Приключения : Исторические приключения : Кокардас и Паспуаль : Поль Феваль-сын

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56

вы читаете книгу

Романы «Марикита», «Кокардас и Паспуаль» завершают серию книг о приключениях Горбуна – отважного де Лагардера. Их действие разворачивается во Франции и Испании XVIII века.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЛАГРАНЖ-БАТЕЛЬЕР

I

САД КОКНАР

Первоначально квартал Лагранж-Бательер назывался Лагранж-Батальер – «Воинская рига». Он получил это имя, как пишет монах Аббон, по Марсовым полям, занимавшим тогда все пространство от Монмартра до городских стен.

Около 1620 года это турнирное поле прекратило свое существование, а вместе с ним пропал и резон для наименования «воинский». Постепенно «Батальер» переделалось на «Бательер», и получилось что-то вроде «Риги лодочников». Понятно почему: вокруг Лагранж-Бательер лежат низменные болотистые места, где сливались воедино все ручейки, текущие от Пре-Сен-Жерве, но сам он стоял среди древних рвов на взгорке, как островок.

В те времена Лагранж-Бательер был любимым местом загородных прогулок парижан. Чтобы попасть туда, с другого берега рва окликали фермерскую дочку (а она, если верить хронике, была очень хороша собой). Фермерская дочка перевозила вас через ров на зеленой лодочке, кормила хлебом с маслом, яйцами и цыплятами, поила молоком, а приправой всему служили смех и ласки. Чудесно проводили время в Лагранж-Бательер!

В середине XVII века, когда это поместье принадлежало графу Ги де Лавалю, там потреблялось много сладостей с местным вином, и место стали называть Лагранж-Гастельер – «Гостиная рига».

При Людовике XV кварталу вернулось прежнее имя. К тому времени на месте Монмартрского ручья вырыли большую канаву. К несчастью, воздух из-за нее в этом и без того болотистом месте сильно испортился.

Там и сям зияли омерзительные ямы с грязной водой, а вокруг шныряли толпами нищие разного рода – жулики, воришки, хулиганы, хромые и слепцы – словом, потомки всей той публики, которую тщетно пытались некогда собрать вместе в Главной больнице, но которая предпочла дармовой койке свободу и попрошайничество. Не проходило дня, чтобы утром из канавы не вытащили несколько пьяных, свалившихся туда по дороге из кабака. Если они и не тонули совсем, то уж, во всяком случае, проводили всю ночь в помоях.

По всем вышеперечисленным причинам в этом грязном, нездоровом и небезопасном районе никто ничего не строил. Он был своего рода свалкой Парижа – свалкой и нечистот, и отбросов общества.

Припоздниться там было опасно, особенно возле Круа-Каде, дороги Сент-Анн и даже в Новой Франции, на месте которой ныне сияет огнями один из самых людных и веселых парижских кварталов – предместье Пуассоньер. В лучшем случае вас там могли обобрать (иногда, впрочем, вполне учтиво).

После Фронды такой казус случился, например, с господином де Тюренном. Поскольку его кошелек оказался недостаточно туго набит для персоны такого ранга, ему пришлось, чтобы не быть убитым, дать слово, что на другой день он отдаст еще столько же тому, кто явится за этими деньгами. И точно – на другой день делегат от господ бандитов явился к маршалу напомнить о его обещании и получил деньги.

Такие традиции не забываются. Вот и во времена, о коих мы повествуем в нашем рассказе, ничего в тех местах не изменилось – разве что карманы прохожим стали потрошить не так вежливо, а того, кто пытался спорить, могли выпотрошить и самого.

Днем рыцари удачи прятались по монмартрским трущобам или по кабакам, а их жены и дети попрошайничали и торговали собой по берегам канавы. Но едва смеркалось, воры деловито спускались к Лагранж-Бательер – и тогда любую проезжавшую карету или повозку встречала ватага молодцов со шпагами и кинжалами. Если мимо следовал знатный вельможа (хотя это случалось редко, ибо знать не решалась соваться сюда после захода солнца), то с него брали огромную дань и с превеликим удовольствием наблюдали, как расстается со своими деньгами какой-нибудь герцог и пэр Франции.

Кстати сказать, спустя всего лишь несколько лет эту шпану сменила другая, еще более опасная разновидность воров: они имели высочайшее покровительство и грабили, прикрываясь им, не только карманы частных лиц, но и государство. Короче говоря, этот район убийц и жуликов облюбовали себе под загородные дома королевские откупщики.

Пока же в окрестностях сада Кокнар стояло множество кабачков. В каждом из них бывали свои завсегдатаи – и ни в одном днем с огнем не отыскалось бы ни единого честного человека.

Вполне понятно, что между людьми разных профессий и корпораций постоянно случались стычки, нередко кончавшиеся кровавым исходом. Что ж такого? На то и вода в канаве, чтобы прятать туда концы…

Но особенно дурной славой пользовались два из этих заведений. Они соперничали друг с другом, тем более что стояли, можно сказать, дверь в дверь. Один назывался «Лопни-Брюхо», другой – «Клоповник».

Харчевня «Лопни-Брюхо» была знаменита главным образом как место сбора бретеров и головорезов. Над дверью висела длинная старая ржавая рапира, и каждый входящий также обязан был иметь при себе готовую к бою шпагу.

Там заседала своего рода масонская ложа мастеров клинка, и допускались в нее лишь те, кто мог предъявить доказательства участия по меньшей мере в трех убийствах, не считая краж и грабежей.

Председатель этой грозной ассоциации избирался пожизненно. Это, впрочем, не означало, что он сохранял власть надолго: слишком уж часто ему приходилось лично принимать участие в весьма опасных предприятиях.

В то время гроссмейстером ордена был некто Бланкроше – один из лучших фехтовальщиков Парижа. Вместе со своим заместителем Добри он создал школу, где учил разнообразным честным и нечестным ударам шпагой.

Сам хозяин харчевни был бретер-инвалид, потерявший в схватке кисть правой руки. Впрочем, он и в левой прекрасно держал не только стакан с вином, но и шпагу, которой мог проткнуть кого угодно.

Помогало ему несколько лакеев, молчаливых и искалеченных. Женщины в это потаенное место, где замышлялись самые отчаянные преступления, не допускались вовсе. Чтобы не быть вынужденным отрезать язык какой-нибудь болтунье, хозяин решил просто-напросто запретить сюда вход всему женскому полу. Более того – из предосторожности он предпочитал нанимать немых слуг.

Короче говоря, все здесь вполне соответствовало названию: редко проходила неделя, чтобы в «Лопни-Брюхе» кому-нибудь и в самом деле не дырявили живот.

«Клоповник» же стоял на краю клоаки, откуда летом исходил сильнейший запах тухлятины. Потом, когда ее высушили, на дне обнаружили немало человеческих скелетов, но вину за то, что столько душ лишилось христианского погребения, возложили на посетителей «Лопни-Брюха». Справедливо ли было это обвинение? Да какая разница! «Добрая слава ничуть не хуже богатства», – гласит старая поговорка, а славе «Лопни-Брюха» уже ничто повредить не могло.

«Клоповник» издавна содержали только женщины. Они, однако, не боялись своих опасных соседей: у этих дам был всегда наготове заряженный пистолет и кинжал.

Теперь хозяйкой заведения была пикардийка огромного роста и необъятных размеров. Наименьшим из всех ее пороков была внешность: трактирщица сильно косила и немилосердно хромала (из-за того, что один перепивший обожатель как-то раз спустил ее с лестницы).

Если бы не это, да не покрасневшее от чрезмерных возлияний лицо, она в свои сорок лет была бы еще очень недурна собой – при том, что от младых ногтей и до самой сей поры не знала меры в любовных утехах. Не насмешка ли над природой, что в этом статном женском теле жили такие наклонности, что хозяйку называли не иначе как Подстилка?

В кабаке служили еще с полдюжины девиц, подобных кабатчице внешностью и добродетелями. Они ходили между столиками, цеплялись юбками за ножны посетителей и спотыкались об их шпоры. Эти красавицы вычищали остатки денег из карманов тех клиентов, которые хозяйке уже надоели, а также тех, с кем она вовсе не желала связываться, потому что игра не стоила свеч: прибытку с них было слишком мало.

Если не считать того, что для входа в «Лопни-Брюхо» требовалось, так сказать, предъявить патент на преступное благородство, публика в обоих кабаках была примерно одна и та же. Только в «Брюхе» собирались профессионалы, магистры криминальных искусств, а в «Клоповнике» – мелкая сошка, новички, проходившие, если можно так выразиться, стажировку, чтобы через несколько лет, осуществив несколько удачных дел, удостоиться входа под ржавую рапиру.

Нога полицейского никогда не ступала в эти притоны. Во времена господина д'Аржансона полиции хватало дел и в городе, а самому начальнику полиции было недосуг разбираться со своднями и воришками. Точно так же и господину де Машо, следующему начальнику полиции, было не до происшествий в сих заведениях: он выбивался из сил, пытаясь прикрыть игорные дома герцога Трема и принцессы де Кариньян.

В почтенную масонскую ложу «Лопни-Брюхо» входили и Готье Жандри, и Кит.

Бланкроше принял обоих с распростертыми объятиями: он давно уже знал их. К тому же на совести у этих двоих было столько преступлений, что он просто не посмел бы отказать им в приеме в столь почтенное общество.

Сегодня двое приятелей пришли в кабачок вместе с юными де Жюганом и Пинто. Впрочем, представлять Бланкроше своих юных спутников они не стали. Во-первых, те еще не имели никаких заслуг: за них говорили лишь славные имена их отцов. Однако же папашиных заслуг было мало для того, чтобы стать завсегдатаями «Лопни-Брюха».

Существовала и другая причина умолчать о молодых людях: Готье Жандри не любил рассказывать о своих делишках тем, кого они не касались, и твердо держался правила никому не говорить, на кого он нынче работает. Кругом всегда шаталось слишком много безработных убийц, готовых увязаться за кем угодно, чтобы потребовать потом свою долю.

Напротив – Жандри вовсю жаловался, что времена теперь настали плохие и разжиться нечем. Частенько они с Китом покидали весёлую компанию под предлогом поисков хорошей добычи и бродили вдвоем по городу.

Короче говоря, Ив де Жюган и младший Пинто зашли в «Клоповник» к Подстилке, которая приняла их радушно и заботливо. С одной стороны, молодость их не оставила кабатчицу равнодушной, а с другой – она сразу смекнула, что этих петушков можно будет хорошо ощипать. Но Жандри, предвидя это, положил сбережения юношей в надежное место, а именно – в свой карман. «Одно из двух, – думал он. – Либо их проткнут шпагой, либо пошлют учиться уму-разуму на галеры. Так или иначе, их денежки достанутся мне».

Из своих пристанищ обе парочки выходили в разное время и делали вид, что не знакомы друг с другом, однако в условленный час вся четверка встречалась возле Пре-о-Клер.

Между тем Лагардер все не возвращался в Париж, Аврора же с доньей Крус по его наказу не выходили из дома. Шаверни и Навай по мере сил развлекали их.

Охрана была достаточно надежная – тем более что и Антонио Лаго неотлучно находился в доме.

Но Кокардас с Паспуалем изнывали от тоски. Гасконец, чтобы не являться пьяным при дамах, не мог пить, сколько его душа пожелает, а служанки принцессы решительно отвергали все любезности нормандца.

– Слушай, голубь мой, – сказал однажды Кокардас, – а не пойти ли нам поразмяться и горло промочить?

– С великим удовольствием, мой благородный друг, – отвечал Амабль. – Здесь все одни и те же лица, а в городе попадаются такие славные мордашки…

– Ну что ж, погляди на них! – весело произнес Шаверни, неожиданно возникший за спиной у двух приятелей. – Мы в вас пока не нуждаемся. Даю вам увольнительную до вечера, но ночевать приходите сюда.

Лица наших бретеров просветлели.

– Не будь я Кокардас, если не вернемся, дьявол меня раздери! – возгласил гасконец. – Как только мы увидим, что солнце собирается укладываться спать, мы сразу сюда, на свой птичий двор.

И они зашагали по улице куда глаза глядят. Кокардасу больше всего хотелось подышать воздухом и выпить вина где-нибудь за городом. Паспуаль же не знал, на что и решиться: парижанки, конечно, утонченнее ядреных загородных девиц, да вот будут ли они так же покладисты?

Мучимый сомнениями, он последовал за своим товарищем, – а тому пришла в голову несчастная мысль отправиться к Монмартрскому холму, да еще как раз в сторону сада Кокнар.

Самых осторожных людей порой захлестывает волна безрассудства, и тогда они со всех ног мчатся как раз туда, откуда ноги следует, напротив, уносить.

Никто не властен над своей судьбой! Что до наших рубак, так с тех пор, как приятели поступили на службу к Лагардеру, они не ведали страха и сомнений, а тут еще у них в карманах побрякивали денежки. Да они бы и к черту на рога отправились, лишь бы поразвлечься! Сначала они забрались на вершину холма – и оттуда Париж показался Кокардасу гораздо меньше, чем он всегда думал.

– Черт меня подери! – воскликнул он. – Да ежели кому взбредет в голову затворить перед нами городские ворота, мы этот город за пазуху себе сунем!

От этой великолепной речи – хотя и краткой, но все же весьма выразительной – у гасконца мгновенно пересохло во рту. Тут-то он и заметил невдалеке кабачки Лагранж-Бательер.

– Так-так, лысенький мой! – проговорил он. – Мы здесь так близко к солнцу, что у меня от жары язык распух, а вон там найдется, чем его оросить. Видишь ли, голубь мой, человек – что овощ: ему для здоровья нужен хороший полив.

И оба приятеля радостно поспешили к саду Кокнар.

II

В «КЛОПОВНИКЕ»

В важных и опасных для жизни обстоятельствах Кокардас с Паспуалем всегда пребывали между собой в совершенном согласии, но по пустякам обыкновенно спорили. Когда один из них хотел повернуть направо, другой тянул налево. Дело было не в духе противоречия и не в желании поругаться: просто один искал всюду доброго вина, а другой – прекрасного пола. Когда же то и другое находилось в одном месте, истина торжествовала и споры прекращались.

Там, куда привела приятелей их несчастливая звезда, они очутились между вывесками «Лопни-Брюхо» и «Клоповник», словно между двух стульев.

– Эта рапира, дружок, – говорил гасконец, – сулит нам удачу: вино тут, должно быть, недурно, дьявол меня раздери! Здесь, должно быть, встречаются добрые вояки, решившие подышать свежим воздухом; тут не будут путаться под ногами, как это случается на набережной.

Но Паспуаль глядел в противоположную сторону. Там он заметил женщин – и такая компания была ему гораздо приятнее, чем общество всех фехтовальщиков Франции и Наварры.

– Нет, мы пойдем сюда, – возразил он. – Пусть лучше наши денежки попадут в руки какой-нибудь красавицы, чем в кошель к бандиту.

Как ненавидел сейчас нормандец всех бандитов на свете!

– Опять ты о женщинах, бедняжка Амабль!

– Ну и что? Ведь там и выпить дадут.

– Правда твоя, ничего не скажешь! Да я и сам хотя и не шибко страстен, а порой не откажусь от дамского общества. Ладно, голубь мой! Пошли туда и посмотрим, по-прежнему ли Бахус дружен с Венерой.

Было только четыре часа пополудни. Притон еще пустовал: завсегдатаи «Клоповника» все еще были на работе (если только их занятия можно назвать работой).

Хозяйка приняла новых гостей за людей благородного звания и встретила самой чарующей улыбкой. Этого было более чем достаточно, чтобы нормандец оценил ее достоинства по заслугам (достоинства, как известно, состояли в пышности телес и завлекающих взглядах).

– Что вам угодно заказать, господа? – спросила Подстилка. – Здесь найдется все, что угодно для души, да и сверх того кое-что… Есть пиво, вино, яйца всмятку, паштет из дичи, жареный каплун…

– Первым делом – вина, дьявол меня раздери! – воскликнул Кокардас. – Мы с другом сейчас побывали на Монмартре, и у меня после этого лазанья по горам горло растрескалось, как козлиная шкура.

– Чудно, чудно, благородные господа. Вот наше вино с собственных виноградников – такого вкусного и крепкого, должно быть, во всем Париже не сыщете. Выпейте пока по жбанчику, а там сразу и по второму подадут.

Славное вино так драло горло, что слеза прошибала. Но глотке Кокардаса такое испытание было нипочем, а брата Амабля занимало отнюдь не качество вина. У него кружилась голова совсем от другого – от мелькания голых рук, от могучих бедер и пышных грудей… И больше всего он сожалел о том, что ему никак не удается встретиться глазами с Подстилкой. Она не глядела на него, – но вовсе не потому, что глядела на Кокардаса. Всякая женщина – загадка, но когда она косоглаза, вы вообще никогда не поймете, что у нее на уме.

И все же, когда эта соблазнительная особа уселась меж двух приятелей, Паспуалю пришлось убедиться, что львиная доля любезностей достается его благородному другу, а нормандца держат едва не за мальчишку, годного разве что на черный день.

Кокардас ущипнул хозяйку за щеку:

– Послушай-ка, я не хочу охотиться на землях своего приятеля. Если бы у нас с ним были одинаковые вкусы, мы бы уже давно выпустили друг из друга кишки. Но я люблю только вино, а лысенький – только женщин – вот мы никогда и не ссоримся, дьявол меня раздери!

Подстилку это ничуть не смутило. Она обернулась к нормандцу и толкнула его коленкой. Были бы у человека деньги, а остальное неважно.

Меж тем Кокардас и Паспуаль были такие разини, о каких можно только мечтать: нормандец забывал обо всем на свете, чуть видел красотку попокладистей, а гасконец, чуть промочив горло, начинал молоть языком без остановки. Часто из-за лишнего слова или нежного взгляда они попадали в такие переделки, что им едва удавалось выпутаться из них живыми.

Кружка за кружкой, и Кокардас тоже разнежился и стал пить на брудершафт с девицами. Хозяйка меж тем всем телом навалилась на Паспуаля. Он терся плечом о ее заманчивые округлости и чувствовал себя просто превосходно.

Кто знает, чем бы это кончилось, если бы в кабаке не появились двое юношей. Подстилка встретила их недружелюбно: стесняться она их, разумеется, не стеснялась, и все же пришли они некстати.

Кокардас тоже кинул на них недобрый взгляд – и не успели молодые люди, устроившись за столом, начать партию в кости, как гасконец окликнул их:

– Эй, мальчики! Вроде я уже где-то видел ваши мордашки… У вас нет родственников в Байонне?

Игроки, не повернув головы, продолжали партию: в их возрасте на подобную болтовню не обращают внимания. Но гасконец вовсе не собирался оставлять их в покое. Он так стукнул кулаком по столу, что кружки высоко подпрыгнули.

– Когда Кокардас-младший оказывает вам честь разговором, извольте отвечать, молокососы!

Это был уже вызов. Оба юноши встали.

– Мы отвечаем тогда, когда нам угодно, и в таком тоне с нами не разговаривают, – отвечали они. – Чего вы от нас хотите?

– Откуда вы приехали в Париж? Уж не с испанской ли границы?

– Мы никому не обязаны давать отчет, а особенно людям незнакомым.

– Ну уж мне вы его дадите, черт и дьявол! – прорычал гасконец, обнажив шпагу. – Один испанец тоже не хотел говорить, но я быстренько развязал ему язык. Разве вас при этом не было?

Юноши переглянулись и, ни слова не говоря, изготовились к схватке.

– Это был каталонец по имени Морд, – продолжал Кокардас. – Он у меня славно поплясал, и вы тоже должны помнить этот вечерок. Погляди-ка сюда, лысенький: мы ведь видели эта рожи в Байонне, дьявол меня раздери!

– Черт, да у него, видно, в голове все помутилось спьяну! – расхохотался один из юнцов. – Мало ли кого вы, милейший, где видали? Дайте нам спокойно играть, а не то мы поиграем в такие игры, что вам не поздоровится.

Он, образно говоря, поднес спичку к огню. Теперь уже и Паспуаль вскочил, выхватив шпагу. Четверо дуэлянтов встали друг напротив друга: Ив де Жюган против Кокардаса, сын Пинто против Паспуаля. Клинки уже готовы были скреститься, но тут произошло нечто весьма неожиданное. Подстилка схватила два пистолета и бросилась между врагами.

– Здесь не дерутся без моего разрешения! – заявила она. – Благородные гости не должны покидать мое заведение ногами вперед. Раз между вами недоразумение – объяснитесь, только без шпаг.

Паспуаль немедленно повиновался. Его восхищение хозяйкой мгновенно удесятерилось.

– Что ж, – сказал он приятелю, – подчинимся суду Красоты!

Подстилка нисколько не дорожила жизнями своих посетителей – многих убили в ее кабаке, а она и не думала за них вступаться. Но так случалось только с теми клиентами, которых уже успели хорошенько пощипать: ведь хозяйку занимали лишь деньги ее гостей.

В данном случае молодые люди вряд ли сдержали бы верх, но чем черт не шутит… Она на всякий случай решила пресечь стычку в корне.

Чтобы успокоить Кокардаса, Подстилка принесла ему вина и даже пригласила за стол обоих юношей. Все чокнулись, и разговор сразу же принял другой оборот. Тем не менее, Кокардас стоял на своем:

– Дьявол меня раздери! Неужели я не видел вас в Байонне?

– Да мы только неделю назад из Марселя, – отвечали те.

– И Готье Жандри вы не знаете?

– Готье Жандри? Первый раз слышим.

– А Кита?

– У нас в Марселе киты не водятся, – рассмеялись молодчики.

– Ну что ж, тогда давайте сюда ваши руки и примите тысячу извинений. Еще вина! Кокардас-младший должен выпить за отвагу юности и прекрасного пола!

В те времена плутовали и убивали даже в игорных домах парижского губернатора герцога де Трема и принцессы де Кариньян. Так что можете себе представить, что происходило там, куда полиция не заглядывала, и никто не стеснял игры, разврата и преступлений!

В «Клоповнике» ставки были поменьше, чем в аристократических притонах, но и тут большая часть доходов шла в карман хозяйки. Она сама всегда садилась за стол и вела счет. Многие ворчали, что у нее дурной глаз, что она ломает им удачу, но терпели: выиграв, Подстилка так щедро благодарила проигравших, что те даже считали себя у нее в долгу.

У Кокардаса голова кружилась от славного воверского вина, а у Паспуаля – от любви к хозяйке; раздеть их было нетрудно. Но Подстилка рассчитала, что не стоит резать курицу, которая несет золотые яйца: если бретеров сразу обчистить, они сюда больше не вернутся.

Что касается Ива де Жюгана и Рафаэля Пинто, им нужно было подружиться с нашими приятелями, чтобы задержать их до ночи или уговорить прийти в «Клоповник» на другой день. Они напросятся проводить Кокардаса с Паспуалем до ворот Парижа – мол, неровен час, повстречаются лихие люди, – а сзади тем временем незаметно подкрадутся Готье Жандри и Кит… Впрочем, этот план еще надо было обсудить с самим отставным сержантом.

Итак, в тот вечер игра шла почти честная, ибо все так или иначе были заинтересованы ублажать наших приятелей. Кокардасу с Паспуалем пришлось за вино и свой проигрыш заплатить всего несколько экю.

Когда Подстилка вставала из-за стола, Ив де Жюган всякий раз потихоньку подталкивал Паспуаля и говорил негромко:

– Не поймешь этих женщин, господин Паспуаль! Уж как мы с товарищем за ней ухаживали – и все напрасно!

– А ведь вы люди молодые, – не без самодовольства отвечал Паспуаль.

– Вот-вот: и молодые, и собой недурны, – а она глядит только на вас.

– Любовь слепа, – вступал в разговор Кокардас.

– Все так, – подхватывал Пинто, – только белым днем любви делать нечего. Приходите перед самым закрытием ворот – и тогда, господин Паспуаль, пусть меня черти унесут, если вы не будете счастливейшим из смертных!

Но как ни занимали нормандца прелести хозяйки, он все же помнил про обещание, данное Шаверни: вернуться до захода солнца. Паспуаль встал из-за стола и окликнул Кокардаса.

– Куда же вы так торопитесь, благородные господа? – забеспокоилась Подстилка. – Я только что для вас насадила каплуна на вертел: думала, вы раньше полуночи не уйдете.

– Дьявол меня раздери! – отвечал гасконец. – Компания тут хорошая, да и каплун наверняка недурен… Но сегодня мы дали слово ужинать у одной принцессы, так что ничего не поделаешь!

Произнеся это, он низко поклонился, театральным жестом подметая пол перьями шляпы. Хозяйка обвила шею Паспуаля жирными ручищами, заглянула ему в глаза и прошептала:

– Это кто из вас двоих с принцессами водится? Ты смотри: я ревнивая, так и знай!

Нормандец что-то промычал в ответ. Он и боялся этой женщины, глядевшей на него одним глазом, и ощущал невыразимое блаженство от колыхания ее жарких грудей.

– Э… что… не знаю… – пробормотал он.

– Ну, так и быть: ступай сегодня к своей принцессе – только поклянись, что завтра, когда закроют ворота, ты будешь у меня.

– Обещаю, – ответил Паспуаль, и бледное лицо его зарделось при мысли о будущих блаженствах.

– Так, овечки! Хватит шептаться, черт побери! – взревел гасконец. – Пошли, лысенький!

– Он пообещал мне прийти сюда завтра вечером, – объяснила Подстилка. – А вы с ним за компанию придете, господин Кокардас?

– Почему бы и нет, моя голубка? Для меня тут найдется вино, для приятеля – любовь. А ради этого, пташки мои, мы с ним на край света отправимся, не то что в «Клоповник»!

– Ну так вот что, благородные господа: сдержали слово, данное принцессе, сдержите и то, что дали мне, – заключила хозяйка и запечатлела на щеке Паспуаля смачный поцелуй. Тот едва не лишился чувств от счастья.

– До завтра! До завтра! – сказали Ив де Жюган и Пинто и многозначительно переглянулись.

Два приятеля довольные вернулись в Париж, не подозревая, что их занесло прямиком в волчью пасть.

III

ГЛАВА С ХОРОШИМ НАЧАЛОМ, ПЛОХИМ ПРОДОЛЖЕНИЕМ И СОВЕРШЕННО ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫМ КОНЦОМ

Обещать было легко – исполнить труднее. Протрезвев и выспавшись, приятели это поняли. Как им выйти на ночь из особняка Неверов без разрешения Шаверни? То есть, конечно, маркиз был им только временный хозяин, и они отлично бы обошлись без его разрешения, однако приятели боялись, что Лагардер потом тоже будет их ругать. Короче говоря, совесть не давала им жить так, как хочется.

– Гром и молния! – почесывал за ухом Кокардас. – Как тут быть?

– Как тут быть? – вторил ему нормандец.

Честь солдата, которому доверили боевой пост, не велела им уходить из дома, но они мучительно искали какой-нибудь предлог, чтобы увернуться от исполнения долга. Обоих так и тянуло к саду Кокнар: гасконец жаждал вина, нормандец – иных радостей.

– Шаверни обязательно пошлет нас к черту! – стукнул себя с досады кулаком по лбу Кокардас.

– Не отпустит! Ни за что не отпустит!

– Надо что-то придумать, лысенький.

– Придумай, Кокардас!

– Я вижу только один выход, да и тот, кажется, плохой.

– И все-таки – какой? Скажи – вдруг получится?

– Не перелезть ли через стену, когда все уснут?

– Нет, не выйдет: Лаго не спит всю ночь, да и городские ворота будут уже заперты… Придумай что-нибудь еще, Кокардас.

– Нет, дружок, теперь твоя очередь!

Они ломали голову так, словно замышляли покушение на самого регента…

– А давай прямо скажем маркизу, что мы идем подышать ночным воздухом!

– С ума сошел, лысенький! Ты бы еще попросился в монастырь ко всенощной!

– Что же делать?

– Что делать?.. Дьявол меня раздери! Скажем, что идем в театр!

– Хорошая мысль, мой благородный друг! А если он спросит, что мы там видели?

– Ты, голубь мои лысенький, становишься туповат – раньше тебя, бывало, легко не собьешь. Билетов не было, вот и все!

– Ты великий человек, Кокардас!

– Я всегда это знал. Пошли к Шаверни.

Направляясь к маркизу, приятели были убеждены, что их дело уже улажено, однако, встав с ним лицом к лицу, они никак не решались заговорить: только переминались с ноги на ногу да подталкивали друг друга. Шаверни улыбнулся и спросил:

– Ну, и какие новости?

Нормандец осмелел первым:

– Новости… да это, собственно, и не новости… Просто мы решили сходить в Оперу…

Маркиз расхохотался:

– Вы – в Оперу? И когда же?

– Сегодня…

Шаверни посуровел и ответил:

– Осечка, друзья: в Опере сегодня спектакля нет.

Два бретера в отчаянии переглянулись. Их хитрый план оказался совершенно непригоден, а другого и в помине не было! Маркиз заметил смущение приятелей, но истолковал его по-своему.

– Скажите честно: вам надо за кем-то следить? – спросил он.

Кокардаса осенило. Он схватился за протянутую руку помощи и, не размышляя больше ни секунды, принялся врать:

– Черт побери! Вы, господин Шаверни, всегда все с полуслова понимаете! Так и есть, как вы сказали: вчера мы заметили двух подозрительных типов. Надо бы узнать, чем они занимаются по ночам.

– Я все понял. Идите, а завтра все мне расскажете. Только никаких скандалов и драк.

В то же самое время в кабачке на улице Гизард сидели четыре человека и разговаривали как раз о Кокардасе с Паспуалем. Это были: отставной гвардии сержант Готье Жандри, сыновья бретеров, убитых Лагардером, – Ив де Жюган и Рафаэль Пинто и, наконец, прославленный силач по кличке Кит.

– Если ты хочешь забраться в дом, – говорил Жандри, – первым делом убери сторожевых псов. Сначала этих убьем, а потом и с остальными как-нибудь справимся.

– Только осторожней, – заметил Кит. – Клыки у них здоровые, да и кусаться умеют.

– Все главное сделаем мы с Рафаэлем, – заявил Ив де Жюган, радуясь случаю показать, что он достоин своих учителей и молодость его – не помеха доблести.

– Подведем их к самому рву, – подхватил Рафаэль Пинто. – Они ни о чем не догадаются, да к тому же один из них наверняка будет пьян.

– В бою Кокардас всегда трезвеет, – возразил осторожный силач.

– А если вам трудно придется, – продолжали молокососы, – мы вам поможем сбросить их в канаву.

– Нет, ребятки, мы вот как сделаем, – сказал Жандри. – Как только вы выйдете, мы последуем за вами – сначала поодаль, а у самой канавы нагоним.

Огромное тело Грюэля-Кита затряслось от жуткого хохота:

– Шпагой два раза в спину ткнуть – и Кокардас напьется последний раз в жизни!

Бандиты еще немного посовещались и попарно отправились в Лагранж-Бательер. Они были уверены в успехе. В самом крайнем случае они могли позвать на помощь еще нескольких разбойников. Не учли они лишь одного: в мире всем правит случай.

Пословица говорит: человек предполагает, а Бог располагает. Иногда, впрочем, вместо Бога располагает женщина.

Готье Жандри очень хорошо предполагал, как убьет двоих друзей, – а танцовщицы из Оперы взяли да все и перерешили. Так уж создан мир! Вы, читатель, удивитесь, при чем тут Опера: ведь там, во-первых, был выходной день, во-вторых, Кокардас с Паспуалем и не собирались туда идти, а в-третьих – что общего между жрицами Терпсихоры и старыми записными рубаками? Что ж, ведь это гора с горой не сходится, а бойкие женщины всегда могут с кем-нибудь невзначай столкнуться.

Мы уже говорили, что дворяне и буржуа не решались появляться возле Лагранж-Бательер. Только те, кто любили веселые пирушки с песнями, вином и красотками, ездили туда погулять на воле, не забывая, однако, вернуться до захода солнца. Но бывают и такие люди, которые повсюду ищут приключений. В этом-то и были схожи наши друзья-бретеры и девицы из Оперы.

Балерин донельзя расстроил неожиданный отъезд принца Гонзага с присными. Мадемуазель Флери потеряла в лице принца богатого и могущественного покровителя; Нивель не могла уже выжимать денежки из толстяка Ориоля; Сидализа, Дебуа, Деплан, Добриньи и другие остались без веселых ужинов и ночных пирушек.

В то же самое время обесценились синенькие акции Лоу, которые эти девицы пригоршнями черпали из бумажников своих приятелей. И танцовщицы затаили обиду. Не за эти ли акции они отдавались (вернее сказать, продавались)? А теперь, значит, все пошло прахом: и сбережения и любовь? Итак, в Опере было решено, что все мужчины подлецы. Никогда прежде эти красотки не блистали такой добродетелью. Справиться с нею помогло бы чистое золото, – но золота стало не сыскать днем с огнем во всей Франции. А без золота любовь стала балеринам несносна. Они не подпускали близко новых ухажеров с тощими кошельками и развлекались как могли, сами по себе.

Ушли в прошлое шумные пиры в Версале и Во-де-Серне, где богатые и знатные поклонники щедро расшвыривали монеты. Их сменили скромные пикники-девичники где-нибудь под самым Парижем. Распорядительницей пикников выбрали Нивель. В этот раз бывшая дочь Миссисипи и ее товарки не побрезговали провести день на берегу грязной Монмартрской канавы.

– Немножко воображения, – говорила она, – и разницы не почувствуете. Вон те мальчишки в лужах – чем вам не дикари?

Итак, две наемных кареты доставили компанию в Лагранж-Бательер. Балерины бегали по всей округе, заходили в трактиры, хохотали, шептались, болтали…

Под вечер пухленькая Сидализа совсем опухла. Ее затолкали в карету, и она захрапела, как дюжина нюрнбергских подмастерьев. Если бы в таком состоянии была она одна, ее подруги только посмеялись бы. Но им стало совсем не смешно, когда они увидели, что один из кучеров тоже мертвецки пьян – и, тем не менее, решительно уселся на козлы. Не успев тронуться с места, карета перевернулась и вывалила пять девиц, в том числе Нивель, Флери и Сидализу, в вонючую лужу. Прогулка обещала кончиться дурно. Девицы совсем немузыкально завизжали, завопили – и, наконец, выбрались из-под кареты, благоухая отнюдь не розами.

Виновник несчастья поднял лошадей и карету, получив при этом несколько оплеух – весьма ощутимых, хоть и данных нежными ручками. Затем он объявил: ехать нельзя – ось сломана. Сначала надо хоть как-то ее починить. Пока он перевязывал ось веревками – не слишком, впрочем, надежно, – начало темнеть. Над болотами поднялся густой туман.

Другой кучер успел отвести вторую половину компании в Париж и вернуться обратно. Но Нивель, разозлившись, что платье испорчено, а те, кто остался целым и невредимым, над ней потешаются, наотрез отказалась садиться в эту карету. Все остальные пострадавшие ее поддержали.

Между тем элементарнейшая осторожность требовала торопиться. Вскоре и сами балерины начали умолять об этом кучера: в сумерках заскользили весьма подозрительные тени. Но кучер не спешил. Он все еще не протрезвел, да и щека у него горела, а он был из тех людей, что любят колотить женщин и не любят, когда женщины колотят их. Наконец он сказал:

– Что ж, попробуем, пожалуй, поехать.

– И поскорей! – прикрикнула Нивель.

– Ну уж нет, хворостиночка моя, – галантно отвечал возница. – Шагом поедем, а то до Парижа не доберемся.

Поломанная карета кое-как потащилась к городу; следом за ней ехала исправная. Луны за туманом не было видно, а фонари отсутствовали.

Меж тем в темноте шныряло все больше черных фигур. Некоторые подходили к самой карете и заглядывали в окошко; вид у незнакомцев был самый недружелюбный.

Кое-кто из балерин отличался храбростью, но таких нашлось немного. Все остальные дрожали, стонали и клялись никогда (если, конечно, удастся выпутаться из этой переделки живыми) не возвращаться более в Лагранж-Бательер. Оружия у них не было – да они и обращаться с ним не умели. Один кучер защитить их не сможет, другой же казался трусоватым: скорее всего, он первым делом позаботится о собственном спасении, погонит лошадей наугад – и опрокинет карету, чего доброго, в какую-нибудь яму, а то и в большую канаву. Как тут не испугаться!

И страхи девушек были не напрасны. От долгого двукратного свиста кровь у них в жилах заледенела. В тот же миг откуда-то явилась дюжина молодцов: одни повисли на постромках, другие вскочили на подножки карет.

– Для начала, девочки, отдавайте кошельки, а там видно будет, – сказал один из бандитов.

– Чистокровные сучки! – засмеялся другой так, что у балерин мурашки по спине побежали. – Вон, глядь, какая кожица нежная.

– Ничего, – отозвался третий, – поспят сегодня и без перин.

– Сидализа приоткрыла глаза и пробормотала:

– Ну, что тут за шум? Поспать спокойно не дадут!

– На свой манер эта толстушка тоже была бесстрашна.

У всех девиц от страха перехватило горло – одна только Нивель нашла в себе силы позвать:

– На помощь! Женщин грабят!

Широкая ладонь зажала прима-балерине рот; ее бросили на сиденье и в один миг связали собственными юбками. Бандиты принялись неторопливо шарить по карманам и за корсажами своих жертв; прикосновения их рук очень мало походили на те, к которым привыкли наши девицы… Но недолгой была радость победителей.

Луна пробилась, наконец, сквозь туман и осветила поле – хотя и очень тусклым светом. Внезапно дамы в карете услышали предсмертный вопль, потом еще один; и в тот же миг кто-то громогласно прокричал:

– Дьявол меня раздери! Здесь бал-маскарад, я так понимаю? Спокойно, красавицы, мы уже тут!

Два разбойника слетели с подножки и валялись на земле с ранами в боку. Еще несколько человек поспешили убежать. Остальным было жалко упустить добычу – они вступили в бой.

Итак, против Кокардаса с Паспуалем, которым по дороге в «Клоповник» весьма кстати представился случай поразмяться, оставалось с полдюжины противников.

– Так, голубчики! – кричал Кокардас. – Крови захотелось? Ну, так получайте, дьявол меня раздери!

– Да уж, пропади я пропадом! – вторил ему нормандец.

– Это Кокардас и Паспуаль! – воскликнула Нивель (Флери успела развязать ее). – Мы их видели у Гонзага в тот вечер, помните?

– Они самые к вашим услугам! Сейчас посмотрите, как мы с лысеньким умеем защищать дам!

Танцовщицы, несколько придя в себя, высунулись из карет, наблюдая за боем и подбадривая своих защитников. Может быть, и молитва пришла кое-кому на уста…

– Что, ребята? – говорил Кокардас, работавший, как всегда, и руками, и языком сразу. – Немало у вас дырок на камзолах, ничего не скажешь! Так мы вам пришьем заплатки железными нитками!

– Вы довольны? – вежливо спросил Паспуаль. Прислонившись спиной к карете, чтобы не подпустить противника сзади, гасконец ревел, заглушая звон клинков:

– Так! Теперь ты, здоровый черт! Ты какую выбрал? Говори скорей, а то она не успеет послать тебе воздушный поцелуй!

«Здоровый черт» покатился по земле; изо рта у него потоком хлынула кровь.

– Нападать на женщин, на благоуханные цветы человеческого рода! – стонал между тем Паспуаль. – Господи, какая низость! Нет, мы этого не допустим!

Его шпага проткнула грудь еще одного разбойника. Тот упал. Трое оставшихся сплотились тесней, но один из них тут же поднес руку ко лбу и рухнул как подкошенный.

– Вот как мы учим невеж обходиться с дамами! – прорычал Кокардас.

Нашим бретерам повезло: среди нападавших не было лучших фехтовальщиков «Лопни-Брюха» – Бланкроше и Добри.

Скоро в живых оставался только один бандит – и он пустился наутек.

Балерины выпрыгнули из карет, бросились на шею своим спасителям, благодарили их, звонко целовали…

Чувствительному Амаблю впервые в жизни привалило столько счастья сразу; он наслаждался благодарностями, а в десятеро больше – поцелуями. Кокардасу же безумно хотелось промочить горло, но и он нашел, что прикосновения бархатных щечек недурно остужают хотя бы кожу.

– Что ж, горлинки, – сказал он, – дорога свободна. Езжайте! Разрешите откланяться и – доброй всем ночи.

– Вот еще! – воскликнула Нивель. – Мы вас так просто не отпустим. Во-первых, на нас снова могут напасть. Во-вторых, мы с вами еще не рассчитались.

– Приятели почесали в затылке.

– Вот черт! – промолвил Кокардас. – Как же быть-то?

– Как же быть-то? – повторил за ним Паспуаль. Добриньи, Флери, Дебуа и все остальные присоединились к Нивель. Даже Сидализа немного еще заплетающимся языком, но с величайшей нежностью в голосе позвала:

– Идите к нам, господа! Если места не хватит, мы к вам на коленки сядем.

Мог ли тут устоять нормандец? Он поглядел на Сидализу, на остальных девиц, еще несколько бледных от пережитого потрясения, и… забыл трактирщицу Подстилку. Он обо всем в тот миг забыл.

Паспуаль нашел, что шелковые юбки куда приятнее бумазейных. А какое наслаждение – раз в жизни поохотиться на заповедных землях настоящих господ! Итак, он без малейшего сопротивления дал затолкать себя в карету, где его с распростертыми объятиями приняла Сидализа.

Кокардас, усевшись в другую карету, невольно расхохотался: что бы ни говорил Шаверни, а кое-кто в тот вечер попал-таки в Оперу!

История совершенно точно сообщает, что обе кареты благополучно доехали до ворот Парижа. Но ни в одних мемуарах той эпохи (а сами Кокардас с Паспуалем написать мемуары не удосужились) не говорится, как же закончилась эта загородная прогулка. Остается предположить, что барышни из Оперы достойно вознаградили двоих бретеров. Те, во всяком случае, остались довольны.

IV

ХИТРАЯ МЕХАНИКА

Вернемся теперь к нашим старым знакомым: Франсуазе Берришон и ее внуку Жану-Мари. Мы помним его простоватым, чересчур болтливым мальчуганом. Кумушки с улицы дю Шантр вертели им как хотели, а он-то думал, что сам над ними смеется.

Но не много времени нужно пятнадцатилетнему провинциальному увальню, чтобы стать настоящим парижским гаменом[1] – хитрым, нахальным и насмешливым. Для этого нужно только немного свободного времени, несколько добрых знакомых, встреченных на улице, и, конечно, сама улица.

Так что с тех пор, как Жан-Мари Берришон после отъезда мэтра Луи и его воспитанницы остался без дела, в росте он прибавил немного, а вот в лукавстве – изрядно. Бабушка много раз велела ему учиться ремеслу, но внук любил только одно ремесло – безделье и только один вид учений: он обожал смотреть на парады гвардейцев.

К моменту нашей новой встречи он уже совершил несколько славных деяний. Между прочим, на улице дю Шантр имя его лучше было не упоминать – и вот почему.

Неожиданное исчезновение мэтра Луи, горбуна и таинственной девушки, разумеется, переполошило всех окрестных кумушек. Мадам Балао, Гишар, Морен, Дюран, Муанре, молочница, хозяйка мелочной лавки из дома напротив – все хотели поскорее узнать, что случилось. А кроме Берришона, рассказать им этого никто не мог. И вот все эти женщины принялись его нежить, холить, баловать, употребили всю свою дипломатию, чтобы только разговорить паренька.

Иные пытались поймать его на обжорстве (и это было всего умней): молочница пичкала его булочками с кремом, хозяйка харчевни кормила самыми вкусными бульонами. Другие тоже задабривали кто чем мог: повитуха Муанре расчесала ему светлые кудри и подарила роскошные железные пуговицы для курточки, другая кумушка заштопала штаны, меховщица не пожалела на воротник шкурки любимого ангорского кота, которого оплакивала целых полгода.

Жан-Мари вовсю наслаждался этими маленькими услугами и всеобщим вниманием: они ему служили наградой за бабушкино ворчание. Франсуаза же не переставая ругала его бездельником и болтуном. Болтуном? Помилуйте! Он был нем как рыба!

– Ничего не знаю, – отвечал он на все расспросы. – Ничего не знаю, ничего не ведаю. – Но тут же добавлял: – Погодите, погодите, скоро все расскажу. Все узнаете, только не торопитесь.

Кумушки верили этим обещаниям и обхаживали его на зависть всякому, а наш пройдоха между тем вынашивал коварный план: когда им станет нечего дарить, он соберет их всех вместе и всех разом обманет.

– А ты нас провести не задумал, сынок? – спросила как-то тетушка Гишар, потеряв всякое терпение.

– Ах так, мадам Гишар? – отвечал Жак-Мари. – Ну так вот: завтра я всем все расскажу, а вам – кукиш с маслом!

Он сделал вид, будто очень рассердился, повернулся и ушел. И как же расстроилась госпожа Гишар, когда ее соседке на другой день сказали: все собираются у молочницы, и Берришон будет говорить… а он столько всего знает, наш ангелочек!

– И вы представьте себе, кумушка, – хихикала госпожа Морен, – что сказал этот милый мальчик: если, мол, вы туда придете, он и рта не раскроет.

– Господи! Да быть того не может! Ну так хоть вы-то мне расскажете все?

– Ни боже мой! Он нам не велел.

– Вот скверный мальчишка! Обиделся на меня за мое подозрение, а вы же меня знаете, я слова дурного ни о ком отроду не сказала – ну подтвердите хотя бы вы! Ох, увидать бы мне его только…

Но Берришон где-то затаился, а когда, наконец, прошел мимо двери кумушки Гишар, то вид у него был крайне независимый: руки в карманах, на губах – веселая песенка. Напрасно она окликала его, напрасно хотела вернуть себе его расположение: мальчишка только усмехнулся и показал ей фигу.

– Ну, поплатишься ты у меня, гаденыш! – злобно крикнула ему вслед соседка.

Все же остальные были в сборе у молочницы. Ставни прикрыли, чтоб было поуютнее. Какие уж тут покупатели – есть дела поважнее! Ведь подумать только: о горбуне вообще никто ничего не знал; мэтра Луи у всех на глазах провели на казнь, – а о казни никто не слышал… да вдобавок красавица барышня вдруг пропала неведомо куда!

Сначала, чтобы прочистить горло, Жан-Мари выпил большой кувшин парного молока. И пока он пил, а потом еще минут пять облизывался, все гадали, что же он собирается рассказать. Наверное, что-то очень серьезное – вон какую загадочную мину состроил, все кумушки даже рты пооткрывали.

– Вы обещаете, – начал он, – ничего не говорить бабушке Франсуазе?

– Обещаем, малыш!

– И никому-никому ни слова? Ни человеку, ни даже кошке?

– Рта не раскроем, золотце, ты уж поверь!

– Так слушайте: горбун…

– Горбун?! Что горбун?!

– Вы слыхали о Миссисипи, в честь которой был бал у регента?

– А как же, – ответила Балао. – Мы тогда все вместе смотрели, как подъезжают знатные господа и дамы, и ты с бабушкой тоже смотрел.

– Смотрел, верно. Так вот – горбун…

– Что горбун? Не томи душу, малыш!

– Горбун-то был миссисипец!

– Господи Иисусе! – простонала хозяйка мелочной лавки и чуть не упала в обморок.

– А это что такое – месипесец? – прошептала Дюран. – Еретик?

– Такой еретик, тетенька, что сотня еретиков ему в подметки не годятся, – отвечал Берришон (его так и распирало от смеха).

– А мэтр Луи?

– Мэтр Луи – это все равно, что горбун, только не все равно. Когда он снимал горб – а горб-то весь золотой, – то становился мэтром Луи, а когда опять надевал – превращался в горбуна. Вот и все.

– А девушка тоже была месипсица?

– Да она вовсе и не девушка.

– Женщина, значит?

– И не женщина.

– Как не женщина? Вон как она пела, а ты говоришь – не женщина.

– Не женщина, и все тут.

– Ты сказки, Берришон, не рассказывай, – воскликнули все хором. – Женщина она самая настоящая!

– Говорю, не женщина! Это знаете, кто был?

– Кто?!

– Хитрая механика!

Несколько кумушек так и грохнулись на пол. Но повитуха, руки в боки, встала перед Берришоном и произнесла:

– Уж мне ты можешь не говорить: я женщин как облупленных знаю, каждый день их в лучшем виде вижу. Какая же тут хитрая механика: ведь она, золотко мое, все время живая из окна глядела?

– Вот и я говорю, – невозмутимо отвечал Берришон. – Сама из золота, а как живая. А не верите мне – ступайте к соседке Гишар. Может, она лучше расскажет.

– А как же она пела?

– А это и называется хитрая механика. Она ведь со мной говорила вот как я с вами, а я ничего и не понял.

– И что она тебе говорила?

– Да много всяких слов – все такие хорошие, ласковые… долго рассказывать. И пела, и смеялась, и плакала, и кушать могла, и сморкалась, и моргала, и руками двигала… А на самом деле все не настоящее, все из золота.

– Ох, сатанинская работа! – вздохнула госпожа Балао. – Говорила я, надо на них донести! А ты-то сам, Берришон, куда глядел?

– Куда, куда! Я ведь думал, она настоящая. Я что ж – я не повитуха, женщин в лучшем виде каждый день не вижу.

– Как же она так – и пела, и говорила?

Жан-Мари поднял вверх палец, наклонился вперед и шепотом сказал:

– У нее – тссс!.. У нее в животе были пружины!

У всех единодушно вырвался изумленный вопль, а Бертран, славившаяся своим едва не собачьим чутьем, заявила: она всегда знала, что на улице дю Шантр творится что-то неладное – оттуда частенько несло паленым!

Несколько мгновений Жан-Мари наслаждался этим зрелищем всеобщей глупости, а, насладившись, продолжал:

– Я еще всегда удивлялся, вот как и все: почему она на улицу ногой не ступит?

– Почему?

– Да у нее и ног-то не было!

– А как же она по комнате ходила?

– А она не ходила – она прыгала, как воробей на крыше. Была тут – прыг-скок! – и уже там.

И для вящей убедительности Берришон сам прыгнул в другой угол кухни. (На самом-то деле мальчишка подбирался поближе к горшочку со сметаной. Он окунул в него пальцы и тщательно их облизал).

– А знаете, почему у нее не было ног? – продолжал он.

– Нет, малыш. Расскажи-ка!

– Просто у горбуна золота в горбу на ноги не хватило. Он, говорят, попросил взаймы золота у господина Лоу, а тот ему вместо золота дал акций. А из акций золотых ног, понятно, не сделаешь – да сейчас из них, не при дамах будь сказано, дрянь одну можно сделать.

– Умница какая этот наш мальчик! – проворковала меховщица.

– А что же сделал горбун, когда увидел, что золота на ноги не хватает? – спросила Морен.

– А это уже было дело мэтра Луи: он разобрал свою механику на кусочки, сложил за спину, превратился опять в горбуна и поехал на Миссисипи добыть еще золота.

– Туда ему и дорога! – разом воскликнули кумушки. – А то бы весь квартал заколдовал, месипесец проклятый! Хорошо еще не поджег ничего, чуму не навел, холеру, пропади он совсем!

– А если бы не уехал, – расхрабрилась госпожа Балао, поскольку бояться было нечего, – не уехал бы – мы бы полицию вызвали, камнями бы его закидали!

– А девку золотую отволокли бы на Гревскую площадь на костер и там переплавили…

– А с дома бы крышу сорвали… И двери бы с петель сняли…

Берришон подождал, пока они вдоволь наголосятся, и вдруг сказал:

– В полиции-то он уже был, да только надолго там не задержался.

– Как это? – воскликнули все разом.

– А вы разве не видали, как его вели на казнь?

– Видали, в самом деле, видали! – воскликнула госпожа Дюран. – Мы еще, помню, стояли на углу улицы Феронри, а его мимо вели, а вокруг все тюремная стража…

– И еще там был доминиканец…

– И еще четыре жандарма с саблями наголо…

– А он даже глаз не опустил!

– Мы еще сказали: ничто его не берет!

– А куда же его вели? К позорному столбу? Так, что ли, малыш?

Жан-Мари сначала спокойно слушал все эти бредни, а потом приложил палец к губам и произнес:

– Тс-с! Он еще вернется!

Все как по команде смолкли и беспокойно оглянулись – кое-кто даже посмотрел за окошко. Никогда еще Жан-Мари так не потешался.

– Вы поосторожней, – сказал он. – Что такое для колдуна позорный столб? Никакие жандармы его не удержат, никакие доминиканцы!

– А ты знаешь, когда он вернется? – испуганно спросили кумушки.

– Откуда мне знать? Он же колдун, у него разве что угадаешь?

– А ты тогда при нем останешься?

– Да нет: погляжу только, приделал ли он нога своей хитрой механике, а там заберу бабушку – и до свиданья. Уеду с ней на другой конец города. Пусть кого-нибудь из вас наймет, если ему кухарка нужна.

– Ну уж дудки! – возмущенно воскликнули все.

И все-таки Муанре поверила не до конца. Как всякая повитуха, она была себе на уме и кое-что в жизни понимала.

– Ну хорошо, малыш, – сказала она. – А как, же старуха-то Франсуаза ничего не знала?

– Да бабушка, первое дело, видит плохо, – не задумываясь, ответил Берришон, – а потом, она все на кухне да на кухне, а я и в щелку загляну, и под стол залезу… Ну, а третье – она не умеет читать.

– А это тут при чем?

– А при том, что я-то умею – вот и прочитал бумагу, которую горбун забыл, когда уезжал. А там написано все, что я вам говорил, и нарисован чертеж золотой женщины.

– Ох! И ты все это видел?

– Вот как вас вижу. Хотите, я сам сейчас такую сделаю, только из масла: золота у меня нет, да и у вас, небось, маловато.

Мальчишка на глазах превращался в важную персону. С ним надо держать ухо востро: того и гляди заколдует!

– Из масла такую девушку? – воскликнули кумушки.

– Натурально из масла – и с руками, и с глазами, и черт знает с чем еще… Только вот петь она не будет.

– Почему?

– Пружин нет. А в пружинах все волшебство.

– Вот оно что… Берришон, а что ж ты с бумагой сделал? Ты ее у себя не держи: и тебе придется плохо, и нам заодно.

– А ее давно нет, бумаги. Только я ее прочитал – и вдруг…

– Что такое случилось?

– Она вдруг – фьють! Сгорела на глазах прямо у меня в руке, только маленький огонек полыхнул.

– Адский огонь! – авторитетно сказала госпожа Балао.

– Вот тебе на! – пробормотала молочница. – А ты, Берришон, ко мне в сметану руку совал!

– Да вы не бойтесь: я ее уже в святой воде омыл.

– И не обожгло тебя?

– Было дело: вот еще и теперь паленым пахнет… Нате, понюхайте.

Он дал понюхать нескольким кумушкам пальцы. Те в ужасе отшатнулись, а молочница схватила горшок со сметаной и размахнулась, чтобы выкинуть его в окошко.

– Э-э-э! – крикнул Берришон. – Горшок, коли хотите, разбейте, только дайте я сначала сметану съем.

– Да как же? В тебя же, малыш, бес вселится?

– Ничего, не вселится: мне говорили, он только в женском теле живет.

Затем наш обжора минут пятнадцать уписывал сметану, молча слушая разговор соседок.

– Ну вот, – сказал он наконец, облизываясь, – теперь я весь изнутри такой белый, что бесу нипочем не забраться. Всем доброго вечера и никому ни слова, а то больше никогда ничего не расскажу.

На другой день все женское население улицы дю Шантр, стоя у своих дверей, обсуждало откровения Жана-Мари, а он прогуливался с торжествующим видом неподалеку. Все соглашались, что горбун теперь если не на Миссисипи, то в самом пекле, и не было такой кумушки, которой не хотелось бы, чтобы он поскорее вернулся: надо же знать, чем дело кончится!

Впрочем, если бы он и в самом деле вдруг появился на улице дю Шантр, все они поспешили бы забиться в самый темный угол в своем доме…

V

ЖЕНСКАЯ ДРАКА

Бывают такие лавры, на которых почивают, а бывают такие что, напротив, не дают уснуть.

Жану-Мари Берришону как раз и не удалось как следует вздремнуть на своих лаврах: Тарпейская скала оказалась совсем рядом с Капитолием.[2] Он почитал своих соседок за глупых клуш, но нашлись среди них очень даже хищные ястребы – и вскоре Берришон познакомился с их когтями.

Как вы понимаете, соседка Гишар скоро узнала все во всех подробностях. Словечко от Балао, словечко от Морен, словечко там, словечко сям – и она восстановила в уме общую картину, а подробности дорисовало ее богатое воображение.

Что из этого вышло и какой слон родился из этой мухи – всякому ясно. Гишар изо всех сил желала отомстить Берришону за то, что от нее пытались утаить тайну. А Берришон между тем в упоении своего торжества совсем позабыл о ней…

Суток не прошло, как его секрет стал известен всей улице. Сначала те, кто слышали его первыми, толковали между собой, потом пересказывали другим соседкам, а вечером в спальне не удержались и открыли мужьям.

Из мужей многие сперва посмеялись, но супруги так умело их убеждали и такие после этого мужьям снились сны, что поутру они уже ни в чем не сомневались. Другие были легковернее – они сразу все приняли за чистую монету. Вся ночь прошла у них в толках и размышлениях, так что на другой день дело раздулось до колоссальных размеров.

С самого утра улица дю Шантр пришла в смятенье, – а проснулись ее обитатели рано, как никогда.

Каждое приветствие произносилось с многозначительным видом; каждый старался угадать по лицу соседа, не знает ли тот чего-то особенного. Потом начали переговариваться примерно так:

– Ну что, слышал, кум Балао?

– О чем это?

– Ты не прикидывайся, тебе жена в постели, небось, кое о чем шепнула.

– А, это про горбуна и золотую девушку? Может, еще зря бабы болтают…

Среди мужчин тем, в общем-то, все и кончилось. Ну, а среди женщин – дело другое.

– Ох, святотатство какое! – завизжала старая штопальщица (ее и саму считали за ведьму).

Все кумушки так и высыпали за порог: видно, их ожидала еще какая-то новость!

– Что такое? – спросила, опередив всех, Гишар.

– Да говорят, он нос своей девки сделал из золотой дароносицы, украденной в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре!

– Так и есть, – подтвердила одна из кумушек. – А на глаза взял камни из чаши церкви Сен-Медар.

– А я к ним в подвал заглянула, – вступила еще одна, – а там скелетов, скелетов!

– Уж каких они там злодейств не совершали!

– Скелеты-то все детские: видно, черную мессу служили…

– С нами крестная сила!

Кучка женщин становилась все больше и превращалась в целую толпу. Впрочем, все старались держаться от проклятого дома подальше и только указывали на него пальцем.

Городская стража забеспокоилась: никогда на улице дю Шантр не бывало такого шума. Сержант, подошедший с караулом, спросил, в чем дело. Так случилось, что обратился он к соседке Гишар. От радости она торопливо заморгала злобными серыми глазками. Вот сейчас она накажет негодника Берришона за неуважение к почтенным дамам! Она откашлялась, сплюнула, вытерла рукавом нос – и пошла рассказывать всю историю от начала до конца, да еще с прибавлениями. Там было все, что она слышала от других: и святотатства, и человекоубийства, и дьяволопоклонство, – а от себя Гишар добавила столько, что все вокруг содрогались от ужаса и негодования.

Поначалу сержант, однако, ей не поверил. Уже хотя бы из чести мундира он никак не мог представить себе, что под самым носом у полиции в центре Парижа творилось столько злодеяний. Наконец и он заколебался: такие точные подробности сообщала Гишар и так ей поддакивали окружающие. Кончилось тем, что для вящей убедительности все заголосили разом. Каждый в толпе что-нибудь видел, слышал или подозревал: так всегда бывает, когда множество людей охвачено общим безумием.

Берришон в простоте душевной высунулся из окошка посмотреть, в чем дело. Удивительно, как это он не помчался прямо на улицу! Вероятно, его остановил инстинкт, подсказавший, что там могут говорить и о нем. Да и караула следовало остерегаться… Он уже хотел закрыть ставни, но тут Гишар увидела его и указала на окошко сержанту:

– Вот он все знает, спросите его! Он был слугой у проклятого горбуна и у заколдованной девки!

Дело для Жана-Мари оборачивалось скверно. Он показал было Гишар язык, но солдат окликнул его таким голосом, что пареньку стало ясно: придется идти на улицу. Потупив голову и предчувствуя, что его сейчас станут колотить по мягкому месту рукоятками алебард, он спустился вниз.

Сержант – здоровенный детина геркулесовского сложения – довольно ласково взял его за шиворот и поставил прямо перед собой. Душа у Берришона совсем ушла в пятки. Он попытался было все отрицать, но окружающие так единодушно накинулись на беззащитного ребенка, что он замолчал. Тогда Жан-Мари попробовал проскользнуть у собравшихся между ног, но толпа была густа: его сразу схватили и вытолкнули на середину круга. Тут все поняли, что сказать ему нечего. Дрожа и заикаясь, Берришон бормотал нечто невразумительное. Это было признание вины.

Всеобщий вопль привлек к окошку и Франсуазу Берришон. Представьте себе, что случилось с почтенной старухой, когда она увидела, что ее внука держит за шиворот патрульный! Франсуаза долго думать не любила. Она бросила свои кастрюли и в два прыжка очутилась посреди толпы, распихав народ могучими локтями, и крепко обняла Жана-Мари.

– Что тут такое? Что вам сделал мой малыш? – в гневе воскликнула она.

Соседки злобно рассмеялись. Франсуаза повысила голос:

– Кто тут обижает моего внука? Какое вам до него дело?

– А она у горбатого колдуна на кухне служила, – шепнул кто-то на ухо сержанту.

Сержант не знал, что и делать. И мальчишка, и старуха выглядели достаточно невинно, но он видел, как возбуждена толпа: может начаться потасовка, и тогда обвиняемым не сдобровать. К тому же от женских криков у него раскалывалась голова. Допрашивать Франсуазу в таком шуме не было никакой возможности. Рассуждая здраво, ему, прежде всего, следовало отвести бабку и внука в какое-нибудь безопасное место. С их уходом люди немедленно успокоятся. Так сержант и решил. Двоих солдат он поставил караулить дверь, остальные окружили Жана-Мари и его бабушку.

– Идем к начальнику полиции, – распорядился сержант. – А вы все стойте на месте.

Такого никто не ожидал. Кумушки, которых лишали развлечения, разом умолкли, а потом закричали:

– Казнить их! На плаху убийц! На костер колдунов!

– Заряжай! – приказал сержант караульным.

Это возымело действие: толпа стихла. Веем была велено разойтись по домам – и улица опустела. Караул отправился к начальнику полиции.

Тетушка Франсуаза ровным счетом ничего не понимала и пыталась протестовать, однако же напрасно.

– Молчи, – сказали караульные, – а то хуже будет.

Что касается Жана-Мари, то паренек чуть не плакал. Его живое (как он отлично доказал вчера) воображение уже рисовало картину: он в Бастилии, в темном карцере, на сырой соломе, а перед ним – полуразбитый кувшин с тухлой водой… Если бы речь шла только о нем, он бы еще как-нибудь выкрутился, но тут оказалась замешана бабушка Франсуаза… А она рыдала и призывала всех святых на помощь внуку.

Тем временем госпожа Гишар продолжала витийствовать на кухне у молочницы.

– Да вы, соседка, пожалуй, лишнего насказали, – вдруг прервала ее повитуха Муанре. – Малыш-то об этом, даже не заикался.

– Как вы мне рассказывали, так я и говорю, – сердито ответила Гишар.

– Ну и вранье! У вас, мамаша Гишар, язык больно длинный.

– Укоротить, что ли, хочешь?

– А и укоротим, и очень просто, – прогудела Балао, горделиво скрестив руки на груди.

– И зачем она только полезла? – вступила Морен. – Мальчик-то нам рассказывал, вот мы и должны были объясняться с караульными.

– А кто караул-то позвал? – завопила Бертран.

– Все вы одна шайка, – уверенно заявила Гишар, – По вам по всем тюрьма плачет!

– А ну, повтори! – прошипела молочница.

– У, проклятые! Ты ведь тоже горбатому колдуну масло продавала, я помню!

– Продавала, да не все продала! – И с этими словами молочница швырнула здоровый кусок масла в физиономию Гишар.

Сигнал к бою прозвучал. Кто схватил метлу, кто кочергу… Что такое женская драка – известно. Однако то, что происходило на улице дю Шантр, превосходит скромные возможности моего пера.

Соседка Гишар вопила, звала на помощь… но напрасно! Мужчины столпились у дверей и только хохотали до упаду. Наконец она вырвалась – растрепанная, побитая, в разодранной одежде, – убежала домой, заперлась на все засовы и придвинула к двери шкаф.

Жана-Мари при этом, естественно, не случилось, ибо он предстал перед начальником полиции господином де Машо.

Сержант доложил этому сановнику о происшествии. Тот, ничего не понимая, повернулся к Франсуазе, чье испуганное лицо ничего, кроме жалости, не вызывало:

– Расскажите-ка нам, тетушка, в чем дело…

Но его ожидало разочарование.

– Что же я могу рассказать, господин хороший? Почем я знаю, чего они накинулись на моего малыша, как собаки какие? Я вышла его защитить, а меня арестовали… меня, Франсуазу Берришон, караул в тюрьму забрал!

Бедная старуха разрыдалась, Жан-Мари бросился ей на шею:

– Бабушка, бабушка, простите! Это все я виноват, язык мой проклятый, да эти болтуньи уличные все нос суют не в свои дела.

– Значит, говори ты, – приказал начальник полиции. Он уже понял, что все дело и выеденного яйца не стоит – так, мальчишеское баловство какое-нибудь.

Берришон немного успокоился, хотя и не до конца: кто его знает, выберется он из этой переделки или нет? Итак, он плаксивым голосом принялся рассказывать все о Лагардере и Авроре с самого начала.

– Это я все знаю, – сказал господин де Машо. – Дальше!

Тогда Жан-Мари наконец поведал о том, как он решил подурачить соседок, о собрании у молочницы и обо всех своих выдумках, которые толпа тут же подхватила и приумножила.

– Знай я, – сказал он в завершение, – что все так обернется и что у бабушки Франсуазы из-за меня будет столько неприятностей, я бы и рта не раскрыл! Пусть что хотят себе, то и думают!

Франсуаза угостила внука тумаком по спине:

– Вот негодник! Когда же ты научишься не распускать язык?

– Честное слово, бабушка, я больше не буду и вам, сударь, тоже обещаю…

– Выпустите его, он мальчик хороший! – сказала бабушка начальнику полиции.

– Вижу, вижу, – отвечал тот.

Он явно подобрел и облегченно откинулся в кресле. В полицейском чиновнике проснулся человек, и человек этот безумно хохотал про себя, потому что ему нельзя было хохотать вслух и терять достоинство.

Регент скучал, его трудно было развеселить. История о том, как подросток с глуповатой физиономией оставил в дураках целую улицу, – это настоящая находка. Сержант тоже с трудом верил тому, что целый квартал чуть не взбунтовался из-за такой чепухи, и преисполнился симпатии к герою сей буффонады.

Но господин де Машо счел все же своим долгом примерно наказать юного Берришона. В его же собственных интересах, да и в интересах доброй старухи, не следовало поощрять подростка и позволять ему выдумывать всяческие небылицы.

– Вот что, шутник, – сказал он. – Отведаешь у меня березовой каши, тебе полезно. И чтобы я о тебе больше не слышал! А вам, матушка, во избежание недоразумений с соседями, я советовал бы поскорее оттуда уехать.

На другой же день Франсуаза с внуком, как и было условлено, отправились под кров к мадам де Невер. Соседки очень удивились, что эту парочку отпустили из тюрьмы, но вскоре узнали, как жестоко разыграл их самих юный проказник.

С тех пор Берришон никогда не ходил по улице дю Шантр – боялся, что ему на голову ненароком упадет чугунная сковорода.

VI

БЕРРИШОН МЕЧТАЕТ О ШПАГЕ

Пока принцесса находилась в Байонне, старая Франсуаза с внуком жили в Париже без всякого дела. Жан-Мари целыми днями слонялся по улицам да зевал по сторонам. Он стал настоящей ходячей газетой, поскольку узнавал едва ли не обо всех происшествиях раньше самого начальника полиции. Часами, забывая о времени, бродил он по городу, внимательно вглядываясь и вслушиваясь. Что бы ни случилось – он был тут как тут, во все мешался, во все влезал. Упадет лошадь – Берришон тут же бросится вместе с кучером поднимать ее. Встретится девушка с ведром воды или тяжелой ношей – юноша и тут готов прийти на помощь. Никто лучше него не умел навести порядок в уличном заторе, никто так охотно не брался сбегать с посылкой хоть через весь город.

Своими любезностью и услужливостью он приобрел много друзей. На каждом углу Берришон останавливался поболтать с каким-нибудь башмачником или штопальщицей: он передавал новости им, они ему – и так до позднего вечера.

Он был готов на любую работу – только не на постоянную или требующую упорного труда. Выше всего Берришон ставил свою личную свободу; ни для кого в мире (кроме молодой герцогини де Невер) он бы ею не пожертвовал.

Когда бабушка велела ему поучиться ремеслу, Жан-Мари только рассмеялся:

– Вот еще! Скоро вернутся Аврора с горбуном, и у меня будет чем заняться, а пока есть время, я делаю что хочу. Да чем ты недовольна, бабушка? Я дурными делами не занимаюсь…

– Этого только не хватало!

– Так о чем речь?

– А о том речь, что такому здоровому парню работать надо, а не болтаться по улицам, как собака бездомная.

– Погоди, бабушка, я еще найду своим рукам дело, а пока для них ничего достойного нету.

Жан-Мари был упрям и красноречив, так что, в конце концов, бабушка Франсуаза смирилась с тем, что внук носится где-то целыми днями, – хорошо, если завернет домой пообедать.

Но когда Лагардер вернулся с невестой в Париж, Жан-Мари сдержал слово: он шагу больше на улицу не ступал, и молодая герцогиня не могла бы пожелать себе более верного пажа. Аврора любила вспоминать вместе с ним печальные дни на улице дю Шантр, когда она ожидала мэтра Луи, не зная, что с ним сталось. От этих воспоминаний (как недавно это было и сколько событий с тех пор произошло!) Аврора еще сильней ощущала свое нынешнее счастье.

– А что тут без вас было, барышня! Мы с бабушкой Франсуазой из-за вас чуть в Бастилию не попали – то есть не из-за вас, а из-за языка моего.

– Язык у тебя всегда был и вправду без костей… Ну, а теперь ты исправился?

– Ох, да! Это приключение меня многому научило… Сейчас я вам все расскажу.

История о том, как одурачили кумушек с улицы дю Шантр, очень позабавила Аврору. Даже Лагардер смеялся от всей души.

– Парень не без способностей, – сказал он. – Попробуем что-нибудь из него сделать.

Не все, однако, было гладко в доме герцогини де Невер. Дело в том, что Франсуаза и Жан-Мари сохранили весьма дурную память о Кокардасе и Паспуале, которые некогда скрутили их и привязали к ножке посудного шкафа. Впрочем, было одно смягчающее обстоятельство в пользу двух бретеров: поцелуй, который брат Амабль запечатлел на лбу тетушки Франсуазы. Он сильно помог примирению: пожилой, но все еще бодрой женщине трудно забыть подобную нежность, даже если ее при этом обвязали веревками и поколотили.

Как бы то ни было, первая встреча прошла не без трений: Франсуаза сердито посмотрела на двух друзей и сказала:

– А вам чего здесь надо? Да разве в порядочные дома пускают таких проходимцев, которые обижают женщин и детей?

– Ну, знаете! Нас, милейшая, пускают куда угодно, – отвечал Кокардас. – Только где мы с вами имели удовольствие встречаться?

– Удовольствие?! – вскричала достойная дама. – Ах ты, наглец этакий!

– А я знаю, где это было, – смущенно сказал Паспуаль. – На улице дю Шантр, в вечер бала у регента…

– Ах да, дьявол меня раздери! Помню, помню: мы эту старуху обмотали веревками, как немецкую колбасу… Ну, милостивая государыня, вы молодец – дрались, как мужчина; мой Амабль потерял тогда здоровенный клок волос!

– Ах ты, нахал! – вскричала Франсуаза. Она так возмутилась, что ее назвали старухой, что даже «милостивая государыня» не смогла утихомирить ее.

– Что ж, Кокардас, – сказал Паспуаль, – придется нам извиниться. Прежде всего за то, что мы применили силу против прекрасного пола.

– Вот ты и извиняйся, Паспуаль. Я вязал паренька, а перед молокососом Кокардас-младший извиняться не намерен!

– И не надо! – закричал Жан-Мари. – Плевать я хотел на ваши извинения! Я вас больше не боюсь! А ну-ка, попробуйте теперь меня связать!

И он вызывающе закатал рукава.

– А паренек-то не трус, черт меня раздери! – рассмеялся Кокардас. – Тихо, юноша, будешь хорошо себя вести – никто тебя вязать не станет.

Паспуаль тем временем извинился перед бабушкой Франсуазой, да так ловко, что она еще долго потом готовила для нормандца всякие лакомства. Берришон же, успокоившись, полюбил обоих друзей и стал их неизменным спутником.

Кокардас был человек принципиальный: он полагал, что если шестнадцатилетний парень более или менее крепок телом, то для него может существовать лишь одно достойное ремесло – ремесло бретера. Жан-Мари подходил для этого по всем статьям. Как-то, осушив бутылку за дружбу, гасконец произнес выразительную речь о выборе профессии.

– У тебя, малыш, руки длинные – как им обойтись без шпаги? – И Кокардас стал осматривать паренька, как барышник лошадь: – Ноги стройные – это хорошо… Плечи широкие… Грудь пока еще худовата – ничего, пропустит несколько ударов и разовьется, округлится… Ах, карамба! Носки внутрь, вот ерунда-то какая! Это придется исправить! Ну что, мальчик, хочешь научиться благородному ремеслу фехтовальщика?

У Жана-Мари разгорелись глаза:

– Я и просить об этом не смел… И что, тогда я тоже смогу ходить со шпагой на боку?

– Потише, дружок… со временем… не раньше, чем Кокардас-младший и брат Паспуаль обучат тебя своему мастерству. А опыт у нас имеется – недаром же мы держали фехтовальную школу на улице Круа-де-Пти-Шан рядом с Лувром!

– Да… я слышал, что вы большие храбрецы.

– Тебе сказали правду, мальчик, дьявол меня раздери! Если всех, кого мы с приятелем отправили на тот свет, уложить цепочкой – этой цепочкой можно будет весь Париж опоясать!

Берришон восхищенно глядел на него. Гасконец с почтением вынул рапиру из ножен:

– Это лезвие убило больше людей, чем у тебя волос на голове… И никогда не промахивалось!

– Никогда?

– Никогда!

– Но она довольно ржавая, – заметил Жан-Мари.

– Неужто ты думаешь, что это ржавчина? – возмущенно воскликнул Кокардас. – Это же кровь!

– Неужели?

– А как же! – сказал гасконец, и голос у него дрогнул, как у влюбленного. – Моя Петронилья шалая, ей на месте не сидится. Чуть кто заденет ее хозяина, она сразу вся затрепещет от острия до гарды и сама выскочит из ножен. Выскочит – найдет врага, убьет его – и обратно…

– И часто это бывает?

– Часто!

– Не может быть! – воскликнул Берришон.

– Ты слышишь, подружка? – взревел хозяин Петронильи. – В тебе кто-то сомневается, дьявол меня раздери! – Он сделал вид, что наносит удар: – Дурак! Она же сама тебя найдет!

Жан-Мари поспешно отскочил в сторону:

– Да что вы! Я так, я ничего!

Когда же Кокардас немного успокоился, мальчик, желая подольститься к фехтовальщику, спросил:

– А вас никогда не ранили?

– Так, пустяки, малыш: только камзол пару раз порвали. Понимаешь, в нашем деле самое главное – отбить шпагу противника как раз в тот момент, когда она коснулась твоей кожи – ни секундой раньше, ни секундой позже.

– Ах ты, черт! Как же это сделать?

– Я всегда знал лишь один способ – другого, думаю, и нет: надо уложить врага на месте. Так что, Жан-Мари, мы тебя научим всем этим играм, как только ты пожелаешь!

– А я уже желаю, – ответил Жан-Мари, без раздумий решаясь избрать профессию истребителя людей и преуспеть в ней. – И ваш ученик будет достоин своих учителей.

– Надеюсь, петушок, только пройдет много лет, и много ты будешь бит, прежде чем с нами сравняешься. А когда сравняешься, помни, малыш: есть кое-кто и посильней нас всех.

– Но он только один! – тихо сказал Паспуаль, впервые нарушив молчание.

– Кто же это?

– Лагардер! – в один голос произнесли два приятеля. – Наш Маленький Парижанин! Встретить его со шпагой в руке – значит получить билет на тот свет.

С этого дня Берришон так усердно изучал выпады и парады, что забыл о питье и еде. Скоро наступило время, когда он с заурядными фехтовальщиками мог биться на равных.

За несколько недель подросток с улицы дю Шантр переменился до неузнаваемости, хотя, скажем прямо, ума в голове у него не прибавилось. Но глядел он теперь гордо, даже нагло – и горе тому, кто косо глянул бы на ученика Кокардаса-младшего!

От гасконца, собственно, он и набрался своего фанфаронства. Тетушке Франсуазе это чрезвычайно не нравилось. Однажды она сказала внуку:

– Не по душе мне, что ты хочешь стать рубакой, – ну да уж лучше так, чем болтаться по улицам.

– Я на улицу уже не выхожу, – отвечал Берришон, – и не выйду, пока…

Он замолчал. Старушка догадалась, что ему чего-то очень хочется, но он не смеет заговорить.

– Пока что? – спросила она.

– Ох, бабушка, если бы ты была так добра…

– Чего тебе надо?

– Ох, я даже сказать не смею – ни тебе, ни барышне…

– Верно, чепуха какая-нибудь?

– Нет, бабушка, не чепуха…

– Так говори!

– Ты бы попросила за меня господина Лагардера…

– Не Лагардера надо говорить, а графа!

– Попроси за меня графа… – покорно повторил Берришон.

– А сам почему не можешь?

– Нет, нет, нет! Он мне откажет!

– Значит, и мне откажет. Ну, хватит болтать! Садись лучше да помоги мне почистить лук.

Чтобы Берришон, будущий учитель фехтования, ученик Какардаса и Паспуаля, чистил лук?! Да ни за что! Он с негодованием бросил в угол протянутую бабушкой связку лука и гордо произнес:

– Тот, кто имеет честь держать в руках шпагу, не опускается до таких презренных занятий!

– Чего-чего? – закричала старуха. – А я, малыш, имею честь держать в руках метлу, и, если через пятнадцать минут ты мне все не перечистишь, я тебя так отделаю, что ты неделю сидеть не сможешь!

Это была не пустая угроза. Жан-Мари счел за лучшее смириться и вступить в переговоры:

– Ну хорошо, бабушка Франсуаза, только ты исполни мою просьбу, а то не начищу лука.

– Опять ты за свое? Ну, так о чем же мне попросить господина Лагардера?

Мальчишка набрался духа и выпалил:

– Чтобы он взял меня к себе на службу и позволил носить шпагу…

Жан-Мари совсем не был уверен, что не получит за эту речь подзатыльников. Франсуаза не стала его бить, однако немедленно вскипела:

– Это тебе-то шпагу, щенок ты этакий! Борода еще не пробивается, а туда же! Да что ты с ней делать-то будешь?

– То, что подобает благородному человеку! – заявил Берришон.

– Что ты сказал? Да ты и с вертелом в руках на улице появиться не посмеешь! Хочешь, чтоб тебя опять караул забрал? Что ж это такое, Господи Боже, ему еще и шпагу! Мне и то, внучек, шпага больше к лицу, чем тебе!

Кухарка так разъярилась, что схватила метлу, ткнула пресловутую связку лука в лицо Жану-Мари и приказала:

– Садись чистить – и посмей только пикнуть у меня!

И Берришон покорно принялся за дело. Все мечты о славе развеялись в кухонном чаду. Юноша сидел в уголке и лил горькие слезы, – к счастью, он мог сам себя уверять, что это от лука. А не послушайся он – и получил бы тумаков, весьма позорных для будущего фехтовального мастера…

Как вы понимаете, своим новым друзьям Жан-Мари не сказал ни слова, но все же набрался смелости обратиться с той же просьбой к Паспуалю. Нормандец засмеялся, потом задумался и сказал:

– Мысль твоя хороша, мальчик, но надо немного обождать. Сейчас не время – вот вырастут у тебя усы, тогда и поговорим.

Итак, Берришон и тут потерпел сокрушительное поражение. Но он не отчаялся. В голове сорванца созрел план решительных действий: он решил обратиться прямо к Авроре. «А если и она меня не поймет, – размышлял он, – так я и к самому графу пойду! Посмотрим, что больше к лицу Берришо-ну – вертел или шпага!»

К несчастью для него, Лагардер внезапно уехал в тот самый момент, когда мальчишка совсем уже собрался с ним поговорить. Все планы рухнули – и Берришону в те часы, когда он не брал уроки у достойных фехтмейстеров, оставалось только заниматься унизительной работой на кухне… Чтобы избежать ее, он вновь принялся бродить по Парижу. В руках у него была палка – и он то и дело пронзал ею незримых врагов…

И все же Жану-Мари Берришону было еще далеко до настоящего воина.

VII

СЛАДКИЙ МИНДАЛЬ

Едва Лагардер уехал следом за мадемуазель де Монпансье, как напротив дома его невесты появился здоровый детина в лохмотьях. Он являлся туда несколько раз на дню, прохаживался по улице, то и дело посматривая на дверь особняка и на его окна. Без предлога все это показалось бы слишком подозрительным – и он придумал себе предлог. Он носил на шее лоток и продавал миндаль.

Судя по отрепьям детины, торговля его шла плохо. Да и вообще было странно, что такой высокий и здоровый мужчина не выбрал себе другого, более подходящего занятия. Если бы его об этом спросили, он сказал бы, что тяжело ранен и сильно хромает. Впрочем, когда на него никто не смотрел, он не хромал вовсе.

Итак, все считали его бедным хромым калекой, но сам он отнюдь не жаловался на подорванное здоровье и очень весело выкрикивал во весь голос:

– А вот миндаль, сладкий миндаль! Кому поминдальничать?

С этим кличем он обходил весь квартал, а потом садился на свою излюбленную тумбу, где и сидел целыми часами, расхваливая свой товар только тогда, когда кто-нибудь к нему приближался. Словом – жалкий бедняк, которого ни в чем нельзя было заподозрить.

Так бы он и сидел на своей тумбе целую вечность, если бы Кокардас не заметил, что торговец слишком уж долго не сходит с места. Это обстоятельство показалось гасконцу достойным внимания.

– Вот что, лысенький ты мой! – сказал он Паспуалю. – Тут рядом полно других тумб, все они каменные, и все одной высоты. Правильно?

Амабля этот человек не интересовал нисколько.

– Я полагаю, – сказал он, – что раз он выбрал именно эту тумбу, значит, у него есть на то причина.

– Вот и надо будет, дружок, в следующий раз спросить у него, что это за причина такая!

Но, едва завидев гасконца, продавец миндаля тут же исчезал, отчего подозрения Кокардаса только крепли.

– Чем это моя физиономия ему так не нравится, дьявол меня раздери? Надо разобраться, что это за птица…

– Не знаю, мой благородный друг, – отвечал Паспуаль. Он в тот день сильно грустил: только что его с позором прогнала Мадлен Жиро, старая кормилица Авроры. – Не знаю, но он, должно быть, немолод: волосы у него седые… и он как-то странно хромает.

– Вот и пускай бы, голубь ты мой милый, хромал в другом месте!

– Он нас сторонится – это подозрительно.

– Еще бы не подозрительно! Недаром же он тут торчит целыми часами!

– Да, недаром… Но как за ним проследить, коли он исчезает, как только нас увидит? Вероятно, он нас знает.

– Ясное дело! Но может быть, он не знает Берришона? Вот малыш нам и поможет.

– Хорошая мысль!

– Дьявол меня раздери! Хорошо бы рассыпать ему его миндаль, да в придачу и поколотить!

Два приятеля позвали Жана-Мари. Мальчишке весьма польстило их доверие и желание дать ему столь ответственное поручение.

– Видишь ли, малыш, – пояснил ему гасконец, – или он просто так тут торчит, или он за нами шпионит, дьявол меня раздери!

– Но если его спросить, – простодушно заметил Берришон, – он ведь правды не скажет.

– Умница ты моя! Вот это рассуждение так рассуждение, ничего не скажешь!

– Так ведь я еще не кончил…

– Что ж, договаривай, – сказал Паспуаль. – Только имей в виду: будь похитрей да поосторожней. Он детина здоровый и, должно быть, сильный.

Не будь Берришон полным невеждой, он мог бы возразить, что Давид некогда победил Голиафа. Впрочем, его все равно бы никто не понял: гасконец об этой истории и слыхом не слыхивал, а нормандец что-то когда-то слышал, но давно забыл.

Жан-Мари приосанился и сказал:

– Будь у меня шпага, как у вас, я бы десятерых таких побил!

– Нет, малыш, драться с ним не надо. Ты только подгляди, что он там делает на своей тумбе, и скажи нам.

– А уж мы свое дело сделаем, будь уверен!

– А может, прогнать его? – спросил Берришон.

– Это было бы лучше всего, – ответил брат Амабль. – А как ты хочешь его прогнать?

– Уж положитесь на меня. Я не я буду, если через три дня он отсюда не исчезнет.

После знаменитого случая на улице дю Шантр Берришон воздерживался от озорных проделок, однако внимательно подмечал все проказы своих приятелей-школяров и был готов при случае воспользоваться их опытом. Скажем к его чести, что и сам он легко смог бы изобрести нечто подобное. Мало того – Берришон с легкостью решился бы на любую проказу, ибо по характеру своему совсем не заботился, чем это может ему грозить.

И вот у продавца миндаля появился незримый враг, докучавший ему, как мышь слону.

Для начала Жан-Мари присел рядом с тумбой хромого продавца и сделал вид, будто сосредоточенно строгает тупым ножом какую-то веточку. Он даже не пошевельнулся, услышав рядом с собой крик:

– Миндаль, миндаль, сладкий миндаль!

Не обращая никакого внимания на мальчишку, продавец спокойно занял свое привычное место. Он и не заметил, как ему под зад подсунули большую лепешку свежего, наичернейшего вара. Недаром Берришон дружил с сапожниками!

Наконец продавец увидел непривычного, соседа и спросил:

– А ты, приятель, что тут делаешь?

– Делаешь, делаешь!.. Что тут сделаешь таким-то ножом! – в сердцах ответил Жан-Мари, с досадой бросил палку в сторону и жадно поглядел на корзину с миндалем.

Мальчишка был не вор, но лакомка. Очень уж ему хотелось сладкого миндаля!

– Давно вы им торгуете? – спросил он. – А сюда часто приходите?

– Давно ли торгую? Да недавно. Меня на последней войне в Испании ранило, вот я и не могу ходить; бывает, присяду здесь отдохнуть… Не купишь у меня миндаля?

– Да на что же? У меня ни гроша в кармане нет.

– А миндаль любишь?

– Еще бы!

– На, держи! Только зубы не сломай: твердый, как булыжник.

– Спасибо вам большое, – сказал Берришон. – Пойду домой, поколю.

И он ушел, небрежно сунув горсть миндаля в карман.

Свернув за угол, Жан-Мари стал наблюдать за хромым продавцом, а тот наблюдал за домом.

Наконец продавец попытался встать, но это ему не удалось. Представьте себе его ярость, когда он понял, что штаны его накрепко приклеились к тумбе. Хромой страшно выругался, однако это не помогло: чем крепче он ругался, тем крепче тумба держала штаны. В конце концов, ему удалось подняться, но штаны не оторвались вместе с ним от камня, а, напротив, со страшным треском оторвались от хозяина. Здоровый клок ткани так и остался на тумбе.

Может быть, при других обстоятельствах продавец миндаля справился бы с этим непредвиденным затруднением как-нибудь иначе, но он слишком спешил: на горизонте показался Кокардас. Поэтому бедолага запахнул, как мог, свой потрепанный камзол и со всех ног пустился прочь. Он так и не понял, что произошло: заподозрил было мальчишку, но после решил, что сам виноват, – не посмотрел, куда садится.

Объясним же, наконец, почему хромой продавец миндаля так боялся наших бретеров и в особенности Кокардаса. Дело в том, что это был не кто иной, как Кит, бывший солдат гвардии, ныне находившийся на службе у Гонзага и подчинявшийся непосредственно Готье Жандри. Он был переодет и загримирован до неузнаваемости.

Жандри знал, что Лагардер уехал, но ему нужно было выведать, когда он вернется. Кроме того, принц не отказался, разумеется, от своего намерения при случае выкрасть из особняка Неверов Аврору.

Так что Кокардас с Паспуалем насторожились не зря, хотя они и не узнали своего врага. Однако избавиться от нежеланного гостя наши бретеры могли только с помощью хитрого Берришона.

Подросток в тот же вечер хорошенько вымыл тумбу.

На другой день в обычное время явился Кит, который подошел к своему месту и громогласно заревел:

– А вот миндаль, сладкий миндаль! Кому…

Он не окончил: брошенное меткой рукой яблоко попало в самую корзину. Миндаль рассыпался по всей улице.

И нигде ни души! Кит внимательно осмотрел все кругом – ничего! Все окна и двери закрыты. Даже не потрудившись подобрать товар, он с проклятьями ушел.

Это было только начало его мук. Каждый раз, едва он садился на тумбу, в него что-то летело – не с одной стороны, так с другой. То с крыши градом посыпался лук, то откуда-то прямо на голову свалилась кошка и пребольно вцепилась в затылок, то в спину вдруг угодила целая миска со шпинатом. Но как мнимый хромой ни оглядывался – вокруг никого не было!

Удерживать позицию представлялось невозможным, и все же Кит упрямо возвращался. Он уже не столько хотел выполнить свою задачу, сколько любой ценой отыскать и примерно наказать изводившего его негодяя.

На самом деле найти его было легче легкого. Сидя на тумбе, Кит и впрямь никого не видел, но когда он, хромая и проклиная все на свете, уходил, ему навстречу всякий раз попадался Берришон. Силач подмигивал ему, однако маленький хитрец не обращал на Кита никакого внимания.

Нельзя было утверждать наверняка, что во всем виноват именно мальчишка, но понятно было и то, что он здесь как-то замешан. Так что когда Кит вечером возвращался к Готье Жандри, чтобы вновь превратиться в вооруженного разбойника, его мысли постоянно занимал Жан-Мари Берришон.

Как бы то ни было, Киту поручили выследить Лагардера, а значит, ему предстояло вытерпеть все неприятности.

Берришон уже приходил в отчаяние. Что бы он ни делал, хромой торговец оставался на своем посту. Нужно было предпринять что-то новенькое. «Ну что ж, – решил, наконец, Жан-Мари, – была не была! Покажусь ему, а то и все расскажу. Он, конечно, взбесится – но пускай только попробует поймать!»

С этими мыслями он отправился к наблюдательному посту отставного солдата.

– Послушайте, – сказал паренек, – вы тут ничего не находили?

– Ты это про что? – покосился на него торговец. – Я тут много чего странного да пакостного находил…

– Вот оно как! Да я ищу кусок вару – нес знакомому сапожнику и обронил ненароком. Не тут ли на тумбе?

– А ты его не нарочно сюда положил? – спросил Кит.

– Ну да, я положил, а вы на него и сели. Я думал, в шутку.

– А ты яблоки любишь?

– Люблю, а что?

– А лук репчатый?

– Вот его терпеть не могу, да и кто же его любит?

– А как насчет шпината?

– Смотря как приготовить: если без масла, так и за окошко могу выкинуть.

– Смотри ты! А кошками ты, случаем, не швыряешься?

– Да вы почему спрашиваете? Вы что, все это на тумбе подобрали? Ну так я вам скажу: эта тумба непростая. Вы бы ее сменили от греха; вон у Воверского монастыря как раз есть подходящая.

– Шел бы ты туда сам!

– Что-то вы сегодня, дяденька, не в духе. Миндаля не дадите опять?

– Миндаля ему! Говорю, зубы сломаешь! Пошел отсюда, сопляк!

– Ты потише, балда здоровая, где хочу, там и хожу!

Кит озверел от этих слов и быстро вскочил, но тут кто-то прошел мимо, и торговец почел за лучшее сесть на место. Чтобы скрыть злобу, он во всю мочь закричал:

– Сладкий миндаль! Кому поминдальничать?

– Все, наминдальничались! – отозвался Берришон и изо всех сил стукнул Кита кулаком по носу.

– Ну, скотина, – взревел силач, – врешь, не уйдешь! Я уж тебя живым не отпущу!

Однако Жан-Мари был уже далеко.

Тогда началась жуткая погоня: медведь гнался за лисой.

Временами Кит совсем было нагонял Берришона: кажется, протяни руку – и схватишь. Но мальчуган с громким хохотом уворачивался. Гигант бестолково тыкал рукой пустоту, а его противник обнаруживался далеко впереди.

Мало того: Жан-Мари умудрялся все время подбрасывать преследователю какие-нибудь неприятные предметы – из-за двери или из-за угла он метал ему под ноги то палку, то какую-нибудь корзину. Великан растягивался во весь рост, вскакивал и с пеной на губах, ничего не видя и не слыша от бешенства, мчался дальше в погоню. Все невольно расступались перед ним. Зеваки хохотали, глядя, как этот детина пытается поймать мальчишку…

Мало-помалу собралась целая толпа. Она бежала следом за здоровяком и радостно вопила при каждом новом его приключении.

Кругами и петлями Жан-Мари заманивал преследователя к своему дому, чтобы при необходимости скрыться за его дверью. И вдруг, к великому восторгу публики, мальчишка обернулся к гиганту лицом. Сцена внезапно переменилась.

Кит, добежав до угла, вдруг встал как вкопанный и даже немного отступил назад. Перед ним очутились три человека, двоих из которых он видеть вовсе не желал.

Берришон, взяв под руки Кокардаса и Паспуаля, хихикал в ожидании продавца миндаля.

– Черт подери! – воскликнул гасконец. – Чего этому дуболому от тебя надо?

При звуке знакомого голоса охотник сам превратился в дичь. Он оглянулся, секунду подумал – и под улюлюканье толпы со всех ног помчался наутек.

– Ад и дьявол! – гаркнул Кокардас. – Наконец-то я его узнал! Долгонько мы теперь не увидим, как Кит торгует миндалем!

– Так это Кит! – воскликнул Паспуаль.

– Держи его! Держи его! – закричал Берришон.

И на его клич вся толпа с проклятьями бросилась вдогонку за отставным солдатом.

– Топить его! Он хотел мальчишку убить! Топить!

Вскоре Кита задержал караул, и пока великан с ним объяснялся, а публика обвиняла его во всех преступлениях разом, наши друзья преспокойно вернулись домой.

VIII

ПОСЛЕ ПИРА

Через два дня после этого приключения два бретера отправились гулять в окрестности Лагранж-Бательер, где, как мы знаем, они познакомились с заведением «Клоповник» и с его славной хозяйкой.

Кит, естественно, не появлялся больше перед особняком Неверов. Собственно, потому-то Кокардас с Паспуалем и решили, что имеют право отдохнуть.

Мы уже сказали выше, что история умалчивает о том, как девицы из Оперы отблагодарили двух друзей. Но тот, кто на рассвете увидал бы, как Кокардас с Паспуалем под ручку направляются домой, и обмениваются при этом впечатлениями, получил бы истинное удовольствие.

– Славная ночка, лысенький! – говорил гасконец.

– Да, Кокардас, ночка знатная!

– Ты точно сказал, приятель: знатная! Самим принцам впору!

– Давай вспомним все сначала…

– Сначала был хороший бой во всем правилам, и Петронилья моя недурно поработала… А сколько мы этих бандитов там уложили?

– Не помню точно: пять или шесть… Негодяи, напали на женщин!

– Думали попировать на дармовщинку, вот что я скажу!

– А пир вышел не для них…

– Да уж! Зато какое им в этом пиру вышло похмелье!

– Эх, Кокардас, долго же еще у них будет болеть голова…

– Сами виноваты, лысенький! А как тебе понравилась прогулка в карете с лучшими парижскими красавицами?

– У нас в карете было, пожалуй, тесновато. На нас с мадемуазель Сидализой приходилось одно место – это я отлично помню.

– Вот и у нас тоже! Даже еще лучше: у меня на одном колене сидела мадемуазель Нивель, а на другом – мадемуазель Флери. Ой, дьявол меня раздери, как было жарко и как хотелось выпить!

– Ну а мне было не до выпивки.

– Друг мой! – сурово произнес Кокардас-младщий. – Выпивка никогда ничему не мешает, запомни это! А ты заметил, как эти барышни хороши были за столом?

– Да, они оказались еще милее, чем до обеда… Ты обратил внимание, Кокардас, какие у них были прохладные губки?

– Просто они их все время мочили вином. Это я и сам умею не хуже!

– Ты смеешь сравнивать свои губы с их устами?

– А что тут такого, дружок? Вот ведь Нивель со мной целовалась – значит, для нее мой поцелуй – отрада, вот что я тебе скажу!

– Но согласись, Кокардас: одно дело, когда меня целуешь ты, а совсем другое – когда Сидализа.

– Просто от нее пахнет каким-нибудь персиком, а от меня – вином. А так никакой разницы.

– Нет, Кокардас, ты не прав! Если ты так думаешь – ты недостоин поцелуя хорошенькой женщины!

– Не сердись, лысенький! Главное, что мы с тобой славно выпили!

– И славно любили… Я ног под собой не чую от любви!

– Ну знаешь! Хороша любовь, после которой собственных ног и то не чуешь!

– Да сказал бы нам кто на балу у регента, что все эти нимфы и богини раскроют нам объятья, что мы познаем с ними рай на земле, мы бы ни за что не поверили!

– Хорошо, что мы вовремя успели, а то бы они как раз познали на земле ад! Нет, они перед нами еще в долгу, дьявол меня раздери!

– Тебе, Кокардас, всегда мало. Ты бы меньше пил, тогда больше ценил бы блаженство.

– Какое же блаженство без вина?

– Ох! За такую награду я готов еще сто раз их спасать! – вздохнул нормандец.

– И я готов, не спорю! Может, еще представится случай?

– Увы! Два раза в жизни такой удачи не бывает! А который теперь час, Кокардас?

– То ли очень рано, то ли совсем поздно, не разберешь. Звезд на небе не видно.

– Все звезды остались в Опере…

И вздох брата Амабля выразил всю полноту его сожаления об утраченном счастье. Счастья, столь совершенного, этому вечно влюбленному испытывать еще не доводилось. «Не сон ли это?» – думал он.

И у нормандца, и у гасконца голова одинаково шла кругом, хотя и по разным причинам: у Кокардаса – от винных паров, у Паспуаля – от любви. Каждому свои радости в жизни!

У двери дома они, наконец, окончательно опомнились.

– Что-то скажет маркиз? – забеспокоился Паспуаль.

– Ты лучше подумай, лысенький мой, что мы ему скажем! Об этом они еще даже не помышляли. Так трудно было получить увольнение, – но отчитаться в нем оказалось еще труднее.

Начинался новый день. Обыватели распахивали ставни, лавочники отпирали двери, по улице повалил народ… А два бретера, так и не договорившись между собой, стояли перед особняком, как нашкодившие школьники, и не решались войти.

Дверь подъезда приоткрылась, и показался Лаго. Баск уже приложил было руку к глазам – и вдруг увидел двух друзей прямо перед собой.

– Эй, где вы были? – крикнул он им. – Господин де Шаверни еще час назад приказал отыскать вас. Он очень беспокоится.

– Черт возьми! – ответил Кокардас. – Паспуаль, дружок, а ты о нем беспокоился?

– Ничуть.

– И я не беспокоился, надо же, какое совпадение!

Антонио, не моргнув глазом, продолжал:

– А мне велено отвести вас к нему, как только вы явитесь. Пошли, он ждет нас.

Оба бретера озабоченно почесали за ухом, но так и не смогли придумать, что же отвечать маркизу.

Шаверни был еще в постели (на время отсутствия Лагардера он поселился в особняке Неверов). Когда два приятеля вошли, маркиз просветлел лицом и обратился к ним:

– А, вот и вы, господа! А я уж и не знал, где вас искать. Мне главное было удостовериться, что с вами ничего плохого не случилось.

– Ничего – даже наоборот, вот что я скажу! – ответил ему Кокардас.

– Вот как? И где же вы были всю ночь?

– Два бретера молча переглянулись.

– Вы видели своего врага?

– Он вовсе не враг… – тихо и кротко отвечал нормандец.

– Маленький маркиз лукаво улыбнулся:

– Что-то вы, приятели, от меня хотите скрыть! Так вы его не искали? И ничего не видели?

– Нет, как же ничего? – отвечал Паспуаль, и от воспоминаний на глаза его навернулись слезы.

Маркиз, наконец, рассердился:

– Ничего не понимаю! Что вы виляете, черт вас дери? Клещами из вас слова тянуть, что ли?

– Вот уж этого не надо, маркиз, – сказал Кокардас, которому показалось, что он придумал, как помочь делу. – Малыш Паспуаль плохо выразился. Мы искали, да только не в той стороне.

– Да говорите же толком, где вас носило!

Маркиз догадывался, что случилось нечто необычное. Зная по опыту, что нормандец может мямлить без толку добрых полчаса и в результате так ничего и не сказать, он обратился прямо к Кокардасу. Тот был несдержанней на язык, да к тому же разгорячен недавними возлияниями.

– Говори ты, – сказал ему Шаверни, – и, если не скажешь мне всей правды, вы не выйдете отсюда ни ночью, ни днем!

– Так и быть, расскажу, – ответил гасконец. – Ну и посмеетесь же вы, черт побери!

Паспуаль пребольно толкнул товарища в бок, но того уже понесло. Он тысячу раз в своей жизни болтал лишнее, но на этот-то раз ничего лишнего говорить не собирался.

– Дело в том, – объяснил Кокардас, – что мы пошли в Лагранж-Бательер и попали там в Оперу.

– Что ты несешь?

– Истинную правду, дьявол меня раздери! Что ж с того, что Опера закрыта, как вы нам и говорили, – все равно барышни актерки шляются где ни попади, а Кокардасу с Паспуалем только того и надо! Эх, господин Шаверни, ну и представление мы видели!

– Ты скажешь все-таки, в чем дело, или нет?

С присущей ему витиеватостью гасконец, наконец, все объяснил. Он хохотал во все горло; посмеялся и Шаверни.

– Ну, я гляжу, вы не скучали! – воскликнул он. – Только получается, что вы делали совсем не то, что надо.

– Пожалуй, что так, – ответил Кокардас. – Ничего, нынче же мы исправимся.

– Вы что, хотите каждую ночь гулять?

– Вовсе не каждую, маркиз, – невозмутимо ответил Кокардас. – Но старые рубаки вроде нас привыкли спать через четверо суток на пятые. Если бы наш малыш был здесь, он бы вам то же сказал, я уверен!

– То есть вы хотите, чтобы я отпустил вас на свободу?

– Вот-вот, именно к этому я и клоню. Да и лысенький тоже спорить не будет! Будь у нас руки свободны…

– Вы бы опять пошли в Оперу в Лагранж-Бательер? – недовольно спросил Шаверни.

– Да нет, господин маркиз, хорошенького помаленьку…

– Ох, помаленьку! – закатил глаза брат Паспуаль.

– Хотя нет, господин Шаверни, – раздумчиво продолжал Кокардас. – Пожалуй, вы правду сказали, только я не сразу сообразил.

– Правду?

Гасконец решил раскрыть карты:

– Мы непременно пойдем в Лагранж-Бательер, только совсем не в Оперу… хотя дамы там будут, наверняка будет.

– Ну, так я и думал! – воскликнул Шаверни.

Кокардас состроил презрительную мину:

– Это все дела лысенького, меня это не касается… А пока он тешится, Кокардас-младший смотрит в оба. Раз мы не явились на свидание вчера, мы явимся туда сегодня, вот и все!

– Мы дали слово… – пролепетал Паспуаль. Проказы последней ночи не заставили его забыть обещание, данное кабатчице.

– Ну знаешь, брат Амабль! Юбки – смерть твоя! Впрочем, возле женщин всегда можно встретить того, кого, ищешь, и на этот раз нам непременно повезет!

– Не нарвитесь только на шпагу, – заметил маркиз.

– Это на нашу шпагу кто-нибудь нарвется! А тот, кто нарвется, очень даже может оказаться врагом Лагардера.

– Так и быть – идите, куда хотите, только головы свои берегите.

– Дьявол меня раздери! Если бы у всех людей головы на плечах держались так крепко, как у нас с лысеньким, давно бы все кладбища закрылись!

Шаверни опять задремал. Два приятеля искренне радовались, что им не только прощено прошлое, но еще и дана свобода на будущее.

– Ты, небось, и не думал, что нам так все сойдет?

– Прекрасная вещь – красноречие, мой благородный друг!

– Кому ты это говоришь? Не был бы я учителем фехтования, я бы стал оратором. Эти два ремесла сродни, ад и дьявол.

С этими словами гасконец потащил своего неразлучного спутника на кухню к тетушке Франсуазе подкрепиться чашкой бульона. После всех перипетий прошедшей ночи подкрепиться им было необходимо.

– Так, значит, вечером – договорились? – спросил Амабль.

– Еще бы! Правда, женщины в «Клоповнике» не так хороши, как в Опере…

– Для понимающего человека женщины все хороши, – с жаром возразил брат Паспуаль.

– Верно! А для хорошей глотки хороши все вина. Я на свою до сих пор не жаловался.

Гасконец алкал тем больше, чем больше пил. Так же и Паспуаль вдвое больше желал любви, насладившись ею. Оба заранее предвкушали удовольствие: Кокардас грезил о больших кружках с вином, Паспуаль – о прелестях Подстилки. Что с того, что накануне они пили самые благородные вина и целовали самых изысканных женщин Парижа, а теперь их ожидал какой-нибудь воверский горлодер и кабацкие девки? Они и не думали об этом: к нашим друзьям вполне можно было бы отнести знаменитый стих, будь он уже сочинен в ту пору:

«Что для меня бутыль? Пришло бы упоенье!»

Смущало их только одно: как Подстилка их примет? Особенно боялся нормандец. Он думал о том, что нарушил, так сказать, приказ явиться на другой день, а эта женщина была из тех, которые любят, чтобы их слушались. Паспуаль не знал, как обуздать гнев страшной матроны, и трепетал при мысли о встрече.

Кокардас, услышав об этом, расхохотался:

– Я тебя умоляю, лысенький мой! Положи пару экю в кошелек – и красотка сразу присмиреет, как овечка. Неужто ты до сих пор не знаешь: мужчин усмиряют сталью, а женщин – серебром?

– Ты, по обыкновению, прав, Кокардас. А теперь – не поспать ли нам часок-другой? Ведь ночью спать снова не придется.

– Как хочешь, дружок. А по мне лучше распить бутылочку с нашим другом Берришоном за здоровье его почтенной бабушки.

– Э, нет, мэтр Кокардас! – воскликнула Франсуаза. – Мало того, что вы учите мальчика резать своих ближних, так еще хотите сделать из него пьяницу и бабника! Пошли вон с кухни!

– Вот что, любезнейшая: дело мужчины – драться, любить и пить, понятно? Вот взять хоть нас с лысеньким: он любит, я пью, оба мы деремся – и чувствуем себя как нельзя лучше. То же будет и с внучком вашим, обещаю!

– В его годы… – промурлыкал чувствительный Амабль, – я соблазнил…

Он не договорил: почтенная бабушка Франсуаза швырнула ему мокрую тряпку прямо в физиономию, взяла друзей за плечи, развернула и вытолкала с кухни.

Весь день они скитались, как души в чистилище, в ожидании грядущих блаженств. Друзья, однако, и не подозревали, что гасконец ошибался, утверждая, будто барышни из оперы – у них в долгу. Конечно, балерины подарили бретерам свои ласки – ведь те выручили их из крупной переделки. Но и они, в свою очередь, спасли друзей от западни, в которой запросто можно было сложить головы.

Часто тот, кто считает себя благодетелем, сам облагодетельствован еще больше. Честь актрис и шкура бретеров одинаково весили на весах Судьбы.

IX

НОЧНЫЕ РОЗЫСКИ

Вернемся назад и посмотрим, что происходило накануне вечером в «Клоповнике» и «Лопни-Брюхе». Ведь в обоих заведениях ожидали двух наших приятелей…

Едва они удалились, Подстилка сразу забеспокоилась: вернутся или нет? И дело тут было вовсе не в нежных чувствах. Хозяйка собиралась просто держать нормандца (если недобрый ветер все же занесет его к ней) на крючке пустыми обещаниями, которые никогда не будут исполнены, – а тем временем денежки двух друзей будут капать к ней в кошелек. Это для нее и было главное. Она всегда вела тонкую игру, не пытаясь сразу, одним махом выпотрошить простаков, которых Бог или черт посылали ей навстречу.

С кого шкуру дерут, тот всегда орет, гласит мудрая пословица. Косоглазая кабатчица не хотела, чтобы кто-нибудь услыхал крики ее жертв. Поэтому рот им она зажимала поцелуем, а руку меж тем запускала в карман. За самые малые вольности ей платили дорого, а кто хотел получить все – должен был выложить очень толстый кошелек.

Понятно, что два бретера привлекли внимание Подстилки, особенно ее заинтересовал Паспуаль: она поняла, что нормандец был из тех любвеобильных простофиль, которые за один ласковый взгляд готовы все отдать.

Ив де Жюган и Рафаэль Пинто ожидали новых знакомцев по другой причине. Мы с вами помним, как они строили вместе с Готье Жандри и Китом коварные планы в притоне на улице Гизард.

Гигант бросил торговлю миндалем – она принесла ему одни убытки, а узнать он так ничего и не узнал. Тем больше он точил зуб на двух приятелей-фехтмейстеров: ведь они помешали ему расправиться с Жаном-Мари! Что ж, думал он, мальчишка не уйдет, а вот свести счеты с обидчиками можно уже сегодня…

Итак, в «Клоповнике» покушались не столько на добродетель, сколько на кошелек наших друзей, а в «Лопни-Брюхе» вовсю готовились отобрать у них жизнь.

Но в нашей земной юдоли самые заветные желания исполняются редко. Как ни озиралась Подстилка, выйдя за порог своего кабака, как ни чистили четыре бандита рапиры в ожидании помощников Лагардера, все было напрасно: друзья не появлялись.

Итак, под вечер Жандри и Кит воротились в «Лопни-Брюхо», а Ив де Жюган с Рафаэлем Пинто – в «Клоповник». Там не было ни одного посетителя.

– Как это! Неужели наших вчерашних приятелей еще нет? – спросил Ив де Жюган.

– Не видала, – ответила Подстилка. – Да ведь рано еще.

– А я думал, что они уже здесь, хотел пригласить их на ужин. Ну и черт с ними – лишь бы вообще пришли. У меня в кошельке пусто, очень нужно разжиться парочкой экю.

– Э, не спеши! – возразила кабатчица. – Я тоже с вами сяду. А коли так, хозяйка по справедливости должна выигрывать сама.

– Еще посмотрим, красавица, – не сдавались юнцы. – Собери пока на стол да открой вина для Кокардаса побольше: ему здесь жарко придется.

Целый час молодые головорезы работали челюстями так усердно, как возможно только в двадцать лет. Они лишь пару раз подняли головы от тарелок и обменялись сальными шуточками со служанками.

Двух бретеров все не было. Подстилка, не пытаясь скрыть волнения, то и дело бегала от стола к двери и обратно.

Молодые люди тоже были встревожены. Они начали партию в кости, но игра не занимала их. Ив де Жюган вышел даже на улицу. Перед дверью «Лопни-Брюха» он свистнул. Явился Готье Жандри.

– Что, пришли? – спросил он.

– Да нет, что-то задерживаются. Ничего, придут.

– Точно на сегодня уговаривались?

– Точно.

– Главное, напоить Кокардаса, а если получится, то и обоих. Когда соберутся уходить – дай мне знать, мы пойдем за вами.

Ив де Жюган вернулся к Пинто. Прождали еще с час.

– Нет и нет, – проворчала хозяйка. – Ну, не поздоровится этому Паспуалю, если вздумает меня обмануть!

– Глупо сделает, если не придет, – со смешком отозвался Пинто. – Кто же этак бросается милостями Венеры!

– Замолчи ты, молокосос! – закричала хозяйка. – Я уж разберусь со своими милостями. Тебе и так ничего не обломится.

– Гляди! – не унимался Пинто. – А то, может, мы их заменим, если все-таки не придут? Дождемся такой чести?

– Молчи, говорят тебе! – замахнулась на Пинто хозяйка.

– Тот проворно нырнул под стол.

Ив де Жюган поспешил навести порядок – уж очень некстати было бы теперь вылететь за дверь.

– Они придут, это точно, – сказал он. – Да вот уже кто-то идет.

В кабак, вкладывая на ходу шпагу в ножны, вошел какой-то человек. Он был бледен и пошатывался. С первого взгляда было видно, что это один из бандитов, так и кишевших вокруг Лагранж-Бательер. Вид и наряд у него были – хуже некуда.

– Что случилось? – спросил Пинто.

Незнакомец искоса взглянул на него:

– Не твое дело. Ничего не случилось. – Он сел за стол и приказал хозяйке: – Подавай мне вина, да живей!

– Ты не кричи! Командир нашелся! – отвечала Подстилка. – А деньги есть у тебя?

– С монетного двора денег нет, а золото найдется.

Он вытащил из кармана дамскую золотую цепочку, обкрутил вокруг руки и сказал:

– Видишь? Хватит всю ночь пить, а там можешь себе надеть на шею.

Хозяйка потянулась к цепочке – попробовать на вес. Гость зажал ее в кулаке:

– Эй, убери руки, толстуха! Когда напьюсь вволю, тогда получишь.

– А откуда она у тебя? – спросила Подстилка.

– Тебе-то что?

Хозяйка подбоченилась:

– Ты не виляй у меня. Ты, приятель, только что стибрил ее где-то неподалеку, а мне, знаешь ли, любопытно, что вокруг моего заведения творится. Сама никуда не хожу, так хоть люди расскажут.

– Вот шла бы сама да и посмотрела.

– Нет уж, лучше ты мне расскажи, что видел.

– Ничего я не видел!

– Рассказывай – ничего не видел! Подстилку не проведешь! А шпагой ты что – орехи колол?

Разбойник все упирался:

– Говорю – не видел, значит, не видел. Темно было. И не трогай меня, а то уйду. Раз не хочу говорить, ты, кумушка, мне язык не развяжешь.

– Еще как развяжу! – воскликнула Подстилка, внезапно вырвала у гостя шпагу из ножен, другой рукой достала из-за корсажа пистолет и приставила незнакомцу к виску. – Многим здесь приходилось говорить. Не ты первый, не ты последний. Будешь упираться – еще не то сделаю.

Ив де Жюган и Рафаэль Пинто с изумлением наблюдали за этой сценой. Служанки, которым такое было не в диковинку, радостными воплями поддерживали хозяйку.

– Видишь? – сказала Подстилка, кивнув на своих девиц. – У меня банда не хуже твоей – никакой мужчина их не напугает. Говори лучше, а то у них в руках тебе плохо придется.

Бандит хотел удрать, но одна из служанок бросилась ему наперерез к двери и так стукнула гостя головой в живот, что тот покатился под стол.

– Отлично, – одобрила Подстилка. – Чтоб посмирней был.

– Но посетитель не сдавался:

– Как я тебе скажу? А вон этих я не знаю!

Он кивнул на Пинто с Жюганом. Те расхохотались:

– Не бойся, дядя, мы не из полиции. Говори все, нас это, может быть, тоже касается. Дай-ка ему выпить, чтоб стал посговорчивей.

Увидев кружки с вином, гость сдался.

– Вы, может, видели, – начал он свой рассказ, – здесь сегодня гуляли хорошенькие дамочки. Гуляли да припозднились – поневоле, скажу вам, припозднились: мы напоили их кучера да подпилили ось у кареты.

– Что за дамочки?

– А мы не спрашивали. Видим – у них есть дорогие вещи и золотые монеты, а у нас нет, вот и соблазнились. Да и под себя подмять хорошенькую девочку вечером в тумане никому не повредит.

– Ну, ясно, – перебила Подстилка. – И вы на них напали, чтобы обчистить и все прочее.

– Ну да, красавица. Все мы хорошо придумали, все шло как по маслу: и ось сломалась, и карета опрокинулась – тут мы и явились, чтобы ей легче было ехать после починки. Тогда-то я и нащупал эту цепочку – рванул легонько и в карман.

– А сколько вас там было?

– Нас двенадцать и женщин как раз двенадцать. Кареты пустые мы бы отпустили, а утром бы и дамочки вернулись без единой царапинки.

– Трусы вы поганые! – сказала хозяйка. – Кто ж так нападает на беззащитных женщин! Сунулись бы к моим, они бы вам показали!

– Ваши, тетушка, – одно дело, а те – совсем другое. По нам лишь бы у овечек была шкурка мягкая да золото бренчало.

– А потом что?

– А потом не досталось нам ни золота, ни девочек; половина из нас тут же смылась, а пять человек так и лежат там на земле.

– Половина – шесть, да пять, остался ты…

– Хорошо считаешь, красавица. Я остался последний и решил: чего мне с остальными валяться? Взял ноги в руки и сюда прибежал.

– Да, хорошая история… А кто ж вас так отделал? Ведь не дамочки?

– Да нет: явились откуда-то два человека… не люди, а черти! Вот уж умеют работать шпагой!

Ив де Жюган и Пинто переглянулись и в один голос спросили:

– Каковы они из себя?

– Один длинный, беспрестанно ругается и все метит прямо в грудь или в лоб.

– Кокардас! – шепнул Пинто Жюгану.

– А другой не хуже: с виду замухрышка, а прыгает, как на пружинах. Этот больше молчит: за него шпага разговаривает.

– Паспуаль! – шепнул Жюган Пинто.

– Откуда взялись, – продолжал бандит, – не знаю, адреса у них не спросил. Да и вряд ли еще придется повстречаться…

Он замолчал. Подстилка поняла, в чем дело, и положила могучую руку гостю на плечо:

– Почему это? А ну, говори!

– Так что ж – мы им спуску тоже не дали, вот они сейчас, должно быть, и подыхают там рядом с нашими. Я, понимаешь ли, не дождался конца, не знаю.

– Ах ты, сволочь! – заорала Подстилка. – Заплатишь ты мне, если с ними что случилось!

– А что, ты их знаешь?

– А мы-то их тут два часа битых дожидаемся! Жалко, они вас всех на вертел не насадили, как цыплят, и тебя, негодяя, первого!

– Э, не говори: для вас же лучше вышло. Не добеги я до вас, вы бы ничего и не узнали бы, а они, может быть, все равно живы не остались.

Подстилка хлопнула себя по лбу:

– Вот ты и покажешь, живы они или нет. Веди нас туда да отдавай свою цепочку.

– Погоди-погоди, я еще столько не выпил.

– Все, поговорили! Давай сейчас, а то сам жив не будешь.

Бандит понял, придется подчиниться. И цепочка с шеи Сидализы на другое же утро украсила грудь кабатчицы Подстилки.

Ив де Жюган, улучив минутку, рассказал обо всем Готье Жандри. Тот решил как бы случайно вместе с Китом выйти из дома и повстречать всю компанию. Если тела двух друзей обнаружат – значит, дело сделано.

Кабатчица дала один фонарь Пинто, другой разбойнику, сама взяла пистолет и пошла сзади.

– А вы, – приказала она служанкам, – приготовьте постели: если они лежат раненые, мы отнесем их сюда. Ну, пошли, да поскорей.

Минут через десять они увидели на земле обезображенный труп. Подстилка поглядела на него:

– Не знаю такого.

Они стояли среди смешанной с кровью грязи.

– А вот второй, – пнула хозяйка ногой еще один труп.

– Помню, помню, – сказал бандит. – Его в лоб убили.

Подстилка нагнулась и посмотрела повнимательней:

– Чистая работа. Видно, не впервые эта рука посылает людей в мир иной, не испортив им камзола.

Пять почти окоченевших уже тел лежала рядам. Кроме них, сколько ни искали, никого не нашли. Вдруг сзади кто-то спросил.

– Эй, друзья, вы чего ищете?

Это подошли Жандри и Кит. Кабатчица недружелюбно посмотрела на них:

– А вы здесь что делаете?

– Ну, голубушка, не надо сердиться. Вы знакомых разыскиваете? Если можем вам помочь, то всегда пожалуйста.

– Никто нам не нужен, – сердито ответила Подстилка.

Тогда Жандри отвернулся от нее и обратился к Жюгану. Тот все ему любезно рассказал.

– А вы, значит, провели покойникам поверку, и двое не отозвались? – спросил отставной сержант.

– Точно так. Не хватает Кокардаса и Паспуаля.

– Как ты сказал? Кокардаса и Паспуаля? Да это же мои друзья! Жаль, очень жаль, что с ними случилось несчастье. Ищите лучше: может, мы еще успеем им помочь.

– Я же ничего еще толком не знаю, – объяснил последний свидетель стычки. – Вдруг они просто ранены.

– Если ранены, то могли и отползти.

Готье Жандри взял у Пинто фонарь и принялся тщательнейшим образом обшаривать все близлежащие кусты. Он бы дорого дал, чтобы увидеть там мертвые тела Кокардаса и Паспуаля… или хотя бы одного из них! Вскоре надежды его рухнули. Тогда отставной сержант, тщательно пытаясь изобразить волнение, произнес похвальное слово своим мнимым друзьям. Он только что не проливал слезы об их безвременной кончине!

Подстилка с разбойниками обшаривали другую сторону дороги. Вдруг бандит воскликнул:

– Я понял!

– Понял, так говори скорее, – сурово сказала кабатчица.

– Мы их ранили, а те дамочки, которых они защищали, их не бросили – взяли с собой и отвезли в Париж. Нет здесь никого.

– Пожалуй, что так, – сказала Подстилка, немного подумав. – Обидно – лучше б я сама за ними поухаживала.

Она умолчала, почему именно ей обидно: раненые заплатить не смогут.

Готье Жандри присоединился к общему мнению, но с оговоркой – слишком уж хотелось ему принять желаемое за действительное:

– Может, он и прав, только они, небось, все равно в дороге умерли.

С ним тоже согласились, и все общество направилось обратно к «Клоповнику». По пути Жандри не переставал оплакивать друзей. У дверей кабака он распрощался с Подстилкой и пообещал ей все разузнать, а, разузнав, немедленно рассказать. Они с Китом удалились, смахивая с глаз слезы.

Итак, пока Кокардас с Паспуалем в самом добром здравии вкушали все возможные сласти стола и ложа, над ними произносилась надгробная речь. Повстречай они Готье Жандри, они бы пропели по нему не такую отходную…

X

У ПОДСТИЛКИ

– Эх, лысенький, – говорил Кокардас своему другу, выходя из ворот Ришелье. – Хороший вечерок, ничего не скажешь!

– Вечер любви! – вздохнул Паспуаль: сердце его всегда пламенело.

– Ты, Амабль, не человек, а фитиль! Хотя мы и правда идем в храм любви – тамошние дамочки очень не прочь порезвиться, дьявол меня раздери.

– Но в нашем возрасте…

– Что ты мелешь?! Твоя мамаша родила тебя ничуть не раньше, чем моя, а я чувствую себя сильным и юным!

– Пожалуй, мой благородный друг… Я тоже юн… сердцем. А вот твое, пожалуй, давно захлебнулось в вине.

– Ну уж нет, малыш! Тем благородный человек и отличается от всяких прочих, что умеет пить. Только молодые дурачки да старые развалины тратят время на комплименты девушкам. Да это же просто помешательство какое-то!

Паспуаль с жалостью смотрел на гасконца.

– А ведь у тебя перед глазами есть совсем другие примеры, – заговорил он ласково и проникновенно. – Разве Лагардер не способен перевернуть весь мир ради своей любимой? Разве маркиз Шаверни не сгорает от любви к мадемуазель Флор? Во всем нашем доме одна Хасинта и слышать не хочет о браке.

– А ты бы сказал ей об этом два словечка.

– Я еле успел сказать одно, как получил хорошую пощечину от ее прекрасной ручки… и это еще счастье!

– Вот как! – рассмеялся гасконец. – Поговори с ней еще раз. Терпением, дьявол меня раздери, всего достигнешь!

– Видишь ли, она сама не очень терпелива, во второй раз одной пощечиной я уже не отделаюсь. А мы бы с ней были славная пара.

– А может, оно и к лучшему, голубь мой? Слишком она молода и хороша для такой старой обезьяны. Как бы с тобой, брат Амабль, беды не случилось.

– Ну, ты не говори! – живо возразил нормандец. – Хасинта достаточно сильна, чтобы отбиться от всяких там…

– Дьявольщина! Да ты, бедняжка, заговорил как старый муж! Нет, лысенький, мы не из такого теста сделаны. Союз между Кокардасом и Паспуалем лучше любого брачного союза!

– Многих радостей ему не хватает… – вздохнул Паспуаль.

– Просто ты не умеешь их видеть, вот что я тебе скажу. А по мне так нет лучше жены, чем Петронилья: всегда молчит, никогда не обманет, да и работа в руках горит. И потом, голубь мой, мы с тобой слишком многих оставили вдовами, чтобы самим обзавестись женами.

– У каждого свои мысли. Мы с тобой друзья, но тут я с тобой расхожусь.

– И напрасно, дьявол меня раздери! Впрочем, нам ведь еще не сегодня жениться.

– Как знать, Кокардас? Бывает, сердце заговорит в такой миг, что ты и не ждешь…

– Нет уж, мое наверняка промолчит, будь спокоен! А какого ж дьявола ты вчера терялся? Мадемуазель Сидализа – чем не госпожа Паспуаль?

<

Содержание:
 0  вы читаете: Кокардас и Паспуаль : Поль Феваль-сын  1  I САД КОКНАР : Поль Феваль-сын
 2  II В КЛОПОВНИКЕ : Поль Феваль-сын  3  III ГЛАВА С ХОРОШИМ НАЧАЛОМ, ПЛОХИМ ПРОДОЛЖЕНИЕМ И СОВЕРШЕННО ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫМ КОНЦОМ : Поль Феваль-сын
 4  IV ХИТРАЯ МЕХАНИКА : Поль Феваль-сын  5  V ЖЕНСКАЯ ДРАКА : Поль Феваль-сын
 6  VI БЕРРИШОН МЕЧТАЕТ О ШПАГЕ : Поль Феваль-сын  7  VII СЛАДКИЙ МИНДАЛЬ : Поль Феваль-сын
 8  VIII ПОСЛЕ ПИРА : Поль Феваль-сын  9  IX НОЧНЫЕ РОЗЫСКИ : Поль Феваль-сын
 10  X У ПОДСТИЛКИ : Поль Феваль-сын  11  XI МАТЮРИНА : Поль Феваль-сын
 12  XII ЛОВУШКА : Поль Феваль-сын  13  XIII ТАЙНА МОНМАРТРСКОГО РВА : Поль Феваль-сын
 14  XIV ОТВАЖНАЯ ДЕВУШКА : Поль Феваль-сын  15  XV НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ : Поль Феваль-сын
 16  ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПОВСЮДУ ГОРБУНЫ : Поль Феваль-сын  17  II МАСКАРАД : Поль Феваль-сын
 18  III НЕОБЫЧНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ : Поль Феваль-сын  19  IV ГДЕ КОКАРДАС РАЗВОДИТСЯ С ПЕТРОНИЛЬЕЙ : Поль Феваль-сын
 20  V ОСИНОЕ ГНЕЗДО : Поль Феваль-сын  21  VI ЗАМЫСЛЫ БЛАНКРОШЕ : Поль Феваль-сын
 22  VII БИТВА У МОНМАРТРСКИХ ВОРОТ : Поль Феваль-сын  23  VIII ТОТ, КОГО НЕ ЖДАЛИ : Поль Феваль-сын
 24  IX КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ У КРАСНОГО МОСТА : Поль Феваль-сын  25  X КАФЕ ПРОКОП : Поль Феваль-сын
 26  XI НЕОСТОРОЖНАЯ БОЛТОВНЯ : Поль Феваль-сын  27  XII НОВЫЕ СТРАНИЦЫ ДНЕВНИКА АВРОРЫ : Поль Феваль-сын
 28  I ДЕРЗКИЙ ПЛАН : Поль Феваль-сын  29  II МАСКАРАД : Поль Феваль-сын
 30  III НЕОБЫЧНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ : Поль Феваль-сын  31  IV ГДЕ КОКАРДАС РАЗВОДИТСЯ С ПЕТРОНИЛЬЕЙ : Поль Феваль-сын
 32  V ОСИНОЕ ГНЕЗДО : Поль Феваль-сын  33  VI ЗАМЫСЛЫ БЛАНКРОШЕ : Поль Феваль-сын
 34  VII БИТВА У МОНМАРТРСКИХ ВОРОТ : Поль Феваль-сын  35  VIII ТОТ, КОГО НЕ ЖДАЛИ : Поль Феваль-сын
 36  IX КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ У КРАСНОГО МОСТА : Поль Феваль-сын  37  X КАФЕ ПРОКОП : Поль Феваль-сын
 38  XI НЕОСТОРОЖНАЯ БОЛТОВНЯ : Поль Феваль-сын  39  XII НОВЫЕ СТРАНИЦЫ ДНЕВНИКА АВРОРЫ : Поль Феваль-сын
 40  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ КЛЯТВА ЛАГАРДЕРА : Поль Феваль-сын  41  II ЧЕРНЫЙ АЛМАЗ : Поль Феваль-сын
 42  III ПОСЛЕДНИЙ ВЫЗОВ : Поль Феваль-сын  43  IV ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ И ПРАЗДНИЧНОЕ УТРО : Поль Феваль-сын
 44  V КОРОЛЕВСКИЙ СУД : Поль Феваль-сын  45  VI СВАДЕБНЫЙ КОРТЕЖ : Поль Феваль-сын
 46  VII РАЗВЯЗКА ЦЕРЕМОНИИ : Поль Феваль-сын  47  VIII ВСЛЕД ЗА СЛУГАМИ – ГОСПОДИН! : Поль Феваль-сын
 48  I НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА : Поль Феваль-сын  49  II ЧЕРНЫЙ АЛМАЗ : Поль Феваль-сын
 50  III ПОСЛЕДНИЙ ВЫЗОВ : Поль Феваль-сын  51  IV ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ И ПРАЗДНИЧНОЕ УТРО : Поль Феваль-сын
 52  V КОРОЛЕВСКИЙ СУД : Поль Феваль-сын  53  VI СВАДЕБНЫЙ КОРТЕЖ : Поль Феваль-сын
 54  VII РАЗВЯЗКА ЦЕРЕМОНИИ : Поль Феваль-сын  55  VIII ВСЛЕД ЗА СЛУГАМИ – ГОСПОДИН! : Поль Феваль-сын
 56  Использовалась литература : Кокардас и Паспуаль    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap