Приключения : Исторические приключения : Королевские бастарды : Поль Феваль

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  3  6  9  12  15  18  21  24  27  30  33  36  39  42  45  48  51  54  57  60  63  66  69  72  75  78  81  84  87  90  93  96  99  102  105  108  110  111

вы читаете книгу

Париж, 50-е годы прошлого столетия. Здесь живут последние представители рода королевских бастардов Фиц-Роев. Одна из самых богатых семей вынуждена скрывать своих наследников от жестоких и атчных убийц и мошенников, пытающихся завладеть огромным состоянием Фиц-Роев. Совершаются жесточайшие убийства, составляются хитроумные планы. Кто законный наследник несметных богатств? Принц Жорж де Сузей? А может, его секретарь Альберт? И кто такие Клотильда де Клар и Лиретта, маленькая нищенка, проживающая в цирковом фургоне?

Нежная любовь Лиретты к Клеману, брачный контракт Клотильды и принца Жоржа, роковая любовь Альберта к мадемуазель де Клар находят кровавую развязку в особняке де Сузеев.

Пролог

ГОСТИНАЯ В ЧЕТЫРЕ ОКНА

I

НА УЛИЦЕ КУЛЬТЮР

Промозглым зимним вечером 1840 года в караульное помещение на улице Культюр-Сен-Катрин заглянул и попросил разрешения обогреться продрогший прохожий. Это был мужчина с простодушным, немного удивленным лицом. Потертую одежду прохожего почти полностью скрывал огромный передник, какие обычно носят подручные аптекарей, а из кармана, который сильно оттопыривался на животе, выглядывал объемистый пакет из плотной бумаги.

Человеку в фартуке охотно позволили погреться, и он пристроился у печки.

На улице пока лишь смеркалось, но в караульном помещении было темно, как ночью, поскольку ламп здесь еще не зажгли.

Вскоре незнакомец ушел, и никто не заметил, что сверток больше не оттягивает ему кармана.

На этой же улице в нескольких шагах от караульного помещения стоял за глухой стеной величественный и мрачный особняк, известный в округе как родовое гнездо Фиц-Роев. Последний герцог де Клар, он же – последний принц де Сузей, жил в нем недолгое время со своей супругой, с которой, по слухам, потом расстался.

Со дня их отъезда особняк пустовал, а уж после того, как умер старик-привратник, живший при доме, словно дворовый пес в конуре, никто вообще не видел, чтобы, заскрипев на петлях, отворились массивные ворота.

Зимой и летом крепкие ставни заслоняли веселый блеск оконных стекол; казалось, покинутый дом отбрасывает мрачную тень на весь квартал. Окрестные лавочники имели все основания жаловаться:

– У нас посреди улицы стоит склеп – прямо как на кладбище. Хоть бы уж продали этот дом или пустили туда жильцов. Там хватило бы места доброй дюжине семей. А еще в этом здании можно было бы открыть фабрику бронзовых изделий, то-то бы торговля шла бойко!

Так вот как раз напротив этого мрачного особняка, в узкой темной аллее и спрятался покинувший караульное помещение человек в аптекарском фартуке. Может, конечно, мужчина спасался под деревьями от дождя, поскольку в тот день лило, не переставая, но мы все же позволим себе заметить, что, укрывшись в глубокой тени, этот тип больше напоминал охотника, притаившегося в засаде.

Добавим еще, что человек в фартуке был не одинок: в соседней аллее, тоже узкой и темной, но начинавшейся чуть подальше, за особняком Фиц-Роев, прятался от дождя еще один мужчина. Он покуривал тоненькую сигарку; серая залоснившаяся шляпа, щегольски надетая набекрень, съезжала к уху с его прилизанных волос соломенного цвета, а редингот покроя «элегант» был так изношен, что мало чем отличался от старой ветоши. Различить все эти детали позволял свет фонаря, раскачивавшегося под порывами ветра прямо над головой незнакомца.

Но рассмотреть этого человека получше нам не удалось. Мужчина в аптекарском фартуке издалека подал ему знак, и оба они нырнули в темноту своих не слишком надежных укрытий.

Прошло минут пятнадцать, и из-за угла улицы Сент-Антуан показался мокрый зонт. Зонт этот – худо ли, хорошо ли – защищал от дождя скромного на вид немолодого человека, который вел за руку маленькую девочку.

Серая шляпа присвистнула и тихонько позвала:

– Эшалот!

Фартук свистнул в ответ и громко прошептал:

– Я здесь, Амедей! На своем посту – до последнего вздоха!

Мужчина и девочка под зонтом, проходя мимо караульного помещения, попали в полосу света, лившегося из окна: стражи порядка наконец зажгли лампу. Оказывается, девочка была вся в черном, немолодой человек – тоже. Прижавшись к отцу, малышка что-то лепетала, не обращая внимания на холод, от которого раскраснелись ее щечки.

Эшалот – уже знакомый нам мужчина в аптекарском фартуке – с младенческим простодушием залюбовался прелестным ребенком.

– Когда подрастет наш Саладен, он будет не хуже – а то и лучше, – пробормотал этот человек. – Стоп! Куда подевался Амедей? Боже мой! Да ведь это папаша Моран с малышкой Тильдой!

И Эшалот живо юркнул в густую тень.

Отец с дочкой как раз подошли к воротам особняка и остановились перед ними.

Вот тогда-то и случилось то, что можно счесть величайшим событием в истории квартала; событие это выманило бы на улицу всех окрестных лавочников, если бы только им было известно, что происходит.

Но улица была пуста, поскольку никто ничего не знал.

Папаша Моран, как назвал его Эшалот, передал зонтик малышке со словами:

– Будьте умницей-разумницей, мадемуазель Тильда, постарайтесь не промокнуть.

Глядя на Тильду, он вытащил из кармана два огромных ключа и одним из них тут же принялся отпирать ворота. Но дело застопорилось. Эшалот, который с жадным любопытством наблюдал за происходящим, резонно заметил:

– Да замок-то за столько лет небось проржавел насквозь!

В самом деле, дрожащая рука немолодого мужчины никак не могла повернуть в скважине ключ.

– Просто так тут не справишься, – бормотал тем временем Эшалот. – О, идея! Надо просунуть в головку ключа какой-нибудь штырь!

Будто услышав эту тихую подсказку, Моран вложил второй ключ в головку первого, нажал двумя руками на получившийся рычаг – и замок наконец сдался.

– Браво! – одобрил Эшалот. – Теперь давай отпирай маленький!

А Моран уже нащупывал вторым ключом скважину маленького замка. Тот не упрямился – открылся легко и быстро. Тяжелая створка ворот со стоном повернулась на массивных петлях. Образовавшийся проем зиял немой чернотой – точно вход в бездну.

– Пошли быстрее, – заторопил Моран девочку. – Времени у нас в обрез.

Но малышка вместо того, чтобы послушаться отца, в испуге отпрянула от ворот.

– Не пойду, я боюсь, – прошептала она.

– Чего ты боишься, глупышка? – ласково спросил Моран.

– Откуда я знаю? – пожала плечиками Тильда. – Привидений!

– Черт побери! – воскликнул Эшалот. – Место и впрямь в самый раз для призраков!

И он невольно вздрогнул, но тут же прибавил:

– Скажет тоже! Покойники – они ведь лежат! Так как же им ходить?!

Моран, явно обеспокоенный и встревоженный, схватил девочку за руку и потянул вперед. Тильда вскрикнула.

– Помолчи! – одернул малышку отец. – Нас даже не заметили, – шепнул он уже во дворе, вытирая под ледяным дождем потный лоб.

Но мы-то знаем, что Моран заблуждался. Как только ворота особняка затворились, из своего укрытия выбежал незнакомец в серой шляпе. Он был как раз из тех, кого обычно называют людьми подозрительного вида: претензию на элегантность теснила тут бедность, самодовольство уживалось в облике сей личности с пороком – в общем, перед нами был денди, но в грязи по самые уши. Париж изобилует подобными перлами, а на самом его дне таится абсолютнейшее из всех воплощений Дон-Жуана – уродливое, оборванное, но всегда победоносное и неотразимое.

Эшалот тут же двинулся навстречу своему товарищу и сердечно протянул ему руку:

– Как дела, Амедей? Мы ведь не виделись добрых три дня…

Симилор (такова была фамилия Амедея) снисходительно подал Эшалоту два пальца. Подумать только, этот оборванец был еще и в перчатках!

– Ты узнал его, это точно он? – осведомился немытый франт.

– Еще бы не узнать! – отозвался Эшалот. – Да он уже приходил сюда на рассвете, притащил деревянную кровать, матрасы и две корзины с вином и едой. А почему ты не спрашиваешь, как Саладен?

Симилор пожал плечами.

– Я доверил его тебе, ибо сейчас он нуждается в чисто физической опеке, а ты как раз для этого годишься. Меня волнует только его будущее. Когда дело дойдет до образования, я сам займусь малышом!

– Знаешь, где я его оставил? – спросил Эшалот.

– Понятия не имею. Какое мне дело? – пожал плечами Симилор.

– У тебя совсем нет отцовских чувств, Амедей, он же твой сын, пусть и незаконный, – с упреком проговорил Эшалот, – а я всего лишь его кормилица и опекун. Я оставил его в нежных объятиях городских властей, а ты вместо того, чтобы дымить сигарами, как паровоз, мог бы выделить мне несколько су на молоко. Тебе ли не знать, что я – не миллионер!

– Ах, вот ты о чем! – воскликнул Симилор. – Ну так записывай свои расходы, я потом все оплачу. Я не привык забивать себе голову всякими хозяйственными мелочами. И поговорим-ка лучше о деле: ты будешь стоять здесь до тех пор, пока не поступит нового приказа.

– Объясни хотя бы, что происходит, – взмолился Эшалот. – Неужели и впрямь Черные Мантии?!

Симилор поспешно зажал ему рукой рот.

– Несчастный! – воскликнул Амедей. – Разглашать такую тайну посреди улицы!

– Я же не нарочно! Вырвалось – и все! – пролепетал Эшалот.

– Ну так и быть, на первый раз прощаю, – смилостивился Симилор. – Но впредь будь осторожнее!!! – Интонацию Симилора можно передать лишь тремя восклицательными знаками. – Пойду загляну в «Срезанный колос», – продолжал он, – и скажу господину Тюпинье, что Моран с девочкой уже в доме. Господин Тюпинье дорожит моей дружбой, высоко ценя мои многочисленные таланты, хотя ему не всегда приятно, что дамы ко мне благосклоннее, чем к нему.

– Не так-то легко отыскать человека с твоими способностями, – сказал Эшалот с искренним и глубоким восхищением. – Ах, Амедей, если бы ты был хоть чуть-чуть подобрее ко мне, твоему лучшему другу, и к своему собственному сыну, которого я ращу…

Когда речь заходила о чувствах, Эшалот становился на редкость многословным, но, хлопнув приятеля по плечу, красавец Амедей резко оборвал его:

– В общем, стой здесь, дружок, и как только покажется карета, беги в «Срезанный колос» и спроси…

– Господина Тюпинье, ясное дело! – закивал Эшалот.

– Еще чего! – скривился его собеседник. – Меня, Амедея Симилора! Авторитет мой возрастает с каждым днем, усвой это наконец! Когда наша с тобой фамильярность станет уже совершенно неуместной, я дам тебе это понять, и мы перейдем на «вы».

Закончив свою речь, блистательный Амедей повернулся к своему другу спиной и направился в сторону бульвара.

Эшалот провожал Симилора восхищенным взглядом, пока оборванный денди не скрылся за углом.

– Одевается великолепно, – шептал Эшалот, меланхолично покачивая головой, – говорит – заслушаешься, фантазия безудержная, цвет волос самый модный – и никакой робости перед слабым полом. Истинный Адонис[1]! Такому не захочешь, а позавидуешь! М-да, жилет-то ослепителен, а вот в груди – пустота! Ни малейшей тяги к семье, к домашнему уюту. Впрочем, может оно и к лучшему, раз Амедей избрал стезю богатства и успеха. А вот мне никакая слава и никакие деньги.не заменят тихих радостей любви и дружбы, столь необходимых чувствительному сердцу. Мне дорог наш Саладен – и я вскормлю и взращу его!

Эшалот вернулся в караульное помещение. Пакет в плотной бумаге по-прежнему лежал в уголке на лавке. Эшалот взял его, осторожно приоткрыл сверху, как отгибают край у кулечка с перцем, – и тут же в свертке что-то зашевелилось и запищало.

– Заткнись, Саладен, замолчи, негодник, – с материнской нежностью проворковал Эшалот. – Нашел время пищать. Я ведь тебе поесть принес.

Эшалот вытащил из кармана своего передника рожок с молоком, и младенец, который до этого широко открывал рот, жадно ухватил его и начал сосать.

Итак, в свертке был Саладен, внебрачный сын Симилора и приемное дитя Эшалота.

Стражи порядка с любопытством столпились вокруг удивительной кормилицы.

Тем временем во дворе особняка Фиц-Роев господин Моран всячески пытался успокоить малышку Тильду, но девочка все плакала и плакала, не в силах преодолеть тех мучительных детских страхов, которые легко разгоняет веселый дневной свет. Собственно, вокруг не было ничего такого, что могло бы напугать ребенка. Заросший травой двор напоминал лужайку; справа от ворот стоял домик привратника, слева – конюшни, а прямо перед вошедшими возвышался сам особняк, крыльцо которого так густо оплетал сухой плющ, что даже не было видно ступенек.

Моран исчез в привратницкой и долго что-то искал впотьмах под горький плач дрожавшей от ужаса девочки. Наконец на полу возле камина Моран обнаружил большой вожделенный фонарь; чиркнув спичкой, отец Тильды зажег его и осветил совершенно пустую, без всякой мебели, комнату.

Малышка примолкла, но по-прежнему прижималась к отцу, обводя диковатым, испуганным взглядом незнакомое помещение.

– Видишь, нет здесь никаких призраков, – сказал Моран со слабой улыбкой.

– А в темноте были! – ответила Тильда.

Выйдя из привратницкой, Моран шагнул под дождь, который лил все сильнее. С раскрытым зонтиком в одной руке и с зажженным фонарем в другой мужчина направился к дому. Маленькая Тильда, уцепившись за полу отцовского пальто, семенила за Мораном. Девочка то и дело спотыкалась о пучки увядшей травы, покрывавшей двор. Добравшись до крыльца, отец и дочь раздвинули сухие плети плюща и поднялись по шатким скрипучим ступеням. Старик, выбрав нужный ключ из большой связки, висевшей у него на поясе, отпер входную дверь, и в следующий миг они очутились в темной сырой передней. Здесь было пусто, лишь у порога что-то белело. Вглядевшись, девочка в ужасе вскрикнула.

На полу лежал скелет левретки. Оказалось, что время – великолепный препаратор: его произведение красовалось теперь на черно-белых плитках в двух шагах от входа.

– Нужно бы убрать Цезаря с дороги, – спохватился Моран.

Он закрыл зонт, поставил фонарь на пол и перенес несчастного Цезаря в угол потемнее.

– Не капризничайте, мадемуазель Тильда, – сказал Моран дочери. – Умниц-разумниц Цезарь никогда не обижал. Он был очень доброй и красивой собакой. Правда, потрепал однажды снегиря мошенника Жафрэ. Наверное, Жафрэ его здесь и запер… Сколько же воды утекло с тех пор, Господи Боже мой!..

Моран поднял фонарь и стал неспешно подниматься по лестнице. Фонарь осветил его лицо, и тут выяснилось, что этому мужчине не так уж много лет; вот только походка у него была тяжелая, стариковская. Лицо же его было кротким и вместе с тем упрямым, а вот глаза казались чуть-чуть безумными.

Маленькая Тильда, по-прежнему дрожа от страха, поднималась следом за отцом. Она больше не жаловалась, но по ее умненькому личику было видно, до чего ей не по себе в пустом заброшенном доме.

Дом и впрямь казался мертвым, и о безнадежном отчаянии этого покинутого жилища красноречивее всего свидетельствовали останки Цезаря, верного друга хозяев.

Девочка и ее отец миновали анфиладу комнат – нежилых, без мебели, с клочьями обоев на стенах, – оставляя за собой цепочку следов на толстом слое пыли, покрывавшем пол. Несмотря на запертые ставни, по комнатам гулял ветер, врываясь в дом сквозь разбитые стекла. Двери же в этом царстве запустения были гостеприимно распахнуты настежь, позволяя беспрепятственно продвигаться вперед.

На втором этаже, в четвертой по счету комнате господин Моран наконец остановился перед первой закрытой дверью. Ища нужный ключ в своей связке, он ласково сказал дочери:

– Тут вам не будет страшно, мадемуазель Тильда! Вас обогреет добрый огонек, а если вы мне улыбнетесь, то получите даже пирожное.

Он распахнул дверь. К великому сожалению, слабый свет фонаря не позволял толком разглядеть новую комнату, а она между тем ничуть не походила на все те помещения, которые только что миновали наши друзья. Комната эта оказалась просторной гостиной в четыре окна с мрачноватыми, но очень эффектными шторами. Вдоль стен, отделанных изумительными резными панелями, выстроились старинные высокие стулья. Из потускневших золоченых рам смотрели потемневшие от времени портреты, а над ними в лепных картушах красовались гербы, которые, впрочем, едва можно было различить в тусклом мерцании фонаря, явно не способного разогнать тьму.

В глубине гостиной виднелось венецианское зеркало в тяжелой узорной раме, а под ним в огромном беломраморном камине едва теплился обещанный «добрый огонек», который еще совсем недавно наверняка горел весело и ярко.

От каждого предмета в этой комнате веяло величием прошлого, и тем более странно смотрелись среди былого великолепия две вещи нашего века: плохонькая кровать красного дерева, будто доставленная из дешевого магазина на улице де Клери, и такой же жалкий столик на одной ножке, тоже сделанный из красного дерева и отмеченный печатью неизбывного мещанства. На столике вошедшие увидели поднос с чайником, чашки, блюда с холодной дичью и пирожными, графин и несколько бутылок.

Как только господин Моран переступил порог этой гостиной, живо напомнившей о давних временах, лицо его стало благоговейным. Очутившись в комнате, он медленно перекрестился – словно стоял под сводами храма.

– Ну что, плутовка, нравится тебе здесь? – спросил Моран Тильду.

Девочка смотрела вокруг широко раскрытыми главами – удивленными, но отнюдь не восторженными. Мысленно она одобрила лишь блестящее дерево кровати и столик. А на пирожные малышка даже не взглянула.

Господин Моран подхватил дочь на руки и усадил в необъятное кресло, где она исчезла, будто крошечный жаворонок, которых, бывало, подавали на пиршественный стол на серебряных блюдах размером с рыцарский щит; таковы были вкусы наших пращуров. Господин Моран пододвинул кресло к столику, подсластил вино в стакане и предложил девочке пирожные.

– Перекуси, если проголодалась, пока я займусь делом, – проговорил он.

И засучив рукава, Моран и впрямь принялся за работу.

Перво-наперво он подбросил в камин дров, и огонь ярко и весело вспыхнул. Затем Моран взялся за веник и тщательно подмел паркет, а потом вытер пыль с мебели. Лоб его блестел от нота, но Моран этого не замечал; он трудился и тихонько бормотал себе под нос:

– Приятно полюбоваться гербом де Клар! Откуда малышке знать, что такое золотое солнце на лазоревом поле? Однако она здесь у себя дома, с портретов на нее взирают ее предки. А мне вот стыдно смотреть на них… Ведь потомки королей нынче недорого стоят!..

Мужчина горько рассмеялся и принялся застилать кровать, подняв тяжелый матрас с легкостью, свидетельствовавшей о недюжинной силе, которую никак нельзя было заподозрить в этом худом изможденном теле.

– Фиц-Рой, Фиц-Рой, – бормотал он прерывающимся от волнения голосом, – это же значит «сын короля»! Вот какая у нас с Тильдой фамилия. Чего ж ей, спрашивается, бояться в доме своих предков? А я даже места привратника, чтобы заработать ей на хлеб, не мог найти. «Сын короля»! Фиц-Рой! А когда-то мы были богаты, были могущественны!

Моран зажег свечи в шандалах и в люстре, и в гостиной, словно выйдя из нарядных рам, заулыбались великолепные сеньоры, опирающиеся на шпаги, и прекрасные дамы – одни с розами, другие – с веерами в руках. Все ожило, как только комнату залил золотистый вечерний свет; засверкала парча обивки, а ясное солнце на гербе, повторявшееся на стенах и стульях, казалось, весело встряхнуло яркой гривой своих лучей. Завел Моран и великолепные стенные часы; стрелки он поставил, сверившись со своей бедной серебряной луковицей: ровно восемь.

Покончив с уборкой, господин Моран стряхнул пыль с одежды и, обведя взглядом гостиную, воскликнул:

– Все как в прежние времена! Можете приезжать, господин герцог!

Только теперь этот человек вспомнил о девочке и, увидев, что она так и не притронулась ни к подслащенному вину, ни к пирожным, рассердился и довольно грубо сказал:

– Почему же ты ничего не съела, дурочка?!

На глаза испуганной Тильды навернулись слезы.

– Холод здесь до костей пробирает, – пожаловалась она, – пойдем быстрее домой, у нас на чердаке так уютно…

Как раз в это самое время в караульном помещении на улице Культюр Эшалот вытащил опустевший рожок из «клювика» насытившегося Саладена. Стражам порядка, которые с любопытством окружили мужчину с младенцем, Эшалот добродушно говорил:

– Понятное дело, коли оставил я свой пакет на милость господ караульных, то должен был бы предупредить господина капрала. Не дай Бог, сел бы кто ненароком на моего мальца, а он ведь живой…

– Распищался, как мышь, безобразник! – прервал его капрал. – У нас что тут, приют?

Эшалот между тем старательно закалывал пакет булавками, от которых бумага уже вся была в крошечных дырочках.

– Отверстия – это чтобы дышал, – пояснил опекун Саладена. – И должен вам сказать, что малыш, которого вы сейчас видите перед собой, станет однажды маркизом или герцогом – такая уж у него судьба, и бумаги есть соответствующие, а хранятся они в тайнике, потому как большие беды выпали на долю несчастных предков этого карапуза. И есть злые люди, мечтающие о том, чтобы омрачить юные дни молодого господина; негодяи предлагали мне целое состояние, лишь бы я добавил три капли крысиного яда ему в молоко, но я скорее умру, чем…

Служивые – они все в душе романтики, вот и слушали Эшалота, затаив дыхание. Однако капрал строго спросил:

– А вы-то сами чем занимаетесь, любезный? Вид ваш не внушает большого доверия.

Эшалот, уложив аккуратно зашпиленный пакет в карман на животе, ответил:

– Я вскармливаю Саладена, вожу дружбу с господином Симилором, с которым мы – как Орест и Пилад[2], а кроме того, без малейшего урона для своей чести занимаюсь еще кое-какими секретными делами.

Знаменательные эти слова Эшалот произнес с самым скромным видом. Присутствующие переглянулись, а капрал, постучав пальцем по лбу, шепнул:

– Похоже, он говорит правду.

Все рассмеялись. Это очень обидело Эшалота. Простодушно-удивленное лицо его выразило живейшее негодование, и он уже собрался ответить с видом глубоко оскорбленного достоинства, но тут на улице послышался стук колес.

Эшалот со всех ног бросился к дверям.

– Меня призывает долг, – обернувшись, заявил он, – а на вас я зла не держу: вам не понять моих забот и тревог! Счастливо оставаться! Если я вдруг опять окажусь в здешних местах, непременно загляну поприветствовать вас от имени Саладена – очень ему пришелся по сердцу ваш уютный уголок.

Стоило Эшалоту выскочить на улицу, как господа караульные в один голос спросили:

– Что это за птица?

И капрал снисходительно проронил:

– Ясно только, что не государственный преступник!

Колесами стучала вместительная карета, запряженная четверкой лошадей. Она остановилась у особняка Фиц-Роев, и кучер крикнул:

– Отворяй ворота!

Эшалот к тому времени уже успел занять свой наблюдательный пост в аллее напротив дома.

Ворота медленно распахнулись. Экипаж въехал во двор, где его встретил господин Моран с фонарем в руке.

Лакей в темно-коричневой ливрее спрыгнул с запяток, двое других слуг в таких же ливреях выбрались из кареты и с немалым трудом извлекли из нее бледного как смерть и, видимо, больного человека.

Ему-то и поклонился с величайшим почтением Моран.

– Приветствую вас, господин герцог, добро пожаловать в ваш дом, – проговорил отец Тильды.

Больной ответил ему едва заметным кивком.

Моран присоединился к слугам; все вместе они водрузили матрас, на котором лежал герцог, на носилки и, подхватив их, стали подниматься по ступенькам крыльца.

Малышка Тильда фонарем освещала им путь.

II

ВХОДИТЕ, МАДАМ!

Кучер тем временем закрыл ворота.

Их створки захлопнулись, и из кустов вынырнул ошеломленный Эшалот. С минуту смотрел он на запертые ворота, не в силах опомниться от изумления, а затем воскликнул:

– Хорошо быть ловкачом, я всюду успел, все увидел, но что это значит – хоть убей, не понимаю! Есть в мире, друг мой Саладен, такие тайны, в которых и сам черт не разберется! Нам вот, к примеру, известно, что породили тебя на свет Амедей и Ида, которую я почтительнейше обожал до самой ее безвременной кончины! И что же? А то, что твой распрекрасный отец оказывается вдруг среди этих людей, и ты получаешь право на богатое наследство. В основе любой тайны лежат деньги, но если неумело ими воспользоваться, то найдешь не счастье, а погибель. Ну, бежим отчитываться. Увидишь, какая каша заварится сейчас в «Срезанном колосе»!..

И Эшалот, которого не страшила никакая грязь, пустился со всех ног к Королевской площади.

Пустынную улицу Культюр все поливали и поливали струи ледяного дождя. Тускло светились витрины маленьких магазинчиков; заглянув в любой из них сквозь стекло, можно было увидеть такую картину: за прилавком застыла барышня, нет ни одного покупателя, а за приоткрытой дверью, в жилой комнате стеснились вокруг едва тлеющего камелька остальные домочадцы.

Говорят, что и в околотке Марэ можно заработать торговлей немалые деньги, но окружающая скудость убеждает скорее в обратном.

Зато известно, что жители Марэ настолько же любопытны, насколько унылы, и если бы отыскался благодетель, который взял бы на себя труд взорвать толщу серой скуки, царящей в этом несчастном квартале Парижа (кажется даже, что он и не в Париже вовсе, а в доброй сотне лье от него), ну так вот, возьми кто-нибудь на себя труд приоткрыть дверь каждого дома и сообщить его обитателям потрясающую, таинственную новость: мол, в вечерних сумерках живые вошли в мертвый дом! – тогда никто не испугался бы ни холода, ни дождя, и улицу мгновенно запрудила бы огромная толпа, словно опять началась революция. Из глубин темных переулков потекли бы люди-муравьи, пропахшие затхлой плесенью, шумливые, болтливые, но невольно умеряющие свое возбуждение, поскольку им неуютно на улице и непривычен свежий воздух.

Я уже видел такое, когда в Париже гремели пушки, видел в праздничный день и в день битвы; такое было, когда сообщили о часе появления хвостатой звезды, и еще тогда, когда первая весть о деле Тропмана всколыхнула даже тех горожан, которым не по карману даже самая дешевая газетенка. Так вот, в те дни казалось, что ни в одном районе Парижа не живет столько народа, сколько в нашем обычно пустынном квартале Марэ. Мне пришлось наблюдать, как разом распахивались все окна домов – на всех этажах, сверху донизу, выставляя на всеобщее обозрение неописуемую коллекцию мужских, женских, детских голов, настолько причудливую и неправдоподобную, что даже журнал «Вокруг света» не решился бы воспроизвести ее на своей гравюре.

Но в обычное время весь этот людской муравейник ведет себя тихо, мирно, скромно, можно сказать, ханжески, как будто железный закон, требующий от граждан соблюдения благопристойности и преследующий беспорядки, сковал именно квартал Марэ, который дремлет, скучая, между шумной площадью Бастилии, веселой страной школяров и вечной суетой Бульваров.

«Счастье приходит во сне», гласит пословица, но чтобы не упустить его, нужно пробудиться. Я не знаю, какая хвостатая звезда, какая революция и какое судебное дело взволновало бы улицу Культюр больше, чем загадка, вот уже много лет не дающая покоя здешним умам: почему пустует этот огромный дом, бросая изо дня в день, с утра до ночи, вызов всеобщему неутолимому любопытству?

И вот – ну надо же! – ключ к разгадке только что прокатил по улице в виде кареты, запряженной четверкой лошадей, и никто, никто этого не заметил! Вечно закрытые ворота (сколько любопытных взглядов обычно скользят по ним), распахнулись – и никто, никто не узнал об этом! Бестолковые караульные даже не подумали разослать повсюду своих людей, чтобы те, трубя в рожки, оповестили о сенсационной новости всех и каждого! Экипаж, запряженный четверкой лошадей, въехал во двор, тяжелые створки ворот опять сомкнулись, и тайна осталась неразгаданной. Из-за холода, дождя, дремотной лени зимнего вечера ни один обитатель и ни одна обитательница улицы Культюр не узнали, что счастье было совсем близко! Шарада, загадка, ребус могли разрешиться! И еще можно было бесплатно поглазеть на развязку душераздирающей драмы – а драма эта была, между прочим, поинтереснее тех, что показывают в театре за деньги.

На колокольне храма Святого Павла пробило девять, и жители Марэ еще немного посуетились, запирая на замки и засовы последние открытые лавочки. Монотонно и непрерывно лил все тот же ледяной дождь, и ничто не говорило о трагедии, происходившей за глухими стенами особняка Фиц-Роев. Этим вечером, как, впрочем, и всегда, он, казалось, спал подобно всем другим домам…

В просторной гостиной с четырьмя окнами на убогой кровати без балдахина и без полога, поставленной поближе к камину, лежал больной, которого привезли в карете. Возле кровати на ночном столике стояла открытая шкатулка; она была пуста.

Люстру погасили, без сомнения, по приказу больного, а шандалы затенили выцветшими ширмами.

Герцог лежал в полумраке.

Этот человек был еще молод; густые темные кудри, разметавшиеся по белоснежной подушке, подчеркивали бледность его надменного воскового лица с правильными чертами. Иссушающая, неправдоподобная худоба невольно наводила на мысль о близкой кончине больного.

Опущенные углы рта и поджатая нижняя губа говорили о том, что герцога снедает мучительная тревога, но глаза его, окруженные синевой и казавшиеся от этого еще больше, были спокойны, как стоячая вода.

Умирающий (ибо нам трудно назвать его иначе) носил имя Вильям Генри Фиц-Рой Стюарт герцог де Клар, принц де Сузей. Ему не было еще и тридцати. Герцогом де Кларом он стал лишь несколько месяцев назад, после того, как умер пэр Франции, носивший этот титул и являвшийся главой знатного семейства, предки которого перебрались во Францию после падения короля Якова Стюарта[3], чьим незаконнорожденным сыном был первый Фиц-Рой.

Прошло уже не менее получаса с тех пор, как его светлость герцога де Клара пронесли по запущенным комнатам и опустили на кровать. Он лежал неподвижно, устремив в пространство взор широко раскрытых глаз.

Слуг отослали, и в гостиной оставались только господин Моран и маленькая Тильда.

Не в силах совладать ни со своим страхом, ни с любопытством, Тильда спряталась за штору самого дальнего окна и испуганно выглядывала из своего укрытия.

Начали бить висевшие на стене часы. Искорка жизни вспыхнула в мутных зрачках больного. Он принялся считать удары: девять!

– Время! – проговорил герцог замогильным голосом, от звука которого вздрогнули и девочка за шторой, и мужчина в кресле.

Это были первые слова, произнесенные герцогом де Кларом, принцем де Сузеем.

– Она вот-вот придет – ждать недолго, – добавил он.

Моран встал и приблизился к кровати, смиренно и печально глядя на герцога; тот посмотрел на отца Тильды ласково и благосклонно.

– Кузен, – заговорил больной, – я много страдал и скоро умру, но это не оправдывает меня. Я стыжусь, что смел позабыть о вас.

– Принц, – ответил Моран, с почтительной нежностью целуя бледную руку больного, – вы ничего мне не должны и я ни на что не жалуюсь.

– Все так, Стюарт, но мы в родстве, а вы совсем не богаты, – прошептал герцог. – Когда я был ребенком, вы любили меня.

– Люблю и теперь, принц, люблю от всего сердца! – вскричал его собеседник.

– Надеюсь, что так, – вздохнул больной. – У вас, кажется, дочка, Моран? – спросил он.

Малышка Тильда еще плотнее завернулась в штору, а ее отец ответил:

– Да, слава Богу, дочка, принц. Кроме нее у меня больше никого не осталось на свете.

Задумавшись, умирающий опустил тяжелые темные веки.

– Она будет богатой, – прошептал он снисходительно. – Она Стюарт де Клар, как и я. Я хочу, чтобы она жила, как подобает всем представителям нашего рода.

И уже громче произнес:

– У меня ведь тоже есть сын!

– Да, я знаю, кузен, – кивнул Моран и хотел добавить что-то еще.

Но больной остановил его слабым движением руки и едва слышно спросил:

– А есть ли у меня сын?

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Больной закрыл глаза; он тяжело, с трудом дышал. Но через секунду герцог повторил:

– Есть ли у меня сын? – И обратился к Морану: – Кузен, сколько минут прошло после девяти?

Моран обогнул ширму, посмотрел на часы и ответил:

– Пять…

– Она опаздывает, – пробормотал больной, – а я слабею…

– Может, выпьете капельку вина, принц? – предложил Моран.

– Нет, благодарю… – прошептал умирающий. Его губы продолжали медленно шевелиться, но с них не слетало больше ни звука.

Морану показалось, что герцог зовет доктора.

– У нас тут есть по-соседству врач, – торопливо произнес отец Тильды. – Про него говорят, что он и святой, и ученый, зовут его Абель Ленуар, но я его никогда не видел.

Имя врача подействовало на больного, точно удар хлыста. Герцог резко приподнялся на постели, и бледное лицо его исказилось столь ужасно, что бедняжка Тильда прижалась к стене и тихонько вскрикнула от страха.

– Простите меня, – залепетал Моран, – я не хотел…

– Есть ли у меня сын? – спросил больной в третий раз, без сил откинувшись на подушки.

В следующий миг он вновь осведомился:

– Сколько минут прошло после девяти?

– Восемь, – сообщил Моран.

– А вы позаботились, чтобы садовая калитка была открыта? – заволновался больной.

– Да, принц, позаботился, – успокоил его отец Тильды.

– Восемь минут, – повторил больной, – а ведь я написал ей, что умираю…

Он замолчал и прислушался.

– Что это? – внезапно вздрогнул герцог. Моран насторожился, но в доме было тихо.

– Вам можно и не слышать, вы ведь не умираете, – с угрюмой улыбкой сказал герцог де Клар. – Идите, но только не в соседнюю комнату. Лучше спуститесь на первый этаж. Я не хочу, чтобы кто-нибудь присутствовал при нашем разговоре.

– Но если вам что-то понадобится… – попытался возразить Моран.

У камина висел шнурок звонка и герцог де Клар потянулся к нему, показывая, что в случае нужды сможет вызвать кузена в гостиную.

Моран вышел, и Тильда, вырвавшись из своей тюрьмы, быстро помчалась за ним.

Оставшись в одиночестве, его светлость герцог де Клар вновь прислушался, и хотя вокруг по-прежнему царила гробовая тишина, он, возвысив голос, произнес:

– Войдите, мадам!

И тут же дверь, располагавшаяся напротив той, за которой скрылся Моран, отворилась.

III

АНЖЕЛА

На пороге стояла женщина; замерев, она оглядывала гостиную. Посетительница была высока, стройна и удивительно грациозна; узкое облегающее платье подчеркивало изящество ее фигуры. И хотя черная кружевная вуаль скрывала лицо женщины, в угрюмой сумрачной комнате вдруг повеяло счастливым дыханием молодости и красоты.

«Венере не спрятаться, – говорил латинский поэт, – богиню ты узнаешь сразу, ее выдаст походка, обнаружит прелесть движений». Не утаить и совершенства Божьего творения. Спрячьте розу – и ее тут же найдут по аромату.

Но в стихах Виргилия Венера идет, и ее узнают по божественной поступи, а эта женщина застыла в проеме двери, и неодолимое очарование источает сама ее неподвижность.

– Анжела! – прошептал больной; в глазах его затеплилась жизнь, щеки порозовели. – Подойдите ко мне. Я благодарен вам за то, что вы откликнулись на мой зов.

Не проронив ни слова, бесшумным легким шагом женщина пересекла комнату. Так ходит на бархатных лапах пантера, существо восхитительное и пугающее. Герцог, вздрогнув, замер, как замирают дети, страстно мечтавшие о чудесной игрушке и вдруг увидевшие ее перед собой.

Женщина остановилась у изголовья мужа (ибо это и была принцесса де Сузей, герцогиня де Клар), остановилась на том самом месте, где только что переминался с ноги на ногу Моран.

Она не произнесла еще ни единого слова, но каждое ее движение говорило, какая мучительная тревога терзает ее душу.

– Анжела! – повторил больной так, словно, произнося это имя, он испытывал и величайшее счастье, и несказанную муку; казалось, звуки эти и воскрешали герцога, и убивали. – Подойдите поближе.

Женщина послушно шагнула к изголовью кровати.

– Дайте мне вашу руку, – прошептал больной.

С той же покорностью женщина исполнила его просьбу, но, когда герцог хотел поцеловать пальцы жены, она отдернула руку, простонав:

– Не делайте этого, ваша светлость!

Он ответил ей голосом, полным мольбы:

– Разве вы не видите, что я умираю?

Черный муар платья и кружевная вуаль затрепетали.

– Я хотела бы, – прозвучал низкий певучий голос, – отдать свою жизнь – лишь бы продлилась ваша.

Губы де Клара искривила недоверчивая улыбка.

– Став вдовой, вы будете свободной, – прошептал он.

Женщина опустила голову и не проронила ни слова.

– Я хочу вас видеть. В последний раз, – произнес герцог.

Она подняла вуаль.

Будто поток ослепительного света хлынул в угрюмую комнату: облако золотых волос удивительного оттенка, что холодят и обжигают губы, стоит приникнуть к ним в поцелуе, высокий, по-девичьи чистый лоб и женский взгляд, вкрадчиво-пронзительный, будто дамасский клинок, в матовой стали которого искрят крупинки золота, прямой нос с красиво очерченными ноздрями, строгий рот, намекающий на чарующую улыбку, гибкая длинная шея – и вдобавок какая-то дивная, неуловимая прелесть цветения, уже щедрого, но еще юного, расточающего сокровища первых своих ароматов.

Возраст? Старшему из сыновей герцогини давно исполнилось двенадцать, но совершенной красоте сопутствует чудо вечной молодости. А эта женщина была «хороша до безумия», как сказал принц де Сузей, когда не был еще герцогом де Кларом и увидел ее в первый раз.

В ее внешности сочетались все типы красоты – от строгой до смешливой и пикантной; Анжела могла быть горделивой и приветливой, холодной и улыбчивой, высокомерной и нежданно покорной, в ней было все, вплоть до мягкой услужливости, которой от нее, казалось, невозможно было ожидать.

Женщина подняла вуаль, и две слезы скатились с длинных ресниц на побледневший бархат щек.

Герцог тихонько застонал; мучительная радость, которую он испытывал при виде Анжелы, была выше его слабеющих сил, и он невольно прикрыл глаза.

– Вы прекраснее самых счастливых воспоминаний! – сказал больной растроганным, восторженным голосом. – Я часто упрекал себя за свою безумную любовь к вам. Но как можно вас не боготворить?

На мгновение он умолк.

– Вы ведь страдали, Анжела, – проговорил он, вновь вглядываясь в ее лицо.

– Да, – отозвалась женщина, – страдала и, уверяю вас, страдаю до сих пор.

– Станет ли ваша боль меньше, если я прощу вас, лежа на смертном одре? – тихо спросил герцог.

Быстрым, я сказал бы, молниеносным движением Анжела склонилась к руке мужа и поцеловала ее. Больной, чьи силы иссякали, не выдержал сердечного волнения; на глазах его выступили слезы.

– Если бы вы мне доверились, как бы мы были счастливы! – с трудом проговорил он. Язык уже отказывался ему повиноваться…

Женщина распрямилась, как пружина; лицо ее стало гордым и суровым.

– Я никогда не обманывала вашу светлость, – холодно отчеканила она, – и если принимаю ваше прощение с благодарностью, то лишь потому, что невольно принесла вам несчастье, но, поверьте, непреднамеренно.

Больной снова закрыл глаза.

– Мой сын жив? – прошептал он минуту спустя.

– Жив, – кивнула Анжела.

– А ваш? – осведомился больной.

– Жив! – резко бросила женщина.

Ответ на оба вопроса был одним и тем же, но как различалась интонация!

Безнадежная грусть камнем легла на сердце герцога де Клара.

– Я позаботился о судьбе вашего сына, мадам, – тихо проговорил он.

– Я ничего для него не просила! – надменно ответила Анжела.

– Верно! – горько вздохнул герцог. – Вы им очень гордитесь. Вы его любите, а другого… Мой сын обречен… У него не будет отца, нет и матери! Анжела! Я ненавижу и проклинаю вас!

Женщина не плакала; опустив голову, она стояла в глубокой задумчивости.

– Принц, – наконец сказала Анжела, – что вы знаете обо мне? Ваш сын – это ведь и мой сын, и, Бог мне свидетель, я счастлива, исполняя свой материнский долг. Вы заблуждаетесь, полагая, что ненавидите меня, и не имеете никаких оснований проклинать!

Эти слова герцогиня произнесла с высокомерным видом, но бархатный льющийся голос смягчал резкость высказывания. И вдруг она опустилась на колени у изголовья больного. Он не ждал этого, запротестовал, но она прикрыла ему рот рукой, и герцог невольно начал страстно целовать эту нежную душистую ладонь.

– Вильям, – продолжала Анжела, – я стою на коленях не потому, что молю вас о прощении, а потому, что хочу сама простить вас. Так мы ближе друг к другу, так вы лучше услышите меня и сможете глубже заглянуть мне в душу. Да, я была невестой человека, который страстно обожал меня и которого, как мне казалось, любила я. Перед Богом я стала его женой, и если я виновата, то только перед этим мужчиной, ведь у нас был сын. Человек, о котором я говорю и чье имя вам было столь ненавистно…

– Абель Ленуар, – прервал ее с горечью де Клар.

– Да, Абель Ленуар, – подхватила Анжела, – и он не предавал нашего союза. В душе Ленуара живет чувство большее, чем страсть к женщине, – чувство долга.

– Вы любили его! – ревниво вскричал герцог.

– О, если бы Бог помог мне любить его так, как Абель заслуживал! – воскликнула Анжела. – Но я – всего лишь суетная женщина, и, видимо, привязанность к человеку с чистым сердцем, не ведающим ни эгоизма, ни тщеславия, оказалась для меня непосильной ношей…

– Так кого же вы любили? – в волнении спросил больной.

– Моего сына, – ответила герцогиня, потупив глаза, – дитя, что лежало между нами в колыбели.

– Но его отца вы оставили, – вскричал де Клар. Он приподнялся на локте, негодование придало ему сил и вернуло голос.

Анжела виновато опустила голову. Женщине было больно и стыдно, искренность ее раскаяния не вызывала сомнений. При этом герцогиня была так божественно красива, что больной откинулся на подушки, изнемогая от любовной тоски.

– Да, – подтвердила Анжела, – я перед ним виновата, и только он один имеет право проклинать меня…

– Мне нет до него дела! – воскликнул герцог. – Я его ненавижу. Вы с ним встречаетесь? – резко осведомился больной.

– Никогда, – твердо ответила Анжела. – Но я пришла сюда говорить вовсе не о нем, а о вас. Вспомните, Вильям, вы появились передо мной в ореоле красоты, блистательного изящества и того безумия страсти, что так притягательно для нас, женщин. Знатностью вы могли поспорить с королем, а богатством – со сказочным принцем! И все-таки вспомните, Вильям, о чем я вас предупредила, когда наша несчастная судьба свела нас вместе?

Герцог молчал.

– Неужели вы забыли? – горестно воскликнула Анжела. – Ну так я вам напомню. Я повторяла вам раз сто, а может быть, и больше, что у меня есть тайна, которая обрекает нас на вечную разлуку.

– Я полагал, что таким образом вы просто пытаетесь избавиться от меня, – пробормотал герцог. – Я так боялся, что вы меня не любите!

– Я любила вас, Вильям, – вздохнула Анжела, – любила – как бы вам это объяснить – совсем другой любовью, возможно, гораздо более земной, чем та, что я испытывала к Абелю. Мне же едва исполнилось шестнадцать. Я была тогда совсем ребенком. Вы ослепили меня, словно солнце. Но и зачарованная сиянием, которое, казалось, окружало вашу светлость, я не утратила понятия о долге. Вы разбудили во мне любопытство и жажду жизни, присущие юности наравне со страхами и опасениями. И все-таки – вы должны поверить мне – я никогда не вышла бы за вас замуж, если бы не маркиз…

– Ваш отец, – с нескрываемым презрением проронил герцог.

– О нет! – твердо сказала Анжела, поднимаясь с колен; в голосе ее прозвучали ужас и отвращение.

– Как? – изумился де Клар. – Разве маркиз де Тюпинье вам не отец?

– Слава Богу, я избавилась хоть от этого позора, – воскликнула женщина.

– Но я был уверен… – прошептал в изумлении герцог. – Как же так?

Анжела готова была все объяснить, ей дали возможность оправдаться, и она не сомневалась в своей победе, однако, пристально взглянув на больного, женщина с беспокойством заметила, что тот слабеет на глазах.

– Может, вы отдохнете, ваша светлость? – предложила она. – Вы же изнемогаете от усталости.

– Я вас слушаю, – тихо ответил герцог де Клар. Казалось, голос больного вот-вот угаснет вместе с ним самим. – И раз у меня так мало времени, не тратьте его на ложь.

Анжела взяла себя в руки, сосредоточилась и заговорила:

– Вы узнаете обо мне все, но я постараюсь, чтобы рассказ мой был как можно более кратким, ибо я пришла сюда не ради себя.

– Неужели ради меня? – горько усмехнулся герцог.

– Вы мой муж, ваша светлость, – спокойно промолвила женщина, – и вопреки вашим заблуждениям, я сохраняю к вам почтительную привязанность. Но я не буду лгать, поспешила я сюда не ради вас, а ради сына, ради того из своих сыновей, в жилах которого течет и ваша кровь и который должен стать принцем де Сузеем, герцогом де Кларом.

IV

КРЕСТНЫЙ ОТЕЦ АНЖЕЛЫ

– Когда мы встретились, вы говорили мне только о любви, – продолжала Анжела. – И вот однажды я наконец согласилась следовать за вами в Шотландию, где мы и обвенчались вопреки воле вашей семьи. Вспомните, всякий раз, когда я пыталась объясниться с вами до нашей свадьбы, вы не давали мне вымолвить ни слова, считая, что я ищу предлог, чтобы отказаться от брака с вами. Маркиза Тюпинье я и правда звала отцом, но он – мой крестный. Этот человек действительно крестил меня. Полагаю, вам он заявил, что я – его родная дочь…

– Да, это так, – подтвердил герцог.

– И догадываюсь, почему… – вздохнула Анжела. – Он не просчитался – и выкачал из вас немало денег…

– Оставим, он – просто ничтожество! – сердито воскликнул больной.

– Он хуже, чем вы думаете. Он – мерзкое ничтожество, – грустно усмехнулась женщина. – К нему в дом меня привезли, забрав из монастырского пансиона после смерти моих отца и матери. Мне тогда исполнилось десять лет, и с тех пор у меня не было другой семьи, кроме маркиза. Абель хотел спасти меня, попытавшись избавить от пагубного покровительства господина Тюпинье. Не будь маркиза, я стала бы женой Ленуара…

– Счастливой женой, – с горечью добавил герцог.

– Возможно… – задумчиво проговорила Анжела. – Маркиз ненавидел Абеля и за бедность, и за доброту, и за мужество. Абель внушал господину Тюпинье страх, а мой брак с Ленуаром не сулил маркизу никакой выгоды. Вас маркиз тоже боялся и тоже ненавидел, но вы были богаты, и его алчность избрала вас мне в мужья.

Вам известно, что мы – представители древнего рода. Маркиз появился на свет во дворце, а позже унаследовал немалое состояние и безупречное имя. Он связан кровными узами с самыми знатными семьями Европы; вы ведь тоже – наш кузен, ваша светлость.

Ко времени нашего брака от дворянской чести маркиза осталась лишь видимость, которая мало кого обманывала; я не сомневаюсь, что и вы заблуждались на сей счет по собственной воле. Маркиз низко пал, но с тех пор сумел скатиться еще ниже. Не спрашивайте меня, какой из пороков его сгубил, он – раб всех пороков; если понадобится, он, не задумываясь, пойдет на преступление. Грязь этой подлой души замешана на крови. Осуществляя свои мерзкие замыслы, он пользовался любыми средствами.

Но когда я была маленькой, он был необыкновенно добр ко мне, и сознаюсь, я с радостью покинула монастырь и поселилась у него в доме. Я очень любила маркиза, а он баловал меня. Но узнав о трогательной любви моей юности, он впал в страшную ярость; его негодование поразило меня в самое сердце. Но он пошел дальше и послал Абелю от моего имени подложное письмо, в котором я гнала Ленуара от себя, упрекая в том, что он коварно воспользовался моим неведением и моей невинностью. Абель поверил этому письму и исчез; он совсем перестал бывать у нас, и тогда маркиз обвинил его в предательстве и измене.

Когда я впервые увидела вас, я считала себя покинутой. И не могу передать, как я была благодарна своему крестному, своему опекуну, человеку, который заменил мне отца, за поддержку, нежность и снисходительность. Я доверяла ему. А он твердил: «Дело моей жизни – восстановить твое доброе имя. Прислушивайся к моим советам, и твое прошлое будет похоронено. Более того, я помогу тебе выйти замуж за порядочного человека, рядом с которым и ты, и твой сын будете счастливы».

Нет, я не защищаю себя! Пылкая, всепоглощающая любовь, которую я читала в ваших глазах, влекла меня к вам, словно волшебный напиток. Вы очаровали меня силой своей страсти. И еще… Я признаюсь и в этом: да, мне хотелось стать герцогиней. Блеск и пышность вашей жизни неудержимо манили меня…

Однажды вечером маркиз вернулся домой пьяным и попытался овладеть мной… С тех пор его дом внушал мне ужас, а ваш показался мне надежным убежищем.

Взглянув на маркиза новыми глазами, я перестала доверять его советам, мне захотелось излить вам душу, но он и вас оплел своей паутиной, сумел внушить вам страх перед любыми объяснениями, любой отсрочкой. Боялась промедления и я; ведь если бы я тогда лишилась вас, то полностью оказалась бы во власти маркиза.

Шотландский священник обвенчал нас, и на следующее утро мой крестный бесстыдно потребовал с меня платы за удачно провернутое дело…

Ужаснитесь, Вильям, плата должна была быть двойной. Я и теперь вижу, как он говорит мне с наглой улыбкой: «Всего-навсего два ключика, душенька-герцогиня: от твоей спальни и от его шкатулки с деньгами, иначе пеняй на себя!»

Я бросилась к вам, я все вам рассказала, но было поздно. Вы уже знали мою историю…

– Он выложил мне ее, – прошептал герцог, – но я не поверил…

Страдание исказило его черты, но душевные муки отняли последние силы де Клара – по мертвенно-бледному лицу герцога заструился холодный пот.

Анжела наклонилась над мужем и вытерла благоухающим платочком эти крупные капли, так красноречиво свидетельствующие о близости смертного часа.

Герцог обеими руками схватил платок и жадно вдохнул его аромат, пугая и вызывая жалость безумием своей страсти.

– Я умру, обожая тебя, – прошептал он.

И переведя дыхание (а дышал больной с трудом), он простонал:

– О, если бы ты любила меня, Анжела, мечта моя, услада моего сердца, безумие страсти, солнце моей души! Если бы ты только меня любила!

Женщина побледнела, подумав: «Сейчас он умрет».

Но она вновь продолжила все тем же ласковым и вместе с тем отстраненным тоном, каким начала этот разговор:

– Вы требовали того, чего у меня не было, вы были безжалостны…

– К себе больше, чем к вам, мадам, – закончил герцог, словно пробуждаясь от волшебного сна. – Я покинул дом, который выбрал, мечтая сделать его раем, а швырнул свою жизнь в адское пламя оргий, и она наконец сгорела дотла. Этот способ самоубийства занял некоторое время…

– Вы так молоды, – горько вздохнула Анжела, и голос ее невольно дрогнул, – так сильны, так хороши собой!..

Больной молитвенно сложил руки и, едва сдерживая рыдания, произнес:

– Так ответьте мне, прошу вас от всего сердца, которое вот-вот перестанет биться и которое билось лишь ради вас! Ответьте мне прямодушно и честно, почему вы не могли любить меня?

Анжела смешалась, щеки ее порозовели.

– Почему? – переспросила она.

– Правду, только правду, – умолял больной, пожирая женщину взглядом.

Живое страдание в глазах, горящих на бледном помертвевшем лице, внушало боль и жалость; впрочем, пламя во взгляде уже угасло, но все еще продолжали светиться две последние, самые яркие точки в глубине темных зрачков…

– Я никогда не задумывалась над этим, – заговорила Анжела, – потому сейчас и медлю. Я вопрошаю свою совесть, чтобы ответить вам чистую правду, раз только ее и жаждете услышать. Я не любила Абеля больше вас, я утверждаю это, и возможно, к вам я относилась лучше, чем к нему.

– Так кого же вы все-таки любили? – лихорадочно вскричал герцог. – Кого?!

И Анжела заявила решительно и без колебаний:

– Никого.

Сама красота этой женщины, холодная и безупречная, подтвердила: никого.

– Вы мне не верите? – спросила герцогиня, и ее прекрасные губы изогнулись в подобии меланхолической улыбки. – Я редко оглядываюсь на прошлое, оно безотрадно. Нет, в том смысле, какой вы вкладываете в это слово, я не любила ни великодушного Абеля, от встреч с которым у меня остались самые нежные, самые прекрасные воспоминания, ни вас, который прежде всего воспламенил мою фантазию, явившись принцем из волшебной сказки. Абель был мне другом, а вы до того, как бросили меня – меня, ставшую во второй раз матерью! – были распростертым у моих ног рабом!

– Что же было дальше? – шепотом спросил герцог.

Улыбка Анжелы стала горделивой.

– Любовь к моему сыну, – ответила женщина.

– К которому из двоих? – осведомился больной.

– К моим детям, – чуть смутившись, поправилась Анжела.

– Так к какому же? – настаивал на ответе герцог де Клар, не сводя с жены пристального взора. – О каком из них вы сказали: «любовь к моему сыну»?

Женщина немного помолчала и, набравшись смелости, промолвила:

– Я говорю о том ребенке, который принадлежит только мне, у которого нет никого, кроме меня, о своем первенце, своем старшем сыне… Вдруг она осеклась, а потом добавила:

– Знаете, в чем, оказывается, мой секрет? Я не могла его вам открыть, потому что сама только-только поняла это. Я способна любить лишь господина и повелителя. Сын командует мной, как хочет, я же повинуюсь ему и обожаю его!

Больной нахмурился. Казалось, ему стоило большого труда задать следующий вопрос:

– Младший тоже ему повинуется?

– Они любят друг друга, – ответила Анжела, – они будут хорошими братьями.

Герцог де Клар, лежавший в это время неподвижно, в волнении повернулся на кровати.

– Вы любите лишь одного из ваших сыновей, мадам, – произнес он с глухим гневом. – Вы – плохая мать!

– Но здесь я ради второго, – проговорила она почти униженно, – ради того, которого, как вам кажется, я не люблю и который не нуждается в любви, имея все, чего лишен мой первенец; у нашего сына есть громкое имя и богатство. Ему уготована счастливая, славная жизнь, если тодько отец, умирая, не оставит его, как оставил меня при жизни муж. Но я обидела вас, ваша светлость, – хотя бы тем, что слишком поздно открыла вам правду. Ваш же сын невиновен.

Анжела больше не видела лица больного. Он отвернулся к стене и мрачно молчал.

– Я ничего не прошу для себя, – заговорила она снова, – и ничего не прошу для первого моего сына. Но второй мальчик – законный наследник вашего титула и состояния, если только вы не обошлись со мной недостойно и я – все еще ваша жена. Я пришла за своим брачным свидетельством, выправленным в Шотландии, и за метрикой вашего ребенка. Эти документы у вас?

– У меня, – ответил больной.

– Дайте их мне, – протянула руку Анжела.

И на эту просьбу герцог де Клар ответил молчанием.

– Дайте их мне, – повторила женщина, – если не хотите, чтобы ваше родное дитя и его мать остались без средств к существованию, без имени, без всяких прав!

Тело больного сотрясла судорога.

– Моран! Кузен Моран! – позвал он слабеющим голосом.

И прибавил, тщетно пытаясь приподняться на локте:

– Все кончено! Я умираю…

– Вильям! – в ужасе вскричала Анжела. – У вас есть лекарство? Микстура? Скажите, что вам дать?!

Похоже, больной что-то искал глазами, озирая комнату. Из груди его рвался хрип. В следующий миг герцог так резко повернулся на кровати, что Анжела вынуждена была подхватить его, иначе он скатился бы на пол.

Больной с ужасом оттолкнул ее.

– О муки ада! – пронзительно воскликнул он, как иной раз кричат умирающие в агонии. – Моран! Тарденуа! Ларсоннер! Жафрэ! Идите сюда! Прогоните эту женщину! Пусть она не прикасается ко мне! Ее слова раздирают мне сердце! Поджаривают на медленном огне! Я не видел своего сына! Я не знаю, действительно ли у меня есть сын?! Где он?

– Я укрыла его в надежном месте… – еле слышно прошептала Анжела.

– Может, собираясь ограбить… – продолжал больной.

– Вильям! – возмущенно воскликнула герцогиня.

– Мой сын! – стонал де Клар. – Где мой сын? Врача! Умираю!

– Я привезу мальчика! Я успею! – Анжела, как безумная, бросилась к двери. – Врача! Врача! – в отчаянии кричала красавица.

Герцог де Клар лежал безгласный и недвижимый… Анжела распахнула дверь, в которую недавно вошла. За дверью стоял человек и, похоже, подслушивал.

– Маркиз! – пролепетала женщина, отшатываясь, словно получила пощечину. – Крестный!..

– Душенька! – проговорил маркиз с циничной усмешкой человека, давно не страшащегося никакого позора. – Ты звала врача, он к твоим услугам! На старости лет я заделался доктором. И давай поздороваемся как следует!

Он обхватил крестницу за талию и громко чмокнул в губы.

V

ДВА ЛИСТОЧКА БУМАГИ

Пришла пора и нам познакомиться с маркизом: среднего роста, немолод, худ, одет как горожанин среднего достатка, на орлином носу – круглые очки. Несведущие люди считают орлиный нос признаком породы, но маркиз был скорее из породы стервятников, и во взгляде его круглых глаз было что-то отталкивающе циничное. Вдобавок этот человек был совершенно лыс, судьба лишила его даже венчика седых волос, который виднеется обычно из-под шляпы. Голый, блестящий череп маркиза только усиливал сходство со злобной хищной птицей.

Знаем мы и имя этого господина, оно не раз мелькало на предыдущих страницах. Маркиз де Тюпинье – так оно звучало, но его обладатель не слишком походил на дворянина – несмотря на свой аристократический нос.

Маркиз не только позволил себе осквернить неуместным поцелуем прелестные уста герцогини де Клар, он, все еще держа Анжелу за талию, принялся вальсировать, увлекая ее в соседнюю комнату. Оказавшись там, маркиз закрыл дверь.

– Козочка моя, – проговорил он наиблагодушнейшим тоном, – как славно ты придумала прийти его навестить, черт побери! Самое время, самое время! Но я должен и пожурить тебя! Почему ты не предупредила своего крестного? Разлюбила? И вдобавок заперла на замок садовую калитку! Пришлось мне перебираться через стену, влезать в окно… Это в мои-то годы!

И маркиз показал пальцем на пустой квадрат в оконном переплете. Стекло было вырезано, в дыру задувал ледяной ветер.

Анжела стояла перед маркизом растерянная и ошеломленная.

– Тебе любопытно знать, кто предупредил твоего крестного, так ведь, сокровище мое? – насмешливо спросил господин де Тюпинье. – Имей в виду, у меня своя полиция. Так что поговорим лучше о твоем карапузе, он теперь у нас – прямо-таки золотой мальчик! Я постоянно следил за ним и, по-моему, он просто душка! А что, ты в экипаже?

– Да, – машинально ответила Анжела.

– Ну и прекрасно, – обрадовался маркиз. – Так едем же! Я знаю, он тут недалеко, у камнереза на Бульварах.

– Вы намерены отправиться туда со мной? – изумилась женщина.

– Я теперь всегда буду с тобой, козочка! – с ухмылкой заверил ее крестный.

– Но… – начала было герцогиня. Маркиз перебил ее:

– Слава Богу, ты не растерялась! Конечно, мы поспешим за малышом, а то его светлость может вот-вот дать тут дуба! Но знаешь, и тогда для нас не все потеряно. У меня, видишь ли, свои средства, и этим делом я занимаюсь не первый день.

– Кого же позвать на помощь? – подумала вслух Анжела.

– Да! Кого позвать! – подхватил маркиз. – Первую партию ты проиграла и не хочешь, чтобы он смылся на тот свет, не начав второй… Знаешь, я ведь стоял тут и слышал весь ваш разговор. Меня ты разделала под орех, но я на тебя не в обиде. А свою роль ты исполнила хуже некуда. Дразнить лакомым кусочком хорошо, когда человек в добром здравии, а умирающего нужно нежить, гладить…

– Нет, бежать вниз за слугами я не могу, – проговорила герцогиня.

– Конечно, не можешь, – кивнул господин де Тю-пинье. – Они сразу заинтересуются, как ты тут очутилась. Их здесь трое или четверо. Я узнал честного Тарденуа, любителя птиц добряка Жафрэ, Ларсоннера… И на улицу в туфельках не выскочишь…

Анжела нерешительно двинулась к двери, по-прежнему пребывая в полной растерянности. Маркиз остановил красавицу:

– Не надо. Лучше позвони из гостиной. В этом доме сонетки[4] есть не во всех комнатах. Так что воспользуйся той, что у камина.

Они вновь перешли в гостиную, и маркиз два раза дернул за шнурок звонка.

– А теперь идем! – скомандовал де Тюпинье. – Не сомневаюсь, что Тарденуа и господин Моран уже мчатся со всех ног по парадной лестнице. Ну, пошли же!

Анжела покорно позволила взять себя под руку. Через минуту они уже сидели в экипаже герцогини, где вдруг пренеприятно запахло водкой и трубочным табаком – любимыми ароматами маркиза. Кучеру уже приказали:

– На кладбище Монмартр!

И лошадь припустила рысью по улице Сент-Антуан.

Анжела молча забилась в угол кареты, зато маркиз разглагольствовал за двоих:

– Я не осуждаю тебя за то, что ты отдала маленького герцога в ученики к кладбищенскому камнерезу, оставив старшего при себе. Это естественно, у мамаш всегда есть любимчики. Но я не понимаю, почему ты не привела ребенка Абеля к господину де Клару и не сказала ему: «Вот ваш сын!». Умирающему уже все равно. Я было подумал, что ты так и хотела поступить!

Анжела закрыла лицо руками.

– Я уже приготовился – даже не пикнул бы, – продолжал маркиз. – Мне ведь в этой истории тоже кое-что причитается. О, я никогда не поставил бы тебя в неловкое положение! Сама жизнь толкала тебя на этот шаг! Да что же еще делать, если герцог де Клар не знает ни того, ни другого?!

Из темноты послышались глухие рыдания. Несчастная герцогиня хотела – и не могла совладать с нахлынувшим на нее отчаянием. На снисхождение маркиза она не надеялась.

– Я люблю обоих своих детей, – пролепетала женщина. – Я – совсем одна, и некому подать мне добрый совет. И если я спрятала одного из моих сыновей…

Маркиз расхохотался:

– Ах, вот оно что? Значит, это ты его так прячешь? А от кого? Уж не от меня ли, козочка? Бедная детка! Да разве тебе справиться со своим крестным?

Де Тюпинье помолчал и добавил:

– А что, если ты не найдешь своего крошку-герцога в мастерской, а, душечка? Об этом ты не подумала?

В передней особняка Фиц-Роев раздался звонок. Тарденуа, Жафрэ и остальные слуги герцога де Клара грелись у огня, ярко горевшего в камине. Несколько поодаль от них стоял господин Моран, а Тильда спала в уголке, завернувшись в кучерский плащ.

Услышав звонок, господин Моран встрепенулся и сказал:

– Друзья мои, господин герцог запретил входить к себе в спальню кому-нибудь кроме меня, но я прошу вас проводить меня до двери его светлости, чтобы я мог в случае нужды позвать вас на помощь. Что там происходит сейчас, я не знаю, но боюсь, этой ночью случится большое несчастье!

Он торопливо направился к лестнице, и слуги поспешили за ним.

Господин Моран один вошел в гостиную с четырьмя окнами и тут же в стращном волнении вновь выскочил в коридор.

– Врача! Немедленно! Любой ценой! – воскликнул отец Тильды.

Тарденуа бросился бегом вниз по лестнице.

– Идемте, вы мне поможете, – обратился господин Моран к остальным.

Постель герцога была пуста, сам он лежал на полу неподалеку от кровати, не подавая признаков жизни.

У стены гостиной стоял дорожный сундук, де Клар привез его с собой и распорядился поднять в верхнюю комнату. Пытаясь добраться до этого сундука, больной и потерял сознание. Господин Моран понял это с первого взгляда: правая рука герцога, судорожно сжимавшая ключ, все еще тянулась к замочной скважине сундука.

Больного подняли и уложили в постель. Он по-прежнему был без сознания. Стенные часы, которые не так давно заводил господин Моран, показывали без четверти десять.

Прошло еще минут двадцать, и на пороге появился Тарденуа.

– Привел! – радостно сообщил он и отступил в сторону, пропуская в комнату доктора.

Вошел врач, совсем еще молодой человек с необыкновенно серьезным, красивым и обаятельным лицом. Говорят, устав квакеров[5] предписывает: что бы ни случилось, смотреть открыто и прямо. Замечательное правило, безусловно заставляющее уважать квакеров. Так вот, именно такой прямой, открытый взор и был у молодого доктора, когда этот человек твердо, спокойно и ласково оглядел всех, кто находился в сумрачной гостиной.

Затем врач приблизился к кровати. Похоже, он был ровесником умирающего герцога.

Доктор осматривал больного внимательно и очень быстро, явно уверенный в своем искусстве врачевания. Все окружающие сразу это почувствовали – и всем стало легче.

– Пока еще жив, но часы его сочтены, – печально проговорил доктор, поднимая голову.

– А можно привести его в сознание? – спросил господин Моран.

– Надеюсь, – ответил врач. – Налейте в стакан воды, – распорядился он.

Потом доктор достал из кармана обтянутую кожей коробочку размером чуть больше табакерки; на крышке золотом было вытеснено по-латыни: «Подобноеподобным». Врач открыл коробочку, выбрал из лежавших в ней флаконов самый маленький хрустальный пузырек и вытащил из него притертую пробку. Все смотрели на этого человека с неподдельным любопытством: врач, который следует методе Самюэля Ганемана, и сейчас большая редкость, а уж в те времена – и подавно.

Пока крошечные шарики падали один за другим в стакан с прозрачной водой, Тарденуа шепотом рассказывал:

– Дома не застал ни одного врача, все в разъездах. Этого мне послало само Провидение. Он как раз возвращался из караулки, что у нас по-соседству, где отхаживал упавшую в голодный обморок несчастную. Согласился прийти и к нам.

Размешав лекарство в воде, которая осталась прозрачной, как слеза, доктор опустил стакан на ночной столик, а затем большим и указательным пальцами правой руки принялся слегка надавливать на виски больного, одновременно дуя ему в лоб.

Левую руку герцога врач сдвинул с одеяла, положив на солнечное сплетение. Через несколько минут тело больного расслабилось, и все услышали его глубокий вздох.

Доктор ложечкой зачерпнул из стакана лекарство и влил больному в полуоткрытый рот. В следующий миг герцог де Клар открыл глаза.

– Где она? – спросил больной тусклым безжизненным голосом.

– Кого он имеет в виду? – осведомился врач. Никто ему не ответил. Наклонившись к больному, доктор повторил свой вопрос:

– О ком вы?

Но герцог не произнес ни слова и опять прикрыл глаза.

Доктор собрался уходить и взялся за шляпу.

– Через каждые четверть часа давайте ему по ложечке этого лекарства, – распорядился он.

– И больше ничего? – удивился кто-то из слуг.

– Ничего, – сказал врач.

– А если нам понадобится ваша помощь? – осведомился господин Моран.

– Она не понадобится, – проговорил молодой человек.

– И все-таки… – настаивал отец Тильды.

Врач был уже в дверях. Обернувшись, он извлек из кармана бумажник и вынул из него визитную карточку. Протянув ее Морану, молодой человек попрощался и вышел. На карточке было написано: «Доктор Абель Ленуар».

Люди, столпившиеся в гостиной, переглянулись. Ни один из них не видел раньше этого человека, но все слышали о нем.

– Ушел? – едва слышно спросил больной. Получив утвердительный ответ, он тут же открыл глаза, увидел у своей постели слуг и, похоже, разгневался. Герцог приподнял руку, словно пытаясь указать всем на дверь.

– Его светлость хочет, чтобы мы покинули гостиную? – перевел этот жест на язык слов Тарденуа.

Де Клар одобрил перевод кивком головы.

– И никто не должен остаться с господином герцогом, даже я? – уточнил любимый камердинер герцога.

Больной с трудом выговорил:

– Никто, кроме кузена Морана.

Слуги тут же вышли из комнаты, и на изможденном лице больного отразилось облегчение. Он подозвал Морана поближе к себе.

– Пить, – попросил де Клар.

Моран поспешил наполнить ложечку лекарством, но больной отстранил ее.

– Вина… – прошептал герцог.

– А вы не боитесь, что… – начал Моран испуганно.

– Я уже ничего не боюсь! Вина! – повысил голос больной.

Бедный кузен не посмел ослушаться. Он подошел к столику, откупорил бутылку и налил немножко вина на дно стакана. Больному удалось приподняться на локте, хотя дрожь сотрясала его с головы до ног. Взглянув на стакан, герцог потребовал:

– Еще!

Моран добавил еще несколько капель.

– Еще! – повторил больной, дрожа и от лихорадки, и от нетерпения.

На этот раз Моран наполнил стакан до половины и шагнул с ним к кровати, бормоча:

– Я делаю это только потому, что не могу отказать вам, кузен.

Герцог трясущимися руками жадно схватил стакан и попытался поднести его ко рту. Стакан плясал, расплескивая во все стороны рубиновую влагу. Глядеть на это было невыносимо… Наконец герцогу все-таки удалось добиться своего, он вцепился зубами в край стакана, потом начал пить.

– А-ах, – тяжело вздохнул больной через минуту и, обессилев, выпустил из рук стакан, который скатился с одеяла и, упав на пол, разбился вдребезги.

Помолчав, герцог проговорил:

– Адски печет в груди…

Вдруг щеки его порозовели, и он сел на кровати.

– Ты сообщил о том, что я здесь, моему почтенному другу полковнику Боццо? – спросил де Клар.

– Да, – кивнул господин Моран.

– Он должен прийти? – осведомился больной.

– Обещал, – ответил отец Тильды.

– Может, он приходил, пока я был без сознания? – заволновался герцог.

– Нет, уверяю вас, он еще не появлялся, – успокоил больного Моран.

– Открой сундук! – распорядился де Клар.

Вынув ключ из похолодевших пальцев своего знатного родственника, когда тот лежал в обмороке, Моран до сих пор машинально вертел эту вещицу в руках.

Теперь отец Тильды опустился на колени и отпер сундук.

Сундук был наполнен тщательно сложенной одеждой.

– Вынь ее, – скомандовал больной окрепшим голосом, твердо и прямо сидя на постели, – теперь я и сам бы справился с этим, у меня довольно сил. Однако поспешим, бросай одежду на пол – кучей, как попало, ты же знаешь, мне ничего больше не понадобится.

Сундук был опустошен очень быстро. На дне его грудой лежали бумаги.

– Подай их мне, – приказал больной.

Моран подхватил все документы и перенес их на постель. С раскрасневшимися щеками, с лихорадочно блестящими глазами герцог принялся торопливо перебирать бумаги. Руки его были тверды, речь – тоже.

Скользнув глазами по первым листкам, де Клар отшвырнул их в сторону и коротко распорядился:

– Сжечь!

За первыми последовали многие, многие другие…

Моран подбирал бумаги с пола, относил к камину и бросал в огонь, где они мгновенно превращались в пепел. По большей части это были письма. Некоторые из них герцог прижимал к губам и тут же повторял:

– Сжечь! Сжечь! – И Моран жег…

Работа шла так споро, что через несколько минут все было кончено. От груды бумаг осталось лишь два пожелтевших листка, похожих на документы.

Герцог сказал:

– Если у меня есть сын, то здесь его имя, богатство и счастье. Выслушайте меня внимательно, кузен Стюарт: за всю свою жизнь я знал только одного человека, на которого мог положиться до конца. Поклянитесь мне, что если я умру или потеряю сознание раньше, чем придет этот человек, вы отдадите ему эти два листочка.

– Имя этого человека? – осведомился Моран.

– Полковник Боццо-Корона, – отчеканил де Клар.

Моран протянул вперед правую руку и произнес:

– Клянусь, что передам эти документы из рук в руки полковнику Боццо-Корона.

VI

МУМИЯ

Огонь, который ярко вспыхнул, пожирая бумаги, теперь опал и еле тлел под кучей бледно-серого пепла. Моран уже ничего не бормотал себе под нос, погрузившись в мрачное молчание. Мертвую тишину изредка нарушал лишь далекий шум проезжавших по улице Сент-Антуан экипажей.

С больным случилось то же, что и с огнем в камине: короткая вспышка сменилась быстрым угасанием всех сил; но в теле герцога все-таки еще теплилась жизнь. Ледяной холод, который потребовал вмешательства врача, теперь не сковывал де Клара.

– Спасибо вам, Моран, – сказал герцог кузену, – я знаю, что могу рассчитывать на вас. Полковнику Боццо известна моя последняя воля, он исполнит все, что я ему поручил. Сделает кое-что и для вас, я хочу, чтобы вы с вашей дочерью жили отныне в покое и довольстве… Вина, пожалуйста!.. Хочу пить…

Но прежде, чем Моран успел наполнить стакан, больной передумал.

– Впрочем, не стоит, – тихо проговорил он. – На что мне теперь силы?

Герцог вздохнул и взял с ночного столика шкатулку.

– Кузен Стюарт! – вдруг очень резко окликнул де Клар Морана. – Посмотрите на меня внимательно и ответьте: похож я на умирающего?

Моран пришел на миг в замешательство, а потом ответил:

– До появления врача мне казались, что вы умерли. Его питье совершило чудо. Если вы последуете совету доктора и будете пить каждые четверть часа по ложечке этого лекарства, то кто знает, как повернется дело…

– Замолчи, безумец! – вскричал герцог. – Мне помогло не его лекарство, а вино!

И продолжал с гневом:

– Она ничего не скрыла от меня! Она сказала все! И я не знаю, прямота это или бесстыдство! Я ненавижу ее всеми силами своей души и люблю любовью, которой не удостаивалась ни одна женщина! Я должен был забрать у нее моего сына. Я обезумел, слышишь? О, если бы я только сразу понял! Она презирает тех, кто коленопреклоненно обожает ее. Я был слишком добр, мне нужно было повелевать, она хотела иметь господина!

Два уцелевших листка герцог положил в шкатулку, запер ее и заговорил снова:

– Господин! Сын этого человека для нее – господин! Она послушно исполняет все его прихоти, он стал для нее тираном и идолом, и она его любит! Любит до безумия… Тебе ясно, да?

– Нет, – ответил Моран, – но вам вредно много говорить.

– Я был слишком добр! – в ярости вскричал герцог. – Вина! Подай мне вина! Мне нужны силы, хотя бы еще на час! Пусть она придет сюда! Я стану ее господином! Она почувствует всю тяжесть моей власти и полюбит меня!

Конвульсивно дергавшаяся рука герцога указала на откупоренную бутылку на столике. На бледном лице больного проступили красные пятна.

Перепуганный Моран постарался образумить де Клара, но тот, едва владея языком, прохрипел:

– Жизни, я прошу у тебя час жизни, ничтожество! Неужели ты хочешь меня убить?

Моран подбежал к столику, и наливая вино, дрожал, как осиновый лист, а герцог де Клар все повторял:

– Полнее стакан! Полнее! Я жажду сил! Жажду ненависти! Разве ты не догадался? Она привезет вместо моего сына своего! Кто видел обоих детей? Кто сможет обнаружить подмену? И мой сын останется обездоленным! А сын того, другого, станет герцогом де Кларом. Но к черту! Не хочу! Полнее стакан, кузен! Полнее!

Моран, боясь расплескать вино, обеими руками подал герцогу полный до краев стакан.

Обеими руками принял стакан и герцог де Клар.

И он вновь судорожно стиснул зубы, впившись в край стеклянного сосуда.

Герцог де Клар осушил стакан до дна и с широко распахнутыми глазами, с полуоткрытым ртом погрузился в какое-то сонное оцепенение.

Длилось оно, как и в прошлый раз, несколько секунд.

Потом восковые щеки де Клара вспыхнули, расширившиеся зрачки загорелись.

– Вот она, моя сила! – воскликнул он. – Я стану ее господином! А ты убирайся! Вон отсюда!

Герцог откинул одеяло и спрятал под него шкатулку.

– Видишь, я обо всем подумал, – с самодовольной улыбкой заявил больной. – Она ее не найдет. Я обману ее. А ты – вон! Вон отсюда! Она уже в саду, она бежит ко мне, своему повелителю! Убирайся немедленно!

Герцог схватил стакан и запустил им в Морана, тот метнулся к двери и захлопнул ее за собой, а стакан разбился о стену.

В ту же секунду распахнулась противоположная дверь. Прекрасная Анжела с искаженным от горя лицом, забыв опустить вуаль и застегнуть накидку, едва дыша и с трудом держась на ногах, вбежала в гостиную.

Взглянув на женщину, герцог торжествующе вскрикнул.

– Подойди! – властно проговорил он. – Я разучился умолять, я понял, что мое дело – приказывать, а твое – с обожанием взирать на меня.

Неверными шагами Анжела пересекла гостиную. Женщина не поняла слов герцога, она их не слышала. Рухнув у изножья кровати, голосом, полным страдания, невольно трогающим сердце, красавица произнесла:

– Они похитили моего сына! Вашего сына, Вильям! Виной всему – чудовище-маркиз!

Но и герцог не услышал, не понял слов Анжелы. Все с тем же выражением лица он бормотал:

– Как же ты хороша, ты стала еще прекраснее, распустив волосы, подойди же, поцелуй меня, ты должна это сделать, ты моя жена…

– Мой сын! Мой сын похищен! – рыдала герцогиня, протягивая руки к де Клару. – Наш ребенок – поистине золотой мальчик, сказал этот негодяй. Я прятала свое дитя.. Вы упрекали меня за то, что я не люблю его… Но посмотрите на меня, вы видите, как невыносимо я страдаю!

– Красавица! – шептал больной. – Ты никогда не была столь ослепительна! Я хочу умереть в твоих объятиях!

Продолжая бормотать, герцог попытался подняться с постели.

Анжела кинулась к нему, желая его поддержать, и он вцепился в нее. Руки его дрожали. Это была агония…

– Вам нельзя умирать, – в отчаянии вскричала женщина, пытаясь отстраниться от зловещего поцелуя, – а губы больного жадно искали в это время ее губ. – Вы должны жить, и я буду вас любить, Вильям. Вы богаты, вы могущественны! Вы можете поднять на ноги весь Париж, всех, кто способен кинуться на поиски – и найти нашего сына! О, Вильям, услышьте же меня! Верните мне мое дитя!

Эта страстная мольба, казалось, дошла до сознания герцога. Что-то забрезжило в хмельном мозгу умирающего.

Ибо герцог де Клар и в самом деле умирал. Искусственное оживление, которое пока поддерживало его силы, должно было вот-вот исчезнуть – и уже навсегда.

– Твой сын, – шептал больной, прижимая холодеющие губы к перекошенному рту Анжелы, – наш сын, маленький принц де Сузей, герцог де Клар! Он навеки связал нас. Ты видишь, я уже не прошу, я приказываю, я – твой господин! Люби же меня!

– Ты найдешь его? – спрашивала Анжела. Материнское горе было сильнее ужаса, который внушал ей этот живой труп.

Губы умирающего впились в уста красавицы.

Она приглушенно вскрикнула и отшатнулась, почувствовав леденящий холод. Тело мужа повисло тяжело и неподвижно, навалившись ей на плечи.

Анжела не могла удержать его, и оно упало поперек кровати, голова запрокинулась… Герцог был мертв.

Обезумевшая от страха женщина хотела было позвать на помощь, но тут оказалось, что дверь, в которую Анжела вошла, открыта, и возле кровати стоит маркиз де Тюпинье, умевший двигаться совершенно бесшумно.

– Вот все и кончилось, – заметил он и повторил: – Кончилось! И славно кончилось, ей-Богу! Милый мальчик испустил дух, целуя красавицу. Ну чем не Анакреонт[6]?

Герцогиня побежала к двери, которая выходила на парадную лестницу, но тут маркиз весь напружинился и одним махом преодолел расстояние, отделявшее его от крестницы. Это был прыжок тигра, прыжок акробата – и в следующий миг Тюпинье уже замер рядом с Анжелой, крепко держа ее за руки.

– К чему это, душенька? – протянул маркиз. – Парнишка, конечно, – золотой мальчик, но доказать это могут лишь два листка бумаги, за которыми вы и явились сюда. Я тоже не прочь заполучить их, раз уж ваш сынок у меня.

– И вы этого даже не скрываете? – с негодованием вскричала Анжела.

– А зачем мне что-то скрывать, милая моя крестница? «Чудовище», – произнес де Тюпинье, подражая той интонации, с которой Анжела сказала недавно это слово герцогу де Клару. – Крестный тебя обставил, козочка. В трудные минуты жизни и твой крестный делает надгробия, так что и ему может понадобиться подмастерье. А малыш Клеман такая лапочка! Что ж, душенька, герцог умер – да здравствует герцог! Если будешь умницей, я и тебе дам сладкий кусочек!

Анжела резко рванулась и почти высвободилась из рук маркиза, громко крикнув:

– Тарденуа! Ко мне!

Но позвать слугу во второй раз ей не удалось. Маркиз вцепился в нее с такой силой, словно имел дело не со слабой женщиной, а с крепким мужчиной; не разжимая рук, Тюпинье не дал красавице закричать, придавив ей губы собственным лбом, да так больно, что Анжела застонала.

– Кляп не хуже других, – хладнокровно сообщил маркиз, – но поскольку я не могу стоять так всю ночь, придется заткнуть тебе рот по-настоящему, верно, козочка? Какая ты, однако, сильная, и все же крестный посильнее тебя!

Анжела и впрямь оказалась отнюдь не слабенькой, завязалась настоящая борьба, и маркиз, не задумываясь, пустил в ход все свое боевое мастерство и бандитские ухватки. Он дрался всерьез, не щадя женщину и не деликатничая с ней. Из руки Анжелы капала кровь – «чудовище» укусило ее.

Наконец герцогиня сдалась – и стояла теперь с крепко связанными руками и ртом, затянутым шейным платком.

– Ну вот, – проговорил маркиз, закрывая на щеколду дверь, ведущую на лестницу, – ты стала пай-девочкой, и мы можем спокойно поискать то, что делает человека герцогом.

Тюпинье рыскал по комнате недолго: убедившись, что сундук пуст, и заглянув во все углы, он заметил шкатулку, которая обрисовывалась под одеялом. Маркиз тут же извлек ее из постели и открыл.

– Победа! – вскричал он. – Наконец-то талант вознагражден по заслугам.

Нежно обняв шкатулку и любовно прижав ее к груди, маркиз принялся вальсировать между мертвецом и связанной женщиной с кляпом во рту. Тюпинье уже не владел собой. Счастье опьянило его; он выглядел как человек, заполучивший несметное богатство.

Вдруг маркиз остановился. Колени у него подогнулись, будто сзади по ним резко ударили палкой.

– Так-так-так! – прозвучал за его спиной тихенький надтреснутый голосок. – Да тут, оказывается, танцует мой дружок Любимчик!

Тюпинье даже не обернулся. Он и так отлично знал, кто с ним разговаривает.

В проеме второй двери, той самой, через которую вошли и Анжела, и маркиз, стояло, опершись рукой о косяк, престранное существо. Выглядело оно жутко древним, словно возраст его измерялся не годами и десятилетиями, а веками. Это была настоящая мумия с желтым морщинистым лицом, обтянутым пергаментной кожей, которую, казалось, вот-вот проткнут кости. Но кости ничего такого не протыкали, и мумия улыбалась добродушно и насмешливо, что, по-видимому, должно было свидетельствовать о ее милейшем характере.

– Входите и вы, милый доктор! Входите, Самюэль, – пригласила мумия своего спутника, который пока скрывался за дверью. – Кажется, герцог де Клар уже не нуждается в ваших заботах, но вы сможете засвидетельствовать смерть.

После этих слов к странному обществу в гостиной присоединился человек лет сорока с суровым и серьезным лицом.

– Ах, Любимчик, – продолжала мумия, – как же дурно ты себя повел! Да, очень, очень дурно! А ведь параграф 37 нашего устава гласит, что братья первой и второй ступени, пренебрегшие интересами сообщества, караются за такой проступок смертью! Поставь-ка шкатулку на ночной столик и позвони: все надо делать как положено.

Маркиз повиновался, не проронив ни слова. Он был просто уничтожен.

Не дожидаясь слуг, тело герцога де Клара уложили на кровать, головой на подушку. Потом развязали Анжелу. Та была без сознания.

– Здравствуй, Моран, как поживает твоя девочка? – осведомилась мумия, когда в гостиной появились кузен и слуги де Клара, прибежавшие с первого этажа. – Здравствуй, Тарденуа, здравствуй Жафрэ, его светлость тихо скончался на руках милейшего маркиза. Герцогиня упала в обморок. Они с герцогом были образцовыми супругами!

Моран подошел к покойному и поцеловал его в лоб. Тарденуа заплакал.

– Я свидетельствую, – торжественно произнес Моран, – что последним желанием моего несчастного кузена было поговорить перед кончиной с полковником Боццо.

– А я передал полковнику предсмертную просьбу моего господина, – всхлипнул Тарденуа.

Мумия отерла слезу.

– И теперь я исполню последнюю волю герцога де Клара, – продолжал Моран, – и вручу полковнику Боццо эту шкатулку… Возьмите ее, полковник.

Живой скелет, который и был полковником Боццо, принял ларчик и спрятал его под плащом.

– Друзья мои, – промолвил сей почтенный старец, – я сделаю все, как хотел усопший. Вы – свидетели: шкатулка всегда будет в распоряжении властей. Я не сомневаюсь, что в ней лежит завещание. Но пока есть и более неотложные дела – надо позвать священника. Я оставляю здесь доктора Самюэля, он поможет герцогине и подпишет нужную бумагу. Что ж, до скорого свидания. Мы с маркизом едем за кюре.

– Конечно, конечно, – сразу засуетился господин де Тюпинье и предложил мумии руку.

Через четверть часа достойнейший полковник Боццо-Корона, единственный человек, которому полностью доверял герцог де Клар, сидел в своей закрытой карете вместе с маркизом де Тюпинье.

– Что, Любимчик, – окликнул старик маркиза после продолжительного молчания, – задремал, дружок?

– И не думал, – ответил Тюпинье.

– А о чем же ты думал? – осведомился полковник.

– О смертном приговоре, который вы мне вынесли, Хозяин, – мрачно проговорил маркиз.

– У меня шкатулка, мы с тобой одни, я – слабее мухи, а ты – самый жестокий убийца, которого я только знаю, а знаю я многих, очень многих головорезов. Так почему бы тебе не придушить меня, Любимчик? – спросил старик.

Руки маркиза невольно сжались, словно смыкаясь на горле жертвы, но Тюпинье ответил:

– К чему? Разве можно сладить с дьяволом?

Сухонький старичок издал короткий смешок, помолчал и заговорил снова:

– А если я дарую тебе жизнь, ты станешь моим верным слугой, Любимчик?

– Больше чем слугой! – вскричал маркиз.

– Рабом? – внимательно взглянул на него полковник.

– Собакой, Хозяин, – пылко произнес Тюпинье.

– Это хорошо, Любимчик, – ласково улыбнулся старик. – Собака мне нужна, я тебя прощаю.


Содержание:
 0  вы читаете: Королевские бастарды : Поль Феваль  1  I НА УЛИЦЕ КУЛЬТЮР : Поль Феваль
 3  III АНЖЕЛА : Поль Феваль  6  VI МУМИЯ : Поль Феваль
 9  III МАДЕМУАЗЕЛЬ КЛОТИЛЬДА : Поль Феваль  12  VI ГОСПОДИН ЛАРСОННЕР : Поль Феваль
 15  IX ЛИРЕТТА : Поль Феваль  18  XII РУКА В ПЕРЧАТКЕ : Поль Феваль
 21  XV ПОЛКОВНИК : Поль Феваль  24  XVIII ГОСТИНАЯ ЖАФРЭ : Поль Феваль
 27  XXI КАВАТИНА МИЛЛИОНОВ : Поль Феваль  30  II КЛАДБИЩЕНСКИЙ КАМНЕРЕЗ : Поль Феваль
 33  V ЗЕЛЕНЫЕ ЗАНАВЕСКИ : Поль Феваль  36  VIII УДАР МОЛОТА : Поль Феваль
 39  XI ЖОРЖ И АЛЬБЕРТ : Поль Феваль  42  XIV ИСТОРИЯ ЧЕРНЫХ МАНТИЙ : Поль Феваль
 45  XVII УЛИЦА БОНДИ : Поль Феваль  48  XX БРАЧНЫЙ КОНТРАКТ : Поль Феваль
 51  Часть вторая КЛЕМАН ЛЕ-МАНШО : Поль Феваль  54  IV ПРЕОБРАЖЕНИЕ : Поль Феваль
 57  VII ПОБЕДА ЭШАЛОТА : Поль Феваль  60  X ЛИРЕТТУ ДОПРАШИВАЮТ : Поль Феваль
 63  XIII МОЛИТВА : Поль Феваль  66  XVI ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ : Поль Феваль
 69  XIX СЮДА : Поль Феваль  72  XXII ЖЕРТВА : Поль Феваль
 75  XXV ПРЕОДОЛЕНИЕ ПРЕПЯТСТВИЙ : Поль Феваль  78  XXVIII ПРАВО НА СМЕРТЬ : Поль Феваль
 81  I НОЧЬ С ПЯТОГО НА ШЕСТОЕ ЯНВАРЯ : Поль Феваль  84  IV ПРЕОБРАЖЕНИЕ : Поль Феваль
 87  VII ПОБЕДА ЭШАЛОТА : Поль Феваль  90  X ЛИРЕТТУ ДОПРАШИВАЮТ : Поль Феваль
 93  XIII МОЛИТВА : Поль Феваль  96  XVI ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ : Поль Феваль
 99  XIX СЮДА : Поль Феваль  102  XXII ЖЕРТВА : Поль Феваль
 105  XXV ПРЕОДОЛЕНИЕ ПРЕПЯТСТВИЙ : Поль Феваль  108  XXVIII ПРАВО НА СМЕРТЬ : Поль Феваль
 110  XXX РАЗВЯЗКА : Поль Феваль  111  Использовалась литература : Королевские бастарды
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap