Приключения : Исторические приключения : Мари Галант. Книга 1 : Робер Гайяр

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57

вы читаете книгу

Вы любите приключенческие романы, где есть экзотические дальние страны, флибустьеры и авантюристы, прекрасные дамы и жаркие страсти? Все это вы с радостью обнаружите во всемирно известном романе Робера Гайяра «Мари Галант».

…После смерти мужа Жака Дюпарке, губернатора острова Мартиника, Мари Дюпарке, его жена, требует передачи ей власти по наследству. Для достижения своей цели она прибегает к помощи своего любовника коварного шевалье Режиналя и известного интригана Мерри Рулз.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Вдова генерала

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Луиза и Режиналь

Представительства, прощавшиеся с телом Жака Дюпарке, одно за другим покидали замок Монтань. Вдоль посыпанной гравием дороги, что вела в Сен-Пьер, тянулись, таинственно мерцая в сумерках, сотни факелов.

Режиналь де Мобре остался на террасе, наслаждаясь свежим ночным воздухом и строя в уме планы. Он не обращал внимания ни на экипаж отца Анто (четверо слуг поднимали этого парализованного священника на носилках), ни на бивших от нетерпения копытом лошадей, принадлежавших Лагарену, Лауссею и капитану Байярделю.

Прямо перед ним Лысая гора угрожающе нависала всей своей массой. Режиналя не было здесь во время недавнего извержения вулкана, но о его разрушительной силе он вполне мог составить впечатление, проезжая по улицам Сен-Пьера, местами еще засыпанным пеплом, по тем развалинам, где вовсю потрудился пожар.

Другая часть города стремительно сбегала к морю. Постепенно огни загорались повсюду: на винокурнях, на стоявших в бухте лодках. В глубокой ночной тиши доносился неумолкающий рокот сахародробилен, над которыми зависла молочно-белая пелена дыма.

Будучи старожилом тропиков, Режиналь свыкся с невыносимой тоской, что наваливается на каждого с наступлением темноты.

Он знал, что из-за стремительного наступления ночи теряют головы негры в своих лавчонках; ужас заставляет их поверить в привидения, во внезапное воскрешение из мертвых, в призраки…

Однако в эту самую минуту, когда он чувствовал себя полным сил, душа его безмятежно ликовала от переполнявших ее надежд. Ему казалось: раскинь он объятия – и обступившее его со всех сторон мрачное поселение окажется у него в руках.

Мысленно он возблагодарил верный случай, который помог ему стать тем, кем он теперь является, – весьма уверенным в себе художником, пусть небольшого таланта, однако ловко сумевшим распорядиться своим скромным даром и сколотить состояние. Тот же случай привел его сюда в столь волнующий и роковой час. Все тот же случай превратил его в неотразимого красавца, хорошо известного в высшем обществе…

Припозднившиеся члены Высшего Совета выезжали на дорогу в Сен-Пьер; во дворе остались всего две лошади: начальника уголовной полиции Дювивье, а также Мерри Рулза. Вероятно, оба они вернутся в форт вместе…

И Мобре не ошибся. Вскоре он увидел, как оба посетителя вышли из огромного замка и остановились на пороге. Они склонились к провожавшей их Мари и зашептали слова утешения и соболезнования. Мари медленно качала головой, Мобре заметил, что черты ее лица словно застыли и она отвечала мужчинам холодно, будто через силу.

Наконец Мерри Рулз и Дювивье прыгнули в седла. Лошади зацокали копытами по большим плитам двора, потом выехали на дорогу и поскакали рысью.

Несколько мгновений спустя появился и Демаре, он поспешил затворить высокие решетчатые ворота портика.

Мобре решил, что на террасе делать больше нечего и пора бы ему подежурить у гроба покойного.

Он вошел. Жюли взволнованно металась из угла в угол, словно ее призывало какое-то неотложное дело, но на самом деле так растерялась, что вряд ли была способна сосредоточиться.

– Здравствуйте, Жюли! – искренне улыбнувшись, весело приветствовал он.

– Здравствуйте, шевалье, – отозвалась субретка. – Господи, до чего печальный день…

– Увы! – промолвил он, окидывая миловидную камеристку пытливым взглядом и определяя, что же в ней когда-то раздразнило его чувства. – Увы! Колония понесла невосполнимую потерю. Многие этого еще не осознают, но скоро поймут.

С этими же самыми словами несколько минут назад раз сто обращались посетители к Мари.

Режиналь повторял фразы вслед за другими, подозревая, что именно этих слов от него ждут: ведь особой симпатии к Дюпарке он не питал никогда, напротив, на его надгробии рассчитывал построить собственное будущее.

Жюли уткнулась лицом в фартук и хрюкнула, что вызвало у шотландца улыбку. Разумеется, он с трудом мог поверить в то, что служанка успела привязаться к хозяину и теперь способна искренне его оплакивать.

Он склонился к ней, приобнял за плечи и припал к ее шее, будто желая утешить.

– Жюли! Малышка! – глухо пробормотал он. – Надеюсь, вы приготовили мне комнату…

Она подняла голову и бросила на него удивленный взгляд.

– Как?! – продолжал он, еще крепче прижимая ее к себе. – Неужели госпожа Дюпарке не сказала, что я остаюсь ночевать здесь? Бог ты мой! – продолжал он, помолчав, так как Жюли не отвечала. – Несчастная женщина совсем растерялась перед лицом постигшего ее горя. Я вполне понимаю, что ей не до меня. Впрочем, Жюли, не на террасе же прикажешь мне ночевать, да и не с неграми, верно?

– Если у вас есть багаж, я отнесу его наверх, – сказала субретка. – Приготовлю вам ту же комнату, что в прошлый раз…

– Спасибо.

Он не выпускал ее из объятий. Она попыталась высвободиться: все-таки страдание сейчас возобладало над жаждой ласки. Но, вытерев слезы, она с насмешливым видом, помогавшим ей не терять самоуверенности, проговорила:

– Ту же комнату! Ладно, шевалье… Стало быть, мадемуазель Луиза будет знать, как вас найти.

– Ах ты, мерзавка! – вскричал Мобре, хотя в голосе его не слышалось гнева. – Подлая лгунья!

Его губы продолжали улыбаться, а рука еще крепче обняла девичьи плечи, так что Жюли не могла теперь вырваться. Он приблизил губы к ушку молодой женщины, будто шутя зарылся носом в ее густую шевелюру и попытался чмокнуть в мясистую мочку. Жюли отбивалась из последних сил.

– Надеюсь, – нежно прошептал он, – что вы тоже не забыли туда дорожку.

Она так и отпрянула:

– Сначала мадам, потом Луиза и только после нее – я! Остаются, правда, только две черномазые: Сефиза и Клематита… Да и других можно будет подобрать, если вас на рабынь потянет…

– Нет. Несколько женщин разом я не люблю. Думаю, в настоящее время, Жюли, вас мне вполне хватит…

Он заговорил в игривом тоне: так, не слишком обижая камеристку, он выражал свои сокровенные мысли. Он привык к легким, молниеносным победам, что требует определенного искусства, которому, впрочем, было далеко до совершенства. Он подумал было о Сефизе и Клематите, воскрешая в памяти огромных матрон, их блестящие от пота лица, тела в жирных складках. Разумеется, они не вызывали в нем никаких чувств, однако снова он пришел к уже знакомому выводу: к неграм он испытывал неприязнь, даже отвращение. Зато к негритянкам он был снисходителен. Неужели все дело в том, что они – другого пола, или все-таки есть в них нечто, чего напрочь лишены мужские особи черной расы?

– Что касается черномазых красоток, – все так же игриво продолжал он, – пожалуй, польщусь на них только на необитаемом острове.

– С вас станется! – ухмыльнулась Жюли.

– Бог мой!

– Вы отвратительны, шевалье! Будь я мужчиной, для меня переспать с чернокожей было бы все равно что затащить к себе в постель животное…

– А к красавцам неграм вы так же нетерпимы, милая камеристка?

Жюли пожала плечами и двинулась было прочь, но Мобре перехватил ее руку с проворством, какого она от него не ожидала, и ей пришлось снова вернуться в его объятия.

– Я очень рассчитываю на то, что вы не забыли, где моя спальня… Да-да, рассчитываю…

Он попытался ее поцеловать, приговаривая:

– Посмотрим, хранят ли еще ваши губки столь полюбившийся мне кисловато-фруктовый привкус!

– Пустите! Мадам может войти… Вдруг она нас застукает…

– Мадам предается своему горю, – довольно грубо оборвал он. – Ладно, Жюли, до скорой встречи! Если надо, набросайте вдоль дороги белых камешков, чтобы не заблудиться.

– Только не нынче вечером!

– Отчего же нет?

– Ах, шевалье! – с удрученным видом вскричала она. – Как же нынче вечером!.. Да хозяин-то рядом!.. Об этом вы подумали?.. Нет, завтра, завтра!..

– Договорились? – спросил он, словно в самом деле придавал значение ночному визиту камеристки.

– Да, – заверила она. – Завтра!

Она уже чувствовала себя побежденной, и мысль о хозяине на смертном одре постепенно отступала. Она снова подошла к Режиналю, внезапно бросилась ему на шею и страстно его поцеловала, словно скрепляя обещание печатью. Потом ускакала, легкая, как козочка.

Режиналь смотрел ей вслед и невольно любовался свежестью, далеко не свойственной для жителей тропиков в ее возрасте.

Постепенно мысли его перешли к Мари. Он на мгновение вспомнил ее стройную фигурку, словно воплотившую в себе властность истинной хозяйки дома. Ее сорок лет также не оставили на ней следов, однако шевалье де Мобре имел все основания полагать, что жизнь не прошла для Мари бесследно: то, что ему было известно, наводило на мысль о ее далеко не безоблачном существовании. Он знал, что ее непрестанно томила тоска, она долго ждала своего Дюпарке из плена, потом он изводил Мари ревностью из-за каждого ее пустячного увлечения; сами по себе поводы были ничтожны, но в супружеской подозрительности заключалось столько же злобного яда, как и в запретном плоде, ведь и влюбляться-то категорически запрещалось…

Когда Жюли переступила порог буфетной, откуда доносились гнусавые голоса двух трещоток, Сефизы и Клематиты, пытавшихся перекричать друг друга, Режиналь махнул рукой, словно хотел сказать, что тут он готов без малейшего сожаления пожертвовать всем, зато в другом месте не прочь потрудиться, и немедленно.

Он стал подниматься по лестнице. Неторопливо переступал с одной ступени на другую. Дом в эту минуту, казалось, погрузился в безмолвие, словно все вымерли. Даже голоса негритянок были отсюда неслышны. Порой звонко-пронзительный крик ящерицы, пробегавшей по стене в поисках самца, нарушал великий покой.

Режиналь спрашивал себя, что сейчас делает Мари. Он представлял, как она стоит на коленях у кровати усопшего генерала. Даже вообразил лицо покойника, исхудавшее, источенное страданием после долгой и мучительной агонии. Впрочем, как он полагал, покойный генерал за несколько часов до кончины обрел безмятежность вместе с уверенностью, что его труд будет завершен и найдет блестящего последователя: в лице сначала генеральши, а позднее – старшего сына. Режиналь имел случай убедиться в силе духа Мари, еще когда взывал к ее мужеству, пробудив беспокойство перед лицом будущего.

Он подошел к двери Луизы де Франсийон. Против воли прислушался к шуму, доносившемуся из ее комнаты. Как и все в доме, Луиза говорила негромко и печально, призывая детей к порядку, но, похоже, это был глас вопиющего в пустыне: Жак, которому было всего одиннадцать лет, громко насмехался над своей гувернанткой.

Мобре вспомнил ту ночь, когда совершал таинственное посвящение Луизы в любовь, и спросил себя, какие воспоминания вынесла из их приключения она сама и имела ли случай продолжить опыты такого рода, после чего пришел к выводу: «Скоро я это узнаю… Франсийон станет блестящим козырем в моей игре, учитывая, что скоро будет разыграна нелегкая партия, к которой, впрочем, я отлично подготовился…»

Он осклабился и бесшумно заскользил дальше по коридору.

Справа находилась комната, отводившаяся ему всякий раз, как он приезжал в замок Монтань. Она еще не была готова, но Жюли с минуту на минуту принесет наверх его багаж, приготовит постель. Пустая кровать – неутешительный знак для шевалье!

Мари находилась неподалеку, у постели покойного. Но в эту ночь на Мари рассчитывать не приходится. Она целиком отдалась страданию, горестным размышлениям; перед ней разверзлась бездна. Мари теперь решает, как ее преодолеть.

Он прошел еще немного и остановился перед комнатой покойного. Сквозь неплотно притворенную дверь пробивался луч света: ярко-белая полоса, хорошо заметная в темноте на лестничной площадке перед дверью. Через щель доносился запах горьковатого лавра, воска, стоячей воды (по мнению Мобре, во всех французских церквах святая вода отдавала гнилью). Пора было Режиналю собраться с мыслями, и он, вероятно, так и поступил бы, но в его голове то и дело созревали новые планы, рожденные в результате резко изменившегося порядка вещей, связанного со смертью генерала.

Мобре тихо постучал и толкнул дверь.

Мари слышала стук, сомнений быть не могло: уж он постарался, чтобы она обратила внимание на его появление, однако не повернула голову, не шевельнулась. Такой он ее себе и представлял: преклонив колени, стоит на диванной подушке у постели усопшего. Руки на груди, голова чуть опущена – молится горячо и самозабвенно. По обеим сторонам постели горит по свече, их пламя колеблется при малейшем ветерке, увеличивая тени, которые пляшут по стенам, превращаясь в пугающих демонов.

Мобре на цыпочках прошел вперед. Как он ни старался, сапоги скрипнули, но Мари снова не двинулась.

Мобре подошел к ней, перекрестился, потом ловко опустился на колени, поклонился покойнику, точь-в-точь как на его глазах тот делал когда-то сам перед алтарем в романских соборах.

Мари оставалась все так же слепа и глуха.

Режиналь задержал на мгновение взгляд на отвратительном лице покойника; это была физиономия ессе homo,[1] кожа цвета слоновой кости плотно обтягивала череп; черты лица, казалось, небрежно вырублены грубым резцом; нос сильно выдавался вперед, губы поджаты, скулы заметно проступали под кожей. В этом безжизненном теле еще угадывались величие и сила, толкавшие и направлявшие его на протяжении долгих лет. На короткий миг торжественная маска генерала до такой степени впечатлила шевалье, что он позабыл о собственных честолюбивых устремлениях и застыл под действием неведомых чар. Однако он был не из тех, кого можно надолго сбить с толку. Скоро он справился с волнением, опустился на колени рядом с Мари, но не погрузился, подобно ей, в благочестивую молитву, а, глядя прямо перед собой, затянул заунывным голосом, не лишенным, впрочем, мелодичности:

– Дорогая Мари! Дорогая! Я понимаю ваши чувства и разделяю их… Позвольте же другу – а я ваш друг – предостеречь вас от возможной слабости, неожиданного упадка сил, вполне возможных, если вы будете упорствовать и предаваться скорби. Как известно, вам еще понадобятся все ваши силы, как физические, так и душевные…

Мари перекрестилась и взглянула на шевалье.

– Режиналь! – молвила она. – Только подумайте: я никогда его больше не увижу… Я обязана подарить эти последние минуты ему.

– Разумеется, – подал он голос, – и я далек от мысли уводить вас от этих останков, скорее наоборот. Я лишь хотел предложить, дорогая, вас сменить. Вам необходим отдых…

– Сейчас речь не только о нем, но и обо мне тоже, – заметила она. – Чем дольше я пробуду здесь, тем дольше мне будет казаться, что он еще со мной… Вам не понять, до чего мучительно сознавать: завтра все будет кончено и никогда больше я не увижу его лицо, придется распрощаться с этим человеком навсегда!

– Ах, я отлично вас понимаю! Все понимаю, Мари… Но ведь завтра вам надлежит исполнить свои обязанности. А это будет ох как нелегко!.. Послушайте, дорогая, побудьте здесь до полуночи, а потом я приду.

Она задумчиво посмотрела на застывшее тело генерала и, похоже, заколебалась. Она не могла не признать, что шевалье прав. Ее обязанности отныне будут еще тяжелее, еще мучительнее, чем у генерала. В конце концов, она только женщина, и многие из ее окружения, члены Высшего Совета, вероятно, сочтут себя вправе воспользоваться хрупкостью и слабостью, присущими всем женщинам вообще. «В таком случае они просчитаются!» – решила Мари, но для этого ей в самом деле понадобится немало сил.

– Послушайте, Режиналь, – произнесла она, – я остаюсь до полуночи. Потом попрошу Луизу меня сменить. Не надо забывать: Луиза – наша кузина… Однако она слаба и хрупка. Вы могли бы прийти на смену ей. Благодарю вас за преданность и нежную дружбу, шевалье! Это так важно в трудную минуту!

Режиналь поднялся.

– Оставайтесь, Мари, – сказал он. – И ни о чем не тревожьтесь. Я зайду к мадемуазель де Франсийон и обо всем договорюсь. Побудьте здесь до полуночи, а потом отправляйтесь отдохнуть: вам это просто необходимо…

Она печально улыбнулась и едва слышно его поблагодарила. Режиналь галантно раскланялся, еще раз взглянул на покойника и на цыпочках двинулся к двери.

Он вышел. На сей раз дверь он прикрыл поплотнее и, уверенно миновав площадку, направился к лестнице.

На первом этаже он столкнулся с Жюли.

– Шевалье, ваша комната готова, – доложила она.

Он взял ее за подбородок и игриво произнес:

– Надеюсь, вы хорошенько взбили мою перину. Я также не люблю, когда плохо заправлено одеяло, зато обожаю свежие простыни. Поскольку поспать мне придется всего несколько часов, хочу провести их как можно приятнее.

– Думаю, вы останетесь довольны, – бросила она, собираясь, видимо, улизнуть.

Однако как и в прошлый раз, шевалье ловко ее перехватил и зашептал на ушко:

– Жюли! Возможно, я останусь здесь надолго, очень надолго… Вам будет приятно, если я поселюсь в этом доме?

Она жеманно захихикала, после чего с сомнением покачала головой:

– Боюсь, как бы ваше присутствие не явилось причиной какой-нибудь низости, – заметила она. – Петух в нашем курятнике – опасная затея… Соблазнительно, конечно, – прибавила она, рассмеявшись еще громче. – Теперь в доме остались одни женщины…

– Тсс! – промолвил он. – Тсс!..

Хотел прибавить что-то еще, но девушка вырвалась и побежала в буфетную. Он решил, что ничего ему больше не остается, как повидаться с Луизой де Франсийон: она, должно быть, уже уложила детей. Инстинктивно подняв глаза, он снова стал подниматься по лестнице.


Его высокие сапоги поскрипывали при ходьбе, но он и не пытался таиться. Подойдя к комнате девушки, он постучал, и почти тотчас Луиза ответила:

– Войдите!

Он медленно повернул ручку, шагнул и прикрыл за собой дверь со словами:

– Здравствуйте, дорогая…

Светя себе тяжелым медным подсвечником, Луиза одной рукой шарила в чемодане. Она резко обернулась, да так, что свечи дрогнули в чашечках. Тогда Луиза выпустила ткань, которую до того осматривала, и, пытаясь сдержать биение сердца, вскричала:

– Режиналь!

Она на мгновение растерялась, поискала вокруг себя взглядом, куда бы поставить подсвечник, остановила свой выбор на круглом столике об одной ножке и подошла к Режиналю.

Тот по-прежнему стоял посреди комнаты, словно дожидаясь, пока она приблизится сама. Он распахнул объятия, и она прижалась к его груди, счастливая, трепещущая с головы до ног, словно молодой озябший зверек в поисках теплого угла.

Она не могла ничего объяснить толком, то и дело повторяла, как заклинание, имя шевалье, и оно казалось ей сладчайшей музыкой:

– Режиналь! Режиналь!

Он ласково, словно ребенка, похлопывал ее по спине.

– Луиза, я пришел узнать, как вы поживаете. Недавно я имел случай убедиться, до чего бывает несносен Жак, и не посмел беспокоить вас во время вечернего туалета.

– Жак не понимает, что происходит, – пояснила она. – Он даже не соображает, чего лишился.

Шевалье заметил, что она тихонько плачет у него на груди, и подумал, что ее слезы грозят промочить его кружевное жабо, а также испортить завивку. Он слегка отстранился:

– Да вы плачете, Луиза?!

Он кашлянул, после чего прибавил:

– Ах, я понимаю ваше горе!..

Она вцепилась в него и так крепко стиснула обеими руками, что ее ногти впились ему в кожу.

– Я плачу не от горя, – призналась она грубоватым тоном, чем удивила шотландского дворянина, привыкшего видеть в девушке нежную душу, покорное существо, лишенное воли.

– Нет, не от горя. А от радости, что снова обрела вас, дорогой Режиналь!

Она подняла на него глаза, полные слез, сверкавших подобно утренней росе. Он пристально на нее взглянул, снова улыбнулся, попытался вырваться из ее объятий, но скоро убедился, что она вцепилась в него насмерть, так что придется применять силу. К тому же он заметил, что она просто опьянена любовью: губы трясутся, а глаза то и дело моргают.

Да, Луиза уже не владела собой. Присутствие Режиналя пробудило в ней сильнейшую страсть, которую она пыталась скрывать ото всех в замке Монтань. Каждый вечер, ложась в постель, она снова и снова переживала краткие минуты плотского счастья, которые она познала благодаря шевалье; ей не давал покоя вопрос: неужели все удовольствие от любви заключается в этом стремительном «посвящении»? Впрочем, и этому она была рада, но жаждала повторения.

Стоило ей прикоснуться к шевалье, как ее снова охватывало желание. Она требовала от Режиналя ласк, которые ее преобразили.

Находясь во власти совершенно неожиданного для Режиналя возбуждения, Луиза вскричала:

– Режиналь! Любовь моя!.. Дорогой возлюбленный!

Горячность девушки начинала беспокоить Мобре. Он был не прочь предаться любовным утехам, удовлетворить свою похотливость, но до смерти боялся сильных чувств, которые рискуют вызвать страшнейшие катастрофы своей чрезмерностью и полнотой. По мнению шевалье, крайней опасностью грозила страсть, заставляющая терять контроль над собой, а ведь Режиналь в любовных играх оставался наблюдателем и не допускал никакого насилия, считая его излишним и некрасивым.

– Тсс! Тсс! Луиза! – зашептал он. – Говорите тише, прошу вас… Вы отлично знаете, что Жюли всегда бродит где-нибудь неподалеку. Вдруг она вас услышит!.. Остерегайтесь сплетен! Наша любовь должна оставаться под покровом тайны…

– Тайны? – переспросила она. – Почему? Даже и теперь?

– А разве у нас появились причины выставить напоказ наши чувства, наши отношения? – удивился он.

Она вздохнула:

– Да ведь генерал мертв… Он против нас бессилен.

– А Мари?

Она неуверенно помахала рукой и продолжала:

– Ах, Мари… У нее, кроме нас, забот хватит. Теперь все ее время будет принадлежать политике, и тогда она неизбежно ослабит хватку и выпустит меня на волю – ведь я у нее в плену с тех пор, как прибыла в эти края. Кроме того, – гордо выпрямившись, прибавила она, – я уже не дитя! Я знаю, что делаю и чего хочу… Нет, ни мне, ни вам не стоит бояться Мари, дорогой Режиналь…

Он воспользовался тем, что ее любовный пыл пошел на убыль, и высвободился из объятий; потом прошелся по комнате с серьезным и строгим видом, напустив на себя задумчивость.

– В этом вы заблуждаетесь, – произнес он. – Да, Луиза, вот ваша ошибка. Несомненно, Мари пожелает отыграться на вас, чтобы заставить замолчать злые языки, а уж те не преминут заговорить, когда станет известно, что отныне замком Монтань будет править женщина. Как разыграется воображение, какие поползут слухи, когда разнесется весть, что я, единственный мужчина в этом доме, остался здесь навсегда! Вот почему, дорогая, мы должны быть осторожны как никогда в эту трудную минуту.

Она в отчаянии уронила руки и нахмурилась. Потом опустила голову и задумалась, не совсем понимая, что за угрызения совести заставляют шевалье говорить в таком тоне. Наконец она вскинула голову и топнула ножкой:

– И пусть! Неужели же скрывать нашу любовь? Выезжать или, вернее, бежать на природу, когда хочется целоваться? Идти на хитрость всякий раз, как мне вздумается снова вам отдаться. Ведь я люблю вас, Режиналь, слышите?! Нет, это невозможно! Кому-то кажется, что у меня нет ни воли, ни сил, ни желаний, что я неспособна испытывать радость! Какое заблуждение! Напротив, я чувствую, что в душе моей разгорается настоящий пожар, и я так сильна, что никому не одолеть Луизу де Франсийон!

Мобре искоса наблюдал за ней, поигрывая безделушкой, которую подобрал с небольшого столика. Он себя спрашивал: есть ли истина в словах Луизы или она просто-напросто пытается вести себя иначе, хотя ей это и не по силам. Может, она неосознанно ломала комедию. Ведь слабым людям свойственно важничать. Она напоминала ему сейчас юных гасконцев, нищих дворянчиков, являвшихся в Париж за победами и могуществом, обидеть их ничего не стоило; без гроша в кармане, держались они гордо и высокомерно, подобно испанскому королю, хотя шпаги были у них ржавые, а плащи – протерты до дыр! Именно бедному-то и нужна гордость, а слабак должен вести себя так, точно вот-вот укусит. Такой, вероятно, и была Луиза де Франсийон.

Шевалье положил безделушку на место, пошевелил бровями, будто прогоняя досадливую мысль, и снова подошел к девушке:

– У нас еще будет время сговориться о том, как действовать дальше, дорогая. Пока же слишком свежо потрясшее всех событие, что мешает нам воспринимать окружающее должным образом, ведь мы находимся во власти волнения… Я пришел проверить, чем вы намерены заняться нынче ночью…

– Мне предстоит бдение у тела покойного, – отвечала она.

– Это понятно, дорогая Луиза. Я тоже туда собираюсь. Кстати, я виделся с Мари. Мы договорились, что она дежурит до полуночи, потом вы смените ее, а я – вас. Однако меня больше интересует, что вы намеревались делать, когда я сюда вошел.

– Хотела поесть фруктов. Я совершенно обессилела, – призналась она. – Из-за этой смерти, из-за детей, которые ничего не понимают и ведут себя просто невыносимо; есть и еще кое-что…

– Идемте закусим вместе, – изрек он. – Надо спешить. Зачем заставлять Сефизу ждать?

Он взял подсвечник, направился к двери и отворил ее. Луиза подошла к двери, соединявшей ее спальню с детской, и бросила последний взгляд, чтобы убедиться: они безмятежно спят. Мобре осмотрел кровать, комод, отметил про себя, что комната стала привлекательнее, и задул три свечи.

Луиза приблизилась к нему. Он пропустил ее вперед и пошел следом.

Когда они прибыли в столовую, стол не был накрыт. Мобре поставил подсвечник и хлопнул в ладоши, подзывая Жюли. Субретка поспешно явилась.

– Жюли, прикажите подать нам с мадемуазель де Франсийон легкую закуску, – проговорил он. – Мы не голодны, но надо поддержать в себе силы. Пожалуйста, фрукты, побольше фруктов!

– Сейчас скажу Сефизе, она принесет корзину.

– Вот именно, – одобрил он, – апельсины, бананы, наймиты, кароссоли, ананасы и шадеки.

Он увидел на подносе кувшин французского вина в окружении кубков. Наполнил один из них и осушил залпом, после чего приободрился; Луиза тем временем, бесшумно и словно желая стать невидимой, раскладывала все по местам, расставляла в нужном порядке стулья, сдвинутые членами Высшего Совета и посетителями, прощавшимися с телом генерала.

Мобре не обращал на нее внимания. Он задумался, приговаривая про себя, что малышка Луиза не лишена привлекательности, и пусть в этом доме она – лицо незначительное, зато в жилах у нее – снег, как она однажды сказала о себе, и снег этот только того и ждет, чтобы растаять и даже закипеть.

Словом, он предвидел, что сможет провести с ней прекрасные минуты. Жаль, что она так скоро распалилась до неприличия, а ему по душе – кратковременные интрижки, лучше – неожиданные и, как правило, без будущего.

Подумывал он и о Мари. Она была самым лакомым кусочком. Конечно, эта женщина казалась гораздо пикантнее и соблазнительнее Луизы.

Ему нравилось, как Мари пытается сопротивляться, противостоять, жертвовать собой, чтобы в конце концов пасть, и сделает это с тем большей радостью, ибо она распалила, разожгла свое желание прежней сдержанностью. Итак, ему было необходимо удержать Мари, чтобы вернее получить от нее то, что он хотел, да и чтобы она сделала с ним то, что требовалось.

Однако допустит ли Мари существование соперницы в лице собственной кузины? Любопытно, ревнива ли она или станет таковой?

Он чувствовал: искусство заключалось для него в том, чтобы и Мари, и Луиза согласились его делить.

Может быть, это непросто, даже тягостно, потому что есть еще Жюли. Насколько знал себя шевалье, когда ему захочется поразвлечься с субреткой, он не сможет устоять, даже если все будет происходить на глазах у Мари или Луизы.

Он улыбнулся. Для столь блестящего дипломата, как он, это вполне по силам. Ложь и существовала лишь для того, чтобы служить влюбленным и их самым сокровенным замыслам.

Мобре улыбнулся еще шире, он только что понял: если удастся заставить Мари и Луизу разделить с ним любовь, они скорее признают над собой его власть. Для этого придется как можно скорее и ловчее раззадорить Мари, – ведь любовь, которую та питает к нему, даже в самые трудные минуты помогала ему покорить эту женщину.

Генерала не стало, и она скоро осознает собственную слабость. Ей будет нужна надежная опора, верный советчик. Советчик и любовник в одном лице – вот кто ей необходим.

Он уже представлял себе, какими прекрасными сообщниками они станут; а в угоду общему делу, в обстановке таинственности, просчитывая политические комбинации, выдвигая всевозможные планы, Мари окажется в его полной власти! А тогда под благовидным предлогом он заставит ее принять и его связь с Луизой, даже труда не составит. Он дал себе слово проделать это незамедлительно, как только представится удобный случай.

Его взгляд упал на мадемуазель де Франсийон, отдававшую приказания и засыпавшую Сефизу советами, как сервировать стол.

Он подумал, что мадемуазель де Франсийон ему еще проще будет взять в свои руки. Взрыв обжигающей страсти, ее недавний выплеск ясно ему показали, что Луиза – существо достаточно серое; она всю жизнь подавляла свои желания, устремления и в конце концов превратилась в бесцветную, забитую барышню, которую и всерьез-то воспринимать нельзя, а уж о том, чтобы сделать из нее что-то стоящее, нечего и думать.

Он предвидел, что проснувшаяся в ней любовь сметет все наносное подобно вихрю, урагану, как только она поймет, что настоящие чувства гораздо сильнее и сложнее тайных ласк, которыми он осыпал ее от скуки, ради развлечения, скорее для усмирения ее страсти.

В тот день Луиза почувствует себя так, будто угодила в западню. Она не сможет устоять перед наслаждением. А рядом будет он один, способный одарить блаженством разлакомившуюся Луизу. И постепенно, не слишком рискуя, он заставит ее смириться с существованием в его жизни Мари.

Очень довольный собой, он обернулся, не выпуская кувшин из рук, и, когда Сефиза отошла, спросил:

– Дорогая Луиза, не пригубите ли со мной за компанию французского вина? Самую малость – для аппетита…

– Я не пью вина, – возразила она.

– Вы ведь не откажетесь выпить со мной самую малость, – продолжал он настаивать и, не дожидаясь ее согласия, наполнил два кубка, после чего подал ей один со словами: – За ваше счастье, Луиза.

– И за ваше, – вполголоса пролепетала она, поднося кубок к губам.

Он выпил вино залпом, поставил кубок и радостно воскликнул:

– За стол, дорогая, за стол!

Режиналь сделал вид, будто не понимает, что, по ее разумению, его счастье зависит от нее.

Он стал ухаживать за Луизой, отодвинул предназначавшийся ей стул, подождал, пока она усядется, затем сел напротив. Долго смотрел на нее, потирая руки. Она выбирала взглядом фрукты, но никак не могла решиться. И вообще не раз замечала, что, как только принимается за еду, голод сейчас же проходит, а в голове мелькают мысли одна за другой и отбивают всякий аппетит – даже самые легкие фрукты не лезут в рот.

Мобре кашлянул и вдруг поманил Сефизу, просунувшую в дверь блестящую и свеженькую мордочку:

– Подите сюда, Сефиза!.. Подойдите и подайте мне кувшин. От этого вина в горле остается привкус, который исчезает, только когда выпьешь еще…

Негритянка услужливо подала кувшин. Она испуганно вращала глазами, потому что шотландский дворянин был, по ее мнению, гостем редким и достойным огромного почтения. Белые, которых она знала до сих пор, вежливостью не отличались, особенно офицеры, а этот держался непринужденно и в то же время уверенно, а в каждом его жесте, как и в словах, чувствовалась изысканность.

Для Сефизы Мобре являлся представителем высшей расы, в чем она могла бы усомниться, разве что встречаясь в замке или в Сен-Пьере с ему подобными офицерами, несущими службу в порту.

Луиза взяла грейпфрут, который на местном наречии назывался шадек. Желтый шар перекатывался в ее тарелке, и она взяла нож, приготовившись его разрезать, как вдруг Режиналь остановил ее жестом.

– Позвольте мне, – попросил он.

Он переложил плод в свою тарелку, разрезал пополам и с большим проворством отделил от тонкой кожицы каждую дольку. Потом посыпал их сахаром, приправил корицей и сказал:

– Советую еще полить этим вином, дорогая Луиза. Именно так этот фрукт едят на островах, откуда я родом.

– Ох, Режиналь, я и так много выпила и чувствую, что голова моя идет кругом.

– И все же попробуйте. Какого черта! Вам нужны силы, особенно в эти невеселые минуты.

Она бросила на него удивленный взгляд: он откровенно намекал на смерть генерала, хотя до сих пор казалось, вовсе позабыл о печальном обстоятельстве.

Шевалье поступил так, как и говорил: сбрызнул грейпфрут вином, растопил в нем сахар и подал Луизе изысканное блюдо. Теперь он очищал банан. С видимым наслаждением вонзился в мякоть зубами. Луиза смотрела в свою тарелку, не шевелясь и не говоря ни слова.

– Ну что же вы, Луиза! – вскричал он. – Совсем ничего не едите!

Она подняла к нему заплаканное лицо и покачала головой:

– Не могу… Кусок в горло не лезет. Нет, Режиналь… Думаю, мне лучше подняться к себе и отдохнуть.

Он посмотрел в сторону буфетной и, никого не заметив, продолжал вполголоса:

– Отдохнуть? Как?! Вы намереваетесь лечь спать прямо теперь? Луиза! В день моего приезда?.. А я-то радовался, что побуду с вами наедине!..

– Разумеется, я тоже рада вас видеть. Но обстоятельства… Вы же видите, что это невозможно. Я должна сменить Мари у изголовья генерала… А я совершенно разбита.

– Разбита! Нет-нет! Попробуйте что-нибудь съесть.

– Не могу.

– Глотните рому, он разогреет вам кровь. Ничего нет лучше для того, чтобы взбодриться! Когда в наших краях морякам надлежит выполнить особенно тяжелую работу, они получают двойную порцию рома – и снова готовы приниматься за дело.

Она улыбнулась и напомнила ему:

– Я же не моряк, я – женщина.

– И слава Богу! – развеселился он, снова хлопнул в ладоши, подзывая Сефизу, и заказал ей рому.

– Предупреждаю: я не стану пить, – заявила Луиза.

– Вы поступите, как пожелаете, – кивнул он, – но и мне позвольте сделать так, как я сочту нужным, хорошо?

Она не прибавила больше ни слова, а Мобре принял из рук Сефизы кувшин и наполнил свой кубок. Ему необходимо было набраться храбрости, взбодриться, чтобы сыграть величайшую сцену, важнейшую в многоактной пьесе, уже родившейся в его воображении.

Он выпил, даже не взглянув на Луизу, поставил кубок и нежно прошептал:

– Луиза! Зря вы не последовали моему примеру. Двое влюбленных всегда должны действовать в унисон.

Он говорил ласково и в то же время серьезно. Слегка откинувшись на спинку стула, он вынул из кармана штанов короткую трубочку, потом мешочек из зеленой кожи и раскрыл его. Набил трубку табаком, снова кликнул Сефизу и не торопясь приказал принести ему огня; когда он закурил и Сефиза исчезла, он навалился всем телом на стол. Луиза подумала, что Режиналь хочет открыть ей какую-то тайну, и подалась ему навстречу, вся обратившись в слух. Но тот только смеялся, выпуская изо рта клубы дыма. Он был в себе уверен. Глаза его, как никогда, искрились радостью. Луиза вдруг почувствовала, как обе ее ноги зажало, точно в тисках. Это Мобре стиснул их своими коленями.

Она испытала при этом необычайное волнение, сильно побледнела, ей даже показалось, что кровь застыла у нее в жилах. Обеими руками она схватилась за грудь.

Луиза лихорадочно соображала, что он сейчас ей скажет, что сделает, и быстро опустила голову, словно желая скрыть волнение; однако Мобре действовал ловчее, держался начеку. Своими высокими сапогами шевалье поглаживал Луизе ноги, теперь он дошел до ее колен и тщетно пытался подняться выше. Луиза почувствовала, что силы оставили ее. Она подняла голову, в ее глазах застыла мольба; хотела дать Мобре понять, что время выбрано им неудачно и лучше бы подождать, – ведь нынешняя ночь отдана молитве и благочестию. В глубине души Луиза чувствовала растерянность, ее пьянило желание.

Режиналь продолжал курить. В его глазах мелькала насмешка – тот самый огонек, что бывает во взгляде у человека, привыкшего к победам, или ухватившего удачу за хвост. Шевалье приоткрыл рот, выпуская дым, и Луиза видела, как его розовый язык, проворный и подвижный, пробежал по двойному ряду восхитительных зубов.

– Луиза, – произнес он наконец, выбивая трубку над тарелкой, – мне кажется, вы очень устали. Вам пора прилечь.

Девушка слегка нахмурилась, капризная гримаска искривила губы. Выражение ее лица не ускользнуло от Мобре, сравнивавшего Луизу с бутоном, который раскрывается на глазах, достигает зрелости, наливается горячим соком. И шевалье гордился собой, полагая, что благодаря ему Луиза познала себя, именно он открыл ей истинную ее суть.

Она вздохнула. Все заигрывания, попытки ее расшевелить закончились с его стороны лишь сдержанным прощанием и расставанием без всякой надежды… А ведь всего несколько минут назад она и сама думала, что эта ночь должна пройти в благочестивых молитвах, и ни о чем другом не помышляла…

После недолгих колебаний она победила в себе горькое разочарование и сказала:

– Верно! Мне необходимо отдохнуть.

Он откинулся назад и покачался на стуле.

– Послушайте, Луиза, – заговорил он, – до полуночи Мари останется исполнять свой долг. Мы с вами давно не видались, и нам так много нужно друг другу сказать… Если вы действительно еще не решили уснуть сию минуту, я с удовольствием поболтаю с вами несколько минут. Вы позволите мне прийти вслед за вами в вашу комнату?

Она подумала, что у нее разорвется сердце, – так сильно оно заколотилось. Девушка задыхалась, снова теряя над собой власть. Теперь она ясно видела и вновь переживала всю сцену, разыгравшуюся у Мобре во время его последнего пребывания. Представляла себя лежащей на кровати, а шевалье нависал над ней, придавив всей тяжестью своего тела.

– О, Режиналь, – выдохнула она. – Режиналь… Нынче вечером… Возможно ли?

– Раз вы не говорите, что это запрещено, и сами задаете такой вопрос, стало быть, все вполне осуществимо, – сказал он и рассмеялся, показав в улыбке все зубы. – Могу, кстати, поспорить, что в вашем состоянии, после пережитых сегодня волнений, вы заснете не скоро. Давайте же побеседуем нынче вечером, дорогая Луиза; скоротаем время – и то хорошо…

Она была прикована к стулу, так как шевалье не выпускал ее ноги из своих тисков. Ей совсем не хотелось освобождаться из этого сладкого плена, сулившего ласки, которых она ожидала с жадностью.

– А помните, – спросил он вдруг, – как мы подружились в тот день, когда, взяв пастель, вместе отправились за город? И уже вечером знали мои любимые цвета…

– Да, – пролепетала она, чувствуя, как при этом воспоминании к горлу подкатывает горячая волна.

– И для меня все осветилось по-новому, преобразилось, стало лучше! – прибавил он.

У шевалье затрепетали ноздри, будто он не в силах справиться с охватившим его волнением.

– Луиза! – глухо проговорил он. – Поторопитесь. Ступайте и подождите меня в своей комнате. Я вас догоню.

Он выпустил ее. Она поднялась, будто подброшенная неведомой силой, и устремилась к лестнице.

Режиналь снова наполнил свой кубок, осушил его, отер губы и двинулся тем же путем, высоко подняв подсвечник и освещая ступени.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мадемуазель де Франсийон начинает осознавать, в чем смысл жизни

Луиза обернулась на пороге своей комнаты и стала ждать Мобре. Тот отставал на несколько ступеней, но шаг не ускорил. Поравнявшись с Луизой, шевалье проговорил:

– Мне надо зайти к себе, дорогая Луиза. Оставляю вам подсвечник, а себе заберу одну свечу.

Не дожидаясь ответа, он снял свечку с канделябра и ушел к себе. Там он покапал воском на мраморную столешницу, поставил свечу и подержал до тех пор, пока застыл воск. Затем Мобре огляделся. Комната выглядела точно так же, как в день его отъезда, не хватало лишь томика Макиавелли, который забрала Мари, и шевалье вспомнил, какая сцена разыгралась у них вокруг этой книги – «Беседы о состоянии мира и войны».

В желтоватом неясном свете свечи тени на стенах подрагивали и расплывались. Если бы не приятные воспоминания, комната могла бы нагнать на шевалье тоску. Он сел в изножии кровати, вынул из кармана трубочку и зеленый кожаный кисет. Медленно и не глядя набил указательным пальцем трубку. Затем в задумчивости поднялся и подошел прикурить от свечи. Тыльной стороной ладони он вытер лоб, которого успела коснуться струя густого дыма.

Шевалье не спешил снова увидеться с Луизой, даже подумал, что будет невредно заставить ее подождать, распалив таким образом ее нервозность.

Он задумался над тем, как следует себя поставить в замке Монтань. Как бы удобна ни была эта комната, придется от нее отказаться, когда он станет советчиком и любовником Мари, постоянным возлюбленным, иными словами, когда он прочно займет место генерала и в ее сердце, и в политической жизни острова; ведь он рассчитывал – несомненно, каким-то тайным, но от этого не менее действенным способом – стать преемником генерала Дюпарке.

Потом он задумался о Жюли, о Луизе, о Мари. Три женщины! Три женщины – одному ему! Конечно, многовато. И хотя он чувствовал в себе силы и желание удовлетворить их всех, однако такой расклад грозил ему частыми неприятностями. Слава Богу, Жюли совсем не ревнива. Уж явно она явится причиной домашних забот! А Мари слишком много всего в жизни повидала и тоже будет благоразумной. Остается Луиза, и ее необходимо как можно скорее обуздать, сделать такой, какой она должна быть в соответствии с его представлением, вкусом и ролью, которую он, шевалье, предназначил Луизе.

Он вытянул перед собой руку и отогнул три пальца. Продолжая посасывать трубку, определил большой палец как Мари, указательный – мадемуазель де Франсийон, средний – Жюли. Да! Средний вполне годился для Жюли. Субретка успела стать ему весьма полезной! Он знал, что зачастую слуги в доме пользуются большей властью, чем сами хозяева, хотя это не всегда бросается в глаза. Во всяком случае, завлечь Жюли в свою игру означало обеспечить себя ежедневным докладом всех событий, всех сплетен, это позволит знать обо всем, что говорится и готовится у него за спиной. Да, Жюли – серьезный козырь. А Мари? Ну конечно же, власть, фасад, за которым станет действовать он сам. Мари! Кукла в его руках, марионетка, которую он будет дергать за нитки, заставляя танцевать, плакать, бушевать, стоит только ему захотеть…

Какова же в этом деле роль Луизы?

Луиза – ширма. Никто не должен знать, что шевалье – любовник Мари. Это вызвало бы подозрительность, ненависть. В конце концов, не стоит забывать, что он – иностранец. Пусть все думают, что он был любовником Мари, но теперь – не у дел, а она тоже будет беззащитна, потому что всякий раз, когда захочет принять решение в Высшем Совете, не будет создаваться впечатление, что это решение исходит от него. Она, возможно, станет сопротивляться, откажется. Но Луиза в том возрасте, когда пора бы замуж. Присутствие Мобре в замке Монтань, таким образом, отныне оправданно: он ухаживает за ней, чтобы жениться.

Ничье сомнение не запятнает Мари, ее репутация останется безупречной. И даже если станет известно, что он состоит в любовной связи с мадемуазель де Франсийон, серьезными последствиями это не грозит.

Он стряхнул пепел в изящное блюдце с дорогой росписью, встал, поправил ремень, задул свечу, крадучись подошел к двери и отворил ее. И тотчас же различил в тишине торопливый топот: кто-то стремглав несся по лестнице. Он поскорее свесился через перила, но различил внизу лишь смутные очертания человеческой фигуры.

Мобре улыбнулся при мысли о Жюли: может быть, охваченная угрызениями совести или войдя во вкус, она отважилась постучать в его дверь и сразу убежала. Однако сейчас же решил, что субретка далеко не тихоня и, если бы захотела, ничто не помешало бы ей войти к шевалье. Кроме того, она ни за что не бросилась бы бежать, словно застигнутый на месте преступления злоумышленник.

Эти мысли промелькнули у него в голове быстрее, чем незнакомая фигура успела добежать до первого этажа. Но вот наконец неясный силуэт мелькнул внизу. Лунный свет, пробившийся сквозь витраж, на мгновение его осветил, и Режиналь мгновенно узнал лакея.

Удивление его было настолько велико, что он почти в полный голос воскликнул:

– Демаре!

Это был в самом деле он. Единственный после шевалье мужчина в замке Монтань, о котором Мобре совершенно позабыл, незаметно сбросив со счетов!

«Какого черта этот Демаре делал возле моей двери?» – подумал он.

Им овладело смутное беспокойство. Не мог лакей шпионить без причины. Режиналю стало до такой степени не по себе, что он был готов броситься вдогонку за наглецом и потребовать объяснений, однако сдержался. В столь поздний час и при сложившихся обстоятельствах скандал Мобре вовсе ни к чему. Он сказал себе, что ничего не теряет тот, кто умеет ждать, зато на следующий день Жюли непременно догадается, что заставило его так поступить. Не теряя больше времени, он направился к Луизе.

Шевалье приготовился как можно тише постучать, но едва он поднял руку, как дверь распахнулась и на пороге появилась сияющая, немного напряженная девушка.

Она посторонилась, пропуская его в комнату. Он буквально ворвался, как вор, опасающийся преследования. Луиза бесшумно затворила дверь и устремилась в его объятия.

Луиза была в широкой рубашке розового цвета до пят, отделанной ленточками по вороту и рукавам. Длинные волосы рассыпались по плечам и переплелись с ленточками, почти сливаясь с ними. Луиза натерлась маслом, благоухающим жасмином, и была так же свежа, как этот цветок. Мобре забавляло, что в понимании Луизы такое средство могло сделать ее более соблазнительной и пьянящей. На самом деле все это не очень ему нравилось. Он бы предпочел, чтобы она выглядела, как всегда, без румян и белил. Впрочем, он и сейчас был готов совершить над собой небольшое насилие и принять ее сейчас такой, какой она предстала перед ним.

Он страстно припал к ее губам. Девушка была еще неискушенной, неловкой, что выглядело наивно и забавно; впрочем, поцелуй настолько ее ошеломил, что она задрожала всем телом. Режиналь почувствовал, как она обмякла в его объятиях, словно у нее иссякли силы и она не может держаться на ногах. Однако он поддерживал ее, крепко обнимая за талию, хрупкую и гибкую; голова девушки откинулась и все больше клонилась назад, казалось, она вот-вот достанет до поясницы и прочих волнующих форм, угадывавшихся под тонкой тканью ночной рубашки.

Луиза отринула скромность, опережая Режиналя в самых смелых его устремлениях, словно хотела доказать, что намного опытнее, нежели могло показаться на первый взгляд. Теперь она сама обнимала его, крепко прижимая к упругим девичьим грудкам с твердыми сосками. Она не хотела упустить ни минуты, проведенной в его обществе, все, в чем она клялась в долгих ночных видениях дать ему и что мечтала взять от него, вспоминая минуты наивысшего блаженства, проведенные с шевалье, Луиза была готова без промедления проделать прямо сейчас.

Он выпустил ее из объятий, чтобы поднять на руки. Ей показалось, что она стала невесомой и находится полностью в его власти. Она ласково ему улыбнулась, давая понять, что он стал для нее всем на свете и она готова принять его власть над собой, исполнить любое его желание.

Шевалье опустил Луизу на кровать, та вытянулась, он сел рядом на уровне ее коленей, медленно наклонился и сказал:

– Надеюсь, нам никто не помешает?

– Никто! Сюда некому прийти, – заверила она, едва переводя дух, а про себя удивилась, как в подобную минуту его может волновать такая безделица. – Нет-нет, никто! – подтвердила она. – Мари молится, Жюли спит… некому!

– Я не разделяю вашу уверенность, дорогая Луиза, – заявил он. – И кстати, в данном случае я опасаюсь не Мари и не Жюли…

– Кого же?

На лице шотландца вдруг заиграла неопределенная улыбка, выражавшая не то насмешку, не то лицемерие, чего ни Мари, ни Жюли, ни Луиза не замечали за шевалье со времени его возвращения. Возможно, будь они предупреждены или более наблюдательны, они обратили бы внимание на это обстоятельство; но как им было догадаться, имея дело с самым лукавым и искусным дипломатом, где кончалась комедия, то есть игра, скрытность, притворство, и начиналась правда?

Он не отвечал и отвернулся; Луиза продолжала настаивать, внезапно всполошившись:

– Да кого же вы имеете в виду, кого? Кому интересно за нами следить?

– Именно это мне и хотелось бы знать, – поднимаясь, обронил он. – Да, я желал бы знать, что за существо, живущее под этой крышей, шпионит за нами. Несомненно, у нас есть скрытые враги, Луиза. Каковы их намерения? Что им от нас нужно? Понятия не имею… Зато вы, Луиза, вероятно, поможете мне угадать…

Луиза резко села в постели и смотрела на шевалье, не зная, что и думать.

У нее не было врагов в замке Монтань. Мари горячо ее любила, да и на Жюли у нее не было повода пожаловаться. Негритянки были с ней искренни, любезны, милы, а случалось, что и просто равнодушны. Нет, врага она ни в ком не видела.

Шевалье мерил комнату широкими шагами. Воистину ускользающая тень Демаре вызвала у него в душе неприятное ощущение, однако теперь он в собственных интересах был готов раздуть из ничего целый скандал.

Кто такой для него этот Демаре? Полное ничтожество! Завтра он встретит жалкого лакея во дворе, возьмет палку покрепче и как следует его отделает: будет знать, как подслушивать под дверью. Правда, ему не давала покоя мысль, что, как бы старательно ни строил он козни, как бы ни был уверен в себе, какие бы преимущества ни имел на своей стороне, малейший просчет, ничтожнейшая ошибка, простая забывчивость могли погубить все его тщательные построения.

– Почему вы ничего не отвечаете? – спросила Луиза. – Как я понимаю, что-то произошло, потому вы и не могли прийти раньше… Отчего же вы не хотите прямо сказать, о чем идет речь?

– Я ни в чем не уверен, – заявил он. Шевалье помолчал. Когда он счел, что Луиза достаточно взволнованна, а ее сладострастие, разыгравшееся за время его намеренного отсутствия, достигло предела, он прибавил:

– Когда я выходил из своей комнаты, то увидел, как чья-то тень проскользнула на лестницу и метнулась на первый этаж. Было очень темно, и я не разглядел, кто это был, кажется, мужчина… За мной следили некоторое время, это совершенно очевидно. Могу поклясться, что человек, о котором идет речь, некоторое время стоял, прижав ухо к моей двери. Пытался ли он застать нас врасплох, предположив, что вы собираетесь ко мне прийти? Хотел ли узнать, что у меня в чемоданах? В любом случае незнакомец не добился своего, а я дал себе слово придумать, как навсегда отбить у него охоту любопытствовать по моему поводу.

– Уж не Демаре ли это был? – спросила она.

– Лакей? – притворился он удивленным. – Бог мой! Демаре! С чего бы ему питать ко мне враждебность? А главное – в чем ему меня упрекать?

– Не знаю, но мне он не нравится. Вы обратили внимание, какой у него хитрый взгляд? А бегающие глаза? Мне не по себе, когда я на него смотрю. Как он нагло разглядывает человека в упор! Поневоле начинаешь чувствовать себя виноватым во всех смертных грехах! В таких, что стыдно признаться…

– Да какое нам дело до Демаре, верно? Во всяком случае, мы не настолько глупы, как эти чернокожие, и не верим, что по лестнице бродит душа нашего покойничка! – вскричал он и лицемерно рассмеялся; если бы Луиза была не так наивна, она догадалась бы, что шевалье ненавидел генерала, когда тот был жив.

Луиза де Франсийон вздрогнула. Жара стояла такая, что девушка вряд ли могла простудиться в тропическую ночь, хотя на ней была только легкая ночная сорочка.

Мобре подошел к подсвечнику и переставил его. Он расположил его на столике рядом с кроватью, одним взглядом мгновенно оценив обстановку, какой угол будет ярко освещен, а какой потонет в сумерках. Шевалье так поставил подсвечник, что кровать оказалась в полумраке, подходящем и для любовных игр, и для секретных разговоров. Луиза наблюдала за ним, недоумевая, почему он теряет время на столь необычные приготовления, тогда как сама она давно готова отдать ему всю себя без всяких затей.

Похоже, и он наконец решился. Встрепенувшись, окинул Луизу долгим похотливым взглядом. Ее груди округло проступали сквозь рубашку, чуть расплющившись в лежачем положении. Шевалье подошел к ней, снова сел на край кровати и положил обе руки ей на груди, он сейчас же почувствовал, как Луиза выгнулась, затрепетала, спина у нее напряглась, и девушка всем своим существом рванулась навстречу в отчаянном порыве. Несомненно, она рассчитывала, что их губы вот-вот встретятся, сольются в поцелуе. Шевалье, словно исполняя правила одному ему известной игры, стал осыпать поцелуями глаза Луизы, потом его губы заскользили по ее шее, вдоль уха, по лбу, носу, щекам, расчетливо избегая влажных приоткрытых губ, которые звали и жаждали его прикосновений.

Наконец шевалье, не раздеваясь, лег рядом с Луизой. Теперь он знал, что она ни за что на свете его не отпустит и не откажется от ожидаемого удовольствия.

Уверенной рукой он приподнял сорочку, погладил сначала ее круглую гладкую коленку, потом поднялся к бедрам, которые Луиза инстинктивно свела вместе; большим и указательным пальцами он, словно раковину, раздвинул ей ноги и не спеша стал поглаживать прохладную атласную кожу.

Из груди Луизы с шумом вырывался воздух. Время от времени она резко вздрагивала всем телом. Девушка ничего не видела. Она закатила глаза, переживая блаженные минуты. Шевалье рассматривал ее, словно врач, внимательно следя за тем, как обостряются все ее чувства, и ничего не терял из виду, отмечая про себя малейшее ее движение. Он был зрителем, холодным наблюдателем, вооруженным всем своим прошлым опытом.

– Режиналь! Режиналь! – вскрикнула она, будто звала на помощь, потому что ей казалось, что она теряет сознание, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди – так сильно оно стучало.

– Луиза, прелесть моя! – прошептал он как мог ласковее. – Вы не осознаете, что с каждым мгновением принадлежите мне все больше. И я хочу, чтобы вы стали моей полностью и навсегда…

Слово «навсегда» эхом отозвалось в ее душе и звучало все громче. Оно отвечало чему-то такому, что проснулось в Луизе вместе с любовью; это была мысль о постоянстве, без которой не существовала бы никакая страсть, без которой любое человеческое чувство представляется тщетой, безделицей.

В ответ Луиза продолжала твердить лишь одно слово:

– Режиналь!

Ей хотелось плакать, но он затруднился бы определить причину ее слез: радость, неудовлетворенность или сожаление о том, что она не знала этого счастья раньше? Ее грудь вздымалась от сдерживаемых рыданий. Она повернула голову на подушке, чтобы спрятать лицо, но шевалье приподнялся, желая проверить, чем увенчались его усилия.

По правде сказать, как бы ни было приятно Луизе, сам он сильного волнения не испытал. Его забавляло происходящее; в конечном счете он всего-навсего убедился в том, что сила его воздействия на женщин все так же неотразима; понимая, что у каждого существа свои чувствительные точки, он ухитрялся довольно ловко добиться одинаково высоких результатов.

Луиза повернула к нему лицо, в ее взгляде он прочел неподдельное изумление оттого, что так скоро кончилось ее удовольствие; в ответ он улыбнулся ей, отлично изобразив нежность, и сказал:

– Вы должны меня любить, Луиза, любить больше всех, даже больше Бога! Я не фат, не честолюбец, но полагаю, что заслуживаю такой любви. Чувствуете ли вы в себе силы любить меня именно так, до обожания?

Она раскинула объятия, желая придать больший вес своим словам, и вскричала:

– О, Режиналь!

– Ваш голос говорит «да», – продолжал он. – Однако мне бы хотелось, чтобы и губы ваши выговорили соответствующие слова. Чувствуете ли вы в себе силы обожать меня?

– Да я уже вас обожаю, Режиналь! – выкрикнула она. – Разве вы этого не ощущаете, не видите? Все во мне дышит только вами… Я так вас ждала! Каждую ночь сердцем я была рядом с вами и звала вас. Мне казалось, что, несмотря на разделявшее нас расстояние, – а я даже не знала, в какой точке земного шара вы находитесь, – мое сердце бьется в унисон с вашим!

– Хорошо! – довольно сдержанно похвалил он. – Я бы хотел, чтобы так было до самой нашей смерти…

– Значит, и вы меня любите? – заметила она. Он снова улыбнулся и покачал головой:

– Дорогая Луиза! Дорогая, дорогая моя! До чего мне нравятся ваша чистота, ваша доброта, ваша невинность! Вы спрашиваете, люблю ли я вас! Допустил ли я хоть одно движение, позволившее вам в этом усомниться? Не я ли обещал вам в последний свой приезд, что еще вернусь? И разве я не вернулся? Не я ли вам сказал, что сделаю вас счастливой и вы не выйдете замуж за Мерри Рулза? Разве я не сдержал своего слова?

– Сдержали, сдержали!.. Если бы вы знали, как я счастлива!

– Я бы хотел, чтобы вам было так же хорошо, как мне, – любезно проговорил он. – Я человек изрядно поживший. Как вам известно, много путешествовал и повидал самых разных людей. Можно сказать, жизнь помогла мне стать зрелым человеком… И никто лучше меня не знает, что представляет для мужчины великий дар, преподносимый ему невинной девушкой! Ему нет цены…

– Ох, Режиналь! А я-то думала, что не стою вас! – пролепетала она.

– Вы себя недооценивали.

Она накрыла его руку своей и стала ласково поглаживать. Шевалье превозносил Луизу, благодаря чему она казалась себе значительнее. Как отныне она будет уверенно держаться! Она станет преисполняться гордости, ее жизнь приобретет новый смысл, внезапно открытый для нее Режиналем, и смысл этот – любовь. Любовь Режиналя!

Шевалье не сводил с Луизы глаз. Он хотел еще раз убедиться в своем на нее влиянии. Уже давно ему было известно, что невинные девушки, попадая в руки искусному обольстителю, становятся самыми страстными и извращенными любовницами. Пример Луизы был лишним тому подтверждением. Все, чего он от нее ожидает, чего ни потребует, она исполнит с наслаждением, ослепленная неожиданной страстью. Такой пикантности он и ожидал от этой интрижки, в определенном смысле необходимой ему для осуществления его планов.

Режиналь счел, что Луиза готова к настоящим любовным утехам и находится в прекрасной форме. Теперь она его обожает, и нет ни малейшей причины, чтобы в настоящую минуту она опасалась Мари или Жюли.

Однако, будучи опытным дипломатом, он решил еще сгустить краски:

– Луиза, мы должны быть начеку. Я вам дал это понять только что, рассказав, что за мной шпионили. Кто-то наверняка заинтересован в том, чтобы узнать, как я себя чувствую в стенах этого дома. Значит, я должен действовать осмотрительно и осторожно. Остерегайтесь и вы пересудов! Если кто-нибудь заподозрит нашу связь, то либо положит этим отношениям конец, либо намеренно причинит нам зло, на нас станут клеветать… Вы меня понимаете?

Она кивнула.

Все, что исходило из его уст, было поистине мудро и прекрасно!

– Ну да, – продолжал он, – возможно, злодей распустит слух, что я – любовник Мари или ваш, а все ради того, чтобы подорвать могущество вашей кузины или просто очернить ваше имя. Было бы благоразумно дать понять, что я не принадлежу ни Мари, ни вам, а, к примеру, влюблен в Жюли…

При этой мысли она улыбнулась. Она не могла себе представить Режиналя, находящегося в связи со служанкой.

– Да, да, – настойчиво продолжал он. – Жюли может служить отличной ширмой. Время от времени я, желая подразнить наших врагов, буду нарочно ухаживать за Мари или лучше то за ней, то за вами… А в разговорах еще и дам понять, что мне нравится Жюли…

Теперь он и сам смеялся, словно его веселила мысль о дьявольской шутке, которую он собирался сыграть с вероятными клеветниками. Луиза им восхищалась. Как она могла в нем сомневаться?

Он встал, прошелся по комнате и изрек:

– Итак, необходимо приготовиться, дорогая Луиза, и не принимать за чистую монету все, что вам скажут.

От восхищения она не могла вымолвить ни слова.

– Обещаете? – осведомился он. – Надеюсь, вы мне доверяете?!

– О да, Режиналь!

Он расстегнул камзол, потом подошел к канделябру и задул три свечи. После чего обернулся и проговорил:

– Снимите рубашку, Луиза. Здесь душно. А этот слабый свет не оскорбит вашего целомудрия… Поторопитесь. Уже поздно, скоро вам идти к Мари.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Похороны

Громко звонили колокола Сен-Пьера. Уже палящее солнце сияло в голубоватом небе, окаймленное серебристыми облаками.

Окончив туалет, Режиналь, натертый душистыми маслами, напудренный и напомаженный, отворил окно и выглянул во двор. Две лошади, привязанные к железным кольцам входной двери, безуспешно тянулись длинными мордами к зелени.

Мобре пробыл у тела генерала до самого утра и покинул его комнату лишь после прихода обоих Пьеротенов, которые принесли гроб. Тогда он направился к Мари предупредить о том, что настала пора положить покойного в гроб. Наконец вернулся к себе и немного привел себя в порядок после беспокойной ночи.

Лошади принадлежали тем, кто сейчас закрывал гроб. Было очевидно, что лошади подобной породы не предназначались для военных, судя по широким бабкам, широким спинам и крепким ногам, мощным и прямым, словно колонны. Животные были настолько тяжелы и неуклюжи, что шевалье улыбнулся своей мысли: пожалуй, наездники верхом на такой кляче чувствуют себя не хуже, чем в собственной постели.

Он был готов и вышел, подумав, что, может быть, понадобится Мари и в любом случае его присутствие рядом с ней в эту важную минуту просто необходимо.

Когда он вошел, гроб уже заколотили.

Это был массивный ящик, сбитый из досок красного дерева, настолько свежего, что, пока гроб перевозили из Сен-Пьера в замок Монтань по залитой солнцем дороге, словно оцепеневшей и обезлюдевшей в это время, на свежеоструганных досках выступила смола. Гроб был сколочен наскоро, так как в тропиках принято хоронить умерших в день смерти.

Мари была здесь; она застыла, наблюдая, как двое мужчин вгоняют в дерево последние гвозди. Она даже не повернула головы, когда Мобре вошел и стал рядом с ней, скрестив руки на груди; он принял то же положение, что и вдова, и не произносил ни слова.

Свечи еще горели. В комнате были только приоткрыты ставни, чтобы рабочим легче работалось; теперь они уже сделали свое дело и приготовились уйти.

Яркие блики играли на медных орнаментах по краям гроба и на ручках.

Двое мужчин сдержанно поклонились и пошли к двери. В это мгновение на пороге появилась Луиза де Франсийон. Она обвела комнату взглядом и сказала:

– Здравствуйте, кузина.

– Здравствуйте, Луиза, – недрогнувшим голосом отвечала Мари.

Режиналь успел перехватить красноречивый взгляд, который вместо приветствия ему бросила девушка. Однако он остался невозмутим; в ответ у него лишь едва заметно дрогнули веки да шевельнулись губы, но он так ничего и не произнес. Однако его настолько поразило самообладание Мари, что он обратил все свое внимание на женщину, решив за ней понаблюдать.

Вдова генерала была бледна, но во всем ее облике читалась решимость. Она уже не обращала внимания ни на Луизу, ни на шотландца. Должно быть, она горячо и проникновенно молилась, не сводя глаз с гроба красного дерева, навсегда скрывшего от нее любимое лицо. Мари перекрестилась, после чего полуобернулась и взглянула на присутствующих.

Она заметила, что Луиза выглядит измученной:

– Вы устали, кузина. Вам бы тоже не мешало хорошенько отдохнуть. От всей души благодарю за заботу в эти тяжелые для меня минуты; и вам спасибо, шевалье… К сожалению, бедные мои друзья, на этом ваши мучения не кончаются!..

Она вздохнула.

– Мадам! – заговорил Режиналь. – Вы знаете, что можете на меня положиться, как на родственника, на брата; так было всегда и при любых обстоятельствах.

– Мне это известно. Еще раз спасибо. Она обратилась к кузине:

– Луиза! Прошу вас принять вместо меня всех посетителей.

Девушка кивнула, и Мари продолжала:

– Пойду приготовлю траурное платье…

Не прибавив больше ни слова, она твердой походкой вышла из комнаты.

Режиналь и сильно взволнованная Луиза остались стоять лицом друг к другу. Шотландец решал про себя, чем объясняется ее волнение: тем, что ее переполняет связывающая их отныне тайна, или торжественность минуты, которую она переживает в тени усопшего.

Луиза сделала шаг навстречу шевалье и пролепетала:

– Режиналь, я разбита, я сама не своя. Думаю, что не смогу присутствовать на похоронах. А вы?

– Я? – холодно переспросил он. – По многим причинам мое присутствие может кое-кому не понравиться, как я полагаю.

– То есть как? Вы были другом генерала и его жены!..

– Разумеется. Если бы генерал не занимал столь высоких постов на острове, я не колебался бы ни секунды. Но надобно взглянуть на вещи прямо, надлежит быть откровенным. Не сочтите мои слова циничными, дорогая Луиза, но на похоронах всех будет волновать вопрос не столько о том, кого провожают в последний путь, сколько о преемнике губернатора Мартиники… Подумали ли вы о том, какие будут строиться догадки, какие будут составляться комбинации? Задавались ли вы вопросом, сколько честолюбивых мечтаний пробудила и даже породила эта смерть?

– Верно… Но вы-то здесь ни при чем, Режиналь…

– Я – иностранец, – величаво произнес он в ответ, – и не должен об этом забывать. Меня ненавидят именно потому, что я другой национальности. Приди я на похороны генерала Дюпарке, меня не преминут обвинить в тайной подготовке дворцового переворота!

Она опустила голову.

– Зато вы, Луиза, обязаны сделать над собой усилие, вы должны взять себя в руки и присутствовать там непременно!

Она с трудом сглотнула слюну, всем своим видом словно желая показать: «Какая жалость! Я бы предпочла остаться с вами!»

Он схватил ее за запястье и зашептал с таинственным видом:

– Луиза! Отныне мы не можем себе позволить ни малейшей оплошности или неосторожности.

Он выпустил ее руку и подошел к окну: его внимание привлек какой-то шум. Подавшись вперед, через приотворенные ставни увидел, как несколько всадников въезжают через железные ворота.

– А вот и те, кого вы ждете и должны принимать, – презрительно процедил он. – Поторопитесь, Луиза!

Он вернулся к ней и буквально вытолкнул ее в коридор, словно подозревал, что она способна на нежелательный шаг.

Режиналь де Мобре с удовлетворением наблюдал сквозь щели в ставнях, как выезжает небольшая процессия, увозя к форту Сен-Пьер на лафете пушки, запряженной тремя лошадьми, тело генерала.

Шнуры покрова на гробе поддерживали капитан Байярдель, капитан Летибудуа де Лавале, господин Левассер и колонист Лафонтен.

Шотландец ни с кем не хотел встречаться. Заперся в своей комнате и оттуда следил за происходящим. Он видел, как Мари в сопровождении отца Шевийяра и отца Бонена вышла во двор, закутавшись в длинную траурную вуаль. Мари держалась молодцом. Шевалье с восхищением про себя отметил, как мужественно она переживает огромное горе, какую силу духа проявляет в тяжелых для нее условиях.

Потом конский топот стал затихать; смолкли заупокойные гимны, распеваемые обступившими гроб миссионерами, и солнечное утро, подходившее больше для праздника, нежели для траура, вступило в свои права.

Процессия была уже далеко, когда Режиналь не спеша спустился по лестнице в большую гостиную.

В Сен-Пьере продолжали звонить колокола. Шотландец отворил дверь в буфетную и застал там Сефизу и Клематиту; обнявшись, обе рыдали с подвываниями. Заметив шевалье, они разом пронзительно вскрикнули и хотели было убежать, словно застигнутые врасплох. По правде говоря, чернокожие рабыни были потрясены более атмосферой торжественности, в которой прошла недолгая и простая церемония прощания в замке Монтань, нежели самой смертью повелителя Мартиники.

Режиналь взглянул на них с раздражением и довольно грубо спросил:

– Где Жюли?

Он держался сухо и властно, и негритянки замерли как завороженные. Однако они так и не ответили, Режиналю пришлось повторить вопрос. Наконец Сефиза решилась:

– Моя видеть, как она искать…

Она вопросительно посмотрела на Клематиту.

– Вина или как? – спросила та.

Режиналь не стал настаивать. Он громко хлопнул дверью и направился в комнату субретки. Но едва он миновал гостиную, как столкнулся с Демаре.

Лакей отличался высоким ростом и крепким сложением. Однако он сутулился, словно крестьянин, привыкший копаться в земле; на низкий лоб спадали нечесаные волосы, а плутоватые глаза глубоко запали. Неспешной походкой он направлялся во двор, куда его призывало какое-то дело. Было мгновение, когда Режиналь едва не бросился на него, чтобы потребовать объяснений. К несчастью, он позабыл шпагу в комнате, а в руках у него не было ни палки, ни дубины, как говорят негры, чтобы отходить плута по заслугам. Шевалье следил за тем, как лакей удаляется. Тот, внешне забитый и неотесанный, шел, глядя прямо перед собой, даже не повернув голову и, казалось, не заметив шевалье. Режиналь усомнился, не ошибся ли он накануне, приняв лакея за злоумышленника, скатывавшегося вниз по лестнице. Конечно, в темноте немудрено было и ошибиться, однако он отчетливо разглядел мужчину, а в замке Монтань, кроме него и Демаре, мужчин не было, что и показалось ему весьма убедительным доводом.

Он пошел прочь и постучал в комнату Жюли. Не дожидаясь ответа, потянул задвижку и еще раз оглянулся на лакея. Тот заглядывал с улицы в окно, прильнув лицом к стеклу, как если бы снова за ним следил. Режиналь почувствовал, что его охватывает необузданный гнев. Он, несомненно, бросился бы в погоню за Демаре, но в эту минуту подошла Жюли и воскликнула:

– Шевалье! Здравствуйте… Вам что-нибудь угодно?

– Да, черт возьми! – вскричал он. – Мне бы хорошую шпагу или палку в руки! Уж я бы проучил наглеца, что подслушивает под дверьми и шпионит за мной!

– О ком это вы? – звонко рассмеялась субретка.

– О Демаре!

Жюли еще пуще захохотала, грациозно покачивая головкой, отчего задрожали колечки ее волос.

– Да на что вам Демаре? Как это он умудрился так вас рассердить?

Режиналь смотрел на девушку, и ее изящество, красота, веселость заставили его позабыть о своем гневе. Он ничего не ответил, только улыбнулся и сказал:

– Ах, плутовка! Полагаю, вы можете сообщить мне об этом человеке такое, чего мне самому и не придумать!

– Вот я бы удивилась!

– Но не я! Не настолько я глуп или слеп, чтобы не догадаться: Демаре был вашим любовником!

– Моим любовником?! Скажете тоже!

– Ах, черт!.. Если память мне не изменяет, однажды вечером вы дали мне это понять. Не хотели оставаться со мной, как вы говорили, потому что в постели вас ждал Демаре.

– В конце концов это возможно, – с равнодушным видом признала Жюли.

Мобре окинул субретку строгим взглядом; он почувствовал в душе укол ревности.

– В таком случае знайте, что мне это совсем не нравится, – обронил он. – Надеюсь, вы не придаете этому типу большого значения, однако он повел себя со мной настолько нагло, что впредь я не потерплю, чтобы он вокруг вас крутился.

– Если я правильно вас понимаю, шевалье, – не моргнув глазом, возразила девушка, продолжая усмехаться все более вызывающе, – мне запрещается принимать его в своей комнате?

– С нынешнего дня я обязан следить в этом доме за порядком, – заявил он. – И я ни под каким видом не допущу осуждаемого моралью распутства, которое порождает самые низменные и подлые сплетни, направленные против тех, кто живет под этой крышей. Это особенно важно теперь, когда не стало генерала.

– Стало быть, вы берете на себя заботу о моей личной жизни. Так я стану свободнее?

– Вот именно! Вы прозорливы.

Жюли хохотнула:

– Итак, распутничать отныне можно вам, но не Демаре и не мне!

– Я говорю исключительно о Демаре, – уточнил он. – Если понадобится, я его прогоню.

Жюли задумалась, потом с лукавым видом продолжала:

– А вы, может, и правы, шевалье. Я непременно поговорю об этом с госпожой Дюпарке. Приведу ей ваши доводы и попрошу переселить Демаре подальше от моей комнаты. – И, помолчав, насмешливо прибавила: – Может, вам тоже сменить комнату?

– Напрасно, дорогая Жюли, шутите! Вопрос-то серьезный. Откуда взялся этот Демаре?

– Его привез из Франции генерал в одно время с мадемуазель де Франсийон.

– И чем он занимается?

– Да всем. Не гнушается ни самой черной работы, ни деликатнейших поручений. Безотказен, неутомим… Это говорю вам я, а вы знаете: кое-что и мне известно!

– Хватит! Довольно, Жюли!

Он прошелся по комнате, прежде чем продолжил:

– Я, кстати, пришел к вам совсем не с этим. Не угодно ли вам прогуляться со мной по окрестностям?

Она разинула рот от изумления, потом, прикинувшись полной дурой, – это свидетельствовало о том, что шевалье имеет дело с хваткой девицей, – удивленно спросила:

– А как же мои обязанности, шевалье? Обязанности!.. Не кажется ли вам, что после похорон госпожа Дюпарке привезет сюда много народу из Сен-Пьера? Всем им сильно захочется есть и пить, и их придется принять достойнейшим образом, а?

Он прокашлялся:

– Лучше бы принять этих людей так, чтобы им навсегда расхотелось сюда возвращаться. Вижу, Жюли, вы не устаете удивляться. А ведь, кажется, не трудно понять: теперь, когда такого сильного и волевого человека, как генерал, не стало в доме, могу поспорить, что у мадам появится много поклонников… Если мадам попадется на эту удочку, вполне вероятно, что в один прекрасный день она вдруг обнаружит змею, пригревшуюся у нее на груди…

– Неважно, – с вызовом заметила Жюли, – что в эту минуту хоронят нашего несчастного генерала и что я, кажется, разгадала ваши намерения. Может, вы наберетесь терпения и подождете до вечера?

Он не сдержал улыбки при воспоминании о свидании в его комнате. Так она его не забыла? Несмотря на плохое настроение, она, стало быть, готова прийти.

– Будь вы паинькой, вы не отказались бы отправиться со мной за город, – объявил он. – Мне многое нужно вам сказать, но с тех пор как этот олух-лакей подслушивал у меня под дверью, я стал подозрителен. Опасаюсь разговаривать здесь.

– У нас много времени впереди, шевалье, поверьте! Но вы должны понять: сегодня в доме много дел и нам не до шуток.

Говорила она вполне серьезно, и он это увидел. Про себя же подумал, что его затея с искренней и прямодушной Жюли обречена на провал, и благоразумно отступил.

– Может показаться, – вздохнул он, – что я ненавижу Демаре. Правда, он сильно меня разозлил, когда стал за мной шпионить. Я бы хотел знать одно. Говорит ли этот человек на каком-нибудь языке, кроме родного, то есть французского?.. – А на диалекте прибавил в виде восклицания: – «И Бог знает на каком французском!»

– Конечно! – отозвалась Жюли. – Начинает осваивать и другой, как все здесь…

– Ну да? – внезапно заинтересовался Режиналь. – Что же это за язык?

Она потомила его немножко, потом рассмеялась:

– На креольском!

Иными словами, тарабарщина – французские слова или, вернее, нормандские, пикардийские, гасконские, пуатвинские, изуродованные в устах грубых негров, – на которой говорят рабы. Они изобрели собственный синтаксис, по виду упрощенный, но на самом деле такой же сложный, как их изуродованные мозги.

– Вы не поймете ни слова, шевалье! – заверила Жюли; она была рада возможности его задеть. Но Режиналь самоуверенно улыбнулся и возразил:

– Вот тут вы ошибаетесь, прекрасное дитя. Не забывайте, я провел на этом острове многие годы…

Со значением взглянув на ее мощную грудь, выпиравшую из пестрого корсажа, он, исподтишка усмехнувшись, выговорил совершенно невообразимую фразу, имевшую следующий смысл:

– Когда женщина не спешит, она поддерживает груди; когда же несется на всех парусах, она их выставляет наружу.

– О, шевалье! – в притворном смущении воскликнула Жюли; она прекрасно все поняла, но почувствовала в его словах намек. – Так вот почему вы приглашали меня за город?

Режиналь отрицательно покачал головой. Он был доволен тем, что сейчас узнал. Нет, Демаре ни у кого не состоял на службе и не был шпионом! Да, кстати, кто бы мог подозревать Режиналя и нанять для слежки за ним этого лакея?

Мобре пытался убедить себя в том, что его опасения напрасны, что у Демаре слишком тупое выражение лица, он ограничен и не способен быть проворной и сообразительной ищейкой!

– А не знаете ли, Жюли, – на всякий случай спросил он, напустив на себя равнодушный вид, – чем занимался Демаре до того, как приехал на Мартинику?

– Был лакеем в семействе Дюпарке. У господина де Миромениля, если не ошибаюсь…

Он почувствовал, как рассеиваются последние его сомнения. Но, как он и сказал, Демаре своего дождется! Опасен он или нет, а проучить его как следует не помешает, и при первой же возможности. Режиналь наберется терпения, пускай и Демаре подождет… Недолго осталось!

– Прелестница Жюли! – продолжал шевалье. – Раз уж вы не желаете отправиться со мною за город, подарите мне хотя бы дружеский поцелуй, и забудем наши разногласия двух влюбленных голубков.

– А ваша лошадь по-прежнему спотыкается?

– Почему вы спрашиваете?

– Да так… Вспомнила, как мы с вами ездили кататься на хромой лошади и вам приходилось время от времени давать ей отдохнуть…

У него перед глазами сейчас же всплыло его первое путешествие на Мартинику; он вспомнил, как, покинув Мари после приятно проведенной ночи, вдруг на обратном пути почувствовал неодолимую тягу к субретке.

Он ласково улыбнулся. Потом неожиданно схватил Жюли за запястья и стал искать ее поцелуя.

Несомненно, эта игра нравилась Жюли, потому что поймать ее оказалось несложно; кроме того, поединок с шевалье ее утомил. Тем не менее она довольно ловко увернулась, что свидетельствовало об опыте Жюли в общении со слишком предприимчивыми соблазнителями.

Мобре мужественно перенес свое поражение, проговорив:

– Вы мне напомнили о том, что произошло с Анной Австрийской несколько лет назад в епископском саду в Амьене; безумно влюбленная в герцога Букингемского, она, очутившись в его объятиях, закричала, когда он зашел слишком далеко.

– Ну что же, – возразила Жюли, – этот крик королевы является для меня доказательством того, что она совсем не любила герцога!

– Или закричала потому, что герцог слишком медлил, перед тем как далеко зайти… – подытожил Режиналь.

Тем временем он выпустил Жюли, но потом снова повел наступление. На сей раз он, возможно, и одержал бы победу, однако неожиданно раздался громовой раскат, от залпа сотни пушек дрогнула земля, а вместе с ней и замок Монтань.

С Режиналя слетела самоуверенность, он вздрогнул и думать позабыл о Жюли. Та тоже вздрогнула, однако почти сейчас же взяла себя в руки.

– Шевалье! – рассмеялась она. – Вы испугались!.. А ведь это форт прощается с нашим генералом.

Не успела она договорить, как он уже и сам догадался о том, что произошло, и опять заулыбался.

– Идемте ко мне, Жюли, – пригласил он. – У меня в комнате есть морская подзорная труба, и с террасы замка мы увидим все, что происходит в Сен-Пьере.

* * *

Открывшееся зрелище заставило их забыть о размолвке. Они смотрели на лафеты пушек, молчавшие со времен взятия Карибских островов и уже зараставшие травой.

Вооружившись подзорной трубой, Мобре наблюдал за рейдом, за разыгрывавшимися в форте сценами, за всем происходившим там, время от времени у него вырывались восклицания. Субретка в нетерпении топнула ногой:

– Шевалье, дайте же взглянуть!.. Прошу вас, дайте трубу…

Он охотно подчинялся. Сам же вставал у Жюли за спиной и, пока она смотрела в подзорную трубу, прижимался к ней, положив руки ей на плечи, и указывал, куда смотреть.

Жюли тоже роняла восклицания. Она узнавала и называла знакомых жителей Сен-Пьера, оплакивавших генерала и утиравших платками слезы, разглядывала пышные костюмы различных родов войск и полиции, необычайно красочных на сине-зеленом фоне. Мобре занимало совсем другое. Он выпустил плечи субретки, и его руки заскользили по ее груди и бедрам, словно он лепил статую. Она не сопротивлялась, оставаясь равнодушной к его ласкам, волновавшим ее, казалось, не больше, чем мраморную мадонну. Мобре подумал, что сила привычки лишила ее чувствительности.

Наконец она вернула ему подзорную трубу и воскликнула:

– А как же мои обязанности, шевалье! Мои обязанности!.. Я тут с вами теряю время, это вы во всем виноваты!..

Он ничего не ответил и в свою очередь взглянул в сторону залива. Увидел там около пятидесяти полуодетых мужчин, с головы до пят раскрашенных в ярко-красный цвет и построившихся в каре у входа на кладбище. Это была делегация с Карибских островов. Неподалеку от них – отряды полиции, возглавляемые офицерами на лошадях.

В знак траура солдаты опустили мушкеты и копья. Тем временем пушки форта и все вооруженные мушкетами солдаты выстрелили, грянувший грохот должен был свидетельствовать о горе жителей, провожавших гроб со своим повелителем или, скорее, горячо любимым отцом здешнего народа.

Вскоре пальба стихла. Провожавшие рассыпались, а затем снова выстроились вдоль дороги, растянувшись на три километра, и двинулись к форту; процессия походила на пеструю змею, которая разворачивает свои кольца и извивается на луговой зелени.

Режиналь де Мобре сложил подзорную трубу, поискал взглядом Жюли и убедился в том, что она исчезла.

Он пожал плечами.

Для него начиналась новая игра. Он выбросил субретку из головы и вернулся в дом ждать Мари, а заодно посетителей с соболезнованиями, непременными при подобных обстоятельствах: одни захотят поддержать ее в горе, другие – посмотреть, как она переносит новое свое положение вдовы.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Славословия в адрес покойного

Те, что надеялись поглазеть на то, как Мари встретила свое вдовство, были разочарованы, во всяком случае – в начале приема.

Многие участники похорон пожелали во что бы то ни стало проводить вдову, и вот в просторной гостиной замка, еще не до конца восстановленного после извержения Лысой горы, собрались вместе отец Шевийяр и отец Бонен – глава иезуитов, большой друг и покровитель покойного; несмотря на преклонный возраст, он без колебания отправился из Фор-Руаяля в Сен-Пьер. Их обоих сопровождал Мерри Рулз де Гурсела, молодой дворянин, помощник губернатора, на которого, по всеобщему мнению, будет возложена огромная ответственность, в связи с чем возрастет и его влиятельность.

Из военных присутствовали: капитан Байярдель, капитан Летибудуа де Лавале и господин де Лауссей, командир шефской роты полиции. К ним присоединились колонисты Босолей, Сигали и Виньон, всегда проявлявшие по отношению к генералу безмерную преданность и верность.

Образовались и другие кружки; здесь – господина Вассера, главу доминиканцев отца Фейе, колониста Пленвиля дю Карбе; там – судью Фурнье, начальника полиции и судьи по гражданским и уголовным делам Дювивье, интенданта Лесперанса и, наконец, капитана Лагарена, который расхаживал взад-вперед, прислушиваясь к разговорам.

У Мерри Рулза было подходящее к случаю выражение лица. Зато пока длились грандиозные похороны, о которых каждый из присутствующих еще хранил волнующее воспоминание, и все стояли с сокрушенным видом, Мерри Рулз смотрел непреклонно, и строгость отразилась в его уже начинавших заплывать чертах красного лица.

Теперь же всем своим существом он являл беспокойство и нетерпение. Он не без основания полагал, что в ближайшие дни решится вопрос о его власти и состоянии. По силам ли будет Мари заменить покойного?.. Не сочтет ли ее, напротив, Высший Совет неспособной для отправления сложных обязанностей? Это маловероятно, если Мари сама потребует от Совета объявить ее преемницей мужа. Ведь именно губернатор острова назначал членов Совета, а теперь Совет должен указать королю на нового губернатора по своему выбору. В любом случае наследует Мари Жаку Дюпарке или нет, он, Мерри Рулз, станет чем-то вроде регента. Необходимо сделать так, чтобы Мари ему повиновалась, слушалась, следовала его советам! Теперь Мари лишь слабая женщина в трауре, которой подобает скорее заниматься воспитанием собственных детей, а не управлением острова… Наконец, если Мари не потребует для себя полномочий Дюпарке, нет сомнений, что Высший Совет назначит Мерри Рулза, помощника губернатора, на эту высокую должность…

Правда, подобное назначение Высшего Совета потребует утверждения короля… Да разве король знает, что делается на Мартинике? Станет ли он налагать вето на назначение Совета, будь то Мари или помощник губернатора?..

После смерти Дюпарке такие мысли ни на минуту не покидали Мерри Рулза, и похоже, не только его.

Он мог отметить знаки внимания, которые вдруг стали ему оказывать знакомые, будто пытаясь завоевать его благорасположение и дружбу.

Отец Бонен, глава иезуитов, человек высочайшей культуры, пользующийся всеобщим уважением и обязанный своим назначением самому кардиналу де Ришелье, по достоинству оценившему его ум и прозорливость, не упускал из виду ни один из вопросов, столь сильно беспокоивших Мерри Рулза, однако в этот час его, казалось, привлекла другая проблема.

Не с умыслом ли он высказывал некоторые замечания, с любопытством встречаемые присутствующими?

Режиналь де Мобре покинул, наконец, свою комнату, дабы кому-нибудь не бросилось в глаза, что он избегает собравшееся общество. Он спустился вниз неслышными шагами, стараясь остаться незамеченным, что было нетрудно, поскольку каждый кружок был увлечен беседой. Мобре направился к отцу Бонену и Мерри Рулзу.

Он подошел в ту минуту, когда глава иезуитов говорил:

– Дорогой мой майор, я уже указывал капитану Байярделю на опасность, угрожающую процветанию острова со стороны морских разбойников, вооруженных командором де Пуэнси на своем острове Сент-Кристофер. Я имею в виду тех грабителей и убийц, как испанцев, так и англичан, с которыми мы, однако, сейчас не воюем. Бандиты добираются даже до наших берегов и убивают здесь несчастных колонистов…

В это мгновение отец Бонен заметил шевалье де Мобре. Режиналь отвесил почтительный поклон. Иезуит в ответ улыбнулся и едва кивнул головой.

– Отец мой! – обратился к нему шотландец, видя, что священник умолк. – Позвольте вам напомнить, что я побывал у вас с визитом несколько лет назад, когда приезжал повидаться с генералом Дюпарке по поводу секрета отбелки сахара…

– Я отлично вас помню, сын мой, – отозвался тот. – Вы – шотландец, вас зовут Мобре…

– Совершенно верно, – подал голос шевалье.

Мерри Рулз окинул Режиналя долгим взглядом, не то гневным, не то злобным, не то тревожным. Однако он приветствовал шевалье широким взмахом шляпы с плюмажем, и тот не преминул ему ответить.

– Я прибыл, господа, – пояснил Режиналь, – в день смерти великого человека, преданного нынче земле, но должен вам сказать, имел возможность и раньше оценить его необыкновенные качества. Для острова Мартиника и его обитателей это тяжелый удар… – Он глубоко вздохнул и продолжил: – Отец мой! Я слышал, как вы рассказывали о морских разбойниках, что убивают и грабят беззащитных колонистов. Полагаю, речь идет о тех, кто зовет себя флибустьерами и без зазрения совести пиратствует в Карибском море! Во время путешествий я наслышался немало страшных историй о том, как жестоко эти люди мучают пленников… Мне рассказывали, один капитан из Сент-Кристофера приказал посадить в сырой трюм английского капитана, словно простого матроса…

– Вы шотландец! – усмехнулся отец Шевийяр.

– Разумеется, – подтвердил Мобре не смущаясь. – Но я рассказал об английском капитане вовсе не из соображений шовинизма. Никто, увы, лучше меня не знает, что существуют экипажи флибустьеров-англичан, которым нет равных в низости и жестокости даже среди флибустьеров командора де Пуэнси… Сверх того, должен ли я вам напомнить, что именно господин де Пуэнси давно связан с капитаном Варнером из Сент-Кристофера, одним из моих соотечественников…

Мерри Рулз очень внимательно выслушал все, что сказал шотландец. Ему тоже приходилось видеть, как орудуют флибустьеры. Он не мог забыть ухватки капитана Лефора, его оскорбления в отношении самого Рулза и лейтенанта Пьерьера.

В общем, Мерри Рулз, как никто другой, ненавидел флибустьеров и всех пиратов, и пожалуй, никто так не желал их уничтожения. Он уже принял решение, что все члены экипажа первого же арестованного флибустьерского судна будут вздернуты, едва только удастся добыть доказательства их грабежей и убийств.

Он счел необходимым уточнить:

– Я уже распорядился, чтобы казнили без промедления всех пиратов, которые приблизятся к нашим берегам. К величайшему сожалению, должен сегодня признать, что генерал не полностью разделяет мое мнение на этот счет и неоднократно уже отклонял мои проекты.

Мобре, в свою очередь, присмотрелся к советнику губернатора. Он не мог забыть, что Мерри Рулз хотел было купить Гренаду с островами для генерала Дюпарке, а тот собирался сделать то же приобретение для графа де Серийяка и не сделал этого лишь благодаря дипломатии и в особенности изворотливости, какую он, шевалье, сумел проявить перед Мари, обращаясь то к угрозам, то к ласкам.

– Господа! – продолжал отец Бонен. – Сегодня я должен подать жалобу на голландское судно, – я говорю «голландское судно», потому что речь идет об уроженцах этой страны, – но, по правде сказать, на гафеле корабля развевался черный флаг, да как нагло! Может быть, впервые в истории мы встречаемся с вооруженными до зубов убийцами, которые открыто афишируют свои преступления: ох уж этот черный флаг!

– Отец мой! Не скажете ли вы нам, что сделала команда с этого голландского судна? – слащаво пропел Мобре.

– Разумеется! Меньше месяца прошло с тех пор, как корабль их пришел в Анс-де-Реле. Кажется, он пересек канал Сент-Люсия и попытался бросить якорь у Сент-Анн, но дикари карибского племени, занимающие эту часть острова, напугали команду. Пиратов видели жители Сент-Люсии… Короче говоря, судно причалило к берегу и высадилось два десятка разбойников, которые набросились на город, грабя все на своем пути, опустошая склады, захватывая табак и урожай сахарного тростника… Не удовлетворившись этим подвигом, бандиты взялись за женщин. Мужья первых красавиц спаслись лишь благодаря самоотверженности своих несчастных жен, тем пришлось отвлечь негодяев на себя!..

Мерри Рулз принял скорбное выражение лица.

– У нас, к несчастью, всего три сторожевых корабля, – промолвил он. – И этого недостаточно для обеспечения нашей безопасности. Я все-таки прикажу капитану Байярделю, чтобы он обошелся с бандитами, как с карибскими квартеронами!

– Разумеется, – одобрил отец Шевийяр. – Эти голландцы переходят все границы. Мне недавно докладывали, что вблизи Фон-Капо появился корабль английских флибустьеров. Нет сомнений в том, что у него были иные намерения, нежели у того, о котором рассказывал его превосходительство, но там, к счастью, предупрежденные колонисты открыли мушкетный огонь, и английское судно ушло.

– Англичане опаснее французских или голландских флибустьеров, – заметил отец Бонен. – Шевалье де Мобре меня извинит, но хотя мы и не находимся с этим народом в состоянии войны, совершенно очевидно, что Англия зарится на наши владения. Нам уже не раз приходилось отбиваться… Господин Кромвель, – с хитрой усмешкой прибавил он, – с удовольствием бы взял нас под свой протекторат, как он поступил со своей страной…

– По-моему, англичане страшнее голландцев, – подтвердил отец Шевийяр.

Режиналь обернулся к нему. Он был немного бледен и, несмотря на то что старался сдерживаться, почти сорвался на крик:

– Вы намекали на мою национальность, отец мой; позвольте же мне защитить англичан, напомнив вам, что не так давно французский пират по имени Лефор высадился в Сен-Пьере и атаковал город. Доказательством тому служит следующее: если не ошибаюсь, помощь к вам пришла от английского корабля…

Договорить он не успел: его прервал громовой голос:

– Неужели, сударь?! Да что вы говорите! Не повторите ли вы для меня еще раз то, что сейчас сказали?

Мобре обернулся и узнал капитана Байярделя. Того привлекло упоминание о Лефоре, и он оставил свой кружок, чтобы защитить репутацию друга.

Режиналь поколебался, но наконец решился:

– Я лишь напомнил, сударь, что некоторое время тому назад французский пират напал на Сен-Пьер.

– Вы лжете, сударь! – грубо бросил капитан, выпрямляясь во весь рост, и вдруг предстал мускулистым великаном. – Лжете, потому что упомянутого пирата, чье имя вы не смеете повторить, звали Ив Лефор. Ив-Гийом Лефор, сударь! Остров вот-вот должен был стать добычей дикарей, Карибских и, так сказать, английских, – англичане сговорились с представителями племени, – а капитан вмешался и выстрелил из пушки… Доказательства, сударь? Спросите тогда у вдовы генерала Дюпарке; она вам скажет, что благодаря вмешательству Лефора были спасены остров, ее супруг, она сама, ее дети и все жители…

Мобре дрожал всем телом. Дикой злобой горели его глаза. Он раскаивался, что затронул эту тему, хотя был готов на все ради уничтожения флибустьеров, мешавших англичанам развернуться в водах Карибского моря; однако он не мог вынести, чтобы с ним обращались как с вралем, и кто?! Этот наглый великан, уличивший его во лжи!

Он сглотнул слюну, взял себя в руки и сухо, но довольно вежливо произнес:

– Должно быть, меня плохо информировали, сударь. С вашей стороны довольно было бы замечания. Я готов поверить, что вы располагаете многочисленными доказательствами… Тем не менее никто не дал вам права называть меня лжецом. Этого оскорбления я бы вам не спустил, капитан, но отношу его на счет вашего душевного состояния после перенесенного потрясения.

– Я к вашим услугам, сударь, – молвил Байярдель. – Если вам угодно получить удовлетворение, можете мною располагать.

Он положил руку на гарду своей шпаги и бросил на неприятеля пылающий взгляд.

Отец Бонен решил вмешаться, мягко разведя обоих мужчин своими изящными, но крепкими руками:

– Дети мои. В такой печальный день!.. Не надо ссор, прошу вас! Всем здесь более чем когда-либо нужно сохранять благоразумие!.. Капитан Байярдель! Что, по-вашему, подумал бы о вас генерал Дюпарке, увидев, как вы готовы обнажить шпагу, когда все переживают глубокий траур?!

– Отец мой! – совершенно невозмутимо отвечал Байярдель. – Генерал знал, что я всегда готов обнажить шпагу, защищая его от врагов. В любых обстоятельствах мое оружие всегда на службе у моих друзей и начальников; невзирая на место, время и последствия своего поступка, я не остановлюсь перед тем, чтобы скрестить шпагу с любым, кто осмелится нападать на дорогих мне людей!

– Капитан Байярдель! – строго проговорил майор Мерри Рулз. – Я пока еще командир своим подчиненным! Приказываю вам успокоиться…

Все еще кипя возмущением, Байярдель, многое повидавший на своем веку и даже однажды спасший вместе со своим другом Лефором жизнь майору, собирался возразить, как вдруг Мерри Рулз властным жестом приказал ему замолчать.

– Капитан Байярдель! Вы ответите за свое поведение, которое я рассматриваю как неподчинение! А теперь довольно, можете идти.

Великан обвел всех взглядом и, поклонившись, направился к двери.

Однако спор не остался незамеченным. Он вызвал еще большее беспокойство у колонистов, таких, как Босолей, Виньон, Сигали.

Они смотрели на жизнь более трезво, чем большинство военных и даже священников, а потому беспокоились не только об имуществе, но и о возможных трудностях, которые могли возникнуть в результате преобразований в управлении островом: изменение налоговой системы, новые цены, введение нарядов – словом, новые порядки, а значит, и риск разорения их предприятий.

И они на всякий случай прислушивались к разговорам в гостиной. Ведь в замок Монтань они прибыли с единственной целью: узнать новости, которые помогут им угадать, чего ждать от жизни в будущем.

По правде сказать, они не очень-то верили в Мари Дюпарке. Ее супруг восхищал их твердостью, мужеством и всеми качествами выдающегося правителя, чья вошедшая в поговорку приветливость, а также патриархальный стиль управления широко способствовали росту колонии; они не обязаны были знать, что огромную роль в большинстве его начинаний сыграла жена. Для них Мари была всего-навсего простолюдинкой, а Пьерьер, затем сам Гурсела и еще человек десять рассказывали, что она женщина доступная, тем более способная поддаться искушению, что она хороша собой, у нее много воздыхателей и в прошлом она явно имела связь с каким-то иностранцем.

Разумеется, они были неприятно удивлены, когда в зале неожиданно появился человек, не присутствовавший на похоронах генерала: шевалье Режиналь де Мобре!

О нем, об иностранце, они говорили, когда вспоминали, как Мартиника едва не попала в руки англичан; именно он находился при Мари, когда стало известно, что на остров проник шпион, дабы сообщать врагам необходимые сведения.

Вот почему они внимательно прислушивались к словам Байярделя.

Босолей, Виньон, Сигали даже подошли поближе к кружку капитана, когда тот прощался. Великан не успел еще посмотреть в сторону двери, как Босолей, переглянувшись с приятелями, изрек:

– Господин майор! Мы с друзьями слышали, хотя это произошло помимо нашей воли, о чем вы говорили с нашими добрыми и уважаемыми отцами Боненом и Шевийяром…

Взгляды всех присутствовавших обратились в его сторону.

– Мы бы очень хотели получить уверенность на будущее – полагаю, что выражаю здесь мысль большинства колонистов Мартиники, – так вот, мы бы хотели иметь уверенность в том, что ни один пират, как и ни один дикарь не подойдет отныне к берегам острова без нашего на то желания!

Отец Шевийяр, сидевший рядом с главой иезуитов, встал, обращаясь к колонисту.

– Сын мой! – слащаво заговорил он. – Следует различать пиратов и флибустьеров. Как, впрочем, и среди дикарей бывают люди разные.

Недалеко от обоих собеседников раздался чей-то голос. Он принадлежал колонисту Пленвилю дю Карбе.

– Что тут рассуждать? – возмутился он. – С тех пор, отец мой, как жизнь наших близких под угрозой, да и наше состояние, плод нашего тяжелейшего труда, может по вине некоторых нечестивцев пойти прахом, стоит ли делать различие между мошенником, который грабит, насилует и убивает, и бандитом, который убивает, не щадит наших жен и дочерей и лишает нас нажитого? Есть ли на земле хоть один убийца, которого не осуждают небеса? Послушать вас, так, пожалуй, поверишь в это!

– Сын мой! – отвечал отец Шевийяр все так же мягко. – Существуют пираты, что совершают все преступления, о которых вы говорите, но есть и французские флибустьеры, кому мы обязаны – повторюсь вслед за капитаном Байярделем – не только нашей свободой, но и жизнью ваших жен, колонисты! Когда я говорю это, у меня из головы не выходит имя капитана Лефора!

Он помолчал, выжидая, пока стихнет поднявшийся ропот, и продолжал, но уже строже, чеканя каждое слово:

– Можно не любить Лефора, можно называть его морским разбойником! Я даже допускаю, что на его совести немало грехов, может быть, смертных грехов! Тем не менее, господа, не забывайте, что этот человек с горсткой своих людей вырвал нас из когтей дикарей! Как верно сказал капитан Байярдель, он сделал это, как нарочно, именно в ту минуту, когда английская эскадра, уверявшая, что идет к нам на помощь, отступила под угрозой его пушек!

Голос монаха зазвучал громче. Святой отец обращался теперь не только к членам своего кружка, но ко всем, присутствовавшим в гостиной. Его голос звенел, словно под сводами его церкви, все набирая силу; у слушателей захватило дух. Все замерли.

– Кроме того, – продолжал монах, – я сказал, что и среди дикарей встречаются люди разные.

Наша вера учит прощать. Сегодня я собственными глазами видел пятьдесят дикарей с Карибских островов на похоронах человека, умевшего их понимать и обращавшегося с ними человечно ради того, чтобы не повторилась резня, свидетелями которой мы были. Разве вы считали дикарями людей, что пришли бросить горсть земли на гроб, который мы предавали могиле с глубочайшим почтением к покоящемуся в нем человеку? Дети мои, взвешивайте свои слова! Я должен вас предостеречь против злобы, клеветы, злых умыслов, жертвами которых мы рискуем пасть на этом острове после смерти его повелителя, вечная ему память! Вы говорите: кое-кто заинтересован в том, чтобы посеять раздор в наши ряды! Давайте же сплотимся вокруг будущего преемника генерала Дюпарке, кто бы он ни был, раз на него укажет Высший Совет, ведь членов этого Совета назначил сам ушедший от нас дорогой наш генерал…

Полагая, что сказал достаточно, отец Шевийяр приготовился сесть. Он, очевидно, считал, что спор исчерпан и теперь все вернутся к более или менее частным разговорам.

Капитан Байярдель, поглядывавший прежде на дверь, услыхав взволнованную речь в свою поддержку, а также в защиту Лефора, внезапно остановился и ждал, чем кончится обсуждение. Теперь он тоже счел инцидент исчерпанным.

Велико же было его изумление, когда он услышал, как колонист Пленвиль воскликнул:

– Отец мой! Прошу прощения, но я не могу оставить без ответа изложенные вами доводы. Существуют дикари, которых мы можем допустить в свои ряды, например, те, которые спустились нынче со своих холмов, чтобы отдать последний долг нашему уважаемому генералу. Но есть еще между Бас-Пуантом и Кюль-ле-Саком англичане, решившиеся добраться до наших хижин и перерезать наших близких, – вы это знаете лучше, чем кто-либо еще! Что до меня, даю слово, буду их уничтожать до последнего человека и без малейшего угрызения совести!

Одобрительный гул почти заглушил его голос. Однако колонист продолжал:

– А что касается капитана Лефора, вам известно, что это бандит. По существу, он дезертир, которому генерал спас жизнь. Потом стал убийцей, который заманил в ловушку около двадцати лучших колонистов острова. Не успокоившись на достигнутом, он приложил все усилия, чтобы были приговорены к смерти многие из наших, замешанные, по его словам, в заговоре. Мне известно, что генерал помиловал этих людей, но к Лефору это помилование отношения не имеет!.. Надо ли напоминать, что он продался командору де Пуэнси, подставив прежде всего губернатора Ноэля Патрокла де Туази? И что с того дня этот негодяй вооружен? Что в его распоряжении корабль, вооруженный самим Пуэнси?

Такого капитан Байярдель вынести был не в силах. Быстрее молнии он выхватил из ножен длинную шпагу и громовым голосом взревел:

– Смерть наглецу, с чьих уст сорвались эти лживые слова!

Эфесом он отстранил капитана Лагарена и Летибудуа де Лавале, двинувшихся к нему, чтобы его задержать. На фоне ярких камзолов голубоватая сталь сверкала молнией.

Капитан Байярдель был не из тех, кто способен на предательство. Очутившись перед колонистом Пленвилем, он прокричал все так же угрожающе:

– Дайте этому человеку оружие! Пусть кто-нибудь даст ему шпагу, и я засуну обратно ему в глотку все те глупости, которые достигли вашего слуха.

Пленвиль сильно побледнел, отступил назад и стал искать дверь. Он знал понаслышке, что капитан умелый фехтовальщик, и был вовсе не склонен к сопротивлению, хотя только что грозил перебить население чуть ли не всех Карибских островов.

– Шпагу! Шпагу этому слепцу! – не унимался Байярдель и, кося налитым кровью глазом, искал оружие, которое мог бы сорвать с пояса у кого-нибудь из присутствующих, чтобы бросить к ногам обидчика.

В гневном ослеплении, взбешенный, он, забывшись, кинулся за шпагой к майору Мерри Рулзу. Трудно было поверить, что такой великан способен на проворство, однако он одним прыжком легко преодолел разделявшее их с майором расстояние и уже был готов вцепиться в рукоять его шпаги, как вдруг с верхней ступени лестницы послышался спокойный голос, холодный и властный; сразу становилось понятно, что его владелец прекрасно умеет справляться со своими чувствами.

Заговори сейчас сам покойный генерал, ему внимали бы с меньшим волнением.

– Кто здесь помышляет о дуэли в такой день, когда все сердца должны сжиматься от воспоминаний и страдания? Кто собирается посеять смуту в умах? Кто не желает помнить, что еще вчера генерал Дюпарке вершил справедливый суд, благодаря чему осчастливил многих на этом острове? Кто смеет обвинять такого человека, как Ив Лефор и другие, к которым сам генерал Дюпарке питал не только доверие, но и дружеские чувства?

Наступила гробовая тишина. Мари продолжала:

– Капитан Байярдель, прошу вас удалиться. Мы все переживаем печальные минуты, и я понимаю, от горя вы потеряли голову, однако я не потерплю, чтобы памяти генерала Дюпарке оказывалось неуважение в самый день его похорон.

Байярдель убрал шпагу. Широким жестом он взмахнул шляпой, подметя плюмажем широкие плиты гостиной, и, печатая шаг и гремя тяжелыми сапогами со шпорами, вышел.

Едва он скрылся, как Мари стала медленно спускаться по ступеням.

Она обвела властным взглядом растерянных гостей, словно завороженных ее величавой красотой, подчеркнутой траурными одеждами и воздушной вуалью, сквозь которую проступало несколько бледное лицо, но особенным блеском сияли глаза. Поражало то, что черты ее лица не искажало страдание, на нем читались лишь воля и твердость.

Глаза всех присутствующих были устремлены только на нее. Она остановилась на середине лестницы и внимательно, одного за другим, оглядела гостей. Ее взгляд задержался на Мерри Рулзе, который не мог скрыть сильного волнения при появлении Мари; затем она внимательно посмотрела на Мобре, взиравшего на нее с неприкрытым восхищением.

Гнев Мари миновал. Однако она объявила строго и серьезно:

– Господа! Я бы хотела, чтобы все успокоились, прежде чем мы приступим к обсуждению важнейшего вопроса, потому что от него зависит будущее острова. Только что имевшие место происшествия заставляют меня думать, что затягивание дела вместо желаемого мною мира вносит лишь раздор. Эти происшествия помогают мне осознать, что смерть моего супруга, генерала Дюпарке, тяжелая утрата для Мартиники. Ненависть, ссоры, вражда вот-вот вспыхнут на острове. Надобно действовать скоро, очень скоро… Прежде всего, прошу вас позабыть об этих недоразумениях и вести себя так, словно ничего не случилось.

Она на минуту остановилась, оценивая произведенное впечатление; гнетущая тишина по-прежнему была ей ответом, и тогда заговорила снова:

– Некоторых из вас беспокоит будущее. Они опасаются дикарей и пиратов. Позволю себе спросить их: почему они боятся, что будут хуже защищены, чем при жизни генерала? В случае атаки дикарей или флибустьеров я первая возьмусь за мушкет. Я помню и вас прошу не забывать, как я защищала этот замок от дикарей, сама стреляла из пушки и мушкетона.

Она снова помолчала. Сейчас она ненавязчиво предлагала свою кандидатуру на освободившееся после смерти ее мужа место, и все ясно поняли ее намерения.

Она продолжала:

– Я намерена как можно раньше созвать семейный совет и определить судьбу своих детей. Моему сыну Жаку всего одиннадцать лет. Но он наследник своего отца, и если и не может занять его место, то по справедливости должен наследовать его имущество.

Она увидела, как несколько человек одобрительно кивнули, и поспешно прибавила:

– Прошу майора Мерри Рулза собрать завтра же, прямо здесь, в замке Монтань, членов Высшего Совета и всех офицеров вспомогательных частей, глав обеих миссий, а также тех из именитых граждан, что были преданы моему супругу и известны своей честностью и неподкупностью.

Она умолкла. Слушатели тоже долго молчали, словно ожидая продолжения, но она сделала движение, будто хочет уйти, и сейчас же несколько человек, в том числе майор, капитан Лагарен и отец Шевийяр, устремились к лестнице, чтобы удержать Мари и в то же время быть с ней рядом.

Она остановила их властным жестом:

– Мне нужно отдохнуть. Прежде всего я хочу собраться с мыслями. Сожалею, что мне пришлось вмешаться, дабы погасить вспыхнувшую ссору. В конце концов, всегда лучше все уладить как можно раньше. Итак, до завтра, господа.

Спустя несколько минут посетители отправились в Сен-Пьер.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Шевалье де Мобре занимает боевые позиции

Едва за отцом Боненом и отцом Шевийяром, покидавшими замок Монтань последними, закрылась дверь, как Режиналь поспешил к Мари.

Его лихорадило, и вопреки тому, что он решил держаться сдержанно, его лицо озаряла радость.

Он постучал в дверь Мари, та пригласила его войти, и он с нескрываемой радостью воскликнул:

– Ах, Мари! Дорогая Мари, вы были восхитительны! Думаю, не многие женщины были бы способны держать себя с таким достоинством… Я внимательно за вами наблюдал. Вы не допустили ни единой оплошности; ваша простота, ваша твердость произвели на всех сильное впечатление…

– Благодарю за комплименты.

Он вывел ее из глубокой задумчивости. Он успел заметить, что, приглашая его войти, она стояла на коленях на скамеечке для молитв, а когда он вошел, поднялась и пересела на банкетку, обитую гранатовым бархатом.

Он подошел к ней, все еще находясь во власти возбуждения, и проговорил:

– Я во что бы то ни стало хотел выразить вам свое восхищение! У меня на родине женщины холодны и в серьезных ситуациях охотно подчиняются чужой воле. Этим они, несомненно, обязаны нашему суровому климату; по правде говоря, не думаю, что какая-нибудь знатная шотландка могла бы сравниться с вами.

Мари не сдержала ласковой улыбки. В глубине души она была горда похвалой шевалье. Ей хотелось быть властной и могущественной, а слова любезного шотландца доказывали, что она обладает необходимыми качествами и может стать преемницей супруга, вплоть до того времени, как юный Жак д'Энамбюк достигнет совершеннолетия.

– К чему вы клоните, Режиналь? – спросила она.

Он сел рядом и заглянул ей в глаза:

– Мари! Думаю, ваша речь нынче вечером сослужила вам службу, о которой нельзя было и мечтать. Майор Мерри Рулз явно собирался предложить Высшему Совету свою кандидатуру на пост начальника полиции Мартиники. Полагаю, вы одним ударом уничтожили его планы…

– То есть?

– Завтра, дорогая Мари, Совет не сможет вам отказать! На тех, кто был сегодня здесь, вы произвели сильное впечатление; в эти самые минуты по Сен-Пьеру распространяется слух, что завтра вы займете место покойного супруга.

– Не знаю, такое ли верное это дело, Режиналь, – невозмутимо отвечала она. – Вы сами упомянули о Мерри Рулзе и его планах. Если до сих пор я срывала его замыслы, от этого честолюбие этого человека не стало меньше. Можно всего ожидать от такого властолюбца, как майор. Он ловок, хитер, никогда не настаивает, если чувствует, что слабее противника, но при необходимости может прибегнуть и к клевете, лишь бы меня одолеть. Бог знает, на какие измышления он способен в эту самую минуту даже в кругу своих друзей!..

– Нет, – твердо возразил Мобре. – Думаю, сейчас вы для него уязвимы лишь в одном вопросе. Но поскольку мы это знаем, нам не следует бояться его нападения.

– А что это за вопрос?

– Вы же слышали ссору колонистов Босолея и Пленвиля, а также майора и капитана Байярделя?

– Разумеется. И что дальше?

– Спор вышел из-за разногласия по поводу некоторых слов. Отец Шевийяр полагал, что не следует смешивать карибских дикарей, явившихся с покаянием, и других, по-прежнему неукротимых, также не надо называть пиратами флибустьеров Сент-Кристофера. Откровенно говоря, вопрос не столь серьезный, но колонисты вмешались, и довольно грубо, чтобы выразить свои опасения. Они не чувствуют себя в безопасности, имея постоянную угрозу с двух сторон, – ведь они в любую минуту могут лишиться состояния. Если им верить, они в большей степени опасаются флибустьеров, нежели дикарей…

– Разве они не знают, чем обязаны флибустьерам! – рассердилась Мари. – Бог мой, до чего у них короткая память! Не будь Лефора, Байярделя, остров уже дважды мог быть не только разорен, но предан огню и мечу…

– Это мне неизвестно, – скромно признал Режиналь. – Меня здесь не было, и судить посему не могу. Зато я знаю, что флибустьеры действительно представляют постоянную угрозу. Замечу, кое-кто, вроде Лефора и Байярделя, которых вы, кажется, глубоко уважаете, в самом деле могли оказать Мартинике неоценимые услуги. Однако существуют другие пираты и они нападут без колебаний, если будут уверены в удаче… Мари раздраженно кашлянула.

– Не сердитесь, дорогая Мари, – гнул свое Мобре, – и выслушайте меня до конца: в то время как другие пираты только и ждут случая, чтобы напасть на остров, Лефор и Байярдель готовы, возможно, им помочь…

Мари с сомнением покачала головой:

– Вы преувеличиваете, нарочно сгущаете краски…

Режиналь по ее голосу понял, что она готова отступать. Это его обнадежило. Мари в самом деле не была, как уверяла, вполне уверена в чувствах Лефора и Байярделя. Может, именно потому она так хотела выразить им свою признательность. Но она знала Лефора, действовавшего без зазрения совести, ловкого, непосредственного, жаждавшего приключений и опасностей, именно авантюризм руководил всеми его поступками. Что до Байярделя, тот был его отражением. Да! Мари пришлось признать, что она ни в чем не могла положиться на таких людей, а еще меньше – защитить их в деле, в котором они заведомо потерпели поражение по причине собственной неистребимой жажды приключений.

– Надеюсь, – сказал шевалье, – что между наследством, которое вы обязаны сохранить для своих детей, и Лефором ваш выбор сделан. Вы принадлежите сыну, хотя бы ради памяти его отца. Лефору, который сегодня, может быть, еще остается честным человеком, но уже стоит на грани совершения преступления, вы не должны ничего. Ради бочонка рома или золотого слитка этот тип готов продать кого угодно. Не вам на него рассчитывать. Если общественное мнение его осудит, вы тоже не можете его не осудить, иначе наверняка себя погубите!

– Не осудить… – с сомнением в голосе повторила она.

– Прекрасно, – ледяным тоном проговорил он. – И скажу вам почему. Вы принадлежите собственному ребенку. Вы должны принести себя в жертву ради него. Одно это обстоятельство обязывает вас осудить и Лефора, и Байярделя; а завтра вы окажетесь лицом к лицу с Высшим Советом, который будет представлять общественное мнение Мартиники. Вы обязаны победить, представ перед этим Советом, члены которого горят желанием удовлетворить общественное мнение. Вы заранее всего лишитесь, если станете противоречить этому мнению! Понимаете?

– Да, – неуверенно произнесла Мари. – Я понимаю, что общественное мнение осудило Лефора и Байярделя… Вы это имели в виду, не так ли? От меня требуется, чтобы завтра же их обоих осудила и я?

Режиналь посмотрел на нее с еще большим восхищением, чем внимал ей во время приема, когда она стояла на лестнице замка. Он придвинулся к ней еще ближе, так что теперь касался бедром ее бедра, и, взяв ее за руку, стал внушать дальше, промолвив:

– Вы уязвимы, но поняли вы не все. Лефор и Байярдель – ничто. Вам надлежит громко и ясно заявить: вы решились на беспощадную борьбу с дикарями, флибустьерами, кто бы они ни были… В конце концов, – помолчав, прибавил он, – кто нам скажет, что Лефор еще жив и не погиб в какой-нибудь сомнительной экспедиции?

– О, я так не думаю! – с чувством возразила она.

– Это неизвестно. Однако имя Лефора – всего лишь предлог. Под этим именем подразумеваются все пираты, корсары и морские разбойники, терроризирующие трудолюбивое население страны.

Он ждал, что Мари скажет. Она молчала, и шевалье заговорил снова:

– Осудите их! Да! Прямо с завтрашнего дня объявите им войну! Тогда вы одолеете Мерри Рулза на его собственной территории. Его кандидатура или хотя бы попытка, которую он предпримет для получения места, облюбованного вами и принадлежащего вам по праву во имя вашего сына Жака Дюэля д'Энамбюка, зависит сейчас лишь от выбора плана действий: любой ценой спасти остров от флибустьеров и дикарей.

– Байярдель не является, насколько мне известно, флибустьером или пиратом, – заметила она негромко. – Однако нынче вечером с ним обошлись, как с таковым. Этот человек мне предан, за его честность и порядочность я готова поручиться. Сверх того, Байярдель исполняет на этом острове завидную и высокую должность: он капитан береговой охраны. Оберегает колонистов от дикарей.

– Флибустьеры – те же дикари, – бросил он.

– Ну и что?

– А то, что Байярдель погонится за пиратами, если он предан! Он их победит или падет в бою, если верен и смел. В противном случае, ежели Байярдель не обладает всеми этими достоинствами, он перейдет на сторону неприятеля, и тогда мы узнаем, что он достоин виселицы наравне с другими.

– Мне кажется, вы неверно судите об этих людях, – сокрушенно вскричала она. – Вы не знаете, чем я им обязана!

– Знаю, – жестко отрезал он. – Знаю, чего вы можете из-за них лишиться: наследства для вашего сына.

Он помолчал и, не сводя с Мари взгляда, продолжал:

– Я бы хотел, дорогая Мари, сказать вам много такого, что вернет вас на истинный путь. Надеюсь, вы уже знаете, что я двадцать лет путешествую по свету, а в пути узнаешь много интересного! Говорю вам об этом, зная, что ваша настольная книга – «Беседы о состоянии мира и войны» Макиавелли. Следовательно, вы понимаете меня с полуслова. Итак, кто хочет добиться цели, принимает и соответствующие средства. Никто не говорит, что вы окончательно осуждаете Лефора, начиная войну с пиратами. С другой стороны, идя навстречу пожеланиям народа, вы тем самым подчинитесь воле короля.

– Короля? – изумилась она.

– Вот имен


Содержание:
 0  вы читаете: Мари Галант. Книга 1 : Робер Гайяр  1  ГЛАВА ПЕРВАЯ Луиза и Режиналь : Робер Гайяр
 2  ГЛАВА ВТОРАЯ Мадемуазель де Франсийон начинает осознавать, в чем смысл жизни : Робер Гайяр  3  ГЛАВА ТРЕТЬЯ Похороны : Робер Гайяр
 4  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Славословия в адрес покойного : Робер Гайяр  5  ГЛАВА ПЯТАЯ Шевалье де Мобре занимает боевые позиции : Робер Гайяр
 6  ГЛАВА ШЕСТАЯ Мерри Рулз снова встречается с колонистом Пленвилем : Робер Гайяр  7  ГЛАВА СЕДЬМАЯ Ночной визит, который мог бы стать серенадой : Робер Гайяр
 8  ГЛАВА ВОСЬМАЯ Перед заседанием : Робер Гайяр  9  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Заседание Совета : Робер Гайяр
 10  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Майор Мерри Рулз не теряет времени даром : Робер Гайяр  11  ЧАСТЬ ВТОРАЯ Флибустьеры с острова Мари-Галант : Робер Гайяр
 12  ГЛАВА ВТОРАЯ Крещение и пиршество : Робер Гайяр  13  ГЛАВА ТРЕТЬЯ Экспедиция капитана Байярделя : Робер Гайяр
 14  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Принц Генрих IV капитана Лашапеля : Робер Гайяр  15  ГЛАВА ПЯТАЯ Со стороны капитана Лефора : Робер Гайяр
 16  ГЛАВА ШЕСТАЯ Байярдель против Лефора : Робер Гайяр  17  ГЛАВА СЕДЬМАЯ Лефору и Байярделю не удается договориться : Робер Гайяр
 18  j18.html  19  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Под вывеской Конь-работяга : Робер Гайяр
 20  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Шевалье де Виллер : Робер Гайяр  21  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ У командора Лонгвилье де Пуэнси : Робер Гайяр
 22  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Санкции командора де Пуэнси : Робер Гайяр  23  ГЛАВА ПЕРВАЯ Железные Зубы : Робер Гайяр
 24  ГЛАВА ВТОРАЯ Крещение и пиршество : Робер Гайяр  25  ГЛАВА ТРЕТЬЯ Экспедиция капитана Байярделя : Робер Гайяр
 26  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Принц Генрих IV капитана Лашапеля : Робер Гайяр  27  ГЛАВА ПЯТАЯ Со стороны капитана Лефора : Робер Гайяр
 28  ГЛАВА ШЕСТАЯ Байярдель против Лефора : Робер Гайяр  29  ГЛАВА СЕДЬМАЯ Лефору и Байярделю не удается договориться : Робер Гайяр
 30  j30.html  31  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Под вывеской Конь-работяга : Робер Гайяр
 32  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Шевалье де Виллер : Робер Гайяр  33  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ У командора Лонгвилье де Пуэнси : Робер Гайяр
 34  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Санкции командора де Пуэнси : Робер Гайяр  35  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Власть и любовь : Робер Гайяр
 36  ГЛАВА ВТОРАЯ Заговорщики : Робер Гайяр  37  ГЛАВА ТРЕТЬЯ Мари решает повидать майора, а Мобре извлекает выгоду из ее отсутствия : Робер Гайяр
 38  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Мобре начинает наконец действовать в открытую : Робер Гайяр  39  ГЛАВА ПЯТАЯ Мари объясняется с майором : Робер Гайяр
 40  ГЛАВА ШЕСТАЯ Мобре приходится пережить вторую сцену ревности : Робер Гайяр  41  ГЛАВА СЕДЬМАЯ Жюли : Робер Гайяр
 42  ГЛАВА ВОСЬМАЯ Провал сентиментального дипломата : Робер Гайяр  43  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Хозяин в доме : Робер Гайяр
 44  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Возвращение Байярделя : Робер Гайяр  45  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Мари жертвует преданнейшим слугой : Робер Гайяр
 46  ГЛАВА ПЕРВАЯ Змея выводит свой клубок : Робер Гайяр  47  ГЛАВА ВТОРАЯ Заговорщики : Робер Гайяр
 48  ГЛАВА ТРЕТЬЯ Мари решает повидать майора, а Мобре извлекает выгоду из ее отсутствия : Робер Гайяр  49  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Мобре начинает наконец действовать в открытую : Робер Гайяр
 50  ГЛАВА ПЯТАЯ Мари объясняется с майором : Робер Гайяр  51  ГЛАВА ШЕСТАЯ Мобре приходится пережить вторую сцену ревности : Робер Гайяр
 52  ГЛАВА СЕДЬМАЯ Жюли : Робер Гайяр  53  ГЛАВА ВОСЬМАЯ Провал сентиментального дипломата : Робер Гайяр
 54  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Хозяин в доме : Робер Гайяр  55  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Возвращение Байярделя : Робер Гайяр
 56  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Мари жертвует преданнейшим слугой : Робер Гайяр  57  Использовалась литература : Мари Галант. Книга 1
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap