Приключения : Исторические приключения : Искатель следов : Густав Эмар

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  72  74  76  78  79

вы читаете книгу

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — Красный Кедр

Глава I. Девственный лес

В Мексике население делится всего только на два класса: на высший и на низший, и вовсе не существует среднего сословия, которое связывало бы эти крайности. Зная это, не трудно уже объяснить себе причины двухсот тридцати девяти революций, которые со времени объявления независимости вспыхивали в этой стране. Власть сосредотачивается в Мексике в руках небольшого количества людей, и это-то мятежное и честолюбивое меньшинство и производит все революции, благодаря чему вся страна стонет под гнетом военного деспотизма, вместо того, чтобы быть свободной республикой.

Несмотря на это, население штатов Соноры, Чиуауа и Техаса сохранило еще и до сих пор ту строгую, дикую и энергичную физиономию, которую напрасно стали бы искать в других штатах Союза1. Под более холодным небом, чем небо Мексики, зима, часто покрывающая реки толстым слоем льда, укрепляет нервы жителей, охлаждает их кровь и делает из них людей, отличающихся своей храбростью, умом и глубокой любовью к свободе.

Апачи, первоначально заселявшие большую часть Новой Мексики, мало-помалу отступили перед топором пионеров, первых представителей цивилизации, и удалились в огромные пустыни, покрывающие треугольник, образуемый реками Хила-дель-Норте и Колорадо, и оттуда безнаказанно делают набеги на мексиканские границы, грабя, сжигая и уничтожая все, что попадается им на пути.

Обитатели только что названных нами стран ведут постоянную борьбу с дикарями; они преображают свои асиенды в крепости, а путешествуют не иначе как хорошо вооруженными.

Эль-Пасо-дель-Норте считается крайним пунктом населенной белыми части Мексики. Дальше, к северу и северо-западу, простираются обширные необработанные равнины Чиуауа и бесплодные пустыни по реке Хила.

Эти громадные пустыни, или так называемая Апачерия, и теперь еще остаются все такими же малоисследованными, как и в конце восемнадцатого столетия.

Эль-Пасо-дель-Норте обязано своим именем своему положению около брода, или пасо, реки дель-Норте2. Это одно из самых древних поселений Новой Мексики; основание его восходит к 1585 г., т. е. к концу XVI столетия.

В настоящее время оно занимает пространство около десяти миль вдоль берегов Рио-дель-Норте и насчитывает около 4. 000 жителей.

Plaza, или собственно городок Эль-Пасо, расположен у входа в долину; на противоположном конце ее находится форт Сан-Элесарио. Весь промежуток заполнен непрерывной линией белых домов с плоскими крышами, окруженных садами и виноградниками.

На расстоянии одной мили от этого брода, вверх по течению, река запружена, и вода проведена через отводной канал, прозванный Acequia madre3, в долину, которую она орошает.

Всего в каких-нибудь нескольких милях от этого поселения начинается уже собственно Апачерия, или территория апачей.

Здесь путешественник с первых же шагов замечает, что цивилизованный человек очень редко осмеливался проникать в эту первобытную страну, где природа, которой дана полная свобода развиваться под всемогущим оком Создателя, предстает во всем блеске своей девственной красоты.

В одно прекрасное утро в мае месяце, который индейцы называют waligon-guisis4, высокого роста человек с грубыми и резкими чертами лица на сильной полудикой лошади крупной рысью выехал из форта и после нескольких минут колебания, без сомнения, употребленных на то, чтобы сориентироваться, пришпорил лошадь и, оставив позади себя бесчисленные хлопчатники, покрывавшие в этом месте берега, переехал реку вброд и направился к густым лесам, зеленевшим на горизонте.

На всаднике был надет обычный костюм пограничных жителей; в общем, костюм этот довольно живописный и заслуживает того, чтобы его описать.

На незнакомце был надет кафтан из зеленого сукна, обшитый серебряным галуном, позволявший видеть батистовую расшитую рубашку с отложным воротником, из-под которого выбивался шелковый галстук, перехваченный бриллиантовым кольцом в виде узла. Затем, на нем были надеты обшитые серебряным галуном и украшенные двумя рядами пуговиц из того же металла зеленые суконные панталоны, стянутые шелковым поясом с золотой бахромой. С боков панталоны эти были разрезаны, и из-под них свободно развевались кальсоны из тонкого полотна; на ногах у него были надеты так называемые сапоги vaqueras из дубленой тисненой кожи, вышитой разноцветным шелком. К этим сапогам были прикреплены громадные мексиканские шпоры. Расшитая золотом накидка, спущенная слегка с одного плеча, прикрывала туловище, а на голове его была надета, в защиту от палящих солнечных лучей, коричневая войлочная шляпа, обшитая галуном и стянутая широкой серебряной лентой.

Его лошадь тоже обращала на себя внимание роскошью и изяществом сбруи, только еще более выделявшей ее красоту: дорогое седло из тисненой кожи, украшенное серебром, к задней луке которого было привязано сарапе5; широкие мавританские серебряные стремена; элегантная попона из дубленой кожи, украшенная маленькими стальными цепочками, звеневшими при каждом движении скакуна, закрывала весь круп лошади.

Судя по этой показной роскоши, незнакомец должен был принадлежать к высшему классу общества. Вооружение его вполне соответствовало его наряду: на правом боку висел у него мачете6, за поясом были заткнуты два пистолета, из-за голенища правого сапога высовывалась рукоятка длинного ножа и, кроме того, в руке он держал превосходный карабин с золотой насечкой.

Пригнувшись к шее лошади, которая шла галопом, всадник быстро двигался вперед, не глядя по сторонам, хотя развертывавшийся перед ним пейзаж и заслуживал того, чтобы обратить на него внимание.

Река делала в этом месте самые причудливые повороты.

Там и сям на песчаном побережье виднелись поваленные деревья, многие и многие годы тому назад покинувшие свои места в лесу и занесенные наводнением на побережье, где они и лежат с той поры, запутавшись ветвями, под горячими лучами солнца.

Там, где начинались болота, бродили кайманы и крокодилы.

Дальше оба берега сплошь были покрыты густым лесом, в котором деревья были переплетены сплошной стеной лиан.

Местами лес как бы расступался, и тогда видны были небольшие лужайки и болота, заваленные деревьями, умершими от старости.

Незнакомец продолжал скакать все так же быстро, устремив глаза вперед.

Так прошло несколько часов; всадник все более и более углублялся в лес; он уже покинул берега реки и теперь с большим трудом пробирался сквозь густую чащу, где природа на каждом шагу ставила ему препятствия и заставляла его делать большие объезды.

Но незнакомец только в крайнем случае замедлял бег своей лошади и тогда поднимал глаза кверху и поглядывал на небо, а затем снова мчался в галоп, шепча про себя только одно слово:

— Adelante!7

Наконец он остановился среди обширной прогалины; здесь он бросил подозрительный взгляд кругом и, по всей вероятности, успокоенный могильной тишиной, царившей в пустыне, спрыгнул на землю, спутал ноги своей лошади и снял уздечку, чтобы она могла жевать молодые побеги.

Исполнив эту обязанность, он беспечно повалился на землю, скрутил пальцами маисовую сигаретку, вытащил золотое кресало из-за пояса и стал высекать огонь.

Прогалина, на которой остановился незнакомец, была довольно большая; с одной стороны глаз видел необозримую даль лугов в просвете между деревьями и различал ланей и косуль, бродивших там в полной безопасности; с противоположной стороны лес, становившийся все более и более диким, казался непроходимой стеной зелени.

Всегда предусмотрительная, природа, по-видимому, сочла необходимым защитить от губительной силы времени некоторые росшие в лугах старые деревья, лесных патриархов, погнувшихся под тяжестью веков, и закрыла их плащом из сыроватого мха, который свисал с верхушек самых высоких ветвей до земли.

Незнакомец, лежа на спине и поддерживая голову заложенными за нее руками, курил с тем блаженством, полным беспечности и лени, которое так свойственно испано-американцам. Он отрывался от этого приятного занятия только для того, чтобы скрутить новую сигаретку и окинуть взором окрестности, и в это время бормотал про себя:

— Гм! Однако он слишком долго заставляет себя ждать.

Затем он выпускал струю голубоватого дыма и снова ложился в той же позе.

Так прошло несколько часов. Вдруг послышался довольно сильный треск в кустах недалеко от незнакомца.

— А-а! — проговорил он. — Должно быть, это он.

Между тем шум становился все сильнее и сильнее и быстро приближался.

— Идите же скорей, какого черта! — вскричал незнакомец, поднимаясь. — Вы довольно-таки долго заставили меня ждать вас, клянусь Богоматерью дель-Пилар!

Но никто не показывался; прогалина все так же оставалась пустынной, хотя шум, пожалуй, даже еще усилился.

Незнакомец, удивленный упрямым молчанием того, к кому он обращался, и в особенности тем, что он продолжал все еще скрываться, встал, чтобы узнать в чем дело.

В эту минуту лошадь его, насторожив уши, захрапела и стала рваться, как бы желая избавиться от сдерживающего ее лассо.

Незнакомец подошел к лошади и стал успокаивать ее, поглаживая рукой.

Лошадь дрожала всем телом и прыгала на одном месте, стараясь вырваться. Незнакомец, не понимая, чем могло это быть вызвано, с удивлением обернулся.

И тогда все стало для него ясно.

Не более чем в двадцати шагах от него сидел, пригнувшись к толстой ветке огромного кипариса, великолепный пятнистый ягуар и смотрел на него горящими глазами, проводя по челюстям с чисто кошачьим сластолюбием жестким кроваво-красным языком.

— А-а! — вполголоса проговорил незнакомец, не проявляя, впрочем, особенного волнения. — Я ждал вовсе не тебя; но это ничего не значит. Милости просим, дружок. Carai! Мы поборемся с тобой.

Не спуская глаз с ягуара, он сначала убедился, что его мачете свободно вытаскивается из ножен, а затем поднял с земли карабин, и только уже приняв все эти предосторожности, смело двинулся к свирепому зверю, который смотрел на человека, не меняя позы. Шагах в десяти от ягуара незнакомец бросил свою сигаретку, которую до тех пор все еще держал в руке, приложил к плечу приклад ружья и взвел курок.

Ягуар весь как-то подобрался и приготовился сделать прыжок вперед.

В ту же минуту пронзительный вой донесся с противоположной стороны прогалины.

— Те-те-те! — прошептал незнакомец, улыбаясь. — По-видимому, их двое, а я-то думал, что имею дело с одним только ягуаром! Это становится интересным, — и он бросил взгляд в ту сторону.

Он не ошибся, второй ягуар, немного крупнее первого, смотрел на него сверкающими глазами.

Глава II. Борьба

В Мексике пограничные жители привыкли постоянно бороться как с хищными животными, так и с людьми: и те и другие беспрестанно на них нападают; вот причина, почему незнакомец так спокойно отнесся к неожиданному появлению двух ягуаров.

Хотя положение его между этими двумя свирепыми врагами было довольно ненадежным и он нимало не скрывал опасности, которой подвергался, он тем не менее храбро решился вступить с ними в борьбу.

Не теряя из виду того ягуара, которого он увидел первым, он слегка уклонился в сторону таким образом, чтобы иметь своих врагов перед глазами, вместо того, чтобы быть между ними.

Этот маневр, требовавший довольно много времени, удался лучше, чем он ожидал.

Ягуары смотрели на него, облизываясь и почесывая лапой за ухом теми полными грации движениями, которые свойственны кошачьей породе.

Оба хищника, уверенные в своей победе, казалось, играли со своей добычей и не спешили броситься на нее.

Внимательно следя глазами за каждым движением кровожадных хищников, мексиканец отлично понимал, какая ему грозит опасность; он знал, что борьба эта будет роковой и последней для одной из сторон, и принимал все необходимые предосторожности.

Ягуары нападают на человека только в исключительных случаях, когда их к этому принудит голод, — эти два хищника имели в виду одну только лошадь.

Благородное животное, крепко привязанное хозяином, тщетно употребляло все свои усилия, чтобы разорвать удерживавшие его узы и убежать.

Лошадь дрожала от страха, вдыхая испарения, выделяемые хищниками.

Незнакомец, покончив со всеми необходимыми предосторожностями, во второй раз приложил к плечу свой карабин.

В эту минуту ягуары подняли головы, пригнув уши и с беспокойством потягивая воздух.

Почти неуловимый шум послышался в кустах.

— Кто идет? — спросил громко мексиканец.

— Друг, дон Мигель Сарате, — послышалось в ответ.

— А! Это вы, дон Валентин, — сказал мексиканец, — вы явились как раз вовремя для того, чтобы присутствовать при великолепной охоте.

— А! — продолжал человек, говоривший раньше. — А я не могу вам помочь?

— Это бесполезно, но только идите скорей, если вы хотите видеть охоту.

Ветви раздвинулись, и два человека показались на прогалине. При виде ягуаров вновь прибывшие остановились, но не из страха, потому что они спокойно опустили прикладами на землю свои карабины, а затем, чтобы предоставить охотнику полную свободу одному выйти победителем из этого неравного боя.

Ягуары точно поняли, что теперь для них настало время действовать; они подобрались и прыгнули на своего врага.

Первый, пронзенный на лету пулей, пробившей ему глаз, покатился на землю, где и остался неподвижным.

Второго ягуара встретило острие мачете охотника, который, разрядив карабин, стал на одно колено, выставив вперед левую руку, обернутую сарапе, и держа мачете в правой руке.

Человек и зверь боролись не на жизнь, а на смерть.

После борьбы, продолжавшейся всего несколько секунд, поднялся только один из двух борцов.

Это был человек.

Ягуар был убит.

Мачете охотника в нескольких местах пронзило ему сердце.

Во все время этой кровавой битвы вновь прибывшие не сделали ни одного движения и с невозмутимым спокойствием смотрели на разыгрывавшуюся перед ними драму.

Мексиканец приподнялся, два или три раза погрузил свой мачете в землю, чтобы стереть кровь с лезвия, и, спокойно повернувшись к незнакомцам, сказал:

— Ну, как вы это находите?

— Отлично сыграно, — отвечал один из новоприбывших, — это один из самых красивых дуплетов, какие я когда-либо видел в своей жизни.

Мужчины вскинули свои ружья на плечи и направились к мексиканцу, который все так же хладнокровно и спокойно заряжал свой карабин, как будто не он только что пережил страшные минуты борьбы с кровожадными хищниками и только чудом избавился от грозившей ему опасности.

Солнце быстро склонялось к горизонту, тень от деревьев становилась все длиннее и длиннее, солнечный диск казался большим огненным шаром среди прозрачной синевы небес.

Ночь приближалась быстрыми шагами, а вместе с тем просыпалась и пустыня; со всех сторон мрачных и таинственных глубин девственного леса доносилось глухое завывание койотов и хищных зверей, к которому примешивалось пение птиц, сидевших на ветвях.

Молчаливая и угрюмая в течение дня, пустыня выходила из своего болезненного оцепенения с наступлением вечера и готовилась к ночному веселью.

Трое мужчин, собравшихся на прогалине, набрали сухих ветвей, свалили их в одну кучу и зажгли.

По всей вероятности, они намеревались провести на этом месте часть ночи.

Как только пламя костра стало весело подниматься к небу длинными спиралями, оба незнакомца достали из своих ягдташей8 маисовые лепешки, несколько картофелин, сваренных в воде и тыквенную бутылку с пульке9; все это они разложили на траве, а затем трое мужчин принялись за охотничий ужин.

Когда бутылка обошла кругом несколько раз, и лепешки исчезли, вновь прибывшие закурили свои индейские трубки, а мексиканец скрутил самокрутку.

Хотя ужин этот, в общем, продолжался и недолго, но, тем не менее, ночь наступила все-таки раньше, чем они покончили с утолением голода.

Полнейший мрак царил над прогалиной, красноватые отблески пламени освещали энергичные лица мужчин и придавали им фантастический вид.

— Теперь, — начал мексиканец, закуривая свою сигаретку, — я объясню вам, если позволите, почему, именно, мне так хотелось поскорей с вами увидеться.

— Одну минутку, — перебил его один из охотников. — Вы ведь знаете, что в пустыне очень часто листья имеют глаза, а деревья уши; если только я правильно понял ваши слова, вы назначили нам здесь свидание для того, чтобы разговор наш остался в тайне.

— Да, для меня в высшей степени важно, чтобы о том, что я вам скажу сейчас, никто ничего не знал.

— Отлично!.. Курумилла, идите.

Тот, кого назвали Курумиллой, поднялся, взял свой карабин и ушел.

Вскоре он уже исчез во мраке.

Отсутствие его продолжалось довольно долго.

За все это время двое сидевших у костра мужчин не обменялись ни одним словом.

Наконец через полчаса охотник вернулся и сел рядом со своими товарищами.

— Ну? — спросил тот из них, который посылал его на рекогносцировку.

— Мои братья могут говорить, — коротко ответил Курумилла, — пустыня спокойна.

Получив такой определенный ответ, охотники совершенно успокоились, но это, конечно, не освободило их от соблюдения обычной осторожности: с трубками в зубах уселись они спиной к огню, чтобы иметь возможность, разговаривая, в то же время наблюдать за окрестностями.

— Мы готовы вас слушать, — сказал охотник.

— Но только я прошу вас слушать меня внимательно, кабальеро, — отвечал мексиканец. — То, что вы сейчас от меня услышите, имеет очень важное значение.

Собеседники его молча наклонили головы в знак согласия.

Мексиканец заговорил снова.

Но прежде чем продолжать рассказ, нам необходимо познакомить читателя с двумя субъектами, которых мы вывели только что на сцену, и вернуться назад для того, чтобы объяснить, почему дон Мигель Сарате, вместо того, чтобы принять их у себя, назначил им свидание среди девственного леса.

Оба охотника казались с первого взгляда индейцами; но, рассматривая их повнимательней, по некоторым признакам можно было узнать, что один из них принадлежит к тем бледнолицым трапперам, смелость которых вошла в Мексике в пословицу.

Как их внешность, так и костюм представляли странную смесь дикости с цивилизацией. Прежде всего они носили необыкновенно длинные волосы, потому что в тех странах, где люди очень часто сражаются ради одной только славы — отнять волосы у своего противника — доказательством мужества, между прочим, служат и длинные волосы, которых так добиваются враги.

У обоих вновь прибывших охотников волосы были красиво связаны в пучок и переплетены полосками выдровой кожи и яркими шнурками.

Костюм их тоже вполне соответствовал их своеобразному понятию о красоте и изяществе.

Охотничья блуза из ярко-красного миткаля10 доходила до колен; гетры, украшенные разноцветными шерстяными лентами и погремушками, защищали их ноги, а обувь их состояла из мокасин, расшитых поддельным жемчугом, которые так мастерски умеют изготовлять индейские скво11.

Пестрое одеяло, стянутое поясом из дубленой ланьей кожи, исполняло обязанности плаща, закрывавшего их торс, но не настолько, однако, чтобы при каждом их движении нельзя было видеть блеск топоров, дула пистолетов и рукоятку мачете, которыми они были вооружены.

Что касается их карабинов, в настоящую минуту лежавших возле них на земле, то если бы с них сняли покрывавшие их чехлы из лосиной кожи, украшенные перьями, можно было бы видеть, с какой тщательностью обладатели украсили их ложа медными гвоздями и раскрасили их в разные цвета; словом, все у этих двоих людей носило на себе отпечаток индейских обычаев.

Первый из двоих охотников, то есть бледнолицый, был человеком лет тридцати восьми, высокого роста и стройным; хорошо развитые мускулы доказывали, что он обладает большой силой и, хотя он и усвоил себе все манеры краснокожих, тем не менее, внимательно приглядываясь к нему, можно было с уверенностью сказать, что он не только принадлежит к индоевропейскому племени, но даже к нормандской или галльской расе.

Он был белокур; его большие голубые и вдумчивые глаза смотрели бесконечно грустно; нос его был с легкой горбинкой, рот большой и украшенный зубами ослепительной белизны; густая пепельно-белокурая борода покрывала весь низ его лица; вся физиономия его дышала кротостью, добротой и храбростью и вместе с тем говорила, что этот человек обладает железной волей.

Зато его спутник, вне всякого сомнения, принадлежал к индейской расе, все характерные признаки которой были у него ясно видны; но, странная вещь, его лицо не имело такого оттенка красной меди, какой бывает у уроженцев Техаса и Северной Америки — цвет его лица был скорее коричневый и даже оливковый.

У него был высокий лоб, горбатый нос, маленькие проницательные глаза, большой рот и квадратный подбородок; словом, он являлся типичным представителем арауканской расы12, занимающей на юге Чили небольшую территорию.

У этого охотника на голове была надета пурпурная повязка13, в которую, повыше правого уха, было воткнуто перо горного орла — знак, по которому можно различать ульменов аукасов14.

Эти два человека были: Валентин Гилуа, бывший драгунский унтер-офицер, и Курумилла, его друг, ульмен племени Великого Зайца.

ГЛАВА III. Дон Мигель Сарате

Будь в Мексике другое правительство, это была бы одна из богатейших стран на земном шаре.

С тех пор как Североамериканские Соединенные Штаты показали всему свету, овладев половиной Мексики15, чего именно они добиваются, жители этой прекрасной страны несколько вышли из того оцепенения, в котором они находились до тех пор, и стали заботиться о том, чтобы колонизировать свои провинции и заселить принадлежащую им богатую и плодородную землю людьми умными, трудолюбивыми, которые помогли бы им воцарить обилие и богатство там, где до них были только развалины, разорение, нерадение и нищета.

К несчастью, все эти стремления по непонятной роковой случайности не дали никакого результата, может быть, вследствие природной апатии обитателей, а может, и по вине самого мексиканского правительства.

Впрочем, некоторые крупные собственники, понимавшие, как благородна предложенная правительством мера и насколько, в их же собственных интересах, важно побороть вредное для них влияние американских нашествий, великодушно посвятили себя осуществлению этого великого вопроса социальной экономии, который, к несчастью, становится все невыполнимее.

Все это происходит потому, что в Северной Америке сталкиваются лицом к лицу две враждебные расы: англосаксонская и испанская.

Англосаксы обуреваемы жаждой завоеваний и нашествий, и на этом пути никакая сила не в состоянии не только остановить их, но даже задержать.

Нельзя не удивляться завоевательным стремлениям этого подвижного и странного народа, разнородной смеси всех рас, изгнанных нищетой или дурными инстинктами из Европы; им кажется тесно на обширных территориях Северной Америки, которыми, однако же, численная слабость их мешает им завладеть сполна.

Чувствуя себя как в клетке в необъятных границах своей страны и считая силу за право, североамериканец то и дело переходит границы владений своих соседей и беспрестанно захватывает чужие земли, с которыми ему нечего делать.

Ежедневно толпы эмигрантов покидают свои жилища и с карабином на плече и топором в руках направляются к югу, точно движимые какой-то волей, более сильной, чем они сами, причем ни горы, ни пустыни, ни девственные леса или широкие реки не в состоянии заставить их остановиться хотя бы на несколько минут.

Североамериканцы, кроме того, воображают, что они в этом случае служат орудиями Провидения, которым возложена на них миссия населить и цивилизовать Новый Свет.

Они с лихорадочным нетерпением считают часы, долженствующие протечь до того дня, недалекого по их мнению, когда они займут все пространство, заключающееся между мысом Норд и Панамским перешейком, за исключением испанских республик, с одной стороны, и английских колоний, с другой.

Эти проекты, из которых североамериканцы не делают никакой тайны, но которыми, наоборот, они громко хвастают, вполне известны мексиканцам, которые ненавидят своих соседей и пускают в ход все зависящие от них средства, чтобы создавать им затруднения и ставить препоны их постоянным набегам.

К числу таких собственников Новой Мексики, решившихся на великие жертвы, чтобы остановить или, по крайней мере, оттянуть грозное нашествие североамериканцев, принадлежал также один самый богатый и пожалуй, самый умный и самый влиятельный землевладелец в стране.

Этим землевладельцем был дон Мигель Акамариктцин Сарате.

Что бы там ни говорили, но индейское население в Мексике в два раза превышает по численности белое население и имеет огромное влияние.

Дон Мигель Сарате происходил по прямой линии от Акамариктцина, первого мексиканского тлатоани16, имя которого как драгоценное наследство сохранялось в его семье. Владея колоссальным состоянием, дон Мигель жил в своих огромных владениях, точно король в своем государстве, любимый и уважаемый индейцами, которых он действительно защищал каждый раз, как к тому представлялся случай, и которые питали к нему уважение, доходившее почти до обожания, потому что они видели в нем потомка одного из своих знаменитейших тлатоани и своего защитника.

В Новой Мексике индейское население сильно увеличилось в последние полстолетия. Некоторые писатели находят, что в настоящее время оно даже многочисленнее, чем было, до завоевания, что, впрочем, вполне допустимо, если принять во внимание апатию испанцев и то нерадение, которое они проявили в борьбе с индейцами.

Но индейцев как будто и не коснулось постоянное движение прогресса и цивилизации; они и до сих пор еще сохраняют в неприкосновенности главные черты своих старинных нравов. Они живут отдельными племенами, управляемыми своими касиками, в рассеянных по всей стране деревушках или ранчо; они и до сих пор, как и во времена ацтеков, говорят на своих наречиях, в которые вошло всего несколько испанских слов.

Единственная видимая перемена, происшедшая в них, это их переход в католичество; но переход этот более чем сомнительный, потому что они сохраняют с величайшей тщательностью все предания своей прежней религии и втайне исполняют все ее обряды и все ее суеверные обычаи.

Эти индейцы, в особенности же, живущие в Новой Мексике, хотя их и зовут Indios fideles17, постоянно готовы при первом же удобном случае вступить в союз со своими родичами из пустыни; а во время набегов команчей или апачей весьма редко бывает, чтобы верные индейцы не служили им разведчиками или шпионами.

Предки дона Мигеля Сарате, несколько лет спустя после завоевания Мексики гениальным авантюристом Кортесом, удалились в Новую Мексику, которую они с тех пор уже и не покидали.

Дон Мигель следовал политике своей семьи и старался крепить узы дружбы и добрососедства, которые с незапамятных времен связывали его с индейцами, как верными, так и неверными.

Эта политика принесла свои плоды. Ежегодно в сентябре месяце, который команчи называют Мексиканской луной, — до такой степени они привыкли к своим периодическим набегам на бледнолицых, — когда отряды краснокожих переходили границы и начинали жечь фермы и избивать жителей, не разбирая ни пола, ни возраста, одни только владения дона Мигеля Сарате оставались неприкосновенными, и краснокожие не только не причиняли ему никакого вреда, но если иногда, без намерения, какое-нибудь из его полей вытаптывалось лошадьми или грабители сжигали и вырывали некоторые из его деревьев, то убыток сейчас же возмещался, и хозяин не имел никакого повода жаловаться на них.

Такое отношение индейцев не могло, конечно, не вызвать зависти к дону Мигелю со стороны населения, периодически разоряемого Indios bravos18. На него не раз поступали жалобы и доносы мексиканскому правительству; но, несмотря на все могущество его врагов и на страшное желание их погубить его, богатого асиендадо никогда не беспокоили, во-первых, потому, что Новая Мексика слишком далеко от столицы и жителям ее нечего было бояться властей, а во-вторых, еще и потому, что дон Мигель был слишком богат и, благодаря этому, ему нетрудно было заставить молчать даже самых опасных из своих врагов.

Дон Мигель Сарате, наружность которого мы описали в предыдущей главе, был женат; но через три года его жена умерла, и он остался с двумя детьми, сыном и дочерью, которым было в то время, когда начинается наш рассказ, одному двадцать четыре года, а другой семнадцать.

Донна Клара — так звали дочь дона Мигеля — была самым очаровательным созданием, какое только можно себе вообразить; у нее была одна из тех головок мурильевских мадонн, большие черные глаза которых, окаймленные длинными шелковистыми ресницами, открытый лоб и мечтательный рот, по-видимому, обещают божественные радости; цвет ее лица, слегка потемневший под горячими лучами солнца, имел тот золотистый оттенок, который так идет женщинам этих тропических стран; роста она была маленького, но очень грациозна и прекрасно сложена.

Кроткая, наивная и невежественная как настоящая креолка, эта прелестная девушка была идолом своего отца, который видел в ней портрет своей любимой жены.

Индейцы следили за ней глазами, когда она проходила иногда, задумавшись, ощипывая цветок, мимо их жалких хакалей19 и едва сгибая растения, на которые ставила свою маленькую ножку; в своем сердце они сравнивали эту хрупкую молодую девушку с девой первой любви, этим чудным

Дон Пабло Сарате, сын асиендадо, был молодым человеком высокого роста, могучего сложения с резкими и характерными чертами лица; держал он себя несколько свысока, хотя на самом деле сердце его было переполнено кротостью и добротой.

Одаренный недюжинной силой и ловкостью, дон Пабло славился по всей стране своим умением укрощать самых строптивых лошадей и меткостью стрельбы на охоте. Отважный охотник и смелый лесной бродяга, молодой человек, когда чувствовал под собой хорошую лошадь и держал карабин в руке, не знал врага, будь то животное или человек, который мог бы загородить ему дорогу.

Уважение, которое индейцы питали к отцу, они переносили и на сына, в котором они видели воплощение Уицилопочтли20, ужасного бога войны ацтеков; этому богу в день освящения его теокали21 было принесено в жертву шестьдесят две тысячи людей

Итак, в ту эпоху, когда начинается этот рассказ, отец и сын Сарате были настоящими королями Новой Мексики.

Но благоденствие, которым они наслаждались, было внезапно нарушено одним из тех совершенно неожиданных событий, которые, хотя сами по себе не имеют серьезного значения, тем не менее имеют иногда очень серьезные последствия, потому что их нельзя ни предвидеть, ни предупредить.

Дон Мигель Сарате владел в окрестностях дель-Пасо обширными поместьями, в состав которых входили асиенды, громадные луга и леса.

Однажды дон Мигель возвращался с обычного объезда своих асиенд; было уже поздно, и он погонял лошадь, стараясь достигнуть до наступления ночи брода через реку, как вдруг не более чем в трех или четырех милях от того места, к которому он направлялся, в ту минуту, как он собирался вступить в густой лес хлопчатника, который ему надо было проехать, прежде чем достигнуть брода, внимание его было привлечено криками и свиным хрюканьем, доносившимися из леса.

Асиендадо остановился, не понимая, что значат все эти крики, и, нагнув голову, стал всматриваться в лесную чащу. Но сколько он ни напрягал зрение, ему ничего не удалось рассмотреть сквозь густую сеть лиан и кустарников, загораживающих ему обзор.

Между тем шум все рос и крики усиливались, слышались проклятья и гневные восклицания.

Лошадь мексиканца поводила ушами, храпела и топталась на одном месте, не желая идти вперед.

Однако надо было на что-нибудь решаться. Дону Мигелю пришло в голову, что там, может быть, напали хищные звери на какого-нибудь человека, и он, недолго думая, пришпорил лошадь и заставил ее идти вперед.

Но не успел он проехать и нескольких шагов, как остановился и с удивлением стал наблюдать странное зрелище, представившееся его глазам.

ГЛАВА IV. Пекари22

Среди прогалины лежала мертвая лошадь, над которой яростно работали шесть или восемь штук пекари, тогда как с десяток остальных пекари клыками рвали кору с громадного дерева, на самых верхних ветвях которого сидел человек.

Прежде чем продолжать рассказ, мы объясним читателю, что это за животные пекари, о которых он, по всей вероятности, знает очень мало.

Пекари занимают промежуточное положение между домашними и дикими свиньями.

Несмотря на то, что это животное имеет обыкновенно не больше семидесяти сантиметров в вышину и около метра в длину от конца рыла до зачатка хвоста, тем не менее это, бесспорно, одно из самых опасных и страшных животных Северной Америки.

Челюсть пекари усажена клыками, очень похожими на клыки кабана, но прямыми и острыми, длина которых колеблется между восьмью и пятнадцатью сантиметрами.

Формой своего туловища это животное похоже на свинью, но редкая щетина на его шероховатой коже окрашена таким образом, что часть, ближайшая к коже, белая, а концы имеют шоколадный оттенок. Когда животное приходит в ярость, щетина его становится дыбом, подобно иглам ежа.

Движения пекари так же живы и быстры, как движения белки; они живут стадами в пятнадцать, тридцать, иногда даже в шестьдесят штук.

Голова, шея и плечи этих животных обладают такой силой, что когда они нападают, то никакое другое животное не в состоянии противостоять им.

Как на особенность пекари, нужно еще указать на следующее: когда животное приходит в гнев, оно выделяет из особых желез жидкость, обладающую запахом мускуса.

Пекари питаются желудями, корнями, ягодами, семенами, сахарным тростником и всевозможными пресмыкающимися, — так, между прочим, доказано уже, что они пожирают самых ядовитых змей безо всякого вреда для себя.

Заслуживает также внимания и способ, каким пекари устраивают свои берлоги, которые всегда помещаются среди густого и непроходимого тростника, растущего в болотистых местах, вблизи вековых деревьев, обожженных молнией, но все еще увитых лианами и диким виноградом.

Стволы этих деревьев, имеющие иногда по двенадцати метров в окружности, по большей части пусты в середине и представляют собой удобное убежище для пекари, которые набиваются в них каждый вечер штук по двадцати — двадцати пяти; они влезают, пятясь задом, один за другим в дупло таким образом, что у последнего конец морды приходится как раз на отверстие и он, так сказать, остается на страже и охраняет спокойствие своих товарищей.

Пекари безгранично свирепы; они не знают опасности или, по крайней мере, совершенно ее презирают; они нападают постоянно стаями и сражаются с необыкновенной яростью, пока не погибнет последний враг, кем бы он ни был.

Вот почему как человек, так и животные одинаково избегают встречи с этими ужасными животными; даже ягуар, несмотря на свою силу и свирепость, и тот становится их добычей, если только, на свое несчастье, вздумает напасть на них.

Вот каким образом поступают пекари, вступая в борьбу с этим страшным хищником.

Если ягуар ранит пекари, то последние собираются вместе и преследуют его до тех пор, пока им не удастся его окружить.

Окруженный со всех сторон врагами, ягуар ищет спасения на дереве; но это нисколько не обескураживает пекари, которые вовсе и не думают отказываться от обуревающей их жажды мщения. Они располагаются под деревом, хрюканьем созывают новых союзников и терпеливо ждут, пока доведенный до крайности голодом и жаждой ягуар, наконец, спустится со своей воздушной крепости.

Происходит это обыкновенно дня через два или же, самое большее, через три. Хищник наконец решается покинуть дерево, прыгает в самую середину своих врагов, которые ждут его с твердой решимостью и храбро на него нападают; завязывается ужасная битва, и ягуар, усеяв землю трупами врагов, наконец и сам погибает, а пекари клыками разрывают его на части.

Теперь нам, кажется, станет вполне понятно, насколько было опасно положение человека, забравшегося на вершину дерева.

Враги его, по-видимому, твердо решили не покидать занятой ими позиции; они неутомимо вертелись вокруг дерева, с которого сдирали кору ударами клыков, а потом, видя бесполезность этой атаки, спокойно улеглись возле трупа лошади, которую они уже принесли в жертву своему гневу.

Дон Мигель с состраданием смотрел на беднягу, положение которого с минуты на минуту становилось все более и более критическим.

Тщетно ломал он себе голову, как помочь несчастному осажденному, гибель которого была неизбежна.

Напасть на пекари было бы чрезвычайно опасно, так как пекари напали бы и на него и тогда ему уже нельзя было оказать никакой помощи несчастному пленнику.

А между тем время шло. Что тут делать? Каким образом, не принося себя в жертву, спасти человека, подвергающегося такой большой опасности?

Мексиканец думал очень долго. Уехать и не оказать помощи этому человеку, которому грозила верная смерть, — это казалось невозможным дону Мигелю.

Мысль эта, уже много раз приходившая ему в голову, казалась ему такой чудовищной, что он сейчас же отказывался от нее.

Наконец он решился, во что бы то ни стало, спасти неизвестного ему человека, так как по законам пустыни каждый, наверное, в глубине своего сердца считал бы его убийцей, если бы он не помог этому человеку избавиться от грозившей ему опасности.

Положение незнакомца было тем более критическим, что, спеша укрыться от нападений своих врагов, он выронил ружье, которое лежало теперь под деревом, а следовательно, и не имел возможности сам уничтожить пекари или заставить их удалиться.

Несмотря на отлично развитое обоняние, пекари не почуяли приближение дона Мигеля, который, по счастливой случайности, проник в лес не с подветренной стороны.

Мексиканец, вздохнув, слез с лошади, погладил ее и затем с обычной быстротой снял с нее сбрую.

Благородное животное, принимая эти ласки, терлось головой и смотрело на своего хозяина большими умными глазами.

Дон Мигель снова вздохнул, и по его загорелым щекам заструились слезы. Конь был его верным товарищем, почти другом, и он решился с ним расстаться; но дон Мигель делал это для того, чтобы спасти жизнь человеку, и потому постарался заглушить в своем сердце волновавшие его чувства.

Он накинул аркан на шею лошади и, несмотря на ее упорное сопротивление, заставил ее продвинуться вперед до входа на прогалину, где были пекари.

Хрупкая завеса из лиан и листьев одна только скрывала теперь лошадь от их глаз.

Дойдя до этого места, дон Мигель остановился и снова пережил тяжелую минуту раздумья, а затем, схватив кусок предварительно зажженного трута и продолжая в то же время ласкать бедное животное, всунул трут в ухо лошади.

Лошадь заржала от боли и как безумная ринулась на прогалину, тщетно стараясь освободиться от трута, догоравшего в ее ухе и причинявшего ей ужасные страдания.

Дон Мигель отпрыгнул в сторону и с тревогой стал следить за результатами этой попытки, сделанной им для спасения незнакомца.

При виде лошади пекари все сразу поднялись и, образуя одну компактную группу, ринулись в погоню за лошадью, по-видимому, совсем позабыв о сидевшем на дереве человеке.

Лошадь под влиянием боли и страха, при виде свирепых врагов, летела с быстротой стрелы, преследуемая по пятам пекари.

Человек был спасен!

Но какой ценой!

Дон Мигель заглушил в себе последний вздох сожаления и бросился на прогалину.

Незнакомец уже спустился с дерева, но испытанное им волнение было так сильно, что он не мог стоять и сидел на земле почти без чувств, прислонясь спиной к стволу.

— Скорей, скорей! — крикнул ему дон Мигель. — Уходите скорей! Нам нельзя терять ни одной минуты, пекари могут спохватиться и вернуться назад каждую минуту.

— Это правда, — глухим голосом прошептал незнакомец, с испуганным видом оглядываясь кругом. — Идем, идем!.. Скорей… скорей!..

Он сделал над собой усилие, взял карабин и приподнялся.

Дон Мигель только теперь разглядел человека, которому он спас жизнь, и при этом не мог подавить в себе невольного чувства отвращения и недоверия, пробудившегося в нем при ближайшем изучении внешности незнакомца.

Асиендадо, благодаря жизни на границе, очень часто приходилось иметь дело с охотниками и трапперами, далеко не всегда отличавшимися симпатичной наружностью, но до сих пор ему ни разу не приходилось сталкиваться с такой отталкивающей личностью.

Но асиендадо, конечно, не высказал своих ощущений вслух и пригласил незнакомца следовать за собой.

Последний не заставил повторять себе приглашение два раза: он тоже желал как можно скорее покинуть место, где был так недалек от смерти.

Мексиканец как местный житель отлично знал все окрестности и, благодаря этому, двое мужчин через какой-нибудь час подходили уже к берегу Рио-дель-Норте, как раз напротив самого поселения.

Они шли так быстро и были так сильно заняты каждый своими мыслями, что за всю дорогу не обменялись ни одним словом.

Спешили они так потому, что боялись нового нападения пекари, но, к счастью, ничего подобного не случилось, и они благополучно достигли берега.

Дон Мигель нес в руках снятую им конскую сбрую, которую, подойдя к берегу, бросил на землю, а затем стал осматриваться кругом в надежде отыскать кого-нибудь, кто помог бы ему переправиться через реку.

Надежда его не замедлила оправдаться: как раз в ту минуту, когда они подходили к броду, какой-то погонщик собирался перегонять на ту сторону реки свою вереницу мулов и со свойственным всем мексиканцам великодушием предложил доставить их обоих в Пасо.

Пешеходы поблагодарили погонщика за любезность, сели каждый на мула и через полчаса были уже в деревне, а следовательно, и в полной безопасности.

Дон Мигель дал погонщику несколько реалов23 в награду за оказанную услугу, а затем снова взял в руки сбрую своей лошади и хотел было уже удалиться, но его удержал незнакомец и грубым голосом с сильным английским акцентом сказал ему:

— Мы должны здесь расстаться, кабальеро, но, прежде чем проститься с вами, позвольте мне выразить вам мою глубокую благодарность за ваш благородный и великодушный поступок — вы спасли мне жизнь, рискуя своей собственной.

— Сеньор, — отвечал мексиканец, — я исполнил только свой долг и больше ничего: в пустыне все люди — братья и обязаны защищать один другого; поэтому не благодарите меня, прошу вас, за то, что не стоит никакой благодарности… всякий другой на моем месте сделал бы то же самое.

— Очень возможно, — продолжал незнакомец: — но, все-таки, будьте так добры сказать мне ваше имя, чтобы я знал, кому обязан жизнью.

— Это совершенно бесполезно, — возразил дон Мигель, улыбаясь, — но, если я не ошибаюсь, вы иностранец и поэтому позвольте мне дать вам совет.

— Какой, сеньор?

— Я вам советую никогда больше не нападать на пекари; это ужасные враги, с которыми положительно нельзя бороться в одиночку… одинокий человек, нападая на них, совершает непростительное безумие, и почти всегда жестоко платится за это.

— Можете быть спокойны, сеньор: урок, который я получил сегодня, не пропадет даром, и я больше уже не полезу в осиное гнездо… теперь я знаю, как дорого приходится платить за это… Но скажите же мне, еще раз прошу вас, имя человека, которому я обязан жизнью.

— Раз вы этого так настойчиво требуете, сеньор, я готов исполнить ваше желание: я дон Мигель Сарате.

Незнакомец бросил на своего собеседника странный взгляд, выражавший сильное удивление.

— А! — произнес он слегка изменившимся голосом. — Благодарю вас, дон Мигель Сарате: я хотя и не видел вас до сих пор, но уже слыхал о вас!

— Весьма возможно, — отвечал асиендадо, — меня почти все знают в этой стране, где семейство мое живет уже многие годы.

— А я, сеньор, тот самый, кого индейцы называют Ouitchasta joute24, а бледнолицые охотники, мои собратья, — Красным Кедром.

С этими словами незнакомец поднес руку к шляпе, что должно было означать поклон, вскинул ружье на плечо, повернулся кругом и удалился большими шагами.

Дон Мигель с минуту следил за ним глазами, а потом, задумчиво опустив голову, направился к дому, в котором он жил в Пасо.

Асиендадо даже и не подозревал, что пожертвовал своей любимой лошадью для того, чтобы спасти жизнь самому непримиримейшему из своих врагов.

ГЛАВА V. Рана

На рассвете дон Мигель Сарате, сидя на превосходной лошади, покинул Пасо и направился к асиенде, в которой он жил со своей семьей. Асиенда эта находилась всего в нескольких милях от форта Сан-Элесарио, в очаровательной местности и носила название асиенда де-ла-Нориа.

Усадьба, в которой жил дон Мигель Сарате, находилась в центре обширной дельты, образуемой реками Рио-дель-Норте и Рио-Сан-Педро, или Чертовой рекой.

Усадьба состояла из тех крепких и массивных построек, которые умели строить одни только испанцы, когда были полными и бесконтрольными хозяевами Мексики.

Асиенда образовывала большой параллелограмм, поддерживаемый на известных расстояниях огромными контрфорсами25 из тесаных камней; подобно всем пограничным жилищам, похожим скорее на крепости, чем на дома, в ней наружу выходило всего несколько узких окон с железными решетками, похожими на бойницы.

Жилище это было обнесено толстой стеной, украшенной наверху особенного рода зубцами, называемыми альменами, что доказывало благородное происхождение владельца.

Внутри этой стены, но отдельно от главного дома, находились службы, состоявшие из конюшен, сараев, риг и помещений для пеонов26.

В конце двора, в углу, над крышей асиенды, возвышалась в виде террасы высокая квадратная колокольня часовни.

В этой часовне служил монах по имени брат Амбросио.

В глубине долины, имевшей в длину более пятидесяти миль, виднелись целые леса цветущих кактусов, стволы которых достигали пяти и даже шести футов в диаметре.

У дона Мигеля состояло на службе довольно большое число пеонов, так как он занимался в больших размерах культурой сахарного тростника.

Все, кому приходилось заниматься культурой сахарного тростника, прекрасно знают, что его разводят черенками, которые горизонтально кладут в борозды на полу футовой глубине. Из каждого узла затем выходит стебель, достигающий до трех метров высоты, который и обрезают в конце года, чтобы добыть из него сахар.

Стояло одно из тех чудесных американских утр, когда природа точно справляет праздник.

Centzontle27 своим пением поддерживал установившуюся за ним репутацию; кардиналы с розовым горлом, голубые птицы и попугаи весело щебетали, порхая в зеленой листве; вдали на равнине стадами паслись легкие пугливые антилопы, а иногда на горизонте галопом проносились испуганные манады28 диких лошадей, поднимавшие тучи пыли ударами своих копыт.

Несколько аллигаторов, валявшихся в речном иле, грели на солнце свою чешую, а в вышине над долиной величественно реяли большие орлы Сьерра-Мадре.

Дон Мигель быстро несся иноходью, любимым аллюром мексиканских мустангов, состоящим в том, чтобы заставлять лошадь поднимать передние ноги, в то время как задние почти не отделяются от земли.

Асиендадо употребил всего четыре часа на то, чтобы проехать расстояние от городка до своего дома, куда он приехал часов около девяти утра.

В дверях его встретила дочь, которой пеоны уже успели доложить о его возвращении и которая поспешила выйти к нему навстречу.

Дон Мигель пробыл в отсутствии около двух недель и поэтому он с величайшим удовольствием отдавался ласкам своей дочери.

Поцеловав ее несколько раз и все еще продолжая прижимать ее к своей груди, асиендадо в то же время внимательно рассматривал ее лицо.

— Что случилось с тобой, моя дорогая Клара? — с участием спросил ее отец. — Ты смотришь что-то печально… или ты, может быть, не рада меня видеть? — добавил он, улыбаясь.

— О! Вы не можете этого думать, отец мой, — отвечала девушка, — вы сами прекрасно знаете, как я рада вашему приезду.

— Спасибо, дитя мое; но в таком случае что же значит эта печаль, которую я читаю на твоем лице?

Девушка опустила глаза, но ничего не ответила.

Дон Мигель бросил пытливый взор вокруг себя.

— Где дон Пабло? — спросил он. — Почему он не пришел встретить меня, или, может быть, его нет в асиенде?

— Нет, отец, он здесь.

— Ну, так почему же он не вышел ко мне навстречу?

— Он не вышел потому… — начала, запинаясь, молодая девушка.

— Почему?

— Потому что он болен.

— Мой сын болен! — вскричал дон Мигель.

— Я не так сказала, — продолжала донна Клара.

— Да говори же, ради самого Неба!

— Пабло не вышел, отец, потому что он ранен.

— Ранен! — вскричал асиендадо и, оттолкнув дочь, быстро взбежал по ступенькам крыльца, прошел, не останавливаясь, через несколько зал и вошел в комнату своего сына.

Молодой человек, бледный и осунувшийся, лежал на постели.

Увидя отца, он улыбнулся и протянул ему руку.

Дон Мигель очень любил своего сына, единственного наследника его имени.

— Что это за рана, о которой мне сейчас говорила дочь? — с волнением спросил он сына.

— Это меньше, чем ничего, отец мой, — отвечал молодой человек, обменявшись взглядом с сестрой, входившей в эту минуту. — Клара тут совсем с ума сошла и только попусту напугала вас.

— Но ведь ты же ранен? — продолжал отец.

— Да, но, повторяю вам, это пустяки.

— Скажи же мне, наконец, где и как ты получил эту рану?

Молодой человек покраснел, но молчал.

— Я хочу это знать, — настойчиво повторил дон Мигель.

— Боже мой, отец, — отвечал дон Пабло недовольным тоном, — я не понимаю, чего вы так беспокоитесь; я не ребенок, за которого нужно дрожать из-за малейшей царапины… до сих пор вы никогда особенно не тревожились в таких случаях, хотя раны бывали и посерьезнее этой.

— Очень может быть, но ты мне сегодня так странно отвечаешь и так стараешься скрыть от меня, каким образом тебя ранили, что мне кажется, что тут дело гораздо серьезнее и ты умышленно стараешься скрыть правду.

— Вы ошибаетесь, отец, я вам это сейчас докажу.

— Я буду очень рад, если это так… Говори!.. Клара, дитя мое, пойди и прикажи подавать завтрак. Я буквально умираю с голоду.

Девушка вышла.

— Теперь мы с тобой одни, — продолжал дон Мигель, обращаясь к сыну. — Прежде всего скажи мне, куда ты ранен?

— О, Боже! У меня только слегка оцарапано плечо; если я и лежу, то только потому, что мне просто не хочется вставать, а вовсе не из-за раны.

— Гм! Кто же это таким образом оцарапал тебе плечо?

— Пуля.

— Пуля! Значит, ты дрался, несчастный! — вскричал дон Мигель, вздрогнув.

Молодой человек улыбнулся, пожал руку своему отцу и, наклонившись к нему сказал:

— Вот каким образом это случилось.

— Я тебя слушаю, — отвечал дон Мигель, делая над собой усилие, чтобы успокоиться.

— Через два дня после вашего отъезда, отец, — продолжал дон Пабло, — я, по обыкновению, отправился смотреть за работами по выделке сахара и резке тростника, как это вы мне поручили, как вдруг один охотник, которого вы часто видели в окрестностях асиенды, некий Андреc Гарот, остановил меня в ту самую минуту, когда, отдав какие-то приказания мажордому29, я собирался уже уезжать. Поклонившись мне, негодяй лукаво улыбнулся и, понизив голос, чтобы его не слышали окружающие меня люди, сказал мне: «Не правда ли, дон Пабло, что вы от чистого сердца дали бы пол-унции тому, кто сообщил бы вам важное известие?» — Это зависит от того, что мне сообщат, — отвечал я, так как я давно знал этого человека и знал, что ему нельзя особенно доверять. — «Ба! Ваша Милость так богаты, — продолжал он вкрадчиво, — что такая небольшая сумма для вас даже меньше, чем ничего, тогда как мне она принесла бы много пользы».

— Несмотря на все свои недостатки, этот негодяй иногда оказывал нам небольшие услуги и притом, как он и говорил, полунции для меня, действительно пустяки… Я дал ему монету, которую он сейчас же опустил в свой карман, а затем, нагнувшись к моему уху, сказал: «Спасибо вам, дон Пабло, я не украду ваших денег; ваша лошадь отдохнула, она может пробежать большое расстояние: отправляйтесь в долину Бизонов, там вы узнаете кое-что такое, что вас заинтересует». Как я ни просил его говорить яснее, мне не удалось вытянуть из него больше ничего. Но прежде чем уйти от меня, он добавил: «Дон Пабло, у вас хорошее оружие, захватите и его с собой, кто знает, что может случиться» Не знаю почему, но сообщенное мне этим негодяем известие, наконец, сами его недомолвки возбудили мое любопытство, и я решил отправиться в долину Бизонов, чтобы найти ключ к этой загадке.

— Андреc Гарот негодяй, он поставил тебе ловушку, а ты в нее и попался, сын мой, — перебил его дон Мигель.

— Нет, отец, вы ошибаетесь: Андреc поступил со мной честно, и мне остается только благодарить его, хотя ему, может быть, и не следовало бы говорить со мной загадками.

Асиендадо с видом сомнения покачал головой.

— Продолжай, — сказал он.

— Я вернулся домой, захватил оружие, а затем, вскочив на Негро, моего верного скакуна, направился к долине Бизонов. Как вы знаете, отец, то место, которое мы так называем и которое нам принадлежит, состоит из громадного кедрового и кленового леса, занимающего около сорока миль в окружности, его во всю длину прорезывает Рио-Сан-Педро.

— Да, я это знаю и хочу в будущем году вырубить часть самых старых деревьев.

— Вам теперь нечего беспокоиться об этом, — ответил молодой человек, улыбаясь, — другой взял на себя этот труд вместо вас.

— Что это значит! — вскричал асиендадо. — Кто же осмелился это сделать?

— Бог мой! Один из скваттеров-еретиков, как они сами себя называют; негодяй нашел место подходящим для себя и преспокойно поселился там со своим выводком волчат — тремя великовозрастными негодяями, похожими на висельников, которые расхохотались мне в глаза, когда я заявил им, что лес этот принадлежит нам; затем они заявили мне, что они североамериканцы и боятся меня столько же, сколько и койотов и что земля принадлежит тому, кто первый занял ее; в заключение же они посоветовали мне убираться как можно скорей… Ну, что еще сказать тебе, отец?.. Я ведь недаром так на тебя похож… я вспыльчив и так же, как и ты, ненавижу этих пиратов янки30, которые за последние несколько лет налетели на нашу страну, как туча москитов. Я видел перед собой срубленными самые лучшие деревья в нашем лесу и, конечно, не мог спокойно слушать дерзости этих негодяев, так что наша ссора кончилась тем, что они в меня выстрелили.

— Пресвятая Дева! — гневно вскричал дон Мигель. — Они мне дорого заплатят, клянусь тебе, за это оскорбление; я им жестоко отомщу.

— Зачем вы так выходите из себя, отец? — отвечал молодой человек, видимо, раздосадованный действием, произведенным его рассказом. — Убыток, который эти люди нам причинили, в сущности, весьма незначительный, и я всецело виню в этом самого себя.

— Напротив, ты был совершенно прав; я не хочу, чтобы эти северные воры производили здесь свои хищения; я сумею заставить их уважать мои права.

— Уверяю вас, что если вы позволите мне действовать, я, наверное, устрою это дело так, что вы останетесь довольны.

— Я запрещаю тебе делать какую бы то ни было попытку в этом направлении, теперь это уж мое дело… Что бы ни случилось, я не хочу, чтобы ты был в этом замешан… Дай мне слово, что ты исполнишь мое желание!..

— Раз вы этого требуете, отец, я, конечно, исполню ваше желание!..

— Отлично! Выздоравливай как можно скорей и будь уверен: янки дорого мне заплатят за пролитую ими кровь.

С этими словами дон Мигель ушел, а сын его опять лег, подавляя гнев.

ГЛАВА VI. Хакаль скваттеров

Дон Пабло не сказал своему отцу всей правды и не рассказал ему во всех подробностях о том, что с ним случилось.

Дон Пабло попал в настоящую ловушку.

На него неожиданно напали все три брата, которые, наверное, и убили бы его без милосердия, а затем свалили бы это на хищных зверей, если бы в ту минуту, когда один из них заносил кинжал над лежавшим на земле молодым человеком, Провидение не послало ему помощь в лице прелестной девушки, едва достигшей шестнадцатилетнего возраста.

Храбрая девушка с быстротой лани выскочила из кустарника и смело бросилась к убийцам.

— Что вы делаете, братья? — спросила она мелодичным голосом, гармоничные звуки которого приятно прозвучали в ушах дона Пабло. — Зачем вы хотите убить этого незнакомца?

Трое скваттеров, удивленные внезапным появлением девушки, которой они вовсе не ждали, отступили на несколько шагов.

Дон Пабло воспользовался этим перерывом, чтобы подняться с земли и овладеть оружием, валявшимся возле него.

— Неужели, по-вашему, мало того, что вы обкрадываете этого человека? — продолжала девушка. — Вы еще хотите лишить его жизни! Фи! Братья, разве вы не знаете, что кровь оставляет на руках пролившего ее такие пятна, которых ничто не может изгладить? Не трогайте этого человека и дайте ему спокойно удалиться!

Молодые люди, видимо, колебались; они хотя поддавались невольно влиянию сестры, тем не менее стыдились таким образом подчиниться ее желанию и, не смея высказать обуревавшие их мысли, бросали полные ненависти и гнева взоры на своего врага, который стоял перед ними с пистолетом в каждой руке.

— Эллен сказала правду, — проговорил неожиданно младший из братьев, — я тоже не хочу, чтобы незнакомцу было сделано что-нибудь дурное.

Остальные братья бросили на него свирепый взгляд.

— Ты, чего доброго, пожалуй, стал бы даже защищать его, Шоу? — с иронией сказал ему Натан.

— А почему бы мне этого и не сделать, если бы это понадобилось? — решительно отвечал молодой человек.

— Э! — насмешливо проговорил Сеттер. — Он думает о дикой лесной розе.

Едва слова эти были произнесены, как Шоу с побагровевшим лицом бросился на брата с ножом в руках.

Сеттер смело ждал его.

Девушка кинулась между ними.

— Мир, мир! — вскричала она дрожащим голосом. — Разве вы можете нападать с оружием в руках один на другого?.. Вспомните, ведь вы родные братья…

Молодые люди остановились неподвижно, но все еще продолжали мерить один другого глазами, готовые броситься в рукопашную.

Дон Пабло не спускал глаз с девушки.

В эту минуту она, действительно, была прелестна. С гневными чертами лица, выгнутым телом, высоко поднятой головой, она как две капли воды походила на тех прорицательниц, которые в древности призывали в германских лесах воинов к битве.

Она представляла собой самый яркий тип очаровательных женщин Севера. Ее волосы, золотистые как спелые колосья, ее глаза, отражавшие лесную лазурь, ее серьезный рот с розовыми губами и жемчужинами вместо зубов, ее гибкий и миниатюрный стан, ее необыкновенно белый цвет лица с тонкой прозрачной кожей — все в этом чудном ребенке соединялось в одно, чтобы сделать из нее самое пленительное создание, какое только можно себе вообразить.

Дон Пабло, до сих пор еще не имевший случая видеть этот тип красоты, почувствовал невольное влечение к девушке. Покоренный ее красотой, он точно забыл, зачем он приехал, забыл опасность, которой он подвергался и которая все еще продолжала ему грозить, — он был очарован этим чудным видением и не смел отвести глаз от девушки, боясь, как бы она не исчезла, как нимфа.

Девушка составляла странный контраст с высокими фигурами и мрачными и резкими чертами лица ее братьев, дикие и резкие манеры которых еще более выделяли элегантность и очарование, разлитые во всей ее фигуре.

Однако сцена эта не могла далее продолжаться, необходимо было ее покончить. Девушка подошла к дону Пабло.

— Сеньор, — сказала она, обращаясь к нему с улыбкой, — вам нечего больше бояться моих братьев… Вы можете спрятать свои пистолеты… садитесь на лошадь и уезжайте, никто не остановит вас.

Теперь дон Пабло не имел уже никакого предлога для того, чтобы продолжить свое пребывание, и он, понурившись, вложил пистолеты в кобуры, прыгнул на лошадь и уехал чуть не шагом.

Но не успел он проехать и мили, как услышал за собой топот лошадиных копыт.

Он обернулся.

Его догонял Шоу, который через несколько минут уже подъехал к дону Пабло. Молодые люди уже довольно долгое время ехали рядом, не обмениваясь ни единым словом.

Оба, по-видимому, были погружены в свои думы.

Достигнув опушки леса, Шоу остановил лошадь и тихонько положил правую руку на повод лошади мексиканца.

Дон Пабло тоже остановился при этом прикосновении и, вопросительно устремив на своего странного спутника глаза, ждал, что он ему скажет.

— Незнакомец, — сказал Шоу, — меня послала сестра; она просит вас, если можно, не говорить никому о том, что произошло сегодня между нами… она очень жалеет о том, что на вас напали так неожиданно и даже ранили вас… она постарается упросить нашего отца удалиться из ваших владений.

— Поблагодарите от меня вашу сестру, — отвечал дон Пабло, — и скажите ей, что я с удовольствием готов исполнить ее желание.

— Я повторю ей ваши слова.

— Благодарю вас, а теперь сделайте мне еще одно одолжение.

— Говорите.

— Скажите мне, как зовут вашу сестру?

— Эллен. Это ангел-хранитель нашей семьи… Меня зовут Шоу.

— Очень благодарен за то, что вы сообщили мне свое имя, хотя я и не знаю причины, которая вас заставляет действовать таким образом.

— Я вам это сейчас скажу. Я люблю мою сестру Эллен больше всего на свете… она велела мне предложить вам мою дружбу, и я исполняю ее приказание… Помните же, незнакомец, что Шоу вам друг на жизнь и на смерть.

— Я этого не забуду, хотя надеюсь, что мне никогда не понадобится напомнить вам ваши слова.

— Тем хуже, — проговорил американец, покачивая головой: — но если вы когда-нибудь потребуете от меня услуги, я докажу вам, верьте слову кентуккийца31, что я умею держать свое слово.

С этими словами молодой человек, повернув лошадь, исчез в извилинах леса.

Долина Бизонов, освещенная последними лучами заходящего солнца, казалась океаном зелени, которому вечерний золотистый туман придавал волшебный вид. Легкий ветерок перебегал с высоких вершин кедров, каролинских бинионий, тюльпанных и перуанских деревьев на высокую траву, росшую на берегах Рио-Сан-Педро.

Дон Пабло, бросив поводья на шею лошади и задумчиво опустив голову, медленно продвигался вперед, не обращая внимания на желтокрылых дятлов, багряных галок и кардиналов, перепархивавших с ветки на ветку и приветствовавших, каждый на своем языке, приближение ночи.

Час спустя молодой человек уже подъезжал к асиенде.

Но рана, полученная им в плечо, была серьезнее, чем он предполагал сначала; он был принужден, к великому своему сожалению, лежать в постели, что не позволило ему, несмотря на его желание, попытаться снова увидеться с девушкой, образ которой глубоко запечатлелся в его сердце.

Как только мексиканец удалился, скваттеры снова принялись рубить деревья и распиливать их на доски; работу эту они не прекращали до тех пор, пока не стало совсем темно.

Эллен отправилась в хакаль, где вместе с матерью принялась хлопотать по хозяйству.

Название «хакаль» носила, собственно, жалкая хижина, с плетневыми стенами, дрожавшая при малейшем ветре и пропускавшая внутрь как дождь, так и солнце. Эта хижина была разделена на три отделения: правое служило спальней обеим женщинам, левое занимали мужчины, а среднее отделение, в котором стояли изъеденные червоточиной скамейки и стол из плохо обтесанных досок, было в одно и то же время и кухней, и столовой.

Было поздно; скваттеры, усевшись вокруг очага, на котором кипела большая железная кастрюля, ожидали возвращения Красного Кедра, находившегося в отсутствии с самого утра. Наконец издали донесся стук лошадиных копыт; шум постепенно приближался, и вскоре перед хакалем остановилась лошадь, а вслед за тем в комнату вошел человек.

Это был Красный Кедр.

Скваттеры медленно повернули к нему головы, но никто не побеспокоился подняться и не сказал ему ни одного слова.

Одна только Эллен встала и направилась к отцу, которого горячо поцеловала.

Гигант схватил девушку своими сильными руками, поднял ее в воздух и несколько раз поцеловал, говоря ей грубым своим голосом, который значительно смягчался нежностью:

— Добрый вечер, моя голубка.

Потом он поставил ее на пол и, не обращая уже больше на нее внимания, тяжело опустился на скамью у стола, подставляя ноги к огню.

— Эй, жена, — крикнул он через минуту, — давай ужинать, черт возьми! Я голоден как койот.

Жена не заставила повторять себе приказание два раза, и через несколько минут огромное блюдо фасоли с индейским перцем, смешанным с копченым мясом, дымилось уже на столе рядом с большими горшками пульке.

Четверо мужчин с аппетитом сильно проголодавшихся людей молча уничтожали этот скромный ужин. Как только фасоль и мясо исчезли, Красный Кедр и его сыновья закурили трубки и, все также молча, принялись курить, потягивая в то же время пульке большими глотками.

Наконец Красный Кедр вынул трубку изо рта и, стукнув кулаком по столу, грубым голосом крикнул:

— Эй, бабы, вон отсюда! Вам тут больше нечего делать, вы нам только мешаете; убирайтесь к черту!

Эллен и ее мать тотчас же вышли из кухни и удалились в устроенное для них отделение.

В продолжение нескольких минут слышно было, как они ходили по своей комнате взад и вперед, а потом все стихло.

Красный Кедр сделал знак.

Сеттер встал и, подойдя тихонько к перегородке, приложил свое ухо и стал прислушиваться, затаив дыхание, потом он опять сел на свое место и спокойно объявил:

— Они обе спят.

— Живо, волчата! — шепотом отдал приказание старый скваттер. — Торопитесь: нам нельзя терять ни одной минуты, нас и так давно уже ждут.

Вслед за тем в кухне разыгралась странная сцена. Скваттер и его сыновья открыли большой сундук, стоявший возле перегородки, и достали оттуда различные предметы странного вида: большие мокасины, легины32, бизоньи шкуры, ожерелья из когтей гризли33, словом, полные костюмы индейцев.

Скваттеры переодевались краснокожими. Когда они надели на себя эту одежду, делавшую их неузнаваемыми, они дополнили метаморфозу, раскрасив свои лица красками.

Путешественник, которого случай привел бы в эту минуту в хакаль, подумал бы, наверное, что в нем живут апачи или команчи. Свое обыкновенное платье скваттеры заперли в сундук, ключ от которого Красный Кедр взял себе, а затем четверо мужчин, вооруженные американскими карабинами, покинули хижину, вскочили на лошадей, стоявших оседланными, и быстро помчались по извилистым лесным тропинкам.

В ту минуту, когда они исчезли во мраке, Эллен показалась на пороге хижины, бросила полный отчаянья взор в ту сторону, куда они удалились, и упала на землю, шепча со слезами в голосе:

— Боже мой! Какое еще новое преступление совершат они в эту ночь?!

ГЛАВА VII. Рейнджеры34

На берегу Рио-Сан-Педро, на склоне одного холма, раскинулась деревушка, состоявшая из десятка хакалей, в которых жило около шестидесяти душ, считая в том числе мужчин, женщин и детей.

Обитателями этой ранчерии35 были индейцы-корасы36 из племени Черепахи, занимавшиеся охотой и земледелием.

Эти бедные индейцы жили в мире со своими соседями и считались под покровительством мексиканских законов.

Ведя трудолюбивую мирную жизнь, индейцы эти за все двадцать лет, протекшие с того времени, как они поселились в этом месте, ни разу не подавали повода к жалобам со стороны соседей, которые, наоборот, очень любили их за кроткий и миролюбивый нрав. Официально эти индейцы были подчинены мексиканскому правительству, но на самом деле управлялись своими касиками37, и все возникавшие в их среде недоразумения и споры разрешались советом старейшин.

В ту ночь, когда переодетые скваттеры покидали свою хижину, человек двадцать подозрительных субъектов, вооруженных с головы до пят, одетых в странные костюмы и с лицами, вымазанными сажей для того, чтобы их нельзя было узнать, стояли лагерем милях в двух от ранчерии, на равнине, на берегу реки.

Сидя или лежа вокруг больших костров, они пили, смеялись, ссорились или играли, пересыпая все это ругательствами и проклятьями; два человека, сидевшие в стороне возле огромного кактуса, разговаривали шепотом, куря маисовые сигаретки.

Одним из собеседников был брат Амбросио, капеллан асиенды де-ла-Нориа, а другим — Андреc Гарот, охотник.

Андреc Гарот был высоким и худым малым с бледным и в то же время хитрым лицом; он с претензиями на щегольство драпировался в жалкие лохмотья, зато оружие его находилось в превосходном порядке.

Кто же эти личности, пировавшие так шумно?

Это были рейнджеры.

А кто такие рейнджеры? Это требует объяснения.

После каждой из различных революций, так часто перевертывавших весь строй жизни в Мексике, с тех пор как она торжественно провозгласила свою независимость, новый президент, добившись власти, прежде всего распускал добровольцев, случайно увеличивших ряды его армии и доставивших ему средства низвергнуть своего предшественника.

Эти добровольцы состояли из отбросов общества; эти кровожадные люди, не признающие ни веры, ни закона, ни уз родства, ни дружбы, — настоящая проказа для страны.

Возвращенные, так сказать, в первобытное состояние, они скоро находят, что новая жизнь, которую они должны вести, вовсе не подходит к их привычкам и, не имея возможности продолжать войну со своими соотечественниками, они образуют вольные отряды и нанимаются за известную плату охотиться на Indios bravos, т. е. на апачей и команчей, опустошающих мексиканские границы.

Попечительное правительство Соединенных Штатов в Техасе и Мексике и в Союзных Штатах платит им, кроме определенной суммы, еще отдельно за каждый представленный индейский скальп.

Собравшийся на берегу Рио-Сан-Педро отряд тоже замышлял сделать военный набег: так называют нападение индейцев с целью грабежей и убийств.

Около полуночи Красный Кедр и три его сына явились в лагерь рейнджеров.

Там их, по-видимому, ждали с нетерпением, потому что бандиты приветствовали их прибытие громкими криками.

Кости, карты, бурдюки с мескалем38 и виски — все это было тотчас же забыто. Рейнджеры сели на лошадей и окружили скваттеров, возле которых поместились брат Амбросио и его друг Андреc Гарот.

Красный Кедр окинул взглядом окружавших его всадников и не мог сдержать горделивой улыбки торжества при виде богатой коллекции бандитов, считавших его своим начальником.

Скваттер протянул руку, требуя молчания.

Все смолкли.

Тогда великан заговорил:

— Сеньоры кабальеро, — сказал он громко и с ударением, что, видимо, доставило большое удовольствие бандитам, польщенным тем, что с ними обращаются как с честными людьми, — дерзость краснокожих становится невыносимой; если их не остановить, они скоро наводнят всю страну и так расплодятся, что в конце концов и нас прогонят… этому нужно положить конец. Правительство жалуется, что ему достается слишком мало скальпов; оно обвиняет нас в том, что мы не выполняем всех статей заключенного с ним договора… поговаривают даже о том, чтобы распустить нас, потому что наша служба бесполезна и, следовательно, тяжела для республики. Мы обязаны блистательно опровергнуть эти сплетни и доказать, что всегда готовы жертвовать собой, раз дело касается возложенной на нас миссии. Я собрал вас сюда, потому что хочу отправиться в экспедицию, которую задумал уже давно и которую мы выполним сегодня же ночью: мы нападем на ранчерию индейцев-корасов, которые несколько лет тому назад имели дерзость поселиться недалеко отсюда. Эти язычники и воры сто раз уже заслужили самое строгое наказание, и теперь настало время привести наше намерение в исполнение… Я прошу вас, сеньоры кабальеро, не поддаваться неуместной жалости, — мы должны раздавить этих гадин… ни один из них не должен ускользнуть от нас! Скальп ребенка стоит столько же, сколько и скальп воина, а потому не смотрите ни на крики, ни на слезы, скальпируйте, скальпируйте без конца!

На эту речь шайка отвечала приветственными криками.

— Кабальеро, — продолжал Красный Кедр. — Вот этот достойный монах хочет призвать благословение небес на наше предприятие: станьте все на колени, преподобный отец даст вам отпущение грехов.

Бандиты сейчас же спрыгнули с лошадей, сняли свои шляпы и преклонили колени на песок.

Брат Амбросио прочитал длинную молитву, которую они выслушали с примерным терпением, а в заключение монах дал им отпущение грехов.

Рейнджеры поднялись, радуясь, что таким образом отделались от тяжкого бремени своих грехов, и снова сели на лошадей.

Тогда Красный Кедр прошептал несколько слов на ухо брата Амбросио, который утвердительно кивнул головой и тотчас же удалился по направлению к асиенде де-ла-Нориа в сопровождении Андреса Гарота.

Скваттер повернулся к рейнджерам, ожидавшим его приказаний.

— Я вам говорил, куда мы идем, кабальеро, — сказал он, — Итак, с Богом, в путь… Старайтесь соблюдать тишину, если хотите захватить дичь в логовище; вы знаете, что проклятые индейцы хитры, как опоссумы39.

Отряд понесся галопом. Красный Кедр и его сыновья ехали во главе.

Была одна из тех тихих ночей, которые располагают душу к мечтательности; такие ночи бывают в одной только Америке.

Темно-синее небо было усеяно бесчисленным множеством звезд, среди которых блистал величественный Южный Крест, сиявший точно царская мантия; прозрачная атмосфера позволяла различать предметы на большом расстоянии; полная луна лила свои серебристые лучи, придававшие пейзажу фантастический вид; таинственный ветерок пробегал по волновавшимся вершинам больших деревьев, и по временам смутный шум рассекал пространство и терялся вдали.

Рейнджеры все еще продолжали скакать, молчаливые и угрюмые, подобно призракам старинных легенд, и не более чем через час они уже достигли ранчерии.

В деревне все покоилось сном, ни одного огня не светилось в хакалях; индейцы, утомленные тяжелыми дневными работами, отдыхали в своих хижинах, считая себя в полной безопасности под покровительством мексиканских законов и не боясь никакого предательства.

Красный Кедр остановился в двадцати шагах от ранчерии.

Он расставил своих всадников таким образом, чтобы окружить деревню со всех сторон.

Когда все заняли свои места и зажгли факелы, Красный Кедр издал страшный клич апачей, и рейнджеры помчались с громкими криками во весь опор в деревню, размахивая факелами, которые они бросали на крыши хакалей.

Затем началась резня, описать которую бессильно человеческое перо.

Несчастные индейцы, врасплох застигнутые во время сна, в испуге выбегали из своих жилищ и беспощадно убивались и скальпировались рейнджерами, которые потрясали с сатанинским смехом дымящимися и окровавленными волосами.

Женщины, дети, старики — все одинаково избивались беспощадными врагами.

Деревня, подожженная факелами рейнджеров, вскоре представляла из себя огромный костер, где вперемешку метались жертвы и палачи.

Несмотря на это, небольшому числу индейцев все-таки удалось пробиться сквозь ряды нападавших, и они, образовав тесную группу из двадцати человек, отчаянно сопротивлялись своим убийцам, до крайности опьяненным запахом крови.

Во главе этой группы сражался высокого роста полуголый индеец с умными чертами лица; вооружившись сошником от плуга, которым он действовал с чрезвычайной силой и ловкостью, он убивал нападающих, как только те осмеливались приблизиться к нему.

Это был касик племени корасов. У ног его валялись с распоротыми животами его мать, его жена и двое его детей; несчастный боролся с энергией отчаяния; он не думал о спасении своей жизни, а только хотел ее продать как можно дороже.

Сколько ни стреляли в него рейнджеры, касик казался неуязвимым; из всех пуль ни одна не попала в цель.

Он все еще продолжал сражаться, и тяжесть его оружия, по-видимому, не утомляла его руки.

Рейнджеры подстрекали друг друга покончить с ним, а между тем ни один не осмеливался к нему приблизиться.

Но этот бой не мог продолжаться долго; из двадцати человек, окружавших касика, когда он начал битву, в живых оставалось двое или трое, а все остальные были уже убиты.

Пора было кончать. Кольцо врагов, окружавшее храброго индейца, сужалось все более и более, и смерть была для него только вопросом времени.

Рейнджеры, сознавая невозможность победить этого человека с львиным сердцем, изменили тактику.

Они перестали на него нападать и удовольствовались тем, что образовали вокруг него непроходимый круг, выжидая, пока его силы совершенно истощатся, для того, чтобы кинуться на эту добычу, которая не могла от них ускользнуть.

Корас понял намерение своих врагов; презрительная улыбка скривила его губы, и он сам смело кинулся на этих людей, отступавших перед ним.

Вдруг, движением быстрее мысли, он бросил сошником в рейнджеров, а затем, прыгнув как пантера, вскочил на ближайшую лошадь и с силой сжал в своих могучих руках сидевшего на ней всадника.

Прежде чем рейнджеры пришли в себя от удивления, индеец, все так же продолжавший душить всадника, вытащил из-за пояса кинжал с острым и длинным лезвием и воткнул его по самую рукоятку в бок лошади, которая заржала от боли и, ринувшись как сумасшедшая в самую середину свалки, проложила себе путь сквозь толпу нападающих и понеслась с головокружительной быстротой.

Рейнджеры, приведенные в ярость внезапным исчезновением опасного врага, похитившего к тому же одного из их шайки, с громкими криками бросились за ним вдогонку.

Вместе со свободой мужественный корас вернул себе и всю свою энергию, — теперь он был спасен.

Несмотря на все старания рейнджеров догнать убегающего врага, это им не удалось, и последний скоро исчез во мраке.

Касик продолжал скакать до тех пор, пока изнемогшая от усталости лошадь не свалилась совсем.

Индеец все еще не выпускал полу задушенного всадника, и они вместе с лошадью свалились на землю.

Судя по костюму пленника кораса, его можно было принять за индейца-апача.

Корас с минуту внимательно рассматривал лежавшего на земле человека, а потом презрительная улыбка скривила его губы.

— Ты не краснокожий, — сказал он ему хриплым голосом, — ты бледнолицая собака. Зачем надел ты львиную шкуру, когда ты всего лишь только трусливый койот?

Рейнджер, оглушенный падением и полузадушенный руками индейца, сжимавшего его во время скачки, как тисками, не отвечал ни слова.

— Я мог бы убить тебя, — продолжал индеец, — но этого для тебя слишком мало. Я хочу, чтобы ты и твои друзья заплатили за пролитую вами сегодня ночью кровь… Я наложу теперь на тебя метку, чтобы потом узнать тебя.

С этими словами корас совершенно спокойно перевернул рейнджера на спину, придавил ему грудь коленом и, засунув палец в правый глаз, быстрым движением выдавил глазное яблоко из орбиты и вырвал его.

Не подававший до сих пор признаков жизни, рейнджер взвыл от мучительной боли.

Индеец поднялся.

— Ступай, — сказал он ему, — теперь я знаю, что могу найти тебя, как только захочу.

В эту минуту донесся лошадиный топот; рейнджеры, очевидно, услышали крик своего товарища и спешили к нему на помощь.

Корас бросился в кусты и скрылся.

Через несколько минут к месту, где разыгралась только что описанная нами драма, подъехали рейнджеры.

— Натан, сын мой! — вскричал Красный Кедр, соскакивая с лошади и наклоняясь над раненым. — Натан, мой первенец, он убит!

— Нет, — отвечал один из рейнджеров, — но он очень болен.

Касик, как оказалось, изуродовал таким образом старшего сына скваттера.

Красный Кедр поднял на руки своего бесчувственного сына, положил его перед собой поперек седла, и весь отряд умчался галопом.

Рейнджеры совершили свое дело; у них на поясах висело шестьдесят человеческих скальпов.

От ранчерии корасов осталась только одна груда пепла.

Из всех обитателей несчастной деревни спастись удалось одному только касику.

Но его и одного было достаточно, чтобы отомстить убийцам!

ГЛАВА VIII. Долина Бизонов

Дон Мигель Сарате, уйдя от сына, опять вскочил на лошадь и направился прямо в Пасо к уголовному судье дону Лусиано Пересу.

Асиендадо был одним из богатейших землевладельцев страны и, кроме того, прекрасно знал людей, в руках которых в его стране находились весы правосудия, а поэтому не забыл захватить с собой туго набитый кошелек. Двойная причина заинтересовать судью в свою пользу. И, надо сознаться, асиендадо нисколько не ошибся, поступая таким образом.

Достойный дон Лусиано просто дрожал от негодования, слушая подробный рассказ о том, что произошло между доном Пабло и скваттерами; он поклялся жестоко отомстить «этим собакам-еретикам, которых давным-давно пора образумить». Говоря это, он вооружился шпагой и, приказав двадцати хорошо вооруженным альгвасилам оседлать лошадей, встал во главе этого многочисленного конвоя и направился к долине Бизонов.

Дон Мигель с досадой присутствовал при этих грозных сборах; он очень мало рассчитывал на храбрость полицейских агентов и предпочел бы, чтобы судья предоставил ему действовать по своему усмотрению, и даже намекнул дону Лусиано, что его вполне удовлетворила бы выдача форменного приказа, а все остальное он брал на себя. Но судья, сгоравший от охватившей его непривычной воинственной горячки и, кроме того, под влиянием полученной им крупной суммы, ничего не хотел слушать и упорно стоял на том, что сам станет во главе экспедиции.

Судья дон Лусиано Перес был человеком лет шестидесяти, маленького роста и, благодаря толщине, круглым как бочка; его вечно веселое лицо было украшено румяным носом и двумя маленькими хитрыми глазками.

Человек этот от всей души ненавидел североамериканцев и поэтому, отправляясь теперь в экспедицию, он не только действовал как человек, купленный за деньги, но еще и удовлетворял свое чувство ненависти и жажду мщения.

Отряд помчался галопом и быстро приближался к лесу.

Судья изрыгал огонь и пламя против дерзких хищников, как он их называл; в своем справедливом или несправедливом гневе — это дело другое — он дошел до того, что грозился убить американцев, как собак, если только они осмелятся оказать хоть малейшее сопротивление и не исполнят немедленно его требования. Дон Мигель, несравненно более спокойный и не ожидавший ничего доброго от этого грозного судьи, тщетно старался его успокоить, доказывая, что, по всей вероятности, им придется иметь дело с людьми, которых будет трудно запугать и с которыми хладнокровие будет лучшим оружием.

Асиендадо, чтобы сократить путь, повел отряд боковой тропинкой, уменьшавшей расстояние на добрую треть, и скоро лесная опушка оказалось всего в нескольких милях.

Убыток, причиненный скваттерами, был гораздо значительнее, чем определил его дон Пабло.

С первого взгляда казалось невозможным, чтобы в такое короткое время четверо мужчин, даже работая изо всех сил, причинили такое зло.

Самые лучшие деревья были срублены, громадные вороха досок лежали в штабелях на некотором расстоянии друг от друга, а уже совсем готовый плот оставалось только спустить по течению реки.

Дон Мигель с грустью вздохнул при виде такого опустошения, совершенного в одном из лучших его лесов.

Между тем, чем ближе они подъезжали к тому месту, где рассчитывали встретить скваттеров, тем быстрее убывал воинственный пыл судьи и его альгвасилов; теперь уже асиендадо не нужно было умерять их пыл, а напротив, он должен был чуть не силой заставлять их двигаться вперед.

Вдруг в нескольких шагах послышался стук топора; судья, побуждаемый чувством своего долга и стыдясь выказать страх, смело повернул в ту сторону, где происходила рубка; конвой последовал за ним.

— Стой! — крикнул вдруг грубый голос в ту самую минуту, когда полицейские агенты огибали угол одной тропинки.

С тем инстинктом самосохранения, который никогда не покидает альгвасилов, они остановились как вкопанные.

В десяти шагах от них посреди тропинки стоял человек высокого роста, опершись на американский карабин.

Судья повернулся к дону Мигелю с выражением такого искреннего страха, что асиендадо не мог не рассмеяться.

— Ну, ну, смелей, дон Лусиано, — сказал асиендадо судье. — Этот человек один и не в состоянии загородить нам дорогу.

— Тысяча чертей! — вскричал пристыженный судья, нахмуривая при этом свои брови. — Эй, вы, вперед! Стреляйте в этого негодяя, если он вздумает оказать вам малейшее сопротивление.

Альгвасилы тронулись вперед, но делали они это, видимо, очень неохотно.

— Стой! Повторяю вам еще раз! — продолжал скваттер. — Разве вы не слышали, что я вам говорил?

Судья, ободренный присутствием асиендадо, выступил вперед и голосом, который он старался сделать грозным, но который был только смешон, благодаря тому, что дрожал от страха, проговорил:

— Я, дон Лусиано Перес, уголовный судья города Пасо, действующий на основании предоставленной мне правительством власти, требую, чтобы вы и ваши товарищи покинули в двадцать четыре часа этот лес, в который вы проникли незаконно и который…

— Да-да-да! — возразил незнакомец, бесцеремонно прерывая судью и сердито топая ногой. — Меня вам не запугать такими громкими словами!.. Плевать я хотел на ваши законы!.. Земля принадлежит тому, кто первый на ней поселился… нам здесь хорошо, и мы здесь останемся.

— Ваши слова слишком смелы, молодой человек, — сказал дон Мигель, — вы забываете совсем, что вы один, и, хотя вы и не хотите признавать за нами права, по закону, все-таки, должны будете покориться силе.

Скваттер расхохотался.

— В самом деле? Вы так думаете?.. Ну, а я вам скажу вот что… Я так же мало боюсь тех десяти дураков, которые грозят теперь мне, как и бекаса, и, по-моему, им следует как можно скорее убираться отсюда, если они не хотят на собственной шкуре узнать, насколько тяжела у меня рука… Да вот, как раз кстати, идет мой отец, теперь можете толковать с ним как знаете.

И молодой человек принялся беспечно насвистывать Янки Дудл40.

В ту же минуту три человека, во главе которых шел Красный Кедр, показались на тропинке.

При таком неожиданном появлении подкрепления судья и альгвасилы невольно попятились назад; дело, видимо, усложнялось и грозило принять оборот, совсем нежелательный для представителя закона.

— Ну что? — спросил грубо старик. — Что такое здесь случилось, Сеттер?

— А вот эти люди, — отвечал молодой человек, презрительно пожимая плечами, — хотят, на основании какого-то там закона, прогнать нас из лесу.

— Э! — проговорил Красный Кедр, бросая при этом свирепый взгляд на мексиканцев. — В пустыне я знаю только один закон… И вот мой закон, — сказал он, хлопая рукой по дулу своего карабина, — уходите лучше, если не хотите, чтобы была пролита кровь… я мирный человек и ни с кем первый не затеваю ссоры, но можете быть спокойны — без боя я не позволю вам отнять у меня землю.

— Но, — робко возразил судья, — у вас никто и не отнимает земли, наоборот, вы сами завладели тем, что принадлежит другому.

— Я и слушать не хочу всех ваших тонкостей, в которых ровно ничего не понимаю, — грубо возразил скваттер. — Бог дал человеку землю для того, чтобы он ее обрабатывал; каждый землевладелец, который не делает этого, добровольно отказывается от своих прав, и такая земля становится собственностью того, кто орошает ее своим потом… Поэтому убирайтесь ко всем чертям, поворачивайте оглобли и улепетывайте скорее, если не хотите, чтобы с вами случилось несчастье.

— Напрасно вы хотите запугать нас, мы вас не боимся, — отвечал судья, под влиянием гнева забывая на минуту страх, — мы сумеем, что бы ни случилось, исполнить наш долг.

— Попробуйте, — насмешливо проговорил Красный Кедр.

И он сделал знак своим сыновьям.

Последние стали рядом с ним и заняли всю тропинку.

— Именем закона! — вскричал судья с энергией, указывая на старика. — Альгвасилы, приказываю вам арестовать этого человека.

Но, как это и бывает часто, отдать приказание оказалось гораздо легче, чем его исполнить.

Красный Кедр и его сыновья, по-видимому, вовсе не были расположены исполнить приказание судьи.

Но справедливость требует сказать, что альгвасилы не колебались ни одной минуты и наотрез отказались исполнить приказание своего начальника.

— Я вас спрашиваю в последний раз: уберетесь вы отсюда или нет?.. — вскричал скваттер. — Целься в них, ребята!.. Я вам покажу, тысяча чертей!

Трое его сыновей подняли карабины и взвели курки.

При этом движении, уничтожавшем все сомнения, которые могли еще у них оставаться, и доказывавшем, что скваттеры, не колеблясь, решатся на всякие крайности, на альгвасилов напал такой страх, что они моментально повернули лошадей и помчались в галоп, преследуемые свистом американцев.

Перед скваттерами остался один только человек.

Это был дон Мигель Сарате. Красный Кедр не узнал его, частью благодаря тому, что асиендадо стоял очень далеко, а частью и потому, что последний намеренно нахлобучил на глаза свою широкополую шляпу.

Дон Мигель спрыгнул с лошади, заткнул за пояс пистолеты, лежавшие в кобурах, привязал лошадь к дереву и, вскинув карабин на плечо, решительно двинулся на скваттеров.

Последние, удивленные храбростью человека, который осмелился один требовать то, от чего отказались его товарищи, подпустили его к себе, не делая ни малейшего движения.

Когда дон Мигель очутился в двух шагах от старого скваттера, он остановился, опустил на землю карабин и, сняв шляпу, сказал:

— Вы меня узнаете, Красный Кедр?

— Дон Мигель Сарате! — вскричал с удивлением скваттер.

— Судья меня бросил, — продолжал асиендадо, — и как подлый трус бежал, испугавшись ваших угроз, поэтому мне остается самому исполнять обязанности судьи. Клянусь Богом, я добьюсь своего! Красный Кедр, я требую от вас как владелец этого леса, в котором вы поселились без моего разрешения, чтобы вы как можно скорей из него убрались.

Молодые люди пробормотали несколько угрожающих слов по адресу асиендадо.

— Молчать! — крикнул на них Красный Кедр. — Пусть говорит этот кабальеро.

— Я кончил и жду вашего ответа.

Скваттер раздумывал в продолжение нескольких минут.

— Мне очень трудно ответить вам на этот вопрос, — сказал он наконец, — я не могу по отношению к вам делать то, что мне угодно.

— Это почему?

— Потому что я обязан вам жизнью.

— Я освобождаю вас от всякой благодарности.

— Очень может быть, вы имеете полное право говорить это, но я не могу забыть оказанной мне услуги.

— Это ничего не значит.

— Нет. Это значит гораздо больше, чем вы думаете, кабальеро; по своему характеру, привычкам, наконец, по тому образу жизни, который я веду, я могу считаться вне закона, но тем не менее я все-таки человек и поэтому не могу забыть оказанного мне благодеяния, как не забуду и обиды.

— В таком случае, докажите это… Уходите отсюда как можно скорей, и мы будем квиты.

Скваттер отрицательно покачал головой.

— Послушайте, дон Мигель, — сказал он, — в этой стране вас все считают благодетелем несчастных, я сам испытал, до чего доходит доброта вашего сердца и как вы храбры… Говорят, что вы обладаете громадным состоянием, которому и сами не знаете счета…

— Дальше, — перебил его асиендадо с нетерпением.

— Убыток, который я могу вам здесь причинить, хотя бы я даже вырубил все деревья в этом лесу, ровно ничего не значит для вас… Скажите же мне, пожалуйста, почему вы так настойчиво хотите меня прогнать?

— Ваш вопрос совершенно справедлив, и я вам отвечу на него. Я требую вашего удаления из моих владений потому, что несколько дней тому назад сын мой был опасно ранен вашими сыновьями, которые заманили его в подлую ловушку, и если он и избежал смерти, то только чудом; вот почему мы не можем жить один возле другого, — нас разделяет кровь.

Красный Кедр нахмурил брови.

— Правда это? — спросил он, обращаясь к сыновьям.

Молодые люди молча опустили головы.

— Я жду, — продолжал дон Мигель.

— Пойдемте, этот вопрос нельзя разрешить так просто, пойдемте ко мне в хакаль.

— Зачем? Я вас прошу ответить мне: да или нет.

— Сейчас я не могу вам ничего ответить на этот вопрос… Сначала мы с вами должны потолковать, и потом вы уже сами решите, как мне быть. Идите же за мной… Не бойтесь!..

— Я ничего не боюсь и, кажется, я вам это уже доказал. Идите, и, раз вы этого требуете, я последую за вами.

Красный Кедр сделал своим сыновьям знак оставаться там, где они были, и направился большими шагами к своему хакалю, находившемуся невдалеке.

Дон Мигель последовал за ним.

Они вошли в хижину. Внутри никого не было, потому что обе женщины тоже работали в лесу.

Красный Кедр затворил за собой дверь хакаля, уселся на скамью, знаком пригласил своего гостя сделать то же самое и начал говорить таким тихим голосом, как будто он боялся, чтобы то, что он будет говорить, не было слышно снаружи.

ГЛАВА IX. Красный Кедр

Выслушайте меня, дон Мигель, — сказал Красный Кедр, — и, в особенности, не ошибитесь насчет истинного смысла моих слов. Сообщая вам то, что мне удалось случайно узнать, я вовсе не имею в виду ни запугать вас, ни стараться заслужить особенное доверие с вашей стороны.

Асиендадо с удивлением взглянул на своего собеседника, тон и манеры которого так странно и так внезапно изменились.

— Я вас не понимаю, — отвечал дон Мигель, — говорите, пожалуйста, яснее, потому что все это для меня такая загадка, разгадать которую я положительно не в состоянии.

— Сейчас я вам скажу все, кабальеро, и если и на этот раз вы не поймете истинного смысла моих слов, это будет значить, клянусь честью, что вы сами не хотите ничего понять. Как и всем умным людям, вам тоже надоела эта беспрестанная борьба, в которой безо всякой пользы тратятся жизненные силы вашей страны; вы поняли, что такая богатая, такая плодородная страна, как Мексика, не может быть или, лучше сказать, не должна служить больше ареной, на которой все тираны поочередно устраивают свои увеселения. Вы уже целых тридцать лет мечтаете об освобождении от этого ига, хотя и не всей вашей страны… это было бы слишком трудной задачей для вас… Нет, ваши мечты, если можно так выразиться, гораздо скромнее. Вы уроженец Новой Мексики и потому решили сначала сделать независимой одну ее, создать из нее свободное государство в надежде, что со временем, через несколько лет, может быть, и весь Мексиканский Союз последует вашему примеру… Тогда, — говорили вы себе, — я умру с сознанием, что жизнь моя не пропала даром, цель достигнута, я спасу мою страну от гибели. Разве это не ваши мысли, кабальеро? Или, может быть, вам и теперь еще кажется, что я выражаюсь не совсем ясно?

— Может быть, хотя я все-таки еще не могу понять, к чему вы все это говорите мне. Эти мысли, которые вы мне теперь приписываете, приходят на ум не одному мне, но и всем, искренно любящим свою родину, и я, конечно, не стану уверять вас, что думаю иначе.

— Да этого вам и делать незачем, потому что думать об этом и желать этого — значит быть истинным патриотом.

— Довольно комплиментов; кончайте, пожалуйста, поскорее, я спешу.

— Потерпите немного, я еще не кончил. Вам как потомку первых тлатоани ацтеков, а следовательно, и естественному защитнику индейцев, живущих на этой несчастной земле, скорей, чем кому-нибудь другому, должны были прийти в голову эти мысли… Как видите, я хорошо вас знаю, дон Мигель Сарате.

— Мне кажется, даже слишком хорошо, — прошептал мексиканский дворянин.

Скваттер улыбнулся и продолжал.

— В эти места я забрался совсем не случайно: отправляясь сюда, я знал, куда я еду и зачем. Дон Мигель, я говорю с вами совершенно серьезно; я знаю, что все приготовления к осуществлению задуманного вами намерения в настоящее время закончены, и я спрашиваю вас, готовы вы или нет подать теперь сигнал, который должен сделать Новую Мексику независимой от метрополии, благоденствующей за ее счет? Отвечайте!

Дон Мигель вздрогнул; он устремил на скваттера горящий взор, в котором удивление смешивалось с восторгом, какой невольно в нем вызывала речь этого человека.

Красный Кедр пожал плечами.

— Э! Да вы еще сомневаетесь? — спросил он.

Он встал, подошел к одному из сундуков, достал из него пачку бумаг и, бросив их на стол перед асиендадо, сказал:

— Читайте!

Дон Мигель взял бумаги, пробежал их глазами, а потом, бросив их снова на стол, спросил, пристально глядя на своего собеседника:

— Ну и что же?

— Вы видите, — отвечал скваттер, — я ваш сторонник; генерал Ибаньес, ваш агент в Мексике, состоит со мной в переписке, точно так же, как и мистер Вуд, ваш агент в Нью-Йорке.

— Да, это правда, — холодно сказал мексиканец, — вы владеете тайной заговора; но сначала я хочу знать, до какой степени удалось вам овладеть этой тайной.

— Я знаю все… Мне поручено набирать добровольцев, которые должны будут образовать ядро нашей будущей армии.

— Хорошо.

— Что же вы намерены делать?

— Ничего.

— Как это, ничего?! — вскричал скваттер, вскакивая от удивления. — Вы, кажется, шутите.

— Теперь позвольте и мне сказать вам, в свою очередь… Слушайте и как можно внимательнее отнеситесь к моим словам, потому что они выражают мое бесповоротное решение: я не знаю и не хочу знать, какими средствами удалось вам заслужить доверие у моих союзников и узнать наши тайны, но я твердо убежден, что дело, в котором принимают участие такие люди, как вы, — дело скомпрометированное, если только не совсем погубленное. Поэтому я отказываюсь от всякого участия в заговоре, если вам суждено в нем играть какую-нибудь роль; ваша предыдущая жизнь, наконец, жизнь, которую вы теперь ведете, — все это ставит вас вне закона.

— Назовите лучше меня прямо бандитом, я нисколько не обижусь на это; но какое вам дело до этого?.. Вам нужен успех и только… Или, может быть, вы не знаете, что цель оправдывает средства?

— Это, может быть, ваша мораль, но я никогда не соглашусь с этим… я не хочу иметь вас ни своим сообщником, ни товарищем.

Скваттер бросил на асиендадо взгляд, полный ненависти и разочарования.

— Предлагая нам свои услуги, вы преследуете только свои собственные цели, — продолжал дон Мигель. — Что это за цели, этого я не хочу знать, не хочу даже слышать об этом… американец никогда от чистого сердца не станет помогать мексиканцу завоевывать свободу; он сам потеряет при этом слишком много.

— Итак?

— Итак, я навсегда отказываюсь от ваших проектов. Правда, я мечтал вернуть моей родине независимость, которой ее несправедливо лишили… Ну, а теперь мечта эта так и останется мечтой.

— Это ваше последнее слово?

— Последнее.

— Вы отказываетесь?

— Да, я отказываюсь.

— Хорошо, теперь я знаю, что мне остается делать.

— А ну, скажите, что вы станете делать? Это интересно, — сказал асиендадо, скрещивая руки на груди и смотря в упор на своего собеседника.

— Сейчас я вам это скажу.

— Я жду.

— Я знаю вашу тайну.

— Всю?

— Благодаря этому вы в моей власти.

— Сомневаюсь.

— Кто может помешать мне отправиться к губернатору штата и выдать вас?

— Он вам не поверит.

— Вы думаете?

— Я в этом уверен.

— Ну а я — нет.

— Почему?

— Вы сейчас это отлично и сами поймете.

— Признаюсь вам, мне очень любопытно это узнать.

— Несмотря на все ваше колоссальное богатство, а может быть, именно поэтому, несмотря на то, что вы делаете очень много добра, у вас все-таки очень много врагов, дон Мигель.

— Я это знаю.

— Тем лучше. Эти враги воспользуются, конечно, первым представившимся случаем, чтобы вас погубить.

— Весьма возможно.

— Вот видите, вы и сами согласны со мной… Ну так вот, когда я пойду к губернатору и скажу ему, что вы составили заговор, и, в подтверждение своих слов, вручу ему, кроме этих писем, еще несколько, написанных и подписанных вами, и которые лежат вон в том сундуке, неужели вы думаете, что губернатор сочтет меня обманщиком и не отдаст приказания арестовать вас.

— Значит, у вас есть письма, написанные моей рукой?

— У меня три таких письма, и я думаю, что их совершенно достаточно для того, чтобы вас расстреляли.

— А!

— Да. Вы и сами понимаете, конечно, что в таком важном деле я должен был принять все предосторожности: кто знает, что может случиться, а такие люди как я, — добавил он с иронической улыбкой, — более, чем кто-нибудь другой, имеют массу причин быть осторожными.

— Надо признаться, вы хорошо ведете свои дела, — небрежным тоном заметил асиендадо.

— Не правда ли?

— С чем вас и поздравляю, вы гораздо хитрее, чем я вас считал.

— О! Вы меня еще не знаете!

— С меня достаточно и того, что я теперь знаю.

— Итак?

— Мы на этом и закончим наш разговор, если вы позволите.

— Вы все еще отказываетесь?

— Более чем когда-нибудь.

Скваттер нахмурил брови.

— Берегитесь, дон Мигель, — глухо прошептал он, — иначе я поступлю так, как говорил.

— Если только я дам вам на это время.

— Э?

— Черт возьми! Хотя вы и очень ловкий плут, но ведь и я не дурак… Неужели вы, в свою очередь, думаете, что я испугаюсь ваших угроз и не сумею лишить вас возможности причинить вред, не мне, — потому что меня, повторяю вам, нисколько не пугают ваши угрозы, — а моим друзьям? Я не хочу и не допущу, чтобы они пострадали вследствие вашей измены и предательства.

— Ну и что вы можете сделать, чтобы помешать мне добиться этого результата?

— Вы увидите, — отвечал невозмутимо дон Мигель.

— А все-таки?

— Я вас убью.

— О-о! — проговорил скваттер. — Ну, это, знаете, совсем не так уж легко.

— Гораздо легче, чем вы думаете, милейший мой.

— Гм! Когда же это вы рассчитываете меня убить?

— Сейчас!

Собеседники в это время сидели перед очагом на противоположных концах скамьи; их разделял только стол, но последний стоял немного сзади, так что, разговаривая, они опирались на него только локтями.

Произнеся слово «сейчас», дон Мигель прыгнул, как тигр, на скваттера, совсем не ожидавшего этого нападения, схватил его за горло и повалил навзничь.

Оба врага покатились вместе по неровному полу хакаля.

Нападение мексиканца было так быстро и неожиданно, что скваттер, несмотря на всю свою геркулесову силу, не мог освободиться от железных объятий своего врага, сдавившего ему горло как в тисках.

Красный Кедр не только не мог оказать ни малейшего сопротивления, но не был в состоянии даже вскрикнуть; мексиканец придавил ему коленом грудь и в то же время сжимал руками ему горло.

Наконец полузадушенный скваттер дошел до полного изнеможения. Дон Мигель вытащил из-за голенища сапога нож с длинным и тонким лезвием и целиком погрузил его в тело врага.

Бандит конвульсивно вздрогнул несколько раз, затем мертвенная бледность покрыла его лицо, глаза закрылись, и он вытянулся и уже больше не шевелился.

Дон Мигель оставил нож в ране и медленно приподнялся.

— А! — прошептал он, смотря на скваттера с насмешкой. — Мне кажется, что теперь негодяй меня уже не выдаст.

Затем он взял лежавшие на столе два письма, достал из сундука находившиеся в нем бумаги, спрятал все это у себя на груди, вышел из хижины и, притворив за собой дверь, удалился большими шагами.

Сыновья скваттера не покидали своего поста и, увидя мексиканца, подошли к нему.

— Ну, — спросил его Шоу, — вы сговорились со стариком?

— Да, — коротко отвечал дон Мигель.

— Значит, теперь дело в порядке? — спросил Сеттер.

— Да, к обоюдному нашему удовольствию.

— Тем лучше! — радостно вскричали молодые люди.

Асиендадо отвязал лошадь и вскочил в седло.

— До свидания, господа! — сказал он им.

— До свидания, — отвечали они.

Мексиканец сначала пустил лошадь рысью и ехал так, пока не скрылся из вида сыновей скваттера; тут он отпустил поводья, пришпорил лошадь и помчался во весь дух.

— Теперь, — сказал Сеттер, проводив гостя, — мне кажется, что и мы можем идти в хижину.

Братья разделяли его мнение, и молодые люди не спеша направились в хакаль.

Дон Мигель ошибался, думая, что навсегда избавился от опасного врага, который мог погубить как его самого, так и его друзей.

Красный Кедр не умер.

В момент неожиданного нападения скваттер почти не оказал никакого сопротивления, так как считал это совершенно бесполезным, потому что борьба могла бы только еще более озлобить врага, и чувствуя, как лезвие ножа проникает в его тело, он решился, по выражению, бывшему в ходу в его стране, playing possum — подражать опоссуму, т. е. представиться мертвым. Хитрость его удалась отлично. Дон Мигель, уверенный что убил его сразу, не повторил удара.

Пока враг его оставался в хакале, скваттер лежал не шевелясь, так как это могло бы его выдать; но как только он остался один, он открыл глаза, приподнялся, вынул кинжал из раны, из которой хлынула струя черной крови, и, устремив на дверь, через которую вышел его враг, взор, полный ненависти, передать который невозможно, произнес:

— Теперь мы с вами квиты, дон Мигель Сарате… Вы хотели сейчас лишить меня жизни, которую вы же мне спасли… Молите Бога, чтобы нам с вами никогда больше не встречаться.

Он глубоко вздохнул и снова безжизненной массой вытянулся на земляном полу.

Он был в обмороке.

В эту минуту сыновья его вошли в хижину.

ГЛАВА Х. Сашем41 корасов

Прошло несколько дней после событий, описанных нами в предыдущей главе.

Был один из тех жарких дней, каких совсем никогда не бывает при нашем холодном климате. Тропическое солнце ярко сияло с безоблачных небес, и его солнечные лучи накаляли песок, которым были посыпаны дорожки в аллеях сада асиенды де-ла-Нориа.

В самой гуще сада, среди чащи кактусов, индейских смоковниц и алоэ, стояла беседка, обсаженная цветущими апельсиновыми и лимонными деревьями, распространявшими в воздухе благоухание. В этой беседке между двумя апельсиновыми деревьями висел гамак из волокон phormium tenax42, а в этом гамаке раскинувшись спала девушка.

Запрокинув назад голову, распустив свои длинные черные волосы, в беспорядке ниспадавшие ей на шею и грудь, и слегка раскрыв свои коралловые губы, позволявшие видеть ослепительно белые зубы, донна Клара безмятежно спала в своем убежище; черты ее лица дышали счастьем: ни одно еще облачко не затемняло лазурного горизонта ее мирной и спокойной жизни.

Было уже около полудня. Солнечные лучи, падая отвесно, делали жару до такой степени нестерпимой, что в асиенде все спали или отдыхали, забившись в укромные местечки, — в жарких странах это носит характерное название сиеста.

Между тем недалеко от того места, где, спокойно улыбаясь, спала донна Клара, послышался шум шагов, сперва почти неуловимый, но постепенно все увеличивавшийся, а затем показался человек.

Это был Шоу, младший из сыновей скваттера.

Каким образом очутился он в этом месте?

Молодой человек запыхался; пот лил с его лица.

Дойдя до входа в беседку, он бросил тревожный взгляд на гамак.

— Она там! — прошептал он. — Она спит.

Затем он опустился на колени и в немом восторге любовался девушкой.

Долго простоял он так, не спуская глаз со спящей. Наконец он вздохнул и, с усилием оторвавшись от этого очаровательного зрелища, тяжело приподнялся, шепча голосом, слабым как дыхание:

— Надо уходить!.. Что, если она проснется! О! Она никогда не узнает, как я ее люблю!

Он сорвал цветок с апельсинового дерева, тихонько положил его на девушку и, собравшись уходить, сделал уже несколько шагов, но затем снова вернулся назад и, схватив ребосо43 донны Клары, висевшее возле гамака, несколько раз прижался к нему губами, повторяя при этом голосом, прерывавшимся от волнения:

— Покрывала им свои волосы!..

Затем он выбежал из беседки и вскоре скрылся за деревьями.

Он услышал приближающиеся шаги.

И действительно, несколько секунд спустя после его ухода в беседку вошел дон Мигель.

— Э! — весело сказал он, покачивая гамак, — Проснись, дитя мое!.. Или ты так никогда и не кончишь свою сиесту?

Донна Клара, улыбаясь, открыла глаза.

— Я уже не сплю, отец, — сказала она.

— Очень рад слышать это, — проговорил он, — я люблю, когда мне так отвечают.

И он хотел поцеловать ее.

Но вдруг девушка приподнялась резким движением, как будто увидела что-то очень неприятное или страшное, и лицо ее покрылось мертвенной бледностью:

— Что такое с тобой? Что случилось? — с испугом спросил ее асиендадо.

Девушка показала ему цветок с апельсинового дерева.

— Ну, — продолжал ее отец, — что же в этом такого ужасного? Он мог упасть с дерева в твой гамак во время сна.

Донна Клара грустно покачала головой.

— Нет, — отвечала она, — это совсем не так. Я уже несколько дней подряд, просыпаясь, всякий раз вижу цветок на этом же самом месте.

— Да ты с ума сошла!.. Это простая случайность, а ты выдумываешь себе Бог знает что!.. Успокойся, голубушка моя, и не думай больше об этом; ты вся побледнела… ну, стоит ли так пугаться из-за всяких пустяков? Впрочем, я могу сейчас порекомендовать тебе и лекарство… если ты так боишься цветов, почему не совершаешь ты своей сиесты у себя в спальне вместо того, чтобы забиваться сюда, в эту беседку?

— Это правда, отец, — сказала успокоившаяся и повеселевшая девушка, — я непременно последую вашему совету.

— Отлично, значит, об этом не стоит больше и говорить… а теперь поцелуй меня.

Девушка бросилась в объятия отца, которого она осыпала ласками.

В это время в беседку вошел пеон.

— Что вам нужно? — спросил его дон Мигель.

— Ваша Милость, — отвечал пеон, — в асиенду только что прибыл краснокожий воин, он желает с вами говорить.

— Вы его знаете? — спросил дон Мигель?

— О! Да, Ваша Милость, это Моокапек — Орлиное Перо — сашем корасов с Рио-Сан-Педро.

— Моокапек! — повторил асиендадо с удивлением. — Зачем могло понадобиться ему видеть меня? Зовите его сюда.

Пеон ушел; через несколько минут он снова появился, но уже не один — с ним пришел Орлиное Перо.

Вождь предстал во всем параде; весь его костюм говорил, что сашем вышел на тропу войны.

Волосы на его голове, перевязанные кожей гремучей змеи, были приподняты на макушке, и тут в них воткнуто было орлиное перо; блуза из полосатого миткаля, украшенная массой погремушек, спускалась до самых бедер, защищенных от укусов москитов панталонами из той же материи; на ступнях были надеты мокасины из кожи пекари, украшенные фальшивыми жемчужинами и иглами дикобраза; к пяткам, как отличительный знак знаменитых воинов, было привязано несколько волчьих хвостов; за пояс из лосиной кожи были заткнуты нож, трубка и мешочек с лекарственными травами; на шее было надето ожерелье из когтей гризли и бизоньих зубов; наконец, великолепная шкура самки белого бизона, выкрашенная с внутренней стороны в красное, была накинута на плечи, заменяя собой дорожный плащ. В правой руке вождь держал орлиное перо, а в левой — американский карабин.

Войдя в беседку, вождь грациозно поклонился донне Кларе, а затем выпрямился и стал молча ждать, пока с ним заговорит дон Мигель.

Мексиканец с минуту разглядывал индейского вождя, по лицу которого было видно, что с ним случилось какое-то большое горе.

— Добро пожаловать, брат мой, — сказал асиендадо, — чему обязан я удовольствием тебя видеть?

Вождь бросил мимолетный взгляд на молодую девушку.

Дон Мигель понял, чего хочет индеец, и сделал донне Кларе знак удалиться.

Они остались одни.

— Брат мой может говорить, — сказал тогда асиендадо, — уши друга открыты.

— Да, отец мой добр, — отвечал индеец своим грудным голосом, — он любит индейцев; жаль только, что не все бледнолицые похожи на него.

— Я не понимаю моего брата… Разве его оскорбил кто-нибудь?

Индеец грустно улыбнулся.

— Где правосудие для краснокожих? — сказал он. — Индейцы — животные… Великий Дух не дал им души, как бледнолицым, и убивать их не считается за преступление!

— Вождь, вы говорите загадками, я вас не понимаю… Скажите мне, пожалуйста, сначала: почему покинули вы деревню вашего племени? Отсюда ведь довольно далеко от Рио-Сан-Педро.

— Моокапек один, его племени больше не существует.

— Что такое?

— Бледнолицые напали ночью, как трусливые ягуары; они сожгли деревню и перебили всех жителей, не исключая женщин и малолетних детей.

— О! Это ужасно! — невольно воскликнул асиендадо.

— Да! — продолжал вождь с иронией. — За волосы индейцев платят дорого!

— А вы знаете людей, которые совершили это отвратительное преступление?

— Моокапек знает их и он им отомстит.

— Назовите мне их главаря, если вы только знаете его имя.

— Да, я его знаю. Бледнолицые называют его Красным Кедром, а индейцы Людоедом.

— О! В таком случае вы уже отомщены, вождь, потому что он умер.

— Мой отец ошибается.

— Вы говорите, что я ошибаюсь, но я сам убил его!

Индеец покачал головой.

— Красный Кедр живуч, — сказал он, — лезвие ножа, которым поразил его мой отец, было слишком коротко… Красный Кедр ранен, но через несколько дней он опять будет на ногах и снова начнет убивать и скальпировать индейцев.

Это известие поразило асиендадо.

Враг, которого он считал мертвым, оказался жив, и асиендадо снова предстояло вести с ним борьбу.

— Мой отец должен держаться настороже, — продолжал вождь. — Красный Кедр поклялся отомстить ему.

— О! Я не дам ему на это времени. Он не человек, а исчадие дьявола, от которого во что бы то ни стало необходимо очистить землю, прежде чем к нему вернутся силы и он будет в состоянии начать новый ряд убийств.

— Я помогу моему отцу отомстить этому врагу.

— Благодарю, вождь, я не отказываюсь от вашей помощи, потому что мне, может быть, понадобится, и даже очень скоро, помощь всех моих друзей. Ну, а теперь скажите мне, что вы намерены делать?

— Орлиное Перо не может больше жить вместе с бледнолицыми и поэтому удалится в пустыню; у него есть друзья среди команчей, они краснокожие и с радостью примут его.

— Я не стану даже и пытаться отговаривать вас, вождь; ваше решение вполне справедливо, и если вы впоследствии точно так же отплатите белым, они не будут иметь права жаловаться на вас, потому что сами довели вас до этого. Когда отправляется мой брат?

— Как только зайдет солнце.

— Отдохните здесь сегодня, а завтра, если уж вы так решили, можете отправиться в путь.

— Моокапек должен отправиться сегодня.

— В таком случае, делайте как хотите. Есть у вас лошадь?

— Нет, но я добуду себе лошадь, как только встречу какую-нибудь манаду.

— Я не могу отпустить вас в такое путешествие пешком и дам вам лошадь.

— Благодарю, отец мой добр, индейский вождь не забудет этого…

— Пойдемте, вы сами выберете себе лошадь.

— Я хочу сказать еще несколько слов моему отцу.

— Говорите, вождь, я вас слушаю.

— Кутонепи, бледнолицый охотник, поручил мне сообщить моему отцу важное предостережение.

— Какое?

— Моему отцу грозит большая опасность… Кутонепи хочет видеть моего отца как можно скорее, чтобы самому сообщить ему, в чем дело.

— Хорошо, мой брат скажет охотнику, что завтра я буду на прогалине Пораженного Дуба и буду там ждать его до вечера.

— Я передам слова моего отца охотнику.

Затем ранчеро и краснокожий вышли из беседки и большими шагами направились к асиенде.

Дон Мигель предоставил корасу самому выбрать себе лошадь, и в то время как сашем седлал лошадь по индейскому обычаю, асиендадо удалился к себе в спальню и велел сказать сыну, чтобы тот пришел к нему.

Молодой человек успел уже совсем оправиться от полученной раны.

Дон Мигель сказал сыну, что ему необходимо уехать на несколько дней и поручил ему управление асиендой; при этом он советовал ему главным образом не удаляться от фермы и как можно заботливее оберегать сестру.

Молодой человек, радуясь в душе, что ему можно в продолжение нескольких дней наслаждаться полной свободой, обещал отцу исполнить все, что тот от него требовал.

Поцеловав в последний раз сына и дочь, дон Мигель отправился в патио44.

В ожидании его, вождь занимался тем, что заставлял гарцевать выбранную им для себя великолепную лошадь.

Дон Мигель несколько минут любовался ловкостью и грацией индейца, которому в этом отношении мог бы позавидовать самый знаменитый мексиканский объездчик мустангов, потом он вскочил в седло, и они оба вместе поехали по направлению к Эль-Пасо, куда им необходимо было попасть, прежде чем достигнуть пустыни и добраться до прогалины Пораженного Дуба.

Путешественники молча ехали рядом, погруженные каждый в свои мысли.

В ту минуту, когда они вступали в Пасо, солнце садилось на горизонте в волны красноватых паров, что предвещало на ночь грозу.

При въезде в городок они расстались. На следующий день, как мы уже говорили в начале нашего рассказа, дон Мигель выехал на рассвете и направился к прогалине.

ГЛАВА XI. Беседа

Валентин Гилуа жил или, лучше сказать, странствовал в течение пяти или шести лет по обширным пустыням Новой Мексики и Техаса.

В окрестностях Рио-Пуэрко он появился в первый раз вместе с арауканским вождем; они выслеживали ягуара.

Оба они считались самыми смелыми пограничными охотниками.

Когда им удавалось собрать богатый запас мехов, они отправлялись продавать их в города, возобновляли там запасы пороха и пуль, покупали кое-какие необходимые предметы и снова возвращались в пустыню.

Часто они нанимались на одну и даже на две недели к владельцам асиенд, чтобы избавить их от хищных зверей, опустошавших их стада; но, исполнив свою обязанность, т. е. уничтожив свирепых хищников и получив за это плату, они, несмотря на блестящие предложения асиендадос, желавших удержать их у себя на службе, снова вскидывали карабины на плечи и уходили.

Валентин и его друг хранили самое глубокое молчание относительно событий своей жизни, предшествовавших появлению их в этих странах.

Одно только выдавало национальность Валентина, которого товарищ его называл Кутонепи, — что на языке индейцев означает «Мужественный», — охотник носил на груди крест Почетного Легиона.

Рассказы о бесчисленных подвигах обоих охотников приводили в восторг пограничных жителей, а тигров на своем веку они убили столько, что потеряли им счет.

С доном Мигелем Сарате они познакомились совершенно случайно и притом самым необыкновенным образом, и с тех пор между ними установились самые дружеские отношения.

Дон Мигель одной бурной ночью остался жив только благодаря необыкновенной верности глаза Валентина, который пулей в голову убил лошадь мексиканца в ту самую минуту, когда она, обезумев от страха и не повинуясь больше ни голосу, ни поводьям, неудержимо влекла своего всадника к громадной пропасти, на дно которой она и свалилась бы вместе с ним, не вмешайся Валентин.

Дон Мигель поклялся, что навсегда сохранит благодарность к своему спасителю.

Валентин и Курумилла сделались учителями детей асиендадо, которые, со своей стороны, сильно привязались к обоим охотникам.

Дон Пабло очень часто охотился в прериях вместе со своими друзьями.

Им он главным образом и был обязан верностью глаза и своим искусством обращаться со всякого рода оружием и умением объезжать лошадей

Дон Мигель Сарате не имел тайн от охотников

Они читали в его душе, как в открытой книге.

Они без всякого за это вознаграждения исполняли все его планы, потому что эти грубые лесные бродяги ценили всего больше и всего дороже свободу пустыни.

Однако, невзирая на симпатию и дружбу, столь тесно связывавшие эти непохожие друг на друга личности, несмотря на доверие, лежавшее в основе их дружбы, ни дон Мигель, ни его дети никогда не могли добиться, чт


Содержание:
 0  вы читаете: Искатель следов : Густав Эмар  1  Глава I. Девственный лес : Густав Эмар
 2  Глава II. Борьба : Густав Эмар  4  ГЛАВА IV. Пекари22 : Густав Эмар
 6  ГЛАВА VI. Хакаль скваттеров : Густав Эмар  8  ГЛАВА VIII. Долина Бизонов : Густав Эмар
 10  ГЛАВА Х. Сашем41 корасов : Густав Эмар  12  ГЛАВА XII. В венте46 : Густав Эмар
 14  ГЛАВА XIV. Два охотника : Густав Эмар  16  ГЛАВА XVI. Две разновидности злодеев : Густав Эмар
 18  ГЛАВА XVIII. Отец Серафим : Густав Эмар  20  ГЛАВА XX. Охота на диких лошадей : Густав Эмар
 22  ГЛАВА ХХII. Встреча : Густав Эмар  24  ГЛАВА XXIV. Восстание : Густав Эмар
 26  ГЛАВА II. Кучиллада76 : Густав Эмар  28  ГЛАВА IV. Солнечный Луч : Густав Эмар
 30  ГЛАВА VI. Миссионер : Густав Эмар  32  ГЛАВА VIII. Тюрьма : Густав Эмар
 34  ГЛАВА Х. Депутация : Густав Эмар  36  ГЛАВА XII. Два приятеля : Густав Эмар
 38  ГЛАВА XIV. Тайна : Густав Эмар  40  ГЛАВА XVI. Дружеская беседа : Густав Эмар
 42  ГЛАВА XVIII. Раненый : Густав Эмар  44  ГЛАВА XX. Неизвестный : Густав Эмар
 46  ГЛАВА XXII Команчи : Густав Эмар  48  ГЛАВА XXIV. Освобождение : Густав Эмар
 50  ГЛАВА XXVI. Красный Кедр : Густав Эмар  52  ГЛАВА I. Ранчо Койота : Густав Эмар
 54  ГЛАВА III. Охотники : Густав Эмар  56  ГЛАВА V. Усыновление : Густав Эмар
 58  ГЛАВА VII. Свидание : Густав Эмар  60  ГЛАВА IX. Посольство : Густав Эмар
 62  ГЛАВА XI. Брат и сестра : Густав Эмар  64  ГЛАВА XIII. Крупный разговор : Густав Эмар
 66  ГЛАВА XV. Засада : Густав Эмар  68  ГЛАВА XVII. Натан : Густав Эмар
 70  ГЛАВА XIX. Индейская дипломатия : Густав Эмар  72  ГЛАВА XXI. Генерал Вентура : Густав Эмар
 74  ГЛАВА XXIII. Переговоры : Густав Эмар  76  ГЛАВА XXV. Встреча : Густав Эмар
 78  ГЛАВА XXVII Брод дель-Торо : Густав Эмар  79  Использовалась литература : Искатель следов
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap