Приключения : Исторические приключения : XI : Джордж Фрейзер

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16

вы читаете книгу




XI

Ее звали Касси, и думаю, что если бы не она, я сошел бы с ума в первую же ночь, в том невольничьем фургоне. Тьма, жуткая скотская вонь небольшого замкнутого пространства, в котором мы находились, и, более всего, ужас перед тем, что ждало в будущем, превратили меня в полную развалину. И пока я лежал, стоная и бормоча, она поддерживала мне голову и все говорила мягким грудным голосом, как негры, чуть нараспев, на ново-орлеанском подобии французского, напоминавшем про Аннет. Она просила меня успокоиться и не тратить силы на дурацкое трепыхание. Все верно, но именно это дурацкое трепыхание и было способом хоть как-то излить переполнявшие меня чувства. Тем не менее она все говорила, и, наконец, ей, должно быть, удалось даже усыпить меня, поскольку, когда я снова открыл глаза, повозка остановилась, и слабый солнечный свет начинал проникать сквозь щели в бортах и прорехи в крыше, несколько осветив внутренность фургона.

Первое, что я сделал, это на карачках поползал вокруг. Похоже, что нас засунули в какой-то барабан. До потолка было не более четырех футов. Я обследовал стены. Они оказались прочными. Выход, естественно, была заперт изнутри. Сбежать можно было и не надеяться. Ноги у меня были скованы — женщине удалось развязать ремень, стягивающий мне грудь, но даже если бы мне удалось выбраться наружу, что я мог бы поделать против двух вооруженных людей? Несомненно, они направлялись в Алабаму дальними дорогами и обходными путями, не оставляющими надежд на помощь, но даже если бы благодаря какому-то чуду мне удалось ускользнуть, они бы бросились в погоню и без труда поймали меня, скованного и обессиленного.

Ужас вновь охватил меня, так что я лежал и стонал. Надежды не было, но вновь раздался женский голос, словно подтверждая мои опасения:

— Скоро тебе не будет так страшно, — сказала она, — ничего не случится.

Я повернулся, чтобы посмотреть на нее, и на секунду дикая мысль пронзила меня — а что, если она тоже белая и, как и я, стала жертвой дьявольского заговора? На первый взгляд она была не более похожа на черных, чем я сам. Такое лицо можно увидеть на древнеегипетских барельефах — с резко скошенным лбом и подбородком, тонким носом, широкими, полными губами и огромными миндалевидными дьявольски красивыми глазами, которые пронзительно и жутко смотрелись на этом чувственном лице. Она была необычайно высокой, но все ее черты были прекрасными и хрупкими — от высоких скул и тонких черных волос, гладко уложенных на голове, до маленьких изящных лодыжек, закованных в невольничьи кандалы. Даже цвет ее кожи был нежен — подобный очень светлому меду, и я понял, что она обладала лишь ничтожной примесью негритянской крови, — так называемая светлая мулатка-мастифино. [XVII*] Она напоминала мне сиамскую кошку — грациозную, гибкую и, возможно, гораздо более сильную, чем она выглядела. Мои мысли все никак не могли сосредоточиться на нужном направлении, я был в таком отчаянии от своего бедственного положения, что снова начал стонать и сыпать проклятьями. Очевидно, у меня вырвалось что-то насчет побега, так как она вдруг сказала:

— Зачем тратить слова попусту? Неужели ты до сих пор так и не понял — отсюда нет спасения. Не сейчас — никогда.

— Боже мой, — воскликнул я, — выход должен быть! Вы даже не представляете, что они хотят со мной сделать. Мне предстоит стать рабом на плантации — на всю жизнь!

— И что же в этом такого? — с горечью спросила она. — Тебе еще повезло, что ты не был им раньше. Кем ты был — домашним рабом?

— Я не чертов раб! — заорал я. — Я белый человек!

Она пристально вгляделась в меня сквозь полумрак.

— Да ладно тебе. Обычно мы перестаем верить в эти сказки с десятилетнего возраста.

— Говорю тебе, это правда! Я — англичанин! Разве ты не видишь?

Женщина придвинулась ближе, вглядываясь в мое лицо.

— Дай мне руку, — наконец, сказала она.

Я позволил ей внимательно рассмотреть мои ногти; наконец она отпустила мою руку и отодвинулась, вновь уставившись на меня своими миндалевидными глазами.

— Тогда что же ты тут делаешь, скажи на милость?

И я рассказал ей почти всю историю, опустив лишь самые пикантные моменты. Мандевиль безосновательно подозревал меня, сказал я ей. Пока я рассказывал, она сидела недвижно, словно каменное изваяние, а затем проговорила:

— Вот теперь хоть один из вас почувствует, что значит быть рабом. — Она отодвинулась подальше в угол. — Теперь ты поймешь, к какой мерзкой расе принадлежишь.

— Но, Господи милосердный! — воскликнул я. — Я должен, должен вырваться отсюда…

— Но как? — ее губы искривились в улыбке. — Знаешь, сколько раз я пыталась бежать? Трижды! И каждый раз они ловили меня и пригоняли обратно. Спастись! Ха! Ты говоришь, как дурак!

— Но… но… прошлой ночью в темноте ты говорила что-то про то, чтобы ждать и надеяться.

— Это для того, чтобы тебя успокоить. Я думала, что ты… что ты один из нас. — Она горько рассмеялась. — Да, теперь ты действительно один из нас, и я говорю тебе, что надежды нет. Куда ты можешь сбежать здесь, в этой дикой стране? Этой стране свободы! С ее охотниками за беглыми неграми, собаками, застенками и законами, которые говорят, что мы ничем не лучше скота в хлеву! — Ее глаза разгорелись от жгучей ненависти. — Попробуй-ка убеги! Увидишь, что у тебя из этого выйдет!

— Но охотники за неграми не посмеют тронуть меня! Стоит мне только выбраться из этой проклятой повозки! Смотри, — продолжал я отчаянно, — возможно, шанс появится, когда они откроют двери, чтобы накормить нас…

— Как же мало ты знаешь о рабстве, — усмехнулась она, — они не откроют двери до тех самых пор, пока мы не приедем на плантацию Форстера или куда там еще тебя везут. Кормить нас? Они будут кормить нас, как собак в клетке, — и мулатка указала на маленькое отверстие в дверцах, которое я раньше не заметил. — Все остальное ты можешь делать прямо здесь, в своем стойле — почему бы и нет? Ты — только животное! Знаешь, как римляне называли рабов? Говорящие животные! О, да, я многое узнала о рабстве в том прекрасном доме, где появилась на свет! Появилась на свет, чтобы стать игрушкой любого грязного негодяя, любого нищего, любого мерзкого подонка — только потому, что он — белый! — Она снова пристально посмотрела на меня и плечи ее задрожали. — Но что толку говорить? Ты же не знаешь, что это значит. Но ты познаешь все это! Познаешь!

Можете себе представить, как это подняло мне настроение. Злоба и горечь в словах этой женщины вышибли из меня остатки духа. Я сидел потерянный и молчаливый, до тех пор пока снаружи не послышались голоса Тома Литтла и его спутника. Крышка на отверстии в дверях приоткрылась и в него просунули оловянную миску и бутылку воды. В одно мгновение я оказался у дверей, крича, умоляя и предлагая деньги, но все это вызвало лишь взрывы смеха.

— Слышал, что он сказал? Вот так храбрец, не правда ли? А ты что скажешь, Касс? Может, тоже пообещаешь тысячу долларов за то, что мы тебя отпустим? Нет? Ну не стыдно ли? Нет, сэр, я сожалею, но мы с Джорджем не нуждаемся в ваших деньгах. И в любом случае я не уверен, что вам можно верить на слово. Ха-ха!

И этот жестокий грубиян захлопнул люк и отошел, посмеиваясь.

За все это время Касс не проронила ни слова, а после того, как мы попытались поесть немного тех жутких помоев, которыми нас угостили, и промочили глотки водой из бутылки, она снова забилась в свой угол, свесив голову на грудь и глядя прямо перед собой. Повозка снова двинулась, и остаток дня мы медленно ехали по чертовски плохой дороге, а внутри фургона стало настолько жарко и душно, что я был уверен — мы скоро задохнемся. Раз или два я пробовал заговорить с Литтлом, умоляя его, но в ответ получал лишь насмешки и брань, так что в конце концов бросил эти попытки. Все это время Касси сидела молча, лишь время от времени поворачивая голову, чтобы взглянуть на меня, но никак не реагируя на мои вопли и вопросы. Я обозвал ее черномазой шлюхой, но она сделал вид, что не слышит этого.

Ближе к заходу солнца повозка остановилась, и Касс вроде бы немного ожила. Она выглянула в щель в стенке фургона и повернулась ко мне, жестами показывая, чтобы я говорил шепотом.

— Слушай, — сказала она, — ты хочешь спастись?

Я не верил своим ушам.

— Бежать? Да я…

— Тише, во имя всего святого! Слушай же. Если я расскажу тебе, что нужно делать, обещаешь выполнить мою просьбу?

— Все что угодно! Боже мой — все что захочешь!

Большие темные миндалины ее глаз уставились на меня.

— Не торопись — я знаю, что я говорю. Поклянешься ли ты всем, что для тебя свято, что, если я помогу тебе бежать, ты никогда не оставишь меня, что ты поможешь вернуть свободу и мне?

Мне приходилось обещать гораздо большее и за меньшие вещи. С возрождающейся надеждой я прошептал:

— Я клянусь — обещаю сделать все. Я никогда не покину тебя, клянусь!

Касси посмотрела на меня, а затем обернулась к двери.

— Скоро они вновь принесут нам еду. Когда они откроют люк, ты будешь заниматься со мной любовью — ты понял?

Я не мог понять, в чем дело, но все же кивнул, дрожа от возбуждения. Она продолжала шепотом:

— Когда они это заметят, постарайся во что бы то ни стало разозлить их. Можешь ругаться или издеваться над ними — делай, что хочешь! Предоставь остальное мне. Ничего больше не предпринимай, пока я тебе не скажу.

— А что собираешься делать ты? Чем я могу…

— Тихо! — она придвинулась ближе. — Кажется, они идут. Теперь — за дело, они должны увидеть нас.

И как только у задней части фургона раздали шаги, она соскользнула на пол, задрала на себе платье и потянула меня на себя. Дрожа — и поначалу не из-за обычного возбуждения, — я прильнул к ее податливому телу, нашел губами ее рот и впился в него, как сумасшедший. Эх, вспоминая сейчас об этом, приходится лишь сожалеть об упущенной возможности. Я услышал, как открылся люк, и в это мгновение Касси вскрикнула и забилась в изображаемом экстазе, постанывая и царапая меня ногтями. У люка послышалась возня, а затем раздался крик: «Том! Том! Иди сюда быстрее! Этот проклятый техасец седлает нашу девчонку!»

Снова возня и раздался голос Литтла:

— Черт вас побери, что вы там делает? А ну, слазь с нее сию же минуту! Слазь с нее, слышь, а не то влеплю тебе заряд дроби прямо в задницу!

Я издевательски заревел, послышался грохот открываемого запора, дверцы распахнулись, и в сгущающихся сумерках Литтл заглянул внутрь. Он ткнул в меня своим ружьем. Посчитав, что уже достаточно разозлил его, я откатился в сторонку, а Касси вызывающе чуть приподнялась на локте.

— Черт тебя подери! — орал Том. — Тебе все еще мало?

Я молча стоял, пока он ругался, а его напарник, вытаращив глаза, смотрел на нас из-за его плеча. Наконец, Касс пожала плечами и, продолжая демонстрировать свои красивые ноги, заметила:

— Почему вы не оставите нас в покое? Что в этом плохого?

Маленькие свиные глазки Литтла впились в нее. Он облизнул губы, все еще держа меня на мушке.

— Что плохого? — его голос вдруг стал сиплым. — Ты девчонка старого Форстера, не так ли? Думаешь, ты можешь кувыркаться, с кем только захочешь? Нет уж, моя милая — по крайней мере, пока я рядом. Ты, грязная негритянская подстилка!

Она вновь пожала плечами и проговорила голосом, совсем непохожим на свой обычный:

— Если масса так говорит, то Касси не будет. Этот парень все равно слабоват для меня, я привыкла к настоящим мужчинам.

Маленькие глазки открылись пошире:

— Это правда? — Его вялый, заросший бородой рот расплылся в ухмылке. — Ну, что ж, об этом стоит подумать. Не предполагал, что ты, Касси, так любишь это дело — с твоим-то воспитанием и замашками леди. — Видно было, что он напряженно кое о чем думает, и нетрудно было догадаться, о чем именно. — А ну — вылазь из повозки, слышишь? А ты, — Литтл обернулся ко мне, — веди себя смирно, если не хочешь получить пулю в брюхо. Идем, девочка, вытаскивай свой задик из фургона, да поживей!

Касси легко скользнула к дверцам и спрыгнула на землю. Я стоял на месте, а сердце бешено стучало у меня в груди. Том убрал ствол, а его приятель захлопнул дверь и закрыл ее на засов, оставив меня в полной темноте. Но я вполне четко слышал их голоса.

— Ну же, Касс, — говорил Литтл, — вот мы и вместе, так что давай-ка поживей. Давай, ложись, слышишь?

Последовала пауза и — снова этот непривычный голос Касси:

— Масса будет добрым для Касси? Касси — хорошая девочка, пожалуйста, масса, очень прошу вас.

— Клянусь, Богом, конечно! Слушай, Джордж, иди-ка сюда. Держи вот пушку и пока глотай слюнки! Клянусь Богом, эта красотка будет моей — прямо здесь и сейчас! Чего ты ждешь, Джордж? Давай, иди отсюда!

— А что же, я ее так и не попробую? Мне на нее только смотреть, что ли?

— Смотреть? Что ты такое говоришь! Что я — бесстыжий ниггер, чтобы позволять кому-то глазеть, как я катаюсь на моей кобылке? Ты получишь свое, когда я закончу. Ладно, оставь мне пушку — буду держать ее под рукой, на тот случай если леди захочет выкинуть какой-нибудь фокус, но ты ведь не захочешь, дорогая?

Я услышал нерешительные шаги уходящего Джорджа, и затем наступила тишина. Я прислушался, но так ничего и не смог услышать сквозь стенку повозки. Прошла минута, и затем раздался сдавленный хрип, а за ним тонкий высокий звук — нечто среднее между всхлипом и завыванием, от которого у меня волосы стали дыбом. Мгновением позже Касси встревоженно вскрикнула:

— Масса Джордж! Идите скорее! Чтой-то случилось с массой Томом — он себя ранил! Идите сюда!

— Что такое? — голос Джорджа послышался из некоторого отдаления и вслед за ним раздался звук быстрых шагов. — Что ты говоришь? Том, что случилось? Ты в порядке, Том? Что…

Неожиданно у задней стенки фургона громыхнул выстрел; раздался крик и жуткий стон, а затем снова наступила тишина. Лязгнул засов, дверцы распахнулись, и в них появилась Касси. Даже в полутьме я заметил, что она полностью обнажена, а ружье все еще было у нее в руках.

— Быстрее, — крикнула она, — выбирайся! Они оба мертвы!

Я выкарабкался, гремя кандалами. Джордж лежал, распростершись прямо у моих ног, а вся верхняя половина его лица превратилась в жуткое месиво — Касси выстрелила в него в упор. Я огляделся по сторонам и заметил Литтла, корчившегося на коленях у разведенного костра. Когда я подошел ближе, он упал навзничь, с предсмертным всхлипом, и я увидел рукоятку ножа, торчащего посреди багрового пятна, расплывающегося по его рубашке. С минуту он подергался, булькнул что-то и, наконец, замер.

Касси стояла у фургона, склонив голову на грудь, ослабевшей рукой держась за дверь. Я подскочил к малютке и крепко обнял ее.

— О, ты замечательная негритяночка! — вопил я, кружа ее в воздухе. — Ты моя маленькая черная красавица! Браво! Двоих — одним ударом, клянусь Святым Георгом, это здорово! — и я радостно поцеловал ее.

— Оставь меня! — прошептала она. — Ради Бога, оставь меня в покое!

Я отпустил Касси, она задрожала и соскользнула на землю. На мгновение мне показалось, что она в обмороке, но Касс была примерной девочкой. Стуча зубами, она схватила свое платье и натянула его через голову — я смотрел на это с сожалением, потому что платье вновь скрыло ее замечательную фигурку, блестящую в отблесках костра. Я погладил ее по плечу, говоря, какая она храбрая.

— О Боже! — простонала она. — Как это ужасно! Я не знаю… это было как… когда выхватила нож у него из-за пояса и… — Она закрыла лицо руками и зарыдала.

— Так ему и надо, — ответил я, — ты правильно с ним поступила. И с тем, другим — тоже. Клянусь Юпитером, я и сам не смог бы справиться с этим делом лучше! Ты отчаянная девчонка, милая Касси — знай, что это говорит сам Том Арнольд!

Но она все продолжала всхлипывать, так что я не стал зря терять время и обшарил карманы Тома в поисках ключей от наших кандалов и вскоре освободил от этих железок нас обоих. Затем я продолжил осмотр карманов, однако, кроме пятнадцати долларов, не нашел там ничего заслуживающего внимания. Я раздел тело Джорджа, поскольку он был с меня ростом, и я подумал, что его тряпки могут мне пригодиться. Затем я осмотрел оружие — ружье, два пистолета, порох и пули, отметил, что лошади, запряженные в фургон, весьма неплохи, и сердце запело у меня в груди. Я снова был свободен, благодаря этой замечательной черномазой девчонке. Черт возьми, я восхищался и до сих пор восхищаюсь ею — она была редким товарищем, подобно моему старому сержанту Хадсону, — и пока я подогревал кофе, доставшееся нам в наследство вместе с другими запасами продуктов, я сказал ей об этом.

Она скорчилась у костра, глядя прямо перед собой, но, похоже, понемногу уже начала выходить из транса. Наконец, Касс откинула свою очаровательную египетскую головку и посмотрела на меня.

— Ты помнишь свое обещание? — спросила она, и я заверил ее, что помню — мне пришлось повторить это больше двадцати раз.

Как сейчас вижу эти прекрасные миндалевидные глаза, которые смотрят на меня, пока я лепечу что-то, пытаясь ободрить эту девчонку. Странное зрелище мы представляли: беглая рабыня и я, сидящие у костра на берегах Миссисипи, а неподалеку валялись два мертвых тела. Наконец, Касси превозмогла свои страхи — в конце концов, если хотите знать, убивать почти так же страшно, как быть убитым, — и сказала мне, что мы должны делать дальше. Мое восхищение ею еще больше выросло — оказывается, она все продумала заранее, до мельчайших деталей, еще сидя в фургоне.

Именно мое замечание, что охотники за беглыми неграми не посмеют тронуть белого человека, и натолкнуло Касс на мысль, как на этот раз осуществить успешную попытку сбежать — с моей помощью.

— Мы должны двигаться дальше, как хозяин и рабыня, — сказала она, — тогда никто ничего не заподозрит, но мы должны двигаться быстро. Возможно, пройдет неделя, прежде чем Мандевиль узнает, что этот фургон так и не достиг плантации Форстера, а эти два человека, — она слегка кивнула головой в сторону тел, — пропали. Может, пройдет и больше времени, но нам не стоит на это рассчитывать — и мы не будем! Задолго до окончания этого срока мы должны быть далеко за пределами этого штата, двигаясь на север.

— На ней? — поинтересовался я, показав на повозку, но Касс отрицательно покачала головой.

— На ней можем добраться только до реки. Дальше мы должны двигаться быстрее, чем нас повезут лошади, — лучше сесть на пароход.

— Но, подумай, это же стоит денег, а у этих двоих нашлось не больше пятнадцати долларов. Этого нам не хватит на проезд.

— Значит, мы достанем деньги, — зло отрезала она, — у нас есть пистолеты, а ты — сильный мужчина! Мы сможем получить все, что нам будет нужно!

Но мне это не понравилось — не то, чтобы меня мучили угрызения совести, просто я не имел опыта в разбое. К тому же это было слишком рискованно, о чем я и сказал ей.

— Риск! — презрительно улыбнулась она. — И ты говоришь о риске после того, что я сделала сегодня? У нас на руках два трупа — разве это не риск? Знаешь, что будет, если нас поймают? Тебя повесят, а меня сожгут живьем! А ты говоришь, что ограбление — слишком рискованно!

— Ограбив кого-нибудь, мы только усилим опасность, — заметил я. — Если мы тихо двинемся дальше своей дорогой, на нас не будут охотиться, пока не найдут этих двоих, если, конечно, до того вообще когда-нибудь дойдет.

— Того, кого мы ограбим, можно отправить вслед за этими, — отрезала Касси, — так что опасности не прибавится.

Клянусь Богом, ну и хладнокровная же она была! Когда я снова возразил, она потеряла терпение:

— Почему мы так должны дрожать над жизнью белых? Думаешь, меня огорчит, если завтра хоть всех этих свиней-рабовладельцев поразрывает в клочья? И почему ты против этого — после всего, что они с тобой сделали? Это что, твой народ?

Я попытался было убедить ее в том, что мои принципы здесь ни при чем, но мы оба были на нервах, и Касс буквально впала в ярость — она так горела жаждой мести, что мне стало страшно. Но я сдержался, и в конце концов она сдалась и замолчала, обхватив руками колени и вглядываясь в огонь. Наконец, она очень спокойно произнесла:

— Ну ладно, деньги мы все-таки достанем, что бы нам ни пришлось для этого сделать. Если ты не захочешь их отобрать или украсть — что же, тогда остается только один способ. Он не очень рискованный, но… я пошла бы на все, лишь бы не прибегать к нему.

Наверное, я прирожденный сводник, поскольку мне показалось, что Касси имеет в виду заняться проституцией под моей защитой в качестве сутенера, но у нее были гораздо более грандиозные планы.

— Мы должны поехать в Мемфис, — сказала она, — это город на самой реке, всего в пятидесяти милях отсюда, насколько я могу судить. Туда можно добраться уже послезавтра, а может, днем позже. Это не слишком большой риск, так как нам все равно нужно пробираться к реке, и если Бог будет милостив к нам, а не к друзьям Мандевиля или людям Форстера, которые знают меня, то нам это удастся. А там… там мы сможем найти деньги. О, да, там мы найдем деньги!

И, к моему удивлению, она разрыдалась — не просто всхлипывая, а настоящими потоками слез, катящимися по щекам. Она смахнула их и вытащила откуда-то из-под платья листок бумаги, потрепанный, но аккуратно сложенный и протянула его мне. Я, недоумевая, развернул его и увидел, что это счет о продаже, датированный февралем 1843 года, некой Касси, чернокожей девочки, являвшейся собственностью некоей Анжель де Мармелад (клянусь, там было указано именно такое имя) из Нового Орлеана, которая продана и передана соответствующим порядком Фицрою Говарду из Сан-Антонио-де-Бехар. Из этого документа выпала еще одна бумажка, которую Касс попыталась перехватить, но мне удалось разобрать несколько слов, написанных корявым, безграмотным почерком: «Дефчонка Касси. Десять плитей. Адин доллар», — и неразборчивая подпись.

Она выдернула ее у меня из рук и сказала, отвернувшись:

— Это второй счет о моей покупке. Тогда мне было четырнадцать лет. Я стащила его у Говарда, когда он напился и мне удалось удрать. Меня поймали, но он к тому времени умер, так что меня выставили на аукцион вместе с другими его… вещами. Старый счет их не интересовал, и я сохранила его — на память. Для того чтобы, когда я буду далеко отсюда — и свободной! — никогда не забывать, что это значит: быть рабыней! Никто и никогда этого не найдет! — Ее голос звенел все громче, она повернула голову и пристально посмотрела мне прямо в лицо своими горящими глазами. — Я никогда не думала, что эта бумажка поможет мне обрести свободу, но она сделает это!

— Но как, во имя неба?

— Ты возьмешь ее с собой в Мемфис, ты будешь мистером Фицроем Говардом! Никто не знает его так далеко к северу. Он умер в Техасе четыре года назад, и уже четыре года он стенает в аду! А в Мемфисе ты продашь меня — о, за меня дадут хорошую цену, вот увидишь! Тысячу, две тысячи долларов, а может, и все три. И это еще немного за масти[75] девятнадцати лет, прошедшую обучение в борделях Нового Орлеана! О, они купят за эту сумму!

Да, это означало для меня хороший бизнес, и я так и сказал:

— Три тысячи долларов — о, женщина, да как ты вообще могла подумать об ограблении? Да половины этих денег хватит, чтобы мы уехали вверх по реке первым классом! Но если тебя продать, то как же ты выберешься?

— Я смогу убежать. О, поверь, я смогу убежать! Как только получишь деньги, покупай билеты на пароход, идущий на север — мы заранее выберем на какой. Когда и как улизнуть, предоставь все дело мне. Затем мы встретимся на причале и вместе поднимемся на борт. Ты станешь, как здесь говорят, негрокрадом, а я — беглой рабыней, зато нас никто не поймает. Мы превратимся в мистера и миссис Как-их-там, выбрав любые имена, которые захотим, пассажиров первого класса до Луисвилля. О, мы будем в достаточной безопасности, если ты выполнишь условия нашего договора.

Да, с тех пор как она упомянула о мрачной перспективе обвинения в похищении негров, мне в голову приходила мысль о том, чтобы смыться на другом пароходе, с тремя тысячами долларов в кармане, но мисс Касси была не менее сообразительной, чем я.

— Если я не выберусь из Мемфиса, — произнесла она медленно и отчетливо, наклонившись вперед и впившись взглядом в мое лицо, — тогда я сдамся и расскажу, как мы бежали вместе и как ты убил двух человек на Миссисипи, и где зарыты их тела, и все-все, что я про тебя знаю. Так что далеко тебе не уйти, мистер — как бишь твое настоящее имя?

— Э-э, Флэш… э… то есть я хотел сказать Браун. Но, моя дорогая девочка, я ведь обещал не бросать тебя, помнишь? Неужели я похож на человека, способного нарушить свое слово? Должен сказать…

— Не знаю, — сказала она все так же медленно, — я просто предупредила тебя, что будет, если ты так поступишь.

Это может стоить мне жизни, но уж точно укоротит и твою, мистер Флэш-э-Браун.

— Я и не думал бросить тебя, — серьезно произнес я. — Ни минуты. Но, говорю тебе, Касси, это — замечательный план! Почему ты не рассказала мне о нем раньше, он просто восхитителен!

Она внимательно посмотрела на меня, глубоко вздохнула и вновь отвернулась к огню.

— Полагаю, ты действительно так думаешь. Похоже, это кажется тебе очень простым, когда тебя выставляют на аукцион и торгуются за тебя, как за домашнее животное. Когда тебя осматривают и ощупывают грязными руками, даже раздевают и разглядывают зубы! — Слезы вновь показались у нее на глазах, но голос остался ровным. — Да можешь ли ты вообще представить себе это? Какой стыд, какое унижение! — Она вновь резко повернулась ко мне — милая привычка, которая, как я заметил, заставляла меня подпрыгивать.

— Знаешь, кем я была до тринадцати лет? Я была маленькой девочкой-креолкой и жила в прекрасном доме в Батон-Руж, вместе с папой, мамой, двумя сестрами и двумя братьями — все они были старше меня. Их мать умерла — она была белой — и моя мать-мулатка стала настоящей мамой и для них. Мы были самой счастливой семьей на свете. Я обожала их, а они меня — по крайней мере мне так казалось, пока не умер мой отец. А потом они продали меня — мои любимые братья продали меня, свою сестру, и мою маму, которая была такой любящей матерью и для них. Они продали нас! Мать — на плантацию, а меня — в бордель Нового Орлеана!

Она содрогнулась от гнева. Нужно было как-то реагировать, и я сказал:

— Чертовски скверный оборот. Паршивое дело.

— Я стала шлюхой — в тринадцать лет! Я убежала, вернулась к моей семье, но они выдали меня! Они держали меня в подвале, пока за мной не приехал владелец и не увез меня обратно в Новый Орлеан. Ты видел эту вторую бумагу, что выпала из счета за продажу. Знаешь, что это такое? Это квитанция из Дома наказаний, где рабов секут, чтобы они исправлялись. Мне было только тринадцать лет, так что они пожалели меня — дали только десяток плетей! Знаешь, что это значило для меня? Они устроили из этого настоящий спектакль — о, да! Меня раздели догола, связали и выпороли на глазах целой кучи мужчин! Ты и во сне не сможешь себе представить, что это был за мучительный, невероятный стыд! Но как я могу заставить тебя понять это? — Теперь Касси уже стучала своим кулачком по моему колену, крича мне прямо в лицо: — Вот ты — мужчина. Что ты почувствуешь, если тебя раздеть, связать и выпороть на глазах толпы смеющихся, издевающихся над тобой женщин?

— О, — замялся я, — даже и не знаю…

— Они приветствовали меня! Слышишь, кричали мне «ура!» за то, что я не издала ни звука, а один из них даже подарил мне доллар! Я прибежала в бордель, слепая от слез, и эта чертовка, хозяйка заведения, сказала мне: «Сохрани это на память — будешь знать, что приносит непослушание». И я сберегла эту бумажку вместе с другой. Так что я никогда всего этого не забуду!

Касси опустила голову мне на колени и расплакалась, а я даже растерялся. Я пытался придумать какой-нибудь выход, удобный для нас обоих, но сомневался, что она правильно воспримет это. Так что я погладил ее по голове и сказал:

— Да, у тебя была тяжкая жизнь, Касси, ничего не скажешь. Но не грусти — придут и хорошие времена. Утром мы будем в Мемфисе, продадим тебя, заберем деньги, а потом — быстренько на пароход! Осмелюсь предположить, мы сможем хорошо провести время, так как я направляюсь на восточное побережье, и мы сможем поехать туда вместе. Мы можем…

— Ты клянешься мне в этом?

Она приподняла голову и смотрела мне прямо в глаза, с лицом, мокрым от слез. Боже, что это была за женщина: в одну минуту могла хладнокровно убить двух человек, с которыми собиралась заниматься любовью, а сразу после этого уже спокойно планировала заговор, потом вдруг разражалась рыданиями и вот теперь пытливо смотрела мне в лицо задумчивыми глазами большого ребенка. Клянусь Георгом, это был лакомый кусочек, но сейчас для размышлений об этом было не время и не место.

Касси была задумчива, подозреваю, что за эту ночь она наговорила больше, чем за целые годы, но женщины всегда любили изливать мне свою душу, полагаю, причиной тому мое честное, мужественное лицо, ну и бакенбарды, конечно.

— Ты обещаешь? — продолжала умолять она. — Ты поможешь мне и никогда не оставишь? До тех пор, пока я не стану свободной, обещаешь?

Ну, вы-то знаете, что значат мои обещания. Я всегда щедро раздавал их, так что не поскупился и на этот раз. Касси схватила меня за руку и пылко ее поцеловала, что меня чертовски растрогало, а затем произнесла, снова заглядывая мне в глаза:

— Странно, что ты оказался англичанином. Помню, много лет назад, на плантации Пьерпойнт, рабы говорили о какой-то «Подземке» — дороге свободы, как они называли ее, и про то, как те, кому удается пройти по ней, наконец попадают в Канаду, и потом их уже невозможно снова превратить в рабов. Там был один старик, очень старый раб, у него была книга, которую я читала вслух, — это были «Основы навигации» Нори, все-все про море и корабли. Никто из нас не понимал этого, но это была наша единственная книга, и рабам нравилось слушать, как я читала ее. — Касси попыталась улыбнуться, но глаза ее были полны слез, а голос дрожал. — На обложке был нарисован корабль, с Юнион Джеком на мачте, и старик любил показывать на него, приговаривая: «Это — флаг свободы, детки, этот старый добрый флаг». Мне запомнились слова — не помню, кто и где их сказал, но я их не забуду. — Она на мгновение замолчала, а затем проговорила торжественным шепотом: «Кто ступил на английскую почву, становится навсегда свободным». Это правда, не так ли?

— О, конечно, — подтвердил я, — мы уж такие люди. Ты же знаешь, что мы никогда не поддерживали рабство.

Это может показаться странным, но когда она сидела и смотрела на меня вот так, словно дождалась Второго Пришествия, я почему-то даже ощущал гордость за свою страну. Не то чтобы я был чертовым патриотом, просто когда ты далеко от старушки-Англии, приятно, если кто-то говорит о ней хорошее.

— Бог благословит тебя, — сказала Касси и отпустила мою руку, и я уже в третий раз подумал о том, чтобы обнять ее, но передумал. Мы легли спать по разные стороны костра, после того как я оттащил подальше тело Литтла и спрятал его в кустах, — ну и тяжелой же он оказался тушей.


Чтобы добраться до Мемфиса, нам понадобилось два дня, и чем ближе мы подъезжали, тем больше беспокойства вызывал у меня наш план. Основной риск был в том, что кто-нибудь мог нас узнать, и хотя, оглядываясь в прошлое, я понимаю, что шанс на это был один из тысячи, — все же это очень много, если от него зависит ваша шея.

Когда на рассвете мы покинули место нашей стоянки, я был в достаточно хорошем расположении духа, так как меня еще не оставило ощущение вновь обретенной свободы. Я очень удачно оттащил тела Литтла и Джорджа подальше в заросли и сбросил их в болото с лягушками, густо поросшее тростником. Затем я как мог замел следы, и мы тронулись в путь. Касси уселась в задней части фургона, подальше от посторонних взглядов, а я правил. Так мы и катили среди лесов по ухабистой дороге — больше всего она напоминала обыкновенную проселочную, — пока я не нашел ее ответвление, идущее на северо-запад, что и было нужным нам направлением.

Мы ехали по ней до полудня, так и не встретив ни души, что, как я сейчас понимаю, было большой удачей, но вскоре после того, как немного перекусили и снова тронулись в дорогу, увидели маленькую деревушку. Тут-то и произошло событие, немного испортившее мне настроение, поскольку стало ясно, насколько тесен мир даже в зарослях американского юга, и как порой трудно пробраться незамеченным, так чтобы ни один Том, Дик или Гарри[76] не поинтересовались, кто и куда едет.

Деревушка словно пребывала в послеполуденной дреме — только пара негров попалась нам на глаза, собаки рыча возились в кучах мусора да ребенок заливался плачем где-то в колыбели. Но на противоположном конце деревни нам встретился какой-то неприветливый парень, строгающий что-то, сидя на пне. Его соломенная шляпа была надвинута на самые глаза, а босые ноги почти по щиколотку утопали в пыли. Мне показалось безопаснее самому начать разговор:

— Привет! — сказал я как можно дружелюбнее.

— И вам привет, — буркнул он.

— Это дорога на Мемфис, дружище? — спросил я.

Он с минуту помолчал, очевидно, обдумывая одну из тех неуклюжих острот, которые являются подарком штата Миссисипи человеческой цивилизации. Наконец, он выдал:

— Ну, если не знаешь, куда ведет дорога, то чертовски глупо по ней ехать, не так ли?

— Конечно, если только не уточнить маршрут у смышленого парня вроде тебя, — ответил я.

Он выпучил глаза:

— А почему ты так в этом уверен?

Это было все равно что принять угощение от араба или торговаться с турком, — нужно было сначала пройти определенный ритуал.

— Потому что сегодня жарко.

— И это дает тебе такую уверенность?

— Это делает меня уверенным в том, что ты испытываешь жажду, так что не откажешься от глоточка-другого из фляги, которая у меня тут, под сиденьем, а уж потом ты мне, конечно, покажешь дорогу на Мемфис.

Я перебросил ему флягу, и он схватил ее жадно, словно форель мушку.

— Думаю, я могу это попробовать, — проворчал он и попробовал, отхлебнув с пинту: — И-Исусе! Прямо нектар! Йе-ха — полагаю, что ты можешь быть уверен, что едешь по дороге в Мемфис. Так что езжай так и дальше, только смотри, не застрянь в Ледяном ручье, а то только что избранный губернатор успеет состариться и умереть, прежде чем ты доберешься туда, куда собрался.

Местный философ швырнул мне флягу обратно, и я уже собрался погонять лошадей, когда он вдруг поинтересовался:

— А ты сам, наверное, с Севера? Говоришь ты не так, как в Миссисипи или Арканзасе.

— Нет, я из Техаса.

— Да ну? Далеко же отсюда до Техаса. Молодой Джим Нобл уехал туда около двух лет назад. Ты с ним, случаем, не пересекался?

— Думаю, нет.

— Нет, говоришь, — он внимательно рассматривал меня, его маленькие сонные глазки поблескивали из-под соломенной шляпы, — а не в фургоне ли Тома Литтла ты едешь? Мне знакома эта сломанная спица, да и лошади.

На мгновение кровь заледенела у меня в жилах, и я еле удержался от того, чтобы выхватить из-за пояса пистолет.

— Да, этот фургон принадлежал Литтлу, — спокойно ответил я, — и до сих пор принадлежит ему, только он одолжил мне его вчера. Полагаю, что когда я его верну, он снова будет принадлежать своему хозяину. Да, если бы я остался в этой стране, научившись управляться с ножом марки «Барлоу»[77] и жевать табак, то мог бы стать президентом.

— Это точно, — согласился он, — да только я впервые слышу, чтобы Том кому-нибудь хоть что-то одолжил.

— Дело в том, что я его двоюродный брат, — отрезал я, — так что мне он доверил фургон без проблем.

Тут я стегнул лошадей и повозка двинулась.

— Передавай ему привет, — раздалось у меня за спиной, — наверное, Литтл и показал тебе дорогу на Мемфис, раз уж ты по ней едешь.

Можете представить, как это меня добило. Когда мы отъехали достаточно далеко, я посоветовался с Касси, и она согласилась со мной, что нам надо двигаться как можно быстрее. Поскольку каждому бездельнику интересно, кто мы и куда едем, так что чем быстрее мы уберемся, тем будет лучше. Поэтому весь следующий день я не отдыхал сам и не давал отдыха лошадям. Наступившую ночь мы проспали и утром оставили фургон неподалеку от дынного поля, приказав негру, сторожившему его, присмотреть за нашей повозкой, и пешком прошли последнюю милю, отделяющую нас от Мемфиса.

Даже в те дни это был уже большой город, поскольку, наверное, половина хлопка всего мира проходила через него, но на мой предубежденный взгляд, он был словно полностью слеплен из грязи. Дождь начался еще на рассвете, и к тому времени, как мы карабкались по крутым улочкам, с трудом уворачиваясь от фургонов и дураков-прохожих, которые, казалось, и сами не знали, куда и зачем идут, то выглядели уже достаточно жалко. Но столпотворение, царившее вокруг, вместе с плохой погодой, лишь поднимали мне настроение, так как существенно уменьшали шансы на то, что кто-либо сможет нас узнать.

Все, что мне теперь оставалось сделать, это продать беглую рабыню и приготовить все для нашего исчезновения из этого города, не допустив просчета в планах. Как вы могли подумать, все это было достаточно просто для человека, обладающего способностями Флэши, и, должен вам признаться, эта уверенность вас бы не подвела. Однако мне интересно, многие ли из молодых людей в сегодняшнем цивилизованном двадцатом веке способны сделать нечто подобное, особенно если они находятся в стеснительных обстоятельствах, почти без гроша в кармане, в дырявых сапогах, одни в чужой стране, а все, чем они располагают, — хорошенькая мулатка, которая становится все более подавленной и нервной по мере осложнения обстановки. Тут уж требуется твердая хватка, — иначе душа уйдет в пятки.

Первым делом нужно было выяснить, когда состоятся следующие торги, и тут нам повезло, потому что аукцион должен был пройти этим же вечером, что означало для нас сделать свое дело и с Божьей помощью надеяться ускользнуть уже этой же ночью. Теперь необходимо разузнать насчет пароходов. Укрыв Касси от посторонних глаз на веранде одного из магазинов, я направился на пристань. Дождь лил так, что грядущий потоп мог бы напугать и самого Ноя, ветер также все усиливался, и к тому времени, как я добрался до офиса пароходной компании, я промок до самых печенок и был заляпан грязью с ног до головы. В довершение всех моих злоключений старик за окошком офиса, в старой грязной лоцманской фуражке, с абсолютно отсутствующим выражением лица, был глух как пень и страдал старческим маразмом. Когда я, превозмогая шум непогоды, проорал свой вопрос ему прямо в лицо, он лишь приложил руку к уху и ответил мне бессмысленной улыбкой.

— Будет ли пароход до Луисвилля сегодня ночью? — крикнул я.

— Что?

— Пароход в Луисвилль?

— Не слышу вас, мистер. Не могли бы вы говорить погромче?

Я потуже застегнул воротник и смахнул дождевые капли с глаз.

— Пароход в Луисвилль — сегодня ночью? — завопил я что есть мочи.

— Пароход куда?

— О, черт побери! ЛУИС! — Я набрал полные легкие воздуха и гаркнул: — ВИЛЛЬ! Пароход этой ночью?

Наконец-то он сообразил и закивал.

— Конечно, мистер. Новый «Миссури». Отходит в десять вечера.

Я через силу поблагодарил его и поплелся обратно в город. Теперь нужно было привести себя и Касси в как можно более респектабельный вид и заставить руки потрудиться, а сердца — временно умолкнуть. С первой частью мы относительно легко справились в задней комнате дешевых апартаментов, которые я снял на день. Мой лучший сюртук, которым мне замотали голову, когда увозили из Грейстоунза — настоящий подарок судьбы, так как в его подкладке были зашиты драгоценные бумаги Спринга, — был весь в грязи, но мы постарались его отчистить и обсудили завершающие детали нашего плана. Я весь исходил потом при мысли, как же Касси удастся ускользнуть от своего нового владельца, но как раз это ее не волновало. Что заставляло мою храбрую мулатку стучать зубами от страха, так это мысль о том, что придется идти в комнату для рабов и быть выставленной на торги, что было странно для меня, так как подобное уже случалось с ней раньше и не представляло особой опасности.

Она должна была сбежать той же ночью, вернуться в гостиницу, постучать в мое окно, которое находилось на первом этаже, и забраться в номер. К тому времени я должен был приготовить для нее новую одежду, и мы бы двинулись на пристань, а дальше — на борт «Миссури», под именем мистера и миссис Джеймс Б. Монтегю из Батон-Руж, путешествующих на север. В темноте все это должно было бы сойти запросто.

— Если я вдруг задержусь, жди, — твердила Касси, — я обязательно вернусь. Если я не приду до завтра, значит, я умерла, и ты можешь ехать, куда захочешь. До тех пор я полагаюсь на твое слово — ты же обещал, помнишь?

— Помню, помню, — уверял я ее, весь дрожа — Но что, если тебе не удастся убежать, что если тебя закуют в кандалы или что-то еще, что тогда?

— Этого не случится, — спокойно сказала она, — будь уверен, я смогу убежать. В этом нет ничего сложного, любой раб может это сделать. Но вот остаться свободным невозможно, если только у тебя нет заступника и помощника. А у меня есть ты.

В разное время меня называли всякими словами, но это было уже что-то новенькое. Если бы Касси знала меня получше, то, без сомнения, думала бы по-другому, но она была в отчаянии, а я — ее единственной надеждой. Согласитесь, это дьявольская западня для любой девушки. Я попытался несколько успокоить мой урчащий от страха желудок, и мы двинулись на невольничий рынок.

Если вы никогда не видели аукциона по продаже рабов, то могу вам сказать, что он почти ничем не отличается от привычных торгов домашней скотиной. Рынок представлял собой низкий загон, пол в котором был посыпан опилками, с выгороженной площадкой для рабов и аукционера, а все остальное пространство было заполнено покупателями и просто зрителями. Богатые перекупщики со всеми удобствами расселись впереди на стульях, за ними толпились случайные покупатели, а большую половину собравшихся составляли обыкновенные зеваки, бездельники и любопытные, которые болтали, жевали и курили. Местечко было шумным, воняло здесь, как в стойле, а под потолком клубились тучи табачного дыма и человеческих испарений.

Введя Касси, я просто окаменел от страха, ожидая самых разных коварных предложений и перекрестных допросов, а также прочего, на что я не смог бы ответить, но, как оказалось, беспокоился я зря. Полагаю, даже если вы выведете на невольничий рынок в Мемфисе шведа-альбиноса и поклянетесь, что это — раб, то его выставят на торги, не задавая лишних вопросов. Аукционер же мог продать даже собственного дедушку, что наверняка когда-то и сделал. Это был маленький злобный рыжебородый человечек в мятой шляпе, с огромной сигарой и квартой чего-то сорокаградусного в кармане сюртука, к которой он время от времени прикладывался в промежутках между обвинениями в жульничестве, которыми он сыпал на головы своих помощников и криками расступиться, чтобы освободить пространство для торгов.

Когда я подвел Касси, он едва глянул на ее старый счет о продаже, зато аккуратно сплюнул прямо мне между ног и поинтересовался, не являюсь ли я тайным агентом «Подземки», который решил лучше продать негритянку и прикарманить деньги, чем рисковать, переправляя ее в Канаду.

При этих словах окружавшая аукциониста толпа разразилась хохотом и криками, что шутка, мол, первый класс. Это помогло мне оправиться от ужаса, охватившего меня после такого вопроса. Аукционист же между тем продолжал, что ему самому в принципе на это наплевать и где, дьявол их побери, бумаги на негров Эли Боулса, потому что он до сих пор их не получил, и что в этой стране никто ни о чем не хочет думать, и пошли бы они все куда подальше со своими проклятыми правилами, и когда же, наконец, черт побери, ему освободят хоть немного свободного места, чтобы можно было начать торги. Нет, он не будет продавать негра Персея, принадлежащего Джексону, потому что этот черномазый болен сифилисом и все об этом знают, и лучше бы Джексону отправить малого в Арканзас, где на такие мелочи не обращают внимания. Нет, он не будет принимать векселей ни от кого, кроме перекупщиков, которых знает лично, — он уже сыт по горло этими проклятыми бумажками, а его клерк пользуется ими, чтобы обманывать хозяина и набивать собственный карман, но он об этом знает и в один прекрасный день взгреет клерку задницу по первое число. И, чума его побери, его бутылка уже наполовину опустела, а он все еще так и не начал торги — и не будут ли уважаемые господа столь любезны не путаться у него под ногами, или они собираются торговаться до двух часов ночи?

И все в том же духе — весьма обнадеживающие заявления. Я оставил Касси в толпе других негров и присел у стены, чтобы наблюдать за торгами, которые маленький аукционист вел, как дрессировщик на арене, не переставая сыпать своей скороговоркой и время от времени вставляя в нее язвительные замечания. Толпе это нравилось, а он был хорош: отхлебывая очередной глоток из бутылки, он то и дело вставлял комментарии к очередным лотам, пока делались все новые ставки.

«Глядите, вот старуха Мастерсона, умершего на прошлой неделе. Да Мастерсон умер, а не она. Ей не больше сорока, и она прекрасно готовит. Вы бы видели, какой живот удалось нажрать Мастерсону с ее помощью; полагаю, что такой рекомендации достаточно. Да, сэр, именно ее прекрасная готовка и убила его — ну, что скажете? Восемь сотен для начала — девять, за лучшую повариху от Эвансвилля до Залива». Или еще: «Это бычок Томкинса, он наплодил детей больше, чем Мафусаил, потому его и зовут Джорджем, в честь Джорджа Вашингтона, отца этой страны. Представляете, без этого малого негров бы в Штатах было наполовину меньше, чем есть, даже сегодняшние торги могли бы не состояться без помощи нашего маленького черномазого героя. Поговаривают о создании синдиката для отправки его обратно в Африку, повышать поголовье этих скотов — ну, что, кто предложит тысячу?»

Но был в зале человек, кто лучше аукциониста знал, как повышать цену, — и этим человеком была Касси. Когда она вышла на помост и пошепталась с аукционистом, он начал о том, как она здорово говорит по-французски, умеет ухаживать за детьми, быть горничной или гувернанткой, играть на пианино и рисовать, но все это была ерунда. Он прекрасно знал, для чего ее будут покупать, так что, когда толпа заорала: «Раздень ее! Дай нам на нее посмотреть!» — Касси стояла спокойно, сложив руки на груди и понурив голову. Она побледнела, я заметил, как ее лицо напряглось, но эта красотка знала свое дело, и когда аукционист что-то сказал ей, Касси сбросила туфли и осторожно распустила волосы так, что темные пряди скрыли ее почти до талии.

Конечно же, они не этого хотели. В толпе завизжали, затопали ногами и засвистели, но аукционист успел поднять цену до семнадцати сотен, прежде чем снова кивнул ей. Не меняя выражения лица, Касси передернула плечами, платье соскользнуло к ее ногам и она переступила через него, представ перед зрителями в чем мать родила. Клянусь Богом, я просто гордился ею, когда она стояла вот так, напоминая золотистую статую, в колеблющихся отблесках света, а толпа ревом и криками выражала свое одобрение. Меньше чем за минуту цена подпрыгнула до двух с половиной тысяч долларов.

Осталось лишь двое покупателей: молодой денди в узорчатом жилете, цилиндре и с разинутым ртом да седобородый плантатор, сидевший в первом ряду, — краснолицый, в огромной панаме, за стулом которого стоял негритенок с опахалом. Я полагал, этих двоих Касси заставит раскошелиться еще на тысченку долларов. Она положила руку на бедро — две тысячи семьсот долларов; затем она поднесла обе руки к голове — три тысячи; вильнула бедрами почти у самого носа денди — три тысячи двести долларов. Старый плантатор покачал головой, его лицо истекало потом. Касси посмотрела ему прямо в глаза и подмигнула. Толпа разразилась ревом и приветственными криками, а этот старый козел ударил себя по ляжке и поднял цену до трех тысяч четырехсот. Денди выругался и сразу погрустнел, но, похоже, это был предел его возможностей, так как он отвернулся, а Касси подвели к его сопернику, под гром скабрезных замечаний и «толковых» советов. Пусть он отправит жену навестить родственников куда-нибудь в Нэшвилл, кричали они, а когда она вернется, то закатит своему мужу роскошные похороны, так как он к тому времени совсем выбьется из сил — ха-ха!

— Хотел бы я, чтобы такая девчонка попадалась мне каждый день, — приговаривал маленький аукционщик пока покупатель расплачивался. На этом грязном столе, наверное, никогда не видали такой кучи золота. — Я бы заработал целое состояние. Слушайте, если бы вы дали мне время хорошенько ее разрекламировать, мы бы смогли получить и четыре, а может — и все пять тысяч. Где вы ее нашли, мистер — э-э — Говард?

— Как вы уже сказали, она была горничной у леди в моей школе для благородных девиц, — серьезно ответил я, и окружающие нас разгоряченные зрители снова заорали, хлопая меня по спине и предлагая глотнуть из бутылок.

— Ну ты и ловкач! — приговаривали они.

Я не имел возможности узнать, что было с Касси после того, как она сошла с помоста. Ее покупатель, похоже, был местным, так что ее не увозили далеко. В сотый раз я ломал себе голову над тем, как ей удастся бежать и что я буду делать, если она не вернется ко времени отхода парохода. Я не осмелился бы уехать без нее из опасения, что она меня выдаст. Теперь оставалось только ждать, шарахаясь от каждой тени. Но мне было чем заняться, и я отправился в город, приятно отягощенный свалившимся на меня богатством.

Это была чертовски большая сумма, по крайней мере тогда мне так казалось. В те времена я еще не знал Америку достаточно хорошо, но уже заметил, что американцы носят при себе такие кучи денег, которые в Англии фигурируют лишь в виде цифр на банковском счете. Опасно, конечно, особенно в этой дикой стране, но они предпочитали держать наличные при себе и, не моргнув глазом, убивали, защищая их.

Первое, что я сделал, это посетил первоклассного портного, где обновил свой гардероб, а затем отправился к модисткам, чтобы сделать приятное Касси. В своих многочисленных приключениях я никогда не считал денег и всегда любил, чтобы на моих женщинах были самые красивые платья — тем приятнее было их снимать, — ну и еще из чувства некоторого тщеславия пройтись рядом с красавицами. У меня было около трех тысяч долларов — все, что осталось после того, как аукционщик забрал свои комиссионные, как видно, стучать молоточком не такое уж плохое занятие, и я изрядно облегчил свой кошелек, прошвырнувшись за покупками. На Касси я потратил почти в два раза больше, чем на себя, и не жалел об этом. Креолке, хозяйке магазина, пришлось изрядно повертеться, показывая мне каждый наряд, который только был у нее в лавке. Усложняло выбор то, что в каждом из них Касси выглядела бы просто куколкой.

Так или иначе, я набил одеждой целых два сундука, которые приказал доставить на пристань этим вечером и загрузить на «Миссури», и оставил лишь ту одежду, в которую мы должны были переодеться, чтобы респектабельно выглядеть при посадке на борт. Пока я делал покупки, я попросил портного послать мальчика-негритенка приобрести билеты. Боже, как ничтожные мелочи могут изменить нашу жизнь! Ведь если бы я пошел в кассу сам, все было бы по-другому. Но билеты мне принесли, я сунул их в карман, вот как все было.

Это занятие — сидеть, подобно султану, выбирая шелка и парчу, и время от времени расточая комплименты мадам Нитке-Иголке, — привело меня в отличное настроение, но с приближением вечера я становился все менее самоуверенным. Ко мне вернулись тревоги за побег Касси, которые не под силу было развеять даже бренди. Я не мог заставить себя что-либо поесть и, наконец, вернулся в свою маленькую комнатку и попытался убить время, вытащив бумаги Спринга из моего старого сюртука и зашив их в пояс одной из пар моих новых панталон. После этого я просто сидел и кусал ногти. Пробило семь часов, потом восемь, дождь за окном перестал быть заметным в надвигающихся сумерках, и я представлял Касси то загнанной в угол в какой-то грязной улочке и брошенной в тюрьму, то застреленной при попытке перелезть забор или разорванной на клочки собаками — дайте мне только волю, и в самые ужасные моменты жизни за моим воображением не угнаться никакому Данте!

Я стоял и смотрел на огонек свечи, мерцающей в подсвечнике, чувствуя, как во мне нарастала уверенность, что Касси так и не придет, как вдруг легкий стук в окно заставил меня чуть не выпрыгнуть из своей шкуры. Я распахнул окно и Касси скользнула через подоконник, но мое секундное облегчение, вызванное ее появлением, быстро испарилось, когда я увидел, в каком она состоянии. С ног до головы Касс была облеплена грязью, ее платье превратилось в лохмотья, глаза дико вращались, а дышала она как загнанная собака.

— Они гонятся за мной! — выдохнула она, соскальзывая на пол по стене; сквозь грязь, покрывающую ее тело, сочилась кровь из раны на ноге. — Они заметили, как я выскользнула из загона и бросилась бежать, как сумасшедшая. О, я должна была немного повременить с побегом! Они обыщут весь квартал и найдут нас… о, скорее, бежим сейчас, пока они не пришли!

Возможно, Касси, как она и говорила, была отличной бегуньей, но с Флэши ей было не потягаться.

— Успокойся и послушай, — сказал я, — говори потише. Насколько тебе удалось от них оторваться?

Она всхлипнула, с трудом переводя дыхание:

— Я… я не знаю. Они потеряли меня из виду, когда я… попыталась запутать следы. О, Господи, боже мой! Но они знают, что я сбежала… они перероют весь город… снова схватят меня.

Касси, совершенно измученная, легла у стены.

— Сколько времени прошло, как ты слышала их?

— О, о… пять минут, наверное. Не знаю. Но у них… собаки… выследят нас здесь.

— Не в такую ночь, как эта и, конечно же, не в самом городе.

Мои мысли крутились, как в лихорадке, но рассуждал я вполне здраво. Может, мне бросить ее и смыться? Нет, тогда она точно все расскажет. Можем ли мы успеть на пароход? Конечно, если мне удастся привести ее в порядок.

— Вставай, — решительно сказал я и поднял ее на ноги.

Она повисла на мне, всхлипывая, и я должен был держать ее под руки.

— Послушай, Касси, времени у нас нет. Они не знают, где мы, и лучшая охотничья собака не сможет обнаружить тебя здесь даже по запаху. Но мы не можем бежать дальше, пока ты не помоешься и не переоденешься — в таком виде нас не пустят на пароход. Медлить нельзя. Когда мистер и миссис Монтегю выйдут на улицу, чтобы отправиться на пристань, они должны выглядеть прилично.

Говоря все это, я разложил новую одежду, приготовленную для нее:

— Передохни немного, а я помогу тебе навести красоту.

— Я больше не могу бежать, — всхлипывала она, — не могу! — Касси покачала головой, застонав от усталости: — Мне хочется только лечь и умереть!

Я бросился к ней с полотенцами, вытирая грязь и все время шепча ей слова ободрения. Мы сделаем это, говорил я ей, пароход уже ждет, и у нас полно денег. Так что если мы сохраним спокойствие и смело пойдем вперед, то просто обречены на успех, а еще я купил ей такой гардероб, который поставит на уши всю Канаду — да, Канаду, твердил я ей, — это дорога к свободе, и уже через час мы будем в полной безопасности плыть вверх по реке и отлично выспимся. Я хотел убедить себя в этом столь же сильно, как и ее, но помогая ей мыться и переодеваться, все время прислушивался, не приближается ли погоня.

Это была тяжелая работа, так как даже после того, как мне удалось отчистить Касси, она продолжала лежать пластом, ослабев душой и телом, и лишь бормотала что-то себе под нос. Я почти отчаялся, пытаясь натянуть на нее платье. Касси полулежала, откинувшись на спинку стула, ее золотистое тело соблазнительно изгибалось — Бог мой, это была настоящая картинка, но у меня не было времени наслаждаться ею. Я боролся с платьем, ругаясь и упрашивая ее, как только мог:

— Давай-давай, Касси, ты не можешь сдаться, только не такая смелая девочка, как ты! Ах, ты тупая черная шлюха! — И, наконец, я дернул ее за руку и прошипел в самое ухо: — Черт тебя подери! Все, что теперь нужно сделать, это встать и идти! Вперед! На этот раз мы не можем потерпеть неудачу, и тебе больше никогда никого не придется называть «масса»!

Думаю, именно это, наконец, ее и зацепило. Касси приоткрыла глаза и сделала слабую попытку помочь мне. Я помог ей приподняться, и мы натянули на нее длинный плащ, приладили широкополую шляпку с вуалью, кое-как засунули ноги в башмаки, а руки — в перчатки. Когда после этого Касси, наконец, смогла подняться, опираясь рукой на стол, то она была вылитой дамой, как с картинки. Никто бы и не заподозрил, что под плащом на ней ничего не было.

Мне пришлось наполовину вести, наполовину тащить ее к задней двери и провести в ожидании десять ужасных минут, пока чернокожий мальчишка-посыльный побежал найти для нас экипаж, и мы ждали его, скорчившись у края тротуара в тени стены, под хлещущими струями дождя. Но преследователей не было видно; очевидно, они совсем потеряли беглянку из виду. Так что вскоре мы уже катили вниз по улице к пристани, продираясь сквозь грязь и суматоху этой части Мемфиса, примыкавшей к реке. Вот уже показались и огни на причале, и старый, добрый «Миссури», который двойными свистками предупреждал о своем скором отплытии. Я важно подошел к помощнику капитана, стоящему на верхней площадке трапа, объясняя, что проведу мадам прямо в ее каюту, поскольку она очень устала. Он почтительным образом ответил мне: «Да, сэр» — и вызвал наверх двух юнг, чтобы помочь нам. Все вокруг были слишком заняты выкрикиванием слов прощания и последними воздушными поцелуями, чтобы заметить, что дама в грациозной шляпке с вуалью буквально повисла у меня на руках.

Когда я уложил ее в кровать, она была в полусне-полуобмороке от страха и истощения сил. Я же настолько изнемог от всего пережитого, что упал на стул и даже не пошевелился, пока вновь не раздались свистки, а колеса не зашлепали по воде — и стало ясно, что мы все-таки улизнули у наших преследователей из-под самого носа. И тут я начал накачиваться бренди. Боже всемогущий, как мне это было необходимо! Испуг и спешка этих минут стали последней соломинкой; стакан звенел, ударяясь о мои зубы, но, полагаю, это была уже не более чем нервная реакция.

Касси на целых три часа даже не шевельнулась, а затем долго не могла сообразить, где находится. Только после того как я заказал нам в каюту поесть и бутылочку игристого, она, наконец, поверила, что нам удалось сбежать. Тут она не выдержала и снова зарыдала, раскачиваясь из стороны в сторону, а я, как мог, утешал ее, приговаривая, что она чертовски смелая девчонка. Я влил в Касси немного вина и заставил ее поесть. Наконец, она успокоилась и, когда я заметил, что ее дрожащие руки бережно поправляют растрепавшиеся волосы, то понял, что моя мулатка снова пришла в себя. Если женщина снова начинает думать про то, как она выглядит, значит худшее уже позади.

Да, так оно и было. Касси подошла к зеркалу, кутаясь в плащ, а затем обернулась ко мне и произнесла:

— Не могу поверить, но мы все-таки здесь! — она спрятала лицо в ладонях. — Да благословит тебя Бог! О, да благословит тебя Бог! Ведь без тебя меня бы вернули обратно…

— Да, ладно, — отмахнулся я, чавкая, — ничего особенного. Это без тебя нам пришлось бы выпрашивать подаяние, вместо того чтобы плыть себе первым классом, с полными карманами денег. Выпей еще шампанского.

С минуту Касси молчала, а затем очень тихо сказала:

— Ты сдержал свое слово. Ни один белый еще никогда не вел так себя со мной. Ни один белый никогда еще не помогал мне.

— А, ерунда, — небрежно бросил я, — ты просто не встречала нормальных парней, вот и все.

Похоже, она забыла, что мне просто не оставалось выбора, но я был не в обиде. Касси была такой грациозной, такой аппетитной, что этим грех было не воспользоваться. Я подошел к ней, и она взглянула на меня очень серьезно, а в глазах у нее еще стояли слезы. Теперь или никогда, подумал я и одной рукой поднес стакан к ее губам, а второй, свободной, забрался ей под плащ. Ее грудь была упругой, как дыня, и когда я коснулся ее, Касси тихонько застонала, прикрыв глаза, а слезы потекли по ее щекам. Она задрожала и вновь заплакала, а когда я стянул с нее плащ и перенес ее на кровать, то все еще громко всхлипывала, пока, наконец, ее руки не обвились вокруг моей шеи.


Содержание:
 0  Флэш без козырей : Джордж Фрейзер  1  I : Джордж Фрейзер
 2  II : Джордж Фрейзер  3  III : Джордж Фрейзер
 4  IV : Джордж Фрейзер  5  V : Джордж Фрейзер
 6  VI : Джордж Фрейзер  7  VIII : Джордж Фрейзер
 8  VIII : Джордж Фрейзер  9  IX : Джордж Фрейзер
 10  X : Джордж Фрейзер  11  вы читаете: XI : Джордж Фрейзер
 12  XII : Джордж Фрейзер  13  XIII : Джордж Фрейзер
 14  XIV : Джордж Фрейзер  15  Комментарии редактора рукописи : Джордж Фрейзер
 16  Использовалась литература : Флэш без козырей    



 




sitemap