Приключения : Исторические приключения : Глава 11 : Сесил Форестер

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23

вы читаете книгу




Глава 11

Несмотря на то, что Уичвуд был пэром и гвардейцем, несмотря на его маленькие рыжие усы, забавно выпученные глаза и нелепый вид в блестящем мундире, он был проницательным и опытным — настоящим Человеком Мира. В свои тридцать пять он посетил добрые две трети всех королевских дворов Европы, знал все их интриги, слабые и сильные стороны, военные силы, которыми они могли располагать, их суеверия и традиции. Сейчас, приглашенный Хорнблауэром, он сидел в каюте коммодора, а свежий западный ветер подгонял корабли эскадры, которые, кренясь с борта на борт и с носа — на корму, продолжали свое путешествие по Балтийскому морю. Боссе валялся в койке, абсолютно выведенный из строя морской болезнью, так что они не были стеснены присутствием шведа. Правда, щеки Уичвуда также были бледнее обычного, а все поведение полковника порой обнаруживало, что он настороженно прислушивается к поведению своего организма, держался гвардеец мужественно.

— Слабая сторона Бони, — произнес Уичвуд, — в том, что он надеется силой сломить любое сопротивление. Конечно, часто он оказывался прав — достаточно взглянуть на всю его прошлую карьеру, чтобы убедиться в этом. Но иногда и он ошибается. Некоторые народы скорее будут драться и даже погибнут, но не останутся рабами его желаний.

— Испания показала этому пример, — кивнул Хорнблауэр.

— Да, но с Россией все еще может быть иначе. Россия — это царь в гораздо большей степени, чем Испания — это Бурбон. Если Александр решит склониться перед угрозами Бонапарта, Россия подчинится. Александр уже проглотил немало оскорблений.

— Он проглотил и еще кое-что, кроме оскорблений, — заметил Хорнблауэр раздраженно.

— Вы имеете в виду Финляндию? Это чистая правда. И все остальные прибалтийские провинции — Литву, Курляндию и прочие. Полагаю, вам лучше меня известно, какое значение это имеет для обеспечения безопасности Санкт-Петербурга — думаю, трудно его за это винить. В Англии, конечно, нападение Александра на Финляндию вызвало порядочное возмущение. Надеюсь, про него забудут, если русский царь станет нашим союзником.

— А каковы шансы на это?

— Один Бог знает. Если бы он мог быть уверен в шведах, то, наверное, сражался бы. Но это, в свою очередь, зависит от того, смирится ли Бернадотт с потерей Померании.

— С этим Бонапарт совершил ошибку, — заметил Хорнблауэр.

— О, да, клянусь Богом! Британский флаг для него — все равно, что красная тряпка для быка. Стоило вам только показать его, как Бони тут же полез в драку. То, как вы уничтожили этот корабль — как там он назывался? — «Бланш Флёр» под самым его носом, наверное, привело его в бешенство. Если что-либо и заставит шведов драться, так это захват Померании.

— Будем надеяться, что так оно и случится, — произнес Хорнблауэр, наконец успокаиваясь.

Он знал, что уничтожение «Бланш Флёр» было смелым шагом, однако если бы это имело неблагоприятные политические последствия, с ним вполне могли свести счеты. В таком случае единственным оправданием ему могли бы послужить последние события. Более осторожный коммодор предпочел бы отступить и блокировать капера в его убежище. Скорее всего, это привело бы к тому, что в первую же туманную ночь француз выскользнул бы из западни, чтобы продолжать свои опустошительные набеги на британских купцов, но отвечать за капризы погоды никому бы не пришлось. А вот если бы шведы после случая с «Бланш Флёр» превратились бы в реальных противников, то вся Англия потребовала бы головы офицера, виновного в этом. Теперь Хорнблауэр чувствовал, что сделал правильный выбор, показав, что у Англии достаточно сил, чтобы нанести удар, и она будет применять их без колебаний. История знает немного примеров, когда промедление приносило успех. К тому же, они привезут в Петербург и другие известия. Веллингтон продолжает наступление в Испании. Двумя отчаянными атаками он очистил Сьюдад Родриго и Бадахос, а теперь готовится нанести удар в самое сердце полуострова. Сознание того, что значительная часть сил Бонапарта увязла на Юге, может добавить твердости его противникам на Севере.

Его шурин стал графом, еще одна или две победы сделают его герцогом, отметил про себя Хорнблауэр. Барбара будет гордиться братом, но Хорнблауэра это заставит лишь сильнее опасаться собственного провала — теперь у Барбары высокие стандарты для сравнения. Но она поймет. Она знает, насколько высоки ставки в игре, которую он ведет на Балтике — такие же высокие, как те, на которые ее брат играет в Испании. Она знает, какого морального мужества требует принятие тех решений, которые он принимает сейчас. Барбара отнесется к нему с пониманием и сочувствием — и тут Хорнблауэр вдруг ощутил, что не хочет сочувствия от своей жены. Одна мысль об этом возмутила и его и заставила, принеся свои извинения Уичвуду, выскочить на верхнюю палубу и погрузиться в мелкий дождь, моросящий с серого неба, чтобы шагать по шканцам взад и вперед, в то время как остальные офицеры бросали на своего коммодора вопросительные взгляды и торопились освободить ему дорогу. На всей эскадре не было ни одного человека, который бы не знал, что только дурак может рискнуть побеспокоить Хорнблауэра во время прогулки по шканцам.

Свежий ветер здесь, в северной части Балтийского моря, был холоден даже в конце мая. Корабли эскадра качались на коротких крутых волнах, свинцовых под таким же свинцовым небом, продвигаясь все дальше к северу, к Финскому заливу, к берегам России, где должны были решиться судьбы мира. Здесь, в шестидесятых широтах, несмотря на ночь, небо казалось светлым — северное солнце лишь ненадолго пряталось за горизонтом, а на смену ему пришло холодное мерцание луны, при свете которого они прошли мимо Гогланда и легли в дрейф в виду Лавенсаари, чтобы подойти к фортам Кронштадта после восхода солнца.

Мистер Броун поднялся на палубу ранним утром. Он стоял, опершись о релинг, почти повиснув на нем — эта узкая серая полоска в северной части горизонта была его родной землей, его Финляндией лесов и озер, недавно захваченной царем, страной из которой он был изгнан — без надежды на возвращение. Хорнблауэр заметил все уныние позы, в которой застыл его секретарь, и ощутил прилив жалости к бедняге — несмотря на все приподнятое настроение, которое владело им с утра, вызванное ожиданием торжественной встречи, которая, по-видимому, им предстояла. Буш шумно поднялся на верхнюю палубу, во всем парадном блеске эполет и шпаги. Он метал хищные взгляды то на палубу, то на такелаж, стремясь убедиться, что чужие и, возможно, враждебные, глаза не найдут на его корабле малейшего непорядка.

— Капитан Буш, — начал Хорнблауэр, — я был бы вам очень обязан, если бы вы взяли курс на Кронштадт.

— Есть, сэр!

Хорнблауэр хотел было спросить, отработан ли церемониал отдачи салюта, но вовремя удержался. Он вполне может доверять Бушу во всем, что касается повседневных дел — и нужно быть очень осторожным, чтобы не вмешиваться в работу командира корабля. Хорнблауэр был рад, что до сих пор ему удалось не забывать про облечение приказов для Буша, который был, в принципе, равен ему в чине, в крайне вежливую форму. Фразы «Буду вам обязан» и «Если вы не против» до сих пор казались ему странными для приказов, которые то и дело слетали с его губ.

Хорнблауэр повернулся спиной к восходящему солнцу и направил подзорную трубу на эскадру, видневшуюся по корме. Корабли как раз занимали позиции в строгом порядке: два шлюпа, за ними — два бомбардирских кеча и, наконец, тендер.

— Общий сигнал, — коротко бросил он, — точнее удерживать место!

Хорнблауэр хотел, чтобы его эскадра подошла к узкому входному каналу в точном, правильном строю, подобно стае перелетных птиц. Краешком глаза он заметил Боссе и Уичвуда, выходящих на палубу, но решил пока не обращать на них внимания.

— Поднимите этот сигнал еще раз, — произнес он скрипучим голосом, — с номером «Гарви». «Гарви» как раз чуть рыскнул в сторону. Молодой Маунд должен лучше смотреть за своим рулевым, если хочет избежать неприятностей. С правого борта, где от берегов Ораниенбаума далеко в море протянулись обширные отмели, показались буи, ограждающие границы канала, который изгибался коленами в непредсказуемых направлениях. Если ему придется проходить по этому фарватеру уже в качестве врага, то дело будет не из приятных. Слева по носу виднелись приземистые серые форты Кронштадта; новый поворот фарватера направил «Несравненного» прямо на них — в случае схватки огонь крепостных пушек будет ометать всю кильватерную колону. Канал вновь повернул, а затем вдруг выпрямился так, что подходящие корабли должны были пройти под самыми орудийными жерлами крепости. В подзорную трубу Хорнблауэр уже различал голубой и белый цвета флага Российской империи, развевающегося над серыми стенами.

— Дайте сигнал: «Становиться на якорь», — сказал Хорнблауэр сигнальному мичману и бросил красноречивый взгляд на Буша, который слегка кивнул в ответ. У Буша уже все было готово. Корабль медленно продвигался вперед, все ближе и ближе к пушкам.

— Сигнал долой! — приказал Хорнблауэр и сигнал к постановке на якорь моментально исчез с мачты. Это послужило знаком к одновременному его исполнению всеми кораблями эскадры. Шесть якорных тросов прогрохотали через шесть клюзов. На шести кораблях тысяча матросов бросилась к мачтам и паруса исчезли как по мановению волшебной палочки, когда корабли начали разворачиваться по ветру на отданных якорях.

«Неплохо» — оценил про себя Хорнблауэр, отмечая, с внутренней усмешкой свою привычную слабость: ни один маневр, как бы хорошо он ни был выполнен, не мог удовлетворить его полностью. Пушки впереди начали отсчет знаков своего внимания к русскому флагу. Хорнблауэр заметил клубок дыма над бастионом и вслед за этим грохот первого выстрела ответного салюта достиг его ушей. Одиннадцать выстрелов — значит, русские разглядели его брейд-вымпел и почести отдаются коммодору. Подошла карантинная шлюпка с врачом, чтобы оформить гостям свидетельство на сообщение с берегом. Врач — мужчина с окладистой черной бородой — говорил на ломанном французском. Его визит — хорошая возможность проверить способности мистера Броуна в русском языке. Броун с некоторым усилием переводил заявление Хорнблауэра о том, что на борту нет инфекционных заболеваний. Все матросы «Несравненного» были возбуждены прибытием в Россию и толпились у борта, глазея вниз, на русских, сидевших в своей шлюпке, которую крючковой удерживал, зацепившись отпорником за вантпутенсы. Но русские, на первый взгляд, ничем не отличались от других шлюпочных команд — такие же босоногие, одетые в цветастые рубахи и рваные штаны, — они достаточно ловко управлялись с веслами. Буш разогнал команду «Несравненного» от борта, горячо негодуя на вопиющее нарушение порядка, вызванное любопытством и шумом.

— Болтают, как стадо мартышек — негодующе проворчал Буш своему первому лейтенанту, — они галдят сильнее, чем целая стая галок на дереве. Что о нас подумают эти русские? Найдите для людей работу и приглядывайте за ними!

В условиях сомнительного нейтралитета будет лучше, чтобы первые контакты с берегом завязал Боссе. Ведь в конце-концов, эскадра прибыла в Кронштадт только для того, чтобы он мог передать свои новости Коронному принцу Швеции. Хорнблауэр приказал спустить свою гичку и послал с ней Боссе на берег, но лодка вернулась назад без барона и без каких-либо новостей. Боссе высадили на пирс, после чего гичка, исполняя приказ Хорнблауэра, сразу же вернулась на «Несравненный». За исключением салюта и визита карантинного врача, Российская империя, похоже, игнорировала сам факт существования британской эскадры.

— Что они про нас подумают? — продолжал ворчать Буш, как всегда, раздражительный в период бездействия. Бушу так же хорошо, как и Хорнблауэру было известно, что в интересах дипломатии лучше не проявлять никаких видимых признаков раздражения, однако он так и не смог заставить себя сохранять спокойствие, как Хорнблауэр. Он то и дело бросал красноречивые взгляды на полный парадный мундир и красную ленту со звездой, которые Хорнблауэр надел, чтобы быть готовым к любой официальной встрече; он хотел, чтобы коммодор съехал на берег, связался с местным губернатором и попытался бы прояснить ситуацию, но Хорнблауэр был непреклонен. Он ожидал приглашения. До сих пор Англия противостояла бушевавшему в Европе шторму без помощи русских, и для будущих взаимоотношений было бы проще, если бы Россия сделала первый шаг — если, конечно, она его вообще сделает. Его эскадра прибыла сюда только для того, чтобы Боссе смог доложить обо всем Бернадотту. Если представители российского правительства намерены использовать этот удобный случай и захотят встретиться с ним — очень хорошо. Если нет — он придумает новый план.

— С тех пор, как Боссе сошел на берег, телеграф работает не переставая, — заметил Буш, не отрывая глаз от подзорной трубы. Три тонкие черные руки семафора, установленные наверху крепости, деловито поднимались и опускались, передавая сигналы следующей станции, расположенной в глубине бухты. Кроме этого, смотреть было не на что: на другом конце плоского острова виднелось несколько мачт, обозначавших месторасположение верфи. Два или три торговых корабля снялись с якоря и двинулись в этом направлении, да пара рыбачьих лодок занималась своим делом.

— Появилась шлюпка! — неожиданно доложил Монтгомери.

Верткая пинасса вдруг появилась со стороны доков, выскочив из канала прямо напротив «Несравненного».

— Флаг Российской империи, — заметил Буш, — видите кого-нибудь на борту?

Но пинасса была еще слишком далеко, чтобы разглядеть детали даже в подзорную трубу.

— Кажется, я разглядел золотые галуны, — произнес Кэрлин сомневающимся тоном.

— Вот уж новость, — фыркнул Буш, — и слепой бы догадался, что можно увидеть галуны на военной русской пинассе в Кронштадте.

Пинасса прошла мимо на порядочном расстоянии и начала удаляться, пересекая широкий канал, пока ее белый парус не превратился в едва различимое пятнышко.

— Будьте добры, капитан Буш, вызовите меня, если будет что-нибудь новенькое — сказал Хорнблауэр.

Он спустился вниз, в свою каюту. Браун освободил его от его тяжелого парадного мундира и эполет. Оставшись, наконец, один, Хорнблауэр заметался по каюте. Он открыл футляр с пистолетами, подаренными ему Барбарой, прочитал лежащую в нем карточку — последние слова, полученные от нее — и снова закрыл футляр. Хорнблауэр вышел было на кормовую галерею, и вновь вернулся в каюту. Осознание того, что он озабочен ожиданием, раздражало его. Он взял с книжной полки «Путешествия архидиакона Кокса» и заставил себя углубиться в нудные заметки архидиакона об условиях жизни в России, в надежде восполнить свои знания об этой северной державе. Но смысл слов не доходил до него. Хорнблауэр положил книгу обратно и потянулся за тоненьким томиком «Чайльд-Гарольда».

— Слишком напыщенно, — пробормотал он, пролистнув несколько страниц.

Пробили шесть склянок — итак, только одиннадцать часов, а пообедать он сможет не раньше двух. Хорнблауэр поднялся со стула, прилег на койку, закрыл глаза, мрачно сжал руки и постарался заставить себя задремать. Он не мог позволить себе снова подняться на палубу и ходить по ней взад и вперед, как ему бы хотелось — этим он только выдал бы свое волнение и усталость. Проходящие минуты казались часами. Хорнблауэру казалось, что еще никогда в жизни он не чувствовал себя таким несчастным — словно заключенным в клетку.

Пробили восемь склянок и он услышал, как сменяется вахта. Казалось, прошла еще целая вечность, прежде чем до ушей Хорнблауэра донеслась какая-то возня на полупалубе и кто-то постучал в дверь его каюты. Хорнблауэр приподнялся на койке с видом хорошо отдохнувшего человека.

— Войдите! — крикнул он и уставился на вошедшего мичмана, словно только что проснулся.

— Шлюпка направляется к нам, сэр! — доложил мичман.

— Я поднимаюсь наверх, — ответил Хорнблауэр, — позовите моего слугу.

Браун помог ему влезть в мундир и он поднялся на палубу когда шлюпка еще находилась на некотором расстоянии от «Несравненного».

— Это та же пинасса, которую мы уже видели, сэр! — заметил Харст.

Пинасса привелась к ветру и спустила грот, а крючковой окликнул корабль на русском.

— Где мистер Броун? — осведомился Хорнблауэр.

Оклик повторился и Броун перевел.

— Он спрашивает разрешения подойти к борту, сэр, и говорит, что у них для вас сообщение.

— Скажите ему, чтобы подходили, — решил Хорнблауэр. Эта зависимость от переводчика всегда раздражала его.

Команда пинассы была проворна и щеголевато одета в нечто, напоминающее униформу: голубые рубахи и белые штаны, а с кормового сидения на борт готовился подняться офицер в мундире, со шнурами поперек груди, на гусарский манер. Гусар неуклюже поднялся на палубу и, оглядевшись, отсалютовал массе золотых галунов, ожидающей его. Затем он достал письмо и вручил его с объяснениями на русском языке.

— От Его Императорского Величества царя, — перевел Броун с легким удивлением в голосе.

Хорнблауэр взял конверт, адрес на котором был написан по-французски:

«M. LE CHEF D'ESCADRE LE CAPITAINE SIR HORNBLOWER,

VAISSEAU BRITANNIQUE NOONSUCH».

Похоже секретарь царя, каким бы опытным и компетентным он ни был в других вопросах, все же не был силен в британских чинах и произношении. Письмо внутри также было написано по-французски — было приятно прочитать его без помощи Броуна:

Императорский дворец в Петергофе

Гофмаршальство Императорского двора

30 мая 1812 г.

Сэр!

Его Императорское Величество Император Всероссийский повелел мне выразить вам удовольствие Его Императорского Величества по поводу вашего прибытия в воды Его Императорского Величества. Его Императорское Величество и Его Королевское Высочество принц Швеции также приглашают Вас и представителей Вашего штаба на обед, который состоится сегодня, в четыре часа, в Петергофском дворце. Его Превосходительство морской министр предоставил в Ваше распоряжение барку, которая доставит Вас и сопровождающих Вас лиц прямо на пирс, а также офицера, который вручит Вам это письмо и будет сопровождать Вас.

Примите, сэр, уверения в моем совершенном к Вам уважении.

Кочубей, Гофмаршал Двора.

— Я приглашен на обед к царю и Бернадотту, — сообщил Хорнблауэр Бушу, протягивая письмо. Буш с умным видом взглянул на него, слегка склонив голову набок, как будто бы он и сам мог читать по-французски.

— Полагаю, что вы пойдете, сэр?

— Да.

Вряд ли будет тактичным начинать свое знакомство с представителями высшей власти России и Швеции с отказа от императорского и королевского приглашения.

Хорнблауэр вдруг оглянулся и заметил, что, по меньшей мере, половина офицеров «Несравненного» прислушивается к его словам. Публичное обсуждение дел, касающихся только его одного, вряд ли способствовала бы сохранению величия и тайны, окружающей коммодора. Он самым досадным образом нарушил давно установленные для себя правила.

— Неужели ни у кого из вас нет более полезных дел, чем стоять и пялиться? — взревел Хорнблауэр на окружающую его толпу, — если нужно, я найду работу хоть на топе мачты, в том числе — и для старших офицеров.

Смущенные, они сразу же начали исчезать, причем каждый изо всех сил старался избежать взгляда коммодора. Весьма желательный результат был, наконец, достигнут, после чего Хорнблауэр вдруг заметил, что гусар держит в руке еще одно письмо. Он взял его у посланца и взглянул на конверт.

— А, полковник, это вам, — проговорил Хорнблауэр, протягивая письмо Уичвуду и повернулся к Бушу: — Царь и Бернадотт сейчас в Петергофе — вот это место на карте, на побережье Ораниенбаума. Вы, разумеется, примете команду в мое отсутствие.

На лице Буша отразились все его сложные переживания: Хорнблауэр знал, что сейчас ему вспоминаются другие случаи, когда Хорнблауэр оставлял его за себя, чтобы, например, нанести визит сумасшедшему тирану в Центральной Америке или пуститься в отчаянную эскападу на побережье Франции.

— Есть, сэр! — откликнулся Буш.

— Мне нужно взять с собой представителей моего штаба, — продолжал Хорнблауэр, — кто, по-вашему, достоин пообедать с царем?

Он пытался разговаривать с Бушем, который формально был равен ему по чину, в легком тоне — особенно теперь, после недавней неприятной для него сцены.

— Полагаю, вам понадобится Броун, сэр?

— Полагаю, что так.

Но обед у царя станет событием для любого молодого офицера, событием, о котором он будет вспоминать всю оставшуюся жизнь. Хорошая служба должна быть вознаграждена приглашением, а будущий адмирал сможет обогатиться неоценимым опытом.

— Я возьму Харста, — наконец решил Хорнблауэр. Это не было попыткой приблизить первого лейтенанта к адмиральским эполетам — дисциплина требовала, чтобы он принял участие в этом торжественном событии: — И молодой Маунд, если вы будете любезны поднять для него сигнал. И еще мичман. Кого бы вы могли бы рекомендовать?

— Соммерс наиболее сообразителен, сэр.

— Этот толстый? Очень хорошо, возьму его. Вы также приглашены, полковник?

— Да, сэр, — ответил Уичвуд.

— Мы должны быть на месте в четыре. Сколько времени займет дорога?

Он взглянул на гусара, который не понял вопроса, а затем оглянулся по сторонам, в поисках Броуна, которого на палубе не оказалось — что было особенно возмутительно. Когда Хорнблауэр разгонял толпу бездельников, он, конечно же, вовсе не имел в виду Броуна, но, судя по всему, Броун, с его показной скромностью, решил истолковать приказ коммодора буквально. Он раздраженно бросил приказ проходящему мичману и ожидал, пока Броун поднимется обратно, клокоча от злости. Однако, приход секретаря не принес ему долгожданного облегчения: в ответ на переведенный вопрос Хорнблауэра, гусар только поднял глаза к небу и пожал плечами, после чего все-таки дал ответ — переведенный Броуном — что дорога может занять два, а то и четыре часа. Будучи кавалеристом, а не моряком, гусар не мог оценить время, необходимое для переезда в шлюпке.

— Черт побери, мы не можем опоздать на королевский прием, — взорвался Хорнблауэр, — отбываем через полчаса.

Хорнблауэр пунктуально появился у борта, где его уже ожидали остальные: юный Соммерс, чьи пухлые щеки побагровели от напряжения, Харст и Маунд, неловкие в полных парадных мундирах и Броун, одетый со всей тщательностью.

— Садитесь, — бросил Хорнблауэр.

Молодой Соммерс, в соответствием с освященными временем правилами, первым ступил в шлюпку, Броун последовал за ним. Перелезая через борт Броун неловко вскинул руку, вслед за ней задрался тесный сюртук и жилет. Хорнблауэру на мгновение бросился в глаза какой-то черный предмет на поясе у его секретаря, что-то черное. Это могла быть рукоять пистолета, засунутого дулом за пояс панталон на самом боку, там, где выпуклость менее всего заметна под одеждой. Впрочем, на боку у Броуна была и шпага — Хорнблауэр удивился было, зачем ему еще и пистолет, но вслед за Броуном уже спускались Маунд и Харст, а за ними уже нависал Уичвуд, в своем алом мундире и медвежьей шапке. Гусар должен был спускаться вслед за полковником, а коммодор — последним, но кавалерист вдруг отступил назад с неуместной вежливостью, кланяясь и уступая дорогу старшему по званию.

— После вас, сэр — проговорил Хорнблауэр прямо в глухое для английской речи ухо гусара. Ему пришлось чуть ли не топнуть ногой, чтобы заставить недогадливого кавалериста спуститься в шлюпку первым, а затем Хорнблауэр и сам перелез через борт под свист дудок боцманских помощников; стоящие на палубе офицеры замерли, салютуя коммодору. Наконец он с трудом спрыгнул на кормовое сиденье — помимо парадного мундира, движения дополнительно сковывал еще и шлюпочный плащ. В носовой части пинассы была небольшая каюта, в которую он и втиснулся вместе с Уичвудом, Харстом, Маундом и младшими офицерами; гусар скромно остался на корме. Старшина-рулевой выкрикнул какой-то приказ, шлюпка отвалила от «Несравненного», и, подняв парус, направилась к берегу Ораниенбаума.

Со своего места Хорнблауэр мог видеть Броуна, сидевшего на корме. Дело с пистолетом казалось не таким уж серьезным — очевидно его секретарь, как бывший мятежник, боялся нападения по дороге или ареста на берегу и хотел иметь средство для самозащиты. Но ведь даже русские, не осмелились бы поднять руку на чиновника британской службы в английском мундире. Рукоятка этого пистолета была большая и черная… Хорнблауэр вдруг заерзал на рундуке, на котором сидел, развел колени в стороны и вновь свел их вместе. Этот пистолет, рукоятку которого он видел за поясом Броуна, был один из тех пистолетов, которые Барбара подарила ему. Он слишком хорошо запомнил форму его рукоятки черного дерева, чтобы ошибиться.

Если на борту появляется вор — это всегда неприятно и вселяет тревогу — кражу совершить легко, а круг подозреваемых весьма широк, — однако в данном случае дело было даже не в этом. Это будет отвратительное дело — обвинить Броуна в воровстве и подвергнуть наказанию за это. Английские капсюльные нарезные пистолеты — возможно, первый образчик оружия такого рода, попавший в Россию — можно продать при дворе за хорошую цену. Броун вполне может рассчитывать получить за него две, а то и три сотни гиней. Однако при всей своей предубежденности к своему секретарю, Хорнблауэр не мог представить его обыкновенным воришкой.

Старшина выкрикнул новый приказ и пинасса легла на другой галс; косой парус, которым она была оснащена, пришлось при этом спустить и поднять заново и Хорнблауэр наблюдал за маневром с профессиональным интересом. Русские матросы были ловки и проворны, но этого и можно было ожидать от команды пинассы, приписанной к Российскому Адмиралтейству. «Несравненный» был уже далеко за кормой, его корпус скрылся за горизонтом. Буй, мимо которого они проплывали, прошел неподалеку от борта и исчез за кормой — быстрота, с которой он это проделал, показала, что пинасса развивает неплохую скорость.

— Теперь мы держим к зюйд-весту, — заметил Харст, — мы уже сошли с фарватера.

Он выбрался из небольшой каютки и посмотрел вперед.

— Земля прямо по курсу, сэр, — доложил он, — но не видно никакого дворца.

— Я ничего не знаю о Петергофе, — начал Уичвуд, — еще субалтерном, перед Тильзитом, я был в Царском Селе и в старом Зимнем Дворце вместе со штабом Уилсона. Петергоф — один из меньших дворцов, думаю, они выбрали его для встречи, чтобы Бернадотт смог прибыть туда прямо по морю.

Бесполезно было гадать, к чему может привести сегодняшняя встреча и все же искушение было очень велико. Минуты все тянулись, но вот старшина выкрикнул новый приказ. Парус пошел вниз, пинасса развернулась и впереди показались палы пирса. Были поданы бросательные, и пинасса подтянулась к широкому трапу, спущенному с конца пирса прямо в воду. На этот раз вежливость русского офицера была как раз к месту: последний в шлюпку и первым из шлюпки, по старшинству — таков был флотский этикет. Хорнблауэр выбрался из маленькой каюты, ступил на трап и начал подниматься по нему, судорожно проверяя, чтобы треуголка сидела ровно и перевязь со шпагой заняла свое подобающее место. Как только он достиг конца трапа, кто-то прокричал приказ: его встречал почетный караул из двадцати солдат — гренадеров в синих мундирах и медвежьих шапках. Взяв оружие «На караул», они замерли с левой рукой, лежащей поперек груди, что человеку, привыкшему к отданию почестей Королевскими морскими пехотинцами казалось по меньшей мере странным, однако их мундиры и даже поза, показались вдруг странно знакомыми. Хорнблауэр понял, что они напомнили ему деревянных солдатиков, с которыми любил играть маленький Ричард — коробку немецких солдатиков, контрабандой доставленных с материка и преподнесенных его сыну одним из дипломатических друзей Барбары. Конечно же, русская армия была организована на немецкий манер, а Петр III даже ввел прусские мундиры. Хорнблауэр церемонно отсалютовал в ответ офицеру, командующему почетным караулом, стоя навытяжку достаточно долго, чтобы все сопровождающие успели к нему присоединиться; гусар что-то быстро говорил Броуну по-русски.

— Нас ожидают экипажи, сэр, — перевел Броун. Хорнблауэр уже видел их на конце мола — два больших открытых ландо, запряженные прекрасными лошадьми. На облучках сидели кучера в пудреных париках с кочками, одетые в красные кафтаны — не такие алые, как мундиры английской армии или ливреи британского королевского дома, а более мягкого, землянично-красного оттенка. Пара лакеев, одетых подобным же образом, держали лошадей под уздцы, еще двое стояли у дверей экипажей.

— Для старших офицеров предназначен первый экипаж, — объяснил Броун.

Хорнблауэр вскарабкался первым, Уичвуд и Харст следом за ним. Гусар последовал за ними с извиняющейся улыбкой и уселся напротив, спиной к лошадям. Дверцы закрылись. Один лакей сел на облучок рядом с кучером, другой вспрыгнул на запятки и лошади рванули вперед. Дорога пролегала через обширный парк, в котором тщательно ухоженные газоны чередовались с купами изящно подстриженных деревьев. Тут и там фонтаны поднимали к небесам свои величественные струи, а в мраморных бассейнах плескались мраморные наяды. Случайные повороты дорожки открывали прекрасные виды на лужайки, спускающиеся правильными террасами; то и дело попадались длинные мраморные лестницы и красивые маленькие мраморные павильоны и за каждым поворотом, у каждого фонтана и каждого павильона стояли часовые, при проезде экипажей вскидывающие ружья «на караул».

— Три последних царя были убиты. Только женщины-императрицы умирали в своих постелях, — заметил Уичвуд, — Александр принимает меры предосторожности.

Экипаж снова резко повернул и выехал на широкую, усыпанный гравием плац; на противоположной его стороне Хорнблауэр успел разглядеть дворец — довольно-таки беспорядочное здание в стиле рококо из розового и серого камня, с куполами, венчающими каждое из крыльев. Затем экипажи подкатили ко входу, где их приветствовал очередной часовой, а лакей в пудреном парике распахнул дверцы. Произнеся несколько вежливых слов по-русски, гусар провел все общество вверх по розоватым мраморным ступеням в величественную приемную. Рой слуг бросился им навстречу, чтобы принять шлюпочные плащи. Хорнблауэр снял треуголку и сунул ее подмышку, остальные последовали его примеру. Створчатые двери напротив распахнулись и, пройдя сквозь них, они были встречены величественным господином в белом парике, чей мундир — по крайней мере, его части, виднеющиеся из-под густого золотого шитья, — также были окрашены в красный цвет Империи. В руке у него был тяжелый жезл черного дерева, инкрустированный золотом.

— Кочубей, — представился он на прекрасном французском, — гофмаршал двора. Коммодор Хорнблауэр? Лорд Уичвуд?

Они поклонились ему, и Хорнблауэр представил остальных; он заметил, что гофмаршал скользнул внимательным взглядом по мундирам прибывших, словно хотел убедиться, что ничто недостойное двора Его Величества не проникнет далее во дворец. Затем он снова повернулся к Хорнблауэру и Уичвуду.

— Его превосходительтво морской министр был бы счастлив, если бы коммодор Хорнблауэр смог бы уделить ему время для короткой беседы.

— Всегда к услугам его превосходительства, — ответил Хорнблауэр, — однако сейчас я нахожусь здесь по приглашению Его Императорского Величества.

— Превосходно, сэр. Пройдет еще некоторое время, прежде чем Его Императорское Величество примет вас. А его превосходительство министр иностранных дел между тем будет счастлив, если лорд Уичвуд уделит ему свое внимание на несколько минут.

— Всегда к услугам его превосходительства, — поклонился Уичвуд. Для человека его опыта, французский полковника был исключительно беден.

— Благодарю вас, — ответил Кочубей.

Он повернулся и жестом подозвал еще трех офицеров двора. Золота на их мундирах было меньше, чем у Кочубея и по золотым ключам, видневшимся под отворотами, Хорнблауэр понял, что это камергеры. Последовали новые представления и новые поклоны.

— А теперь не будете ли вы любезны последовать за мной, сэр — обратился Кочубей к Хорнблауэру.

Двое камергеров занялись младшими офицерами, один — Уичвудом, а Кочубей увлек Хорнблауэра за собой. Уходя, Хорнблауэр окинул прощальным взглядом своих сопровождающих. Даже бесстрастный Харст, даже рассудительный и осторожный Маунд выглядели несколько испуганными, оставшись без своего коммодора здесь, в императорском дворце и напоминали детей, отданных своими родителями под присмотр незнакомой няньке. Но выражение лица у Броуна было совсем иным — его зеленые глаза возбужденно горели, черты лица заострились, и он бросал по сторонам взгляды, как человек, готовящий себя к решительным действиям. Хорнблауэр ощутил, как на него накатывает волна дурных предчувствий — ступив на территорию Российской империи, он от волнения совсем позабыл про Броуна, про украденный пистолет — про все связанное с его секретарем. Ему нужно было время, чтобы все хорошенько обдумать, но Кочубей не оставлял ему этого времени. Они прошли сквозь великолепный зал — Хорнблауэо успел лишь мельком взглянуть на мебель, картины и статуи, — и сквозь створчатые двери, распахнутые перед ними двумя лакеями; последних, казалось, во дворце были сотни. Коридор был широк и просторен и напоминал, скорее, картинную галерею, но Кочубей прошел по нему всего несколько ярдов. Неожиданно он остановился у неприметной двери, перед которой стояли еще два лакея, живо вытянувшихся при их приближении. Дверь выходила прямо на крутую винтовую лестницу, на половине которой находилась другая дверь, охраняемая четырьмя огромными солдатами в розовых мундирах, высоких сапогах и мешковатых шароварах, в которых Хорнблауэр узнал казаков, которых первые видел воочию. Даже вытянувшись и прижавшись к стене, чтобы освободить проход, они почти полностью перекрывали узкий коридорчик. Хорнблауэру пришлось буквально протискиваться между ними. Кочубей поскребся в двери и почти сразу же распахнул их, быстро втягивая за собой Хорнблауэра и делая ему заговорщицкий жест.

— Сэр Хорнблауэр! — объявил он, закрыв двери. Дородный человек в морском, по всей вероятности, мундире с рядом орденов поперек груди, очевидно и был морским министром. Он двинулся навстречу, с извинениями на прекрасном французском за то, что, к сожалению, не говорит на английском языке. Но в дальнем углу кабинета виднелась еще одна фигура, высокая и стройная, одетая в красивый светло-голубой мундир. Этот мужчина был поразительно красив и статен, казалось даже, что он появился здесь совсем из другого мира. Бледность его щек цвета слоновой кости, подчеркиваемая небольшими черными бакенбардами, выглядела скорее ненатуральной, нежели болезненной. Молодой человек не пошевельнулся, сидя абсолютно прямо в темном углу, кончики его пальцев покоились на стоящем перед ним низеньком столике. Ни Кочубей, ни морской министр не подали не малейшего знака, что знают о его присутствии, но Хорнблауэр понял, что это и есть сам царь. Быстро обдумав сложившуюся ситуацию, Хорнблауэр пришел к выводу, что если даже приближенные царя делают вид, что его здесь нет, то и ему ничего иного не остается. Он взглянул на морского министра.

— Надеюсь, — сказал тот, — что вижу вас в добром здравии?

— Благодарю вас, — ответил Хорнблауэр, — я великолепно себя чувствую.

— А ваша эскадра?

— Она также хорошо себя чувствует, ваше превосходительство.

— Нуждается ли она в чем-нибудь?

Хорнблауэр вновь начал быстро обдумывать ответ. С одной стороны было желание сохранить абсолютную независимость, с другой — навязчивая мысль о том, что на эскадре скоро закончится пресная вода. Каждый морской офицер, командует ли он кораблем или эскадрой, всегда подсознательно обеспокоен обновлением запаса пресной воды и морской министр — даже русский — должен об этом знать.

— Как обычно — дрова и вода, — ответил Хорнблауэр, — это было бы очень кстати.

— Я хотел бы узнать, будет ли удобно, если мы завтра утром пришлем на вашу эскадру судно-водовоз, — спросил министр.

— Очень признателен вашему превосходительству, — поблагодарил Хорнблауэр, размышляя, чего от него попросят взамен.

— Вам известно, сэр, — министр сменил тему разговора столь неожиданно, что Хорнблауэр приписал это волнению из-за того, что к разговору прислушивался сам царь, — о том, что Бонапарт оккупировал Шведскую Померанию?

— Да, Ваше превосходительство.

— И каково ваше мнение об этих событиях?

Хорнблауэр чуть промедлил с ответом, собираясь с мыслями и выстраивая про себя французские фразы.

— Типичный бонапартизм, — наконец продолжил он, — он соблюдает нейтралитет слабых только если ему это выгодно. Как только это перестает быть для него удобным, он предательски бросает вперед свою армию, в авангарде которой идут все проклятия бонапартизма — террор, голод и нищета. Тюрьмы, пожарища и секретная полиция. Купцы и банкиры обдираются до нитки. Мужчин силой заставляют вступить в ряды его войск, а женщин — весь мир знает, что происходит с женщинами.

— Но вы же не думаете, что его цель — обычный грабеж?

— Нет, сэр — хотя грабеж всегда пригодится Бонапарту, чтобы поправить тяжелое положение финансов. Он оккупировал Померанию сразу же, как понял, что ее ценность как нейтральной территории для базирования его каперов сведена к нулю присутствием моей эскадры.

Воодушевление охватило Хорнблауэра; выражение его лица, должно быть, изменилось — пока он колебался, министр присматривался к нему с неподдельным интересом.

— Мсье хочет сказать…?

— Теперь Бонапарт контролирует все побережье Балтийского моря, до самых границ владений Его Императорского Величества. Это может быть удобным для него только в одном-единственном случае, ваше превосходительство. В случае, если он решил атаковать Россию. Хорнблауэр вложил в эти слова все свое красноречие и министр кивнул в ответ — Хорнблауэр не отважился, хотя очень хотел, бросить взгляд на царя, чтобы узнать, какой эффект произвела на него последняя фраза.

— С тех пор, как британский флот появился на Балтике, Бонапарт не мог бы быть спокоен за свои коммуникации, пока Померания оставалась шведской. Она могла бы стать слишком хорошей базой для нападения на его тылы, произведенного при поддержки моей эскадры. Теперь он устранил эту опасность и, если начнет войну с Россией, сможет двинуть армию на Санкт-Петербург, не опасаясь, что она будет отрезана. Это — еще одна угроза владениям Его Императорского Величества.

— И насколько серьезны, по-вашему, его намерения в отношении России, сэр?

— Намерения Бонапарта всегда серьезны. Вы же знаете его методы, Ваше превосходительство. Требования уступок, а когда уступки сделаны, то новые требования, исполнение каждого из которых ослабляет его противника все больше и больше — до тех пор, пока объект столь пристального его внимания не становится слабым настолько, что уже не может ему противостоять или же, по крайней мере, вооруженное сопротивление становится для него фатальным. Он не успокоится, пока все его притязания не будут удовлетворены, а хочет он не менее, чем господства надо всем миром, чтобы все народы склонились перед ним.

— Мсье весьма красноречив.

— Я красноречив, поскольку говорю от всего сердца, ваше превосходительство. Вот уже девятнадцать лет я служу своей стране в борьбе против темных сил, тень которых накрыла Европу.

— И что дала Вашей стране эта борьба?

— Моя страна по-прежнему свободна. Это многого стоит в мировой истории, а сейчас это стоит еще больше. Англия наносит ответные удары. Португалия и Сицилия также свободны — благодаря Англии. Сейчас, когда я разговариваю с вашим превосходительством, ее армии ведут борьбу в Испании. Скоро Бонапарту придется защищать от них уже сами границы своей хваленой империи. Мы нашли слабое место в этой громадине, мы проникнем через него до самого ее сердца, и вскоре вся эта сложная система превратится в развалины.

В маленькой комнатке, должно быть, было слишком жарко — Хорнблауэр обливался потом под тяжелым мундиром.

— А здесь, на Балтике?

— Англия проникла и сюда. С сегодняшнего дня ни один корабль Бонапарта не сможет высунуть нос из порта без моего разрешения. Англия готова оказать помощь деньгами и оружием любой державе, которая решится противостоять тирану. Бонапарт окружен с юга, запада и с севера. Ему остался только восток. Здесь он нанесет свой удар и здесь он должен получить отпор.

На самом деле все эти слова были адресованы красивому бледному молодому человеку, сидящему в темном углу комнаты. На шахматной доске международной политики морской министр имел куда меньший вес, чем его властелин. Другие короли, воюя, рисковали потерей одной-двух провинций, рисковали своим величием и славой, но российский царь, наиболее могущественный и автократичный среди них, рисковал самой своей жизнью — отрицать это было невозможно. Одно слово царя могло отправить вельможу в Сибирь, другое — двинуть полмиллиона человек в огонь войны, но если бы ее исход оказался бы неудачным, то царь заплатил бы за это собственной жизнью. Военное поражение, мгновенная утрата контроля за своими царедворцами или гвардией — и царь обречен. Сперва он потеряет трон, а после неизбежно будет убит — такова была судьба его отца и его деда. Если он будет бороться и потерпит неудачу, или если он не будет бороться и потеряет престиж, итог будет один — шелковый шарф, обмотанный вокруг глотки или дюжина клинков, вонзенных между ребер.

Раздались серебристые звуки боя часов, стоящих на консоли у стены.

— Четыре часа, вы слышите, ваше превосходительство? — заметил Хорнблауэр. Он дрожал от возбуждения, кипевшего внутри и чувствовал себя слабым и опустошенным.

— Действительно, бьют часы, — ответил министр. Он заметно боролся с отчаянным желанием оглянуться и посмотреть на царя, — что касается часов, то я глубоко сожалею, что им пришлось напомнить мне: если я задержу вас дольше, вы можете опоздать на прием у императора.

— Конечно же, я не должен опаздывать на него, — произнес Хорнблауэр.

— Я должен поблагодарить вас за прямоту, с которой вы изложили свои взгляды, капитан. Надеюсь, буду иметь удовольствие встретить вас позже, на приеме. Его превосходительство гофмаршал проводит вас в Таврический зал.

Хорнблауэр поклонился, все еще удерживаясь от того, чтобы взглянуть на царя и ухитрился выйти из комнаты не поворачиваясь к царю спиной и при этом не делая этого слишком очевидно. Они снова протиснулись мимо казаков и спустились по лестнице на первый этаж.

— Будьте добры сюда, сэр.


Содержание:
 0  Коммодор : Сесил Форестер  1  Глава 2 : Сесил Форестер
 2  Глава 3 : Сесил Форестер  3  Глава 4 : Сесил Форестер
 4  Глава 5 : Сесил Форестер  5  Глава 6 : Сесил Форестер
 6  Глава 7 : Сесил Форестер  7  Глава 8 : Сесил Форестер
 8  Глава 9 : Сесил Форестер  9  Глава 10 : Сесил Форестер
 10  вы читаете: Глава 11 : Сесил Форестер  11  Глава 12 : Сесил Форестер
 12  Глава 13 : Сесил Форестер  13  Глава 14 : Сесил Форестер
 14  Глава 15 : Сесил Форестер  15  Глава 16 : Сесил Форестер
 16  Глава 17 : Сесил Форестер  17  Глава 18 : Сесил Форестер
 18  Глава 19 : Сесил Форестер  19  Глава 20 : Сесил Форестер
 20  Глава 21 : Сесил Форестер  21  Глава 22 : Сесил Форестер
 22  Глава 23 : Сесил Форестер  23  Глава 24 : Сесил Форестер



 




sitemap