палец в замочную скважину, он убедился, что дверь заперта на задвижку. Маркиз был не такой человек, который мог забыть свои старые привычки, и вообще всегда носил при себе кинжал. Он, не задумываясь, ввел его в замочную скважину, повернул им и после двух или трех небольших усилий отодвинул задвижку. Дверь была отперта. Тогда мнимый маркиз прошел через нее в большую залу, выцветшие обои которой и мебель, покрытая густым слоем пыли, свидетельствовали, что уже давно никто не входил в нее.

Рокамболь подошел к двери в зале, ключ от нее был в замке, и эта дверь, как и все остальные, выходила также в коридор.

— Я спасен! — вскрикнул тогда Рокамболь.

Он возвратился в комнату управителя, запер дверь изнутри на два поворота ключа, потом вышел со свечою в руке в залу через другую дверь и захлопнул за собой эту дверь, которая таким образом заперлась на задвижку.

— Теперь, — прошептал Рокамболь, — вряд ли кто усомнится в том, что Антон умер не от апоплексического удара.

На другой день после этого мнимый маркиз ровно в семь часов утра вошел в комнату виконта д'Асмолля. Он был вполне спокоен и улыбался, как человек, проведший очень хорошо ночь,

— Что ты думаешь об этом? — спросил де Шамери, подавая виконту д'Асмоллю письмо Концепчьоны де Салландрера.

Виконт внимательно прочел его, потом улыбнулся и ответил:

— Мне кажется, что тебе необходимо как можно скорее превратиться в испанца.

Виконт д'Асмолль хотел еще что-то добавить, но внезапный шум в замке и голоса нескольких человек заставили его замолчать.

В эту минуту в комнату к виконту вбежал его лакей.

— Сударь! — вскричал он. — У нас несчастье!..

— Что такое, Жозеф?

— Антон умер…

— Умер?

— Да, его нашли мертвым в постели.

— Это немыслимо! — вскрикнул Рокамболь с выражением самой эффектной горести.

А теперь мы возвратимся в Испанию и посмотрим, что произошло через пятнадцать дней после того, как Фернан Роше и его молодая жена Эрмина обедали у капитана Педро С., коменданта кадикского порта.

Королевский отель был иллюминован. Толпа народа теснилась у всех входов и выходов этого отеля.

Королева, проживавшая уже две недели в Кадиксе, обещала городскому начальству посетить бал, который город давал в ее честь.

Согласно придворному этикету бал должен был начаться в девять часов вечера, от которого часу и до двенадцати все приглашенные могли оставаться в масках и костюмах. В полночь был назначен выход ее величества, и тогда все должны были снять с себя маски.

Ровно в девять часов к главному подъезду подъехала маленькая и хорошенькая колясочка французской работы. Из нее вышли двое мужчин и дама. Один из них был одет вельможей двора Людовика XV и вел под руку хорошенькую маркизу.

Они оба были без масок.

Это были господин и госпожа Роше.

Лицо, сопровождавшее их, было в юнкерском мундире. Это был еще очень молодой человек—он был тоже без маски.

Роше и юнкер как будто искали кого-то и вскоре действительно нашли его — это был капитан дон Педро С, комендант порта.

Молодой юнкер и капитан поклонились друг другу, взяли друг друга под руки и отправились в сад отеля. Там они прошли на самую уединенную аллею.

— Ну что, — сказал юнкер, — имели вы успех?

— Да, сударыня.

— Тише, называйте меня Топзием и говорите, пожалуйста, по-французски.

— Хорошо.

— Что вы сделали?

— Я был сегодня утром в королевской резиденции. Я просил ее Величество не спрашивать меня ни о чем и получил позволение. Мне было довольно того, чтобы сказать, что от этого зависит честь одной из лучших фамилий Испании.

Юнкер сел на скамейку, а комендант стал подле него.

— Программа, по которой мне велено действовать, — продолжал капитан, — заключается в следующем…

— Я вас слушаю.

— Он придет сейчас, он смотрит теперь на бал, замешавшись в толпу и не осмеливаясь снять маску.

— Отлично.

— В полночь он выйдет.

— Ну, а потом?

— Как только ее Величество уедет, то он снова появится на балу.

— И… конечно, снимет маску?

— Нет, он не снимет ее.

— Так зачем же ему в таком случае уходить с бала перед приездом ее Величества и возвращаться после ее отъезда?

— Любезнейшая гос… извините, — проговорил, смеясь, комендант, — любезный граф, потрудитесь рассудить, что как бы ни был невинен тот человек, которому вы покровительствуете, но пока ему еще не возвращены его права; и его присутствие в таком месте, где находится наша королева, — немыслимо.

— Вы правы…

— Итак, он возвратится, когда уедет с бала ее Величество.

— А… она?

— Она останется еще на бале.

— Несмотря на свой траур?

— Конечно, она присутствует на этом балу, потому что ее Величество пожаловало ее статс-дамой. Она останется на балу после отъезда королевы, потому что ее Величество пожелает этого, не изъясняя причины.

— А королева не расспрашивала вас?

— Нет, потому что я стал перед нею на колени и сказал: «Милость, просимая мною, спасет, может быть, от страшного стыда последнюю отрасль семейства идальго, благородное родословное древо которых теряется во мраке времени».

— Следовательно, все идет хорошо, — заметил юнкер и, сказав это, вынул из кармана черную маску и надел ее на свое прелестное лицо.

— А теперь, милый комендант, — добавил он, — позвольте мне оставить вас… я иду постеречь нашего общего протеже.

— Итак, до свиданья, граф!

— Впрочем, извините меня… еще одно слово.

— Приказывайте.

— Вы уверены, в том, что на ней будет черное домино с серым бантом?

— Наверное.

— А он?

— В своем обыкновенном костюме, все, конечно, найдут, что этот костюм очень оригинален, и никто не будет подозревать печальной истины.

Вскоре после этого комендант и молодой юнкер вышли из сада и разошлись в разные стороны. Комендант отыскал Роше и его жену, а юнкер сел в первой зале и, не обращая внимания на то, что делалось вокруг него, внимательно наблюдал за входившими.

Вдруг в зале появилось новое лицо, костюм которого возбудил всеобщее любопытство и даже ропот.

Это был человек среднего роста и очень стройный, широкая маска совершенно скрывала его лицо. Он шел с развязностью совершенного аристократа, а его манера кланяться, явно обличавшая знатного господина, странно противоречила его костюму. На этом человеке были надеты панталоны из серого холста, красная шерстяная куртка и остроконечная шапка, какую обыкновенно носят галерные каторжники.

— Ах! — шептали со всех сторон. — Это какой-то чудак!

— Я готова побиться об заклад, что это англичанин, — заметила одна хорошенькая двадцатилетняя сеньора.

— О! Вы предполагаете?

— Только одни англичане способны на подобные эксцентричности.

В это время мимо говорившей проходил комендант порта.

— Послушайте, комендант, — остановила она его, — разве вы пригласили на этот бал и ваших арестантов?

— Только самых благоразумных, сеньора, — ответил комендант, — вы можете не бояться нисколько этого… он очень смирный молодой человек.

Проговорив это, комендант прошел дальше, а вслед за каторжником пошел молодой юнкер.

Только в третьей зале юнкер подошел к нему и, дотронувшись до его плеча, сказал:

— Вы играете в баккара?

— Да, — ответил каторжник, вздрогнув всем телом,

— Хорошо… идите за мной. — Затем юнкер взял его под руку и повел в маленькую залу, где не танцевали.

Там несколько человек разговаривали вполголоса. Юнкер положил руку на плечо арестанта и указал ему на черное домино, сидевшее молча в углу.

У этого домино был на плече большой серый бант.

— Пойдемте, — сказал юнкер арестанту.

Они оба подошли к этому домино, которое, казалось, глубоко задумалось и мысли которого, казалось, были за тысячу лье от этого места.

Это домино вздрогнуло, увидя перед собой костюм галерного арестанта. Но юнкер поторопился успокоить ее.

— Не бойтесь, сеньорита, — сказал он, — каторжники, которых встречают на балах, не очень опасны.

Домино, конечно, вспомнило, что оно находится на балу, и через его маску было видно, как из улыбнувшегося ротика выглянули белые как снег зубки.

— Прекрасная сеньорита, — сказал тогда юнкер по-испански, — вы ведь приехали из Франции?

Домино сделало движение, выразившее большое удивление.

— Вы меня знаете? — спросило оно.

— Да.

— А?..

— Вас зовут Концепчьона. Я потому-то и подошел к вам, — добавил он, — что вы приехали из Франции.

— Вы француз? — спросила молодая девушка, пристально смотря на юнкера и припоминая, где она видела его прежде — голос его был знаком ей.

— Я иностранец, — отвечал юнкер, — и ношу свой мундир вместо костюма, но мой друг…

Он взял за руку арестанта и представил его девице де Салландрера — ибо это была она.

Арестант поклонился молодой девушке так почтительно и так грациозно, что ее страх совершенно исчез.

— Мой друг, сеньорита, — проговорил юнкер, — арестант светский и очень хорошего происхождения.

— Вполне верно, — ответила Концепчьона, приглашая каторжника сесть подле себя.

Тогда юнкер отошел, не забыв шепнуть арестанту:

— Остерегайтесь, пожалуйста, произносить ваше имя. Когда юнкер ушел и когда Концепчьона осталась одна с каторжником, то она спросила его нежным меланхолическим голосом: — Вы француз?

— Да, сеньорита.

— Вы, вероятно, уроженец Парижа? Он печально покачал головой.

— Увы! Нет, сеньорита, — ответил он. — Я не видал своей родины целых двадцать лет.

— Двадцать лет!

— Да, сеньорита.

— Который же вам год?

— Скоро тридцать лет.

— Итак, вы уехали из Франции, когда вам было всего десять лет.

— Да.

— И вы живете все это время в Испании? Каторжник вздрогнул — этот вопрос как будто поставил его в затруднение.

— Я живу в Кадиксе одиннадцать месяцев, — наконец сказал он. — Но прежде…

Он приостановился.

— Я вас слушаю, — проговорила спокойно Концепчьона.

У арестанта был такой меланхолический и симпатичный голос, что он невольно проникал в душу.

— Случается, — продолжал он, — что встречаются на балу женщины, которые носят траур, как вы, и мужчины, которые не имеют права носить его.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что мой траур, траур глубокий и никому не известный, находится у меня в сердце.

— Вы страдали?

— Да, я страдаю и теперь.

Он произнес эти последние слова таким грустным голосом, что молодая девушка была тронута. Но он поспешил прибавить легким тоном:

— Я просил, чтобы мне сделали одолжение представить меня вам. Вы ведь приехали из Парижа, — из

Парижа, в котором находится теперь моя единственная привязанность в этом мире, и разговор о Париже и о тех, кого я оставил там, доставляет такое огромное счастье мне — изгнаннику!.. Я слышал, что вы так же добры, как и прекрасны, и я не побоялся обратиться к вам.

За этими словами последовало короткое молчание. Концепчьона, казалось, была в замешательстве, оставаясь наедине с незнакомцем, который, еще не зная ее, избрал ее своей поверенной. Но вскоре любопытство пересилило это нервное движение души и робость, и она ответила простым дружеским тоном:

— Могу ли я быть полезной вам?

— Расскажите мне о Париже! — воскликнул каторжник с нежностью в голосе. — Слово Париж — одно уже доставляет мне глубокое удовольствие и счастье!..

В продолжение почти двух часов арестант и молодая девушка не оставляли небольшой залы, в которой они сидели и в которой почти не танцевали. Они долго разговаривали о Париже, о Франции и о нынешних парижских нравах. Для француза, так давно изгнанного из родины, каждое , слово Концепчьоны подавало повод к вопросу, к простодушному удивлению. Молодой человек, сидевший перед Концепчьоной, был парижанин, не знавший совершенно Парижа. Но у него был такой приятный, такой симпатичный голос, что Концепчьона невольно чувствовала к нему какое-то особенное влечение.

Но вдруг пробило полночь, арестант вздрогнул и поспешно встал.

Концепчьона посмотрела с удивлением на своего собеседника.

— Простите, сеньорита, — сказал он, — но я должен оставить вас.

— Куда же вы идете?

Тогда он приложил свой палец к губам и тихо сказал:

— Это тайна…

Затем он осмелился взять маленькую ручку молодой девушки.

— Вы не уйдете с бала раньше трех часов, не правда ли?

— Для чего вам это нужно?

— Для того, что в три часа я возвращусь, — ответил он.

Он низко поклонился ей и ушел.

Концепчьона была очень заинтересована им и видела, как молодой человек прошел по зале и, смешавшись с толпой, исчез из виду. Молодая девушка хотела уже встать со своего места, как вдруг к ней подошел юнкер.

— О, вы одна? — сказал он по-французски.

— Да.

— Куда же ушел мой приятель? Концепчьона вздрогнула.

— Он ушел от меня, — сказала она, — и ушел так странно в ту самую минуту, как пробило полночь.

— Я знаю, почему.

— Вы знаете?

— Да, но эта тайна положительно не принадлежит мне, — добавил юнкер.

Концепчьона невольно вздохнула.

— О, если вы только хотите знать мои тайны, сказал юнкер, — то я готов открыть вам их.

— Вы?

— Да, я.

— У вас тоже есть тайны?

— И даже очень странные.

— Может быть, вы и правы, — заметила молодая девушка, — но ведь, вероятно, они совершенно не касаются меня.

— Напрасно вы так думаете.

— Что же может быть общего между мной и вашими тайнами? — спросила Концепчьона. — Я положительно не знаю вас.

— Почти правда, хотя мы и встречались с вами в Париже.

— Да? — с сомнением в голосе высказалась Концепчьона.

— Я знал многих из ваших знакомых, — продолжал между тем юнкер, — даже очень коротких знакомых.

Концепчьона опять вздрогнула.

— В самом деле? — сказала она.

— Я даже могу рассказать вам часть вашей истории.

— Но кто же вы? — спросила с беспокойством молодая девушка.

— Прекрасная сеньорита! — ответил юнкер. — Помните, что мы находимся на костюмированном бале и что я пользуюсь правом, которое дает мне моя маска, интриговать вас.

— Итак, вы не скажете мне, кто вы?

— Нет, но взамен этого я скажу вам много вещей, которых вы еще не знаете, и могу даже напомнить и про то, что вы уже знаете. Например, я знаю, каким образом умер дон Хозе — ваш второй жених.

Концепчьона чуть не вскрикнула и побледнела.

— Я знаю, — продолжал юнкер, — каким образом умер и де Шато-Мальи.

— Шато-Мальи? — воскликнула Концепчьона, от которой Рокамболь скрыл смерть герцога.

— Да — де Шато-Мальи.

— Да разве он умер?

— В тот самый день, когда вы уезжали из Парижа во Франш-Конте, в замок Го-Па.

— Но кто же вы? — прошептала почти с ужасом Концепчьона.

— Вы это можете видеть по моему мундиру, сеньорита, — я гвардейский юнкер.

— Но ведь это не ваше имя.

— Моя фамилия — Артов.

— Артов! — воскликнула Концепчьона.

— Это имя тоже известно вам, я близкий родственник того несчастного Артова, который, как рассказывают все, был обманут своей женой… вы, вероятно, знаете это…

— Да… действительно.

— Он сошел с ума на месте дуэли в ту самую минуту, когда он хотел нанести удар ее соблазнителю Роллану де Клэ.

— Да, действительно, я знала все это, — ответила Концепчьона и потом добавила с легкой усмешкой: — Без сомнения, вы знаете все эти подробности от самой графини?

— Некоторые, но не все.

Юнкер заметил, что имя графини произвело неприятное впечатление на Концепчьону.

— Сеньорита, — сказал он тогда, — позвольте мне теперь удивить вас тем, что вы еще не знаете.

— Как вам будет угодно, — ответила равнодушно Концепчьона.

— Вы не откажетесь взять меня под руку и пройти со мной?

— Извольте… Куда вы хотите вести меня?

— В сад.

— Для чего?

— Для того, чтобы показать одну знакомую вам особу, которую вы не ожидаете увидеть в Кадиксе.

— В самом деле? — заметила молодая девушка с некоторым нетерпением. — Вы так таинственны!..

— Не сказал ли я вам, сеньорита, что знаю часть ваших собственных секретов?

— О! — сказала она с видом сомнения.

— Вот, например, вы писали вчера вашему жениху, маркизу де Шамери.

Молодая девушка чуть не вскрикнула. Ее сердце начало сильно биться, и ее рука задрожала на руке гвардейского офицера. В эту минуту молодой девушке пришла странная мысль; она даже почувствовала безумную надежду… Ей показалось, что знакомая особа, которую хотят показать ей, — он — маркиз де Шамери, тот, который вскоре сделается ее мужем.

Юнкер повел ее по мраморной лестнице, выходившей в сад.

— Не думайте, сеньорита, — продолжал он, — что моими поступками управляет одно пустое желание поинтриговать вас — меня побуждают к тому более важные причины.

— Но объяснитесь же, — сказала молодая девушка с возрастающим нетерпением.

— После… Теперь пойдемте…

Юнкер повел Концепчьону по большой густой аллее, на которой было мало гуляющих.

В конце этой аллеи находился павильон, окруженный густыми деревьями. Этот павильон, состоявший из одного этажа и из одной комнаты, был слабо освещен лампой. Вся меблировка его была совершенно в испанском вкусе.

Юнкер ввел в него Концепчьону. Тогда Концепчьона увидела здесь на диване женщину, одетую цыганкой, и тоже в маске. Без сомнения, эта женщина была предупреждена о приходе молодой девушки. При появлении ее она встала и поклонилась.

Концепчьона посмотрела на нее с большим любопытством.

Тогда юнкер запер дверь павильона на замок.

— Вот теперь мы и одни, — заметил он при этом. Затем он сделал знак сидевшей на диване. Та поспешила снять с себя маску. Концепчьона взглянула на нее и вскрикнула:

— Графиня Артова!..

Юнкер улыбнулся, снял свою маску и сказал:

— Взгляните же теперь на меня, сеньорита. Концепчьона повернулась к нему и снова вскрикнула. Перед ней находились две графини Артовы, две

Баккара — вся разница между которыми заключалась только в том, что одна из них была одета цыганкой, а другая гвардейским юнкером.

— Я готова держать пари, сеньорита, — сказала тогда Баккара, — что вы до сих пор не знаете, которая из нас двух настоящая графиня Артова.

— Я вижу все это во сне, — проговорила Концепчьона.

— Вы не спите, сеньорита.

— Ну, в таком случае я просто помешалась…

— Совсем нет.

— Но что же все это означает?

— Очень простую вещь, сеньорита, —сказал юнкер и, указывая на цыганку, добавил: — Эта особа, которую вы видите теперь перед собой, — моя сестра… ее зовут Ребеккой; она дочь моего отца и одной еврейки.

— Так это вы графиня Артова, — вы?

— Я.

Тогда на губах гордой испанки показалась презрительная улыбка.

Баккара поняла эту улыбку; она гордо подняла голову и твердо проговорила:

— Потрудитесь спросить у моей сестры, сеньорита, и тогда вы узнаете, что не я, а она любила Роллана де

Клэ.

— Это правда, — подтвердила цыганка. Концепчьона снова вскрикнула, но на этот раз уже не от удивления. Перед нею разорвалась завеса, и луч света пробился в ее ум. Она еще не все поняла, но догадалась. А так как Концепчьона де Салландрера имела благородную и великодушную натуру, то она тотчас же протянула руку графине.

— Простите меня, — сказала она, — что я осмелилась осудить вас.

— Не вы, сеньорита, осудили меня, — ответила печально графиня, — целый свет слишком строго осудил меня.

— О, но ведь он увидит свою ошибку он увидит ее…

— Не теперь…

— Почему же?

— Потому, — ответила серьезно графиня, — что я должна раньше выполнить одну высокую задачу, сеньорита.

Концепчьона, казалось, была очень удивлена ее словами.

— Вы ведь живете, — продолжала Баккара, — в доме гренадского архиепископа?..

— Да.

— Этот дом находится за городом — совершенно на берегу моря?

— Да.

— Итак, — продолжала графиня, — завтра в этот же час, то есть после полуночи, приходите на террасу.

— Зачем?

— Пока я могу вам сказать только одно, сеньорита, — заметила Баккара, — что вы замешаны, без ведома вашего, в одну ужасную историю.

— Боже, вы пугаете меня.

— Что делать… прощайте!

Графиня надела маску и вышла из павильона.

— Вы уже оставляете меня?

— Да.

— Но увижу ли я вас сегодня ночью?

— Может быть… но сейчас, — сказала графиня, — не забудьте, что уже около трех часов.

— Что же?

— Человек в маске, одетый арестантом и которого вы видели, обещал возвратиться на бал.

— Но, — произнесла Концепчьона, слегка вздрогнув, — что же есть общего между мною и им?

— Ничего и очень много. Только вы можете сказать ему следующие слова: «Я видела графиню, она позволяет вам рассказать часть вашей истории».

Баккара встала и вышла из павильона. Ребекка последовала за ней. Концепчьона осталась одна. Она находилась как бы в недоумении и села на диване, на котором сидела цыганка.

— Боже! — прошептала она, — что значат все эти тайны? — Прошло несколько минут. Она старалась думать о том, кого любила, но на самом деле не могла сделать этого, — таинственный и симпатичный голос человека, одетого арестантом, так и звучал в ее ушах. Какое-то тайное очарование и вместе с тем любопытство насильно влекли к нему мысли Концепчьоны.

Вдруг молодая девушка услышала легкие шаги и увидела на пороге павильона человека… Это был он.

Теперь на нем уже не было маски, и лицо его произвело на сеньориту глубокое впечатление.

Это был человек лет тридцати с белокурой шелковистой бородой, его голубые глаза были грустны и невольно привлекали и располагали к себе.

— Сеньорита, — сказал он, подходя к молодой девушке и почтительно целуя ее руку, — графиня Артова, которую я только что встретил, сказала мне, что вы здесь и что…— Он не договорил и приостановился.

Концепчьона пригласила его сесть около себя и прибавила:

— Графиня позволяет вам рассказать мне часть вашей истории.

У молодого человека потемнело в глазах — он уже хотел отвечать, как вдруг в саду послышался какой-то шум. В дверь павильона грубо постучали, и она тотчас же отворилась.

На пороге ее показался человек в костюме сторожа галерных каторжников. В руках у него была дубина.

— Эй, номер тридцатый! — крикнул он, обращаясь к молодому человеку, — ты знаешь, что ты должен возвратиться в четыре часа, — теперь уже половина четвертого. Поспеши, молодец, тебе остается еще только полчаса быть маркизом.

Крикнув это, галерный сторож удалился, оставив Концепчьону в сильном страхе.

— Кто этот человек? Что ему надо? Зачем он, наконец, приходил сюда? — вскрикнула она, смотря на своего собеседника.

— Этот человек приходил за мною! — ответил молодой человек кротко и тихо.

— За вами?!

Каторжник не сразу ответил на этот вопрос, он приподнял край своих толстых холстинных панталон и показал изумленной и обезумевшей от испуга Концепчьоне железное кольцо, бывшее у него на ноге. Вслед за этим он проговорил совершенно спокойно: — Сеньорита! Этот человек — мой сторож; я теперь не переодет, и этот костюм — моя настоящая одежда; я — каторжник и потерял мое имя, переменив его на номер, — меня теперь зовут: «номер тридцатый!»

Можно было предположить, что после этого происшествия Концепчьона упадет в обморок, но на самом деле этого не случилось.

Концепчьона не могла даже и допустить того, что он мог быть виновен. Ее мимолетный испуг сменился горячей симпатией.

— Но что же было причиной, что вы сделались жертвой? — вскричала она, протягивая ему руку.

Тогда молодой человек рассказал ей все, что мы уже знаем относительно его жизни, крушения корабля и т. д.

Только он был осторожен и не сказал своего имени. Концепчьона со всей горячностью своей души сжалилась над его положением и предложила ему просить за него королеву, но молодой человек отказался и от этого, сказав ей, что о нем уже хлопочут и что торопливость может только повредить его делу. Ровно в четыре часа дверь павильона снова отворилась.

— Пойдем, номер тридцатый, пойдем! — крикнул грубый голос сторожа. — Скоро уже четыре часа.

Молодой человек встал.

— Прощайте, сеньорита, — сказал он, — благодарю вас за участие.

— Но вы не должны уходить, — начала было молодая девушка.

Но молодой человек перебил ее:

— Так надо, — сказал он. — Только по одной неожиданной милости вы меня видели здесь… Вскоре зазвонит колокол, которым будят каторжников… Прощайте, сеньорита.

Оставшись одна, Концепчьона встала и вышла из сада.

— Все это необъяснимо, — шептала она, проходя по опустелым залам.

Тогда только Концепчьона вспомнила, что она приехала на бал по особенному приказанию королевы и что приехала с дальней своей родственницей донной Жозефой, которую и оставила в начале вечера за картами. Она стала искать ее и пошла сперва в одну залу, потом в другую — но за карточными столами уже давно никого не было.

Продолжая отыскивать донну Жозефу, она вдруг наткнулась на лакея в ливрее кадикского городского управления.

— Цампа! — вскрикнула она с удивлением.

— Донна Концепчьона! — проговорил португалец.

— Как же ты попал сюда?

— Я теперь служу у господина Алькада, — ответил Цампа.

— Но… давно ли?

— Со смерти герцога де Шато-Мальи.

При этом имени Концепчьона снова вздрогнула. В этот вечер она слышала это имя уже два раза, и во второй раз ей говорили одно и то же. Концепчьона вздохнула.

— Так это правда? — сказала она.

— Умер, сеньорита, — и уже два месяца.

Концепчьона посмотрела вокруг себя.

Зала, где они находились, была абсолютно пуста. Молодая девушка опустилась на диван и пристально посмотрела на португальца.

— Итак, герцог де Шато-Мальи умер? — спросила она опять.

— Два месяца тому назад.

— А от чего он умер? Цампа загадочно улыбнулся.

— В журналах и газетах, — проговорил он уклончиво, — писали, что он умер от карбункула…

— Что это за болезнь?

— Лошадиная болезнь.

— Но каким образом герцог мог захворать подобной болезнью?

— В журналах было написано…

— Мы говорим не о журналах, — перебила его Концепчьона. — Ты ведь был его лакей?

— Да, сеньорита.

— В таком случае ты должен знать, как он умер, лучше всяких журналов и газет.

— Все это правда, но он заразился не от лошади.

— Объяснись же, Цампа!

— Герцог умер от карбункула, точно так же, как и лошадь, — ответил португалец, — но герцог и лошадь заразились каждый особо, хотя и схожим образом.

— То есть — как же?

— Да очень просто — лошадь была уколота булавкой, напитанной в гниющем трупе другой лошади. Ну, а герцог?

— А герцог сам укололся об отравленную булавку, которая была воткнута в ручку кресла, на котором он обыкновенно сидел.

— Но кто же воткнул эту булавку в кресло? — спросила в испуге молодая девушка.

— Я.

— Нечаянно?

— Совсем нет, я ненавидел герцога, потому что знал, что вы его не любите.

Концепчьона заглушила в себе крик негодования и ужаса — она воображала, что лакей покойного дона Хозе, из привязанности к своему покойному господину, ненавидевшему, по его словам, герцога, счел своим долгом продолжать ненавидеть своего нового господина и даже убить его.

— Несчастный, прошептала она, —не думал ли ты угодить мне, сделав подобное преступление, и не воображаешь ли ты, что оно пройдет теперь для тебя безнаказанно?

Цампа пожал плечами.

— Я не для того воткнул булавку, — пробормотал он, —чтобы понравиться вам, сеньорита.

— Для чего же? Подлый человек! Или ты был недоволен герцогом?

— Я? О, нет… герцог наш был настоящий аристократ, а не какой-нибудь выскочка… он знал, что все мы люди, и обращался со мною очень хорошо.

— Но кто же заставил сделать тебя такое преступление?

— Один только страх.

— Какой страх?

— Боязнь за свою голову; был человек, который знал то, что ведал только один Бог, дон Хозе и я, то, что я был некогда приговорен к смертной казни в Испании.

Молодая девушка невольно вздрогнула при этих словах.

— Этот-то человек, продолжал Цампа, мог всегда донести на меня и отдать мою голову на отсечение.

— О, как все это ужасно, прошептала Концепчьона.

— Этот человек, добавил медленно Цампа, приказал мне убить герцога, и я повиновался ему

— Но кто же этот человек?

— Я не знаю его имени, — ответил Цампа, — или, лучше сказать, хоть и знаю его, но мне не позволено сказать его вам.

— Говори, несчастный!

— Если, сеньорита, вам угодно узнать подробнее о смерти герцога де Шато-Мальи, то потрудитесь обратиться за этим к графине Артовой.

Затем Цампа низко и почтительно поклонился Концепчьоне и ушел.

Концепчьона хотела удержать его, но едва привстала с дивана, как снова опустилась на него в изнеможении. Она не могла произнести ни одного слова. В ее голове все смешалось, и она чувствовала себя как бы во сне.

К счастию для нее, в это время к ней подошла донна Жозефа, искавшая ее по всем залам и аллеям сада.

— Ах! — вскрикнула она, подходя к бледной и трепещущей Концепчьоне. — Где вы были, мое дитя?

— Я искала вас, тетя…

— Но… и я также.

— В таком случае мы разошлись.

— Знаете ли вы, что теперь уже почти пять часов.

— Ну что же! Поедемте…

Когда Концепчьона приехала домой, то было уже совсем светло.

Она прямо прошла в свою комнату, где ее ожидала горничная, чтобы раздеть. При входе ее горничная взяла с камина толстый сверток бумаг.

— Что это такое? — спросила с удивлением молодая девушка.

— Право, не знаю, это было прислано на ваше имя.

— Кто принес?

— Какой-то незнакомый человек.

— Когда?

— Вчера вечером, когда вы изволили уехать на бал.

— При этом свертке не было никакого письма?

— Никакого.

— Хорошо. Раздень меня.

Концепчьона легла в постель, велела придвинуть к себе столик со свечой, отослала горничную и распечатала сверток.

В этом свертке заключалась довольно толстая тетрадь, написанная по-французски. В заглавии ее было написано следующее:

«История графа Кергаца, его брата сэра Вильямса и ученика последнего из них — Рокамболя».

— Что это такое? — прошептала Концепчьона и развернула тетрадь.

На ее первой странице был приклеен облаткою маленький листочек бумаги, на котором было написано карандашом:

«Когда девица Концепчьона получит эту рукопись, то она уже не будет находиться на бале, на котором она узнала так много. Ее просят убедительно — во имя самых священных интересов — прочитать эту тетрадь».

— Посмотрим, — прошептала молодая девушка, предполагая, что ей придется читать историю таинственного арестанта.

Эта тетрадь, написанная рукой графини Артовой, содержала в себе краткое, но ясное извлечение из долгой, описываемой нами истории и начиналась со смерти полковника де Кергаца, отца Армана, и оканчивалась наказанием, совершенным Баккара на корабле «Фаулер».

Графиня Артова умалчивала о новом появлении Рокамболя, и следы бандита исчезали со дня его отъезда в Англию.

Пробило десять часов, а Концепчьона еще не засыпала. Заинтересовавшись рассказом возмутительной истории, которая нам уже известна, она решила дочитать ее до конца, и в то время, как на часах било десять, она оканчивала читать последние строчки этой рукописи.

Окончив чтение, Концепчьона задумалась и наконец тихо сказала:

Что же тут общего между мной и всем этим?

Девица Концепчьона де Салландрера не могла даже и представить себе, что блестящий маркиз де Шамери, человек, которого она так страстно любила и который должен был сделаться ее мужем, был тот отвратительный бездельник, начавший свое поприще тому шестнадцать лет в Буживале в кабаке госпожи Фипар. Но если она не могла найти никаких соотношений между Рокамболем и маркизом де Шамери, то она точно так же не могла отыскать какой-нибудь связи между арестантом и прочими лицами прочитанной ею только что истории.

Все эти вещи могут окончательно свести меня с ума, прошептала она, кладя тетрадь на столик.

Концепчьона почувствовала тогда, что ее ум, сердце и воспоминания — все это обратилось к прошедшему времени. Она задумалась о том, кого любила, и стала считать по пальцам число дней, прошедших с тех пор, как она отправила свое последнее письмо.

— Альберт, — мечтала она, — должен был получить его во вторник, а теперь у нас пятница. Если он мне ответил сейчас же, то я должна получить его дорогое письмо сегодня.

Рассуждая таким образом, Концепчьона обратилась к морю и заметила большую лодку, направлявшуюся прямо к берегу. Молодая девушка до того заинтересовалась этой лодкой, что навела на нее зрительную трубу.

Но едва она взглянула в нее, как почувствовала сильное волнение. Это была лодка коменданта. Концепчьона узнала ее, рассмотрев красные куртки каторжников — ее гребцов. Лодка приближалась к берегу, лавируя, так как около стен виллы море имело значительную глубину и быстрое течение.

Лодка все приближалась и приближалась.

Тогда Концепчьона заметила капитана Педро С, подле которого стоял арестант, командовавший лодкой.

Концепчьона сразу узнала его. Это был он.

Она хотела уйти от окна, но ее удерживала какая-то притягивающая сила, странное очарование, которому она не могла противостоять.

А лодка между тем подъехала к террасе и остановилась. Тогда Концепчьона увидела, как из нее выскочил капитан Педро С. и как арестант, стоявший с ним рядом, печально сел у руля. Он поднял кверху глаза и взглянул на Концепчьону, и этот-то робкий и кроткий взгляд окончательно смутил молодую девушку.

— Сеньорита, — проговорил в это время Педро С, подходя к ней, — я увидал вас, возвращаясь из моей ежедневной поездки, и не мог отказать себе в удовольствии засвидетельствовать вам свое почтение.

Концепчьона поклонилась, дала поцеловать ему свою ручку и не могла оторвать своих глаз от бедного арестанта, не осмелившегося даже поклониться ей.

Комендант пробыл у них очень недолго и, поговорив с Концепчьоной и ее матерью о вчерашнем бале, поспешил уехать, не упомянув даже об арестанте.

Концепчьона проводила его, то есть дошла с ним до края террасы, и, пока он сходил с лестницы, облокотилась на парапет. Молодая девушка смотрела на бедного арестанта, принявшего снова команду над лодкой.

И она следила за ней до тех пор, пока та не исчезла совсем за поворотом берега у самого порта.

— Я просто сумасшедшая, — прошептала она, когда лодка скрылась из виду, — сострадание к этому молодому человеку завлекает меня чересчур далеко.

В эту самую минуту ее горничная подала ей письмо и сказала:

— Из Франции…

Концепчьона вскрикнула и, распечатав его, совершенно забыла про арестанта.

Это было письмо от Рокамболя. прерваны двумя

Я очень

Возвратимся теперь обратно в Париж.

Через неделю после похорон управителя замка Оранжери, старика Антона, которого, как мы знаем, нашли мертвым в постели и смерть которого была приписана апоплексическому удару, маркиз Альберт-Фридерик-Оноре де Шамери возвратился в Париж в свой отель в улице Вернэль.

На другой день он проснулся очень рано и си


Содержание:
 0  вы читаете: Мщение Баккара : Понсон Дю Террайль  1  Использовалась литература : Мщение Баккара
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap