Приключения : Исторические приключения : Искушение фараона : Паулина Гейдж

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23

вы читаете книгу

Роман Паулины Гейдж «Искушение фараона» – это по-настоящему захватывающая, загадочная история, полная приключений, страсти и мистики.

Царевич Хаэмуас, сын Рамзеса Второго, богат, влиятелен и почитаем во всем Египте как талантливый врачеватель и благородный человек. Но его душу давно терзает тайное желание – заполучить легендарный Свиток Тота, который, как считается, наделяет своего владельца способностью возвращать к жизни усопших и понимать язык зверей и птиц. Наконец судьба улыбнулась молодому царевичу, и в нераспечатанной гробнице он нашел заветный манускрипт. Но мог ли он подумать, что там его ждет и великая любовь?

Завораживающая, мастерски написанная история о чувственности и любви, несомненно, приятно порадует читателей уже знакомых с Паулиной Гейдж по ее роману «Искушение богини».

Привет вам, боги Храма души, Вы, что взвешиваете на своих весах небо и землю, Вы, приносящие дары погребения.

ГЛАВА 1

Привет вам, боги Храма души,

Вы, что взвешиваете на своих весах небо и землю,

Вы, приносящие дары погребения.

Изнутри приятно веяло нежданной прохладой. Хаэмуас осторожно ступил за порог гробницы, сейчас, как и всегда, ясно осознавая, что ни одна человеческая нога не ступала на этот серый песок с тех самых пор, как много столетий назад плакальщики, и сами давно уже мертвые, поднялись по этим самым ступеням, оставив усопшего в его гробнице, с облегчением возвращаясь к животворному палящему солнцу и знойной пустыне. «А значит, – размышлял Хаэмуас, осторожно пробираясь по узкому проходу, – гробницу опечатали около пятнадцати хентис назад. Это тысяча лет. До меня целую тысячу лет ни одно живое существо не вдыхало воздух в этих стенах».

– Иб! – позвал он. – Принеси факелы! Ты что, заснул? Его управляющий пробормотал какие-то извинения. Сверху посыпался град мелких камешков, оцарапавших голые, припорошенные пылью лодыжки Хаэмуаса, и вот Иб уже соскользнул вниз и почтительно остановился рядом со своим господином, пока рабы с факелами в руках проходили вперед, не скрывая страха.

– Отец, все нормально? – Высокий тенор Гори эхом отзывался в этих мрачных стенах. – Наверх надо что-нибудь поднимать?

Хаэмуас окинул гробницу быстрым взглядом. Ответ был отрицательным. Охватившее его вдохновение быстро улетучивалось, уступая место привычному чувству разочарования. Он, оказывается, вовсе не первый, чья нога ступила на священную землю этой усыпальницы, ставшей последним прибежищем правителя древних времен. Миновав узкий проход и выпрямившись во весь рост, в мерцающем свете факелов он воочию увидел явные и отвратительные следы грабежа. Повсюду разбросаны опустошенные ящики, в которых раньше хранилось земное богатство усопшего. Сосуды, содержащие бесценные вина и масла, исчезли бесследно, от них остались лишь обломки хрупкого воска, каким заливали горлышко, да одна затычка. У самых ног Хаэмуас заметил груду сваленной мебели – были здесь табурет простой работы, резной деревянный стул, ножками которого служили пойманные в тенета утки, их поникшие головки с невидящими глазами, безжизненные шеи поддерживали изогнутое сиденье со спинкой, на которой, преклонив колена и улыбаясь, стоял Ху, язык Птаха. Были здесь и два низких обеденных стола, с которых кто-то грубо содрал украшавшую их прежде изысканную инкрустацию, и большая кровать, развалившаяся надвое при ударе о гипсовую стену. И лишь в углублениях вдоль стен стояли нетронутые фигурки ушебти, неподвижные и зловещие. Из крашенного в черный цвет дерева, в рост человека, они по-прежнему ждали волшебного часа, когда великие силы вдохнут в них жизнь, чтобы они служили своему господину в потустороннем мире. Все предметы, открывшиеся здесь его взгляду, были просты по своей форме, отличались строгой чистотой линий и давали изысканное наслаждение глазу. Хаэмуас со вздохом припомнил собственный дом, наполненный вульгарными блестящими украшениями и безделушками, которые он ненавидел всей душой, а его жена, наоборот, обожала – ведь они воплощали последние веяния моды. – Пенбу, – обратился он к писцу, робко замершему у локтя своего господина, держа наготове дощечку и баночку с перьями, – можешь приступать. Скопируй все, что видишь на стенах, но будь точен и аккуратен – не добавляй никаких иероглифов от себя. Так, а где раб с зеркалами? – «Все равно что пасти упрямую скотину, – думал он, направляясь к массивному гранитному саркофагу со сдвинутой на сторону крышкой. – Рабы всегда боятся гробниц, и даже мои слуги, хотя и не решаются возражать в открытую, навешивают на себя бесчисленное множество амулетов, не прекращая бормочут молитвы с той самой минуты, когда взламывается входная печать, и до последнего момента, когда мы уходим, оставив после себя еду в качестве примирительной жертвы. Что же, сегодня им не о чем беспокоиться, – размышлял он, склоняясь над гробом, чтобы в свете факела, который держал один из рабов, прочесть надпись на крышке. – Из таких дней каждый третий – удачный, во всяком случае, для них. Для меня же счастливый день придет тогда, когда я наконец найду нетронутую гробницу, до отказа набитую древними свитками». Улыбнувшись собственным мыслям, он поднялся.

– Иб, веди сюда плотников. Пусть починят мебель и расставят все по местам. Принесите также сосуды с маслами и благовониями. Здесь нет ничего интересного, так что на закате отправляемся домой.

Управляющий замер в поклоне и подождал, чтобы его господин первым прошел по узкому, тесному переходу назад, к небольшой лестнице, ведущей на поверхность. Хаэмуас вышел, щурясь на ярком свете; он ждал, пока глаза привыкнут к слепящей белизне полуденного солнца. У его ног высилась груда камней – это копатели разгребали грунт, стараясь добраться до входа в гробницу. Небо над головой поражало своей синевой, так резко контрастировавшей с ярким желтым цветом бескрайней первозданной пустыни, простиравшейся слева от того места, где он стоял. Если смотреть туда, казалось, будто песок начинал мерцать.

Направо расстилалась Саккара. Устремленные в никуда колонны, крошащиеся стены, рассыпающаяся каменная кладка города мертвых, разрушенного давно, в неведомых глубинах прошлого, – ныне все это обладало какой-то торжественной красотой, а искусно обточенные светлые камни, выгоревшие под солнцем, их острые края, длинные грани казались Хаэмуасу некими странными порождениями пустыни, чуждыми и нездешними, безжалостными, как и сам песок. Над этим пустынным одиночеством царила приземистая пирамида фараона Унаса с выщербленными стенами. Несколько лет назад Хаэмуас уже побывал там. Ему хотелось бы восстановить эту пирамиду, выровнять ее попорченные стены, вернуть им былую прямоту и непрерывность линий, одеть известняком их симметричное целое, вот только на исполнение такого замысла потребуется слишком много времени, огромное число рабов и завербованных крестьян, а также без счета золота на покупку хлеба, пива и овощей для работников. И все же, пусть и изъеденная временем, пирамида являла собой величественное зрелище. Хаэмуас тщательнейшим образом исследовал этот памятник великого фараона, но так и не обнаружил на стенах ни одного имени, поэтому он решил, воспользовавшись для этой цели умением своего собственного мастера, подарить Унасу новое могущество и новую жизнь.

Он, конечно же, не преминул добавить и вот что: «Его величество повелел объявить во всеуслышание, что по решению верховного главы всех мастеров и художников, жреца-сетема[1] Хаэмуаса, имя Унаса, правителя Верхнего и Нижнего Египта, было выбито на стене этой пирамиды, потому как Хаэмуас, жрец-сетем, очень любит восстанавливать памятники правителей Верхнего и Нижнего Египта, а на этой пирамиде никакого имени не оказалось». Хаэмуас уже стал покрываться потом от жары, и к нему поспешил носильщик с балдахином. Царевич размышлял о том, что его величество не имел ничего против необычного пристрастия своего четвертого сына, при условии только, что все положенные почести воздаются ему самому, дозволения и заслуги приходятся на его долю, Рамзеса Второго, Исполнителя Закона Маат и Ра, Воплощения Силы Сета, Того, Кто Повелел Всему Быть. Хаэмуас ощутил приятную прохладу, когда его закрыла тень от балдахина, и вместе с прислужником они отправились туда, где стояли красные шатры и были расстелены ковры. Стражники поднялись при виде своего господина и его кресло вскоре установили в тень. Пиво и свежий салат уже ждали его. Он тяжело опустился в тени украшенного кистями навеса и принялся жадно пить темное, утоляющее жажду пиво. Он увидел, как его сын Гори спускается в тот же темный проход, из которого он сам только что выбрался. Но вот Гори появился вновь и стал придирчивым взглядом осматривать выстроившихся в шеренгу потемневших от загара слуг, которые уже держали наготове инструменты и глиняные кувшины.

И не оглядываясь по сторонам, Хаэмуас знал, что взоры остальных тоже устремлены на Гори, без сомнения, самого красивого из всей семьи. Он был высокий и стройный, с легкой, уверенной походкой и гордой осанкой, не придававшей ему тем не менее выражения ни надменности, ни отстраненности. Его большие глаза в окаймлении черных ресниц были необычайно ясными, поэтому от восторга, веселья, вообще любого сильного переживания они начинали светиться. Нежная смуглая кожа туго обтягивала высокие скулы, и на ее фоне выразительные глаза казались бездонными синими озерами, глядя на которые можно было ошибочно предположить, что их обладатель – человек ранимый и слабый. Когда Гори был спокоен, он становился задумчивым и созерцательным, но когда он улыбался, то лицо его озарялось ничем не омраченным счастьем, девятнадцати лет как не бывало, и в такие минуты никто уже не мог с уверенностью сказать, сколько же ему лет на самом деле. У Гори были крупные, ловкие, но в то же время изящные руки. Ему нравилась механика, и в детстве он просто сводил с ума своих наставников и нянюшек бесчисленными вопросами, а также дурной привычкой разбирать на составные части любое более или менее сложное устройство, какое только попадалось ему под руку. Хаэмуас прекрасно понимал, что ему очень повезло, – ведь Гори, так же как и он, заинтересовался древними гробницами, памятниками и даже, пусть и в меньшей степени, расшифровкой надписей, выбитых в камне и начертанных на бесценных свитках, которые собирал его отец. Сын стал для него идеальным помощником, жадным до знаний, способным заниматься делами самостоятельно, всегда готовым освободить отца от множества трудностей, неизбежно связанных с подобными исследованиями.

Но вовсе не потому на молодого человека всегда были устремлены взгляды всех присутствующих. Гори совсем не понимал – и в этом его счастье, – какую сильнейшую чувственную притягательность излучает все его существо, притягательность, которой никто не мог противостоять. Множество раз Хаэмуас имел возможность наблюдать за ее проявлениями, и его сердце терзали невысказанные опасения, к которым подмешивалось сожаление. «Бедняжка Шеритра, – думал он уже в тысячный раз, допивая пиво и вдыхая свежий пряный запах салата. – Моя бедная, нескладная маленькая дочурка, твой вечный удел – оставаться в тени брата, неприметной и неоцененной. И как тебе удается так страстно любить его, так беззаветно и бескорыстно, безо всякой тени ревности и обиды?» Ответ, уже хорошо ему известный, возник сам собой. «Да потому что боги даровали тебе чистое и щедрое сердце, как даровали они Гори полную свободу от самовлюбленности, спасающую его от надменности и холодности, часто свойственных людям менее благородной души с такой же привлекательной внешностью».

Из усыпальницы выходили слуги, забирали следующую порцию груза и вновь спускались вниз. Гори опять скрылся в подземелье. Над головой в огненно-раскаленном воздухе парили два ястреба. Хаэмуас задремал.

Спустя несколько часов он проснулся в палатке. Хаэмуас поднялся, и его личный слуга Каса устроил ему водное обтирание, после чего Хаэмуас вышел, чтобы посмотреть на плоды трудов своих слуг. Гора земли, песка и камней, наваленная прежде у входа в гробницу, значительно уменьшилась, люди продолжали работать. В тени скалы на корточках сидел Гори, рядом – Антеф, его слуга и друг; время от времени они переговаривались, голоса звучали звонко, но слов было не разобрать. Иб и Каса беседовали о чем-то, склонившись над свитком, в котором описывалось, какие дары следует разместить в усыпальнице царевича, и Пенбу, увидев, что его господин откинул полог шатра, со всех ног бросился к нему, зажав под мышкой связку папирусов. Сразу же появилось свежее пиво и целое блюдо медовых лепешек, но Хаэмуас жестом показал, что не хочет есть.

– Пойди и скажи Ибу, что я готов совершить приношения для ка покоящегося здесь царевича, только сначала я еще раз взгляну на саму гробницу, – сказал он.

Пенбу почтительно семенил на некотором расстоянии от своего господина, а Хаэмуас снова приблизился к входу в погребальную пещеру, который стал теперь совсем небольшим. Небо начинало светиться мягким бронзовым светом. По безбрежному морю песка протянулись красные полосы, и вся пустыня окрасилась розовым. Лишь кое-где сгущались тени более темных тонов.

Когда Хаэмуас приблизился, рабочие отступили на шаг и поклонились господину. Он не удостоил их вниманием.

– Ты тоже спускайся со мной, вдруг мне потребуется сделать еще какие-нибудь записи, – бросил он через плечо своему писцу. Хаэмуас протиснулся через полузаложенную дверь и углубился в проход.

Его сопровождали последние лучи заходящего солнца, отбрасывавшие вокруг длинные языки расцвеченного пламени, такие яркие, что Хаэмуасу казалось: протяни только руку – И их можно погладить, почувствовать кожей. Эти лучи, однако, не достигали самого саркофага, установленного в глубине маленького помещения. Пенбу остановился у входа, там, где на его дощечку еще падал свет. Хаэмуас пересек эту границу, почти осязаемую, различимую на ощупь линию, что отделяла протянувшиеся сюда закатные лучи и вечный мрак покоя и безмолвия. Хаэмуас огляделся. Рабы отлично справились со своим делом. Стул, табурет, столы и кровать обрели первозданный вид и были возвращены на места, которые занимали на протяжении жизни многих поколений. Вдоль стен аккуратно расставили новые сосуды. Фигурки ушебти вымыли. Пол в усыпальнице очистили от мусора, который оставили здесь неизвестные разорители и воры.

Хаэмуас удовлетворенно кивнул и подошел к саркофагу. Крышка была чуть сдвинута, и он просунул туда палец. Хаэмуас почувствовал, что воздух внутри холоднее, чем в самой гробнице. Он быстро отдернул руку, царапнув кольцами по твердому граниту. «Ты сейчас смотришь на меня? – подумал он. – Может быть, твои глаза из своей далекой древности тщетно пытаются пронзить окружающий мрак, чтобы увидеть, разглядеть меня?» Он медленно провел рукой по крышке гроба, на которой за века образовалась тонкая пленочка пыли. Невидимой струйкой она просачивалась сверху, с потолка, и до самой этой минуты ее не касалась рука человека. Никого из слуг невозможно было заставить мыть саркофаг, а сам он сегодня забыл это сделать. «Как это, – неспешно размышлял Хаэмуас, – как это – превратиться в высохшую, сморщенную оболочку, сделаться сухими костями, затянутыми в свивальник, неподвижно лежать под невидящим взглядом собственных ушебти, ничего не слыша, ничего не видя?»

Хаэмуас долго стоял так, впитывая в себя эту атмосферу – возвышенную и одновременно чуждую, наполненную непостижимым смыслом прошедшего, которое всегда дразнило, влекло его неясными намеками на величественность, и в то же время простоту прошлых эпох, а солнечные лучи из красных уже превратились в густо-алые и постепенно стали терять яркость. Хаэмуас и сам не мог понять, что именно влечет его сюда, зачем он снова и снова приходит смотреть на эти немые обломки прошлого. Возможно, желание постичь смысл собственного существования – дыхания в груди, ударов сердца, обрести некое могущественное знание, превосходящее даже откровения богов, хотя богов Хаэмуас любил и почитал. Конечно же, им двигала какая-то безымянная жажда, преследовавшая его с самого детства; жажда, в более юные годы вызывавшая слезы у него на глазах – слезы, таившиеся где-то в самых глубинах его существа, охваченного одиночеством и тоской. «Но я ведь вовсе не одинокий и не несчастный человек, – говорил себе Хаэмуас, а Пенбу тем временем вежливо покашливал, стоя у него за спиной, предупреждая тем самым, что тени уже сгущаются, будто намекая, что им пора уходить. – Я люблю свою семью, люблю фараона, люблю прекрасный и благословенный Египет. Я богат, я добился успеха, я многое в жизни совершил. И не надо… нельзя никогда…» Он резко повернулся, стараясь тем самым спастись от нахлынувшего на него отчаяния.

– Отлично, Пенбу. Пора закрывать гробницу, – резко произнес он. – Что-то не нравится мне, как здесь пахнет, что скажешь?

Пенбу покачал головой и поспешил по коридору наружу, Хаэмуас последовал за ним, хотя и не столь стремительно. В душе у него остался неприятный осадок, чувство, что все его усилия напрасны. «Изучая древние свитки и роспись усыпальниц, я открываю для себя лишь мертвое знание», – размышлял он, выходя из гробницы. Он прошел мимо рабов, почтительно склонившихся перед господином, он слышал, как под их лопатами скрипят песок и камни. «Древние молитвы, заклинания, позабытые подробности былых времен, пополняющие знания об истории египетской знати. Но разве все это откроет мне тайны жизни, научит, как властвовать над всем сущим? Где хранится Свиток Тота? В какой темной пещере спрятано это сокровище?»

Солнце село. В мягком бархатистом небе уже проступили первые звезды; смех и болтовня среди его свиты зазвучали громче и уверенней, люди как будто приободрились при ярком свете факелов. Хаэмуасу внезапно захотелось остаться одному. Подав знак Ибу, он подошел к своему шатру. У входа уже повесили масляную лампу, ее неровное мерцающее пламя озаряло окрестность мягко-желтым светом. Хаэмуас ощутил запах благовоний. Иб сделал шаг вперед и поклонился.

– Скажи Гори, пусть облачается, – сказал Хаэмуас, – и мне тоже принеси жреческий наряд. Вели прислужникам залить масло в курильницы. Над подношениями отправлено благословение?

– Да, – ответил Иб, – царевич Гори уже прочел молитвы. Не прикажет ли царевич совершить еще одно омовение, прежде чем облачиться в жреческий наряд?

Хаэмуас, охваченный внезапной усталостью, покачал головой:

– Нет. Пошли ко мне прислужника, и я совершу ритуальное очищение. Этого достаточно.

Он молча ждал. Появился Каса, почтительно держа на вытянутых руках жреческое одеяние, украшенное черными и желтыми полосами. Он стоял молча, опустив глаза, пока прислужник подносил царевичу серебряный кувшин с притираниями и помогал ему раздеться. Хаэмуас торжественно приступил к ритуальному омовению, негромко произнося молитвы, мальчик тоже играл свою роль, подавая необходимые реплики, а под куполом шатра уже клубился сладковато-едкий дымок от ладана.

Наконец Хаэмуас был готов. Прислужник поклонился, подхватил кувшин и вышел; Хаэмуас протянул вперед руки, чтобы Каса надел на него через голову длинное облачение. После чего оба они вышли из шатра. Там их уже поджидал Гори, исполняющий роль жреца Птаха. В руке он держал длинную курильницу, над которой плыли серые завитки дыма, а на золотых блюдах уже были разложены ритуальные подношения для ка усопшего царевича, которую они потревожили своими раскопками.

Небольшая процессия, соблюдая торжественность церемонии, неспешно двинулась туда, где был вход в пещеру, теперь уже неразличимый в темноте. Рабы заняли свои места. Хаэмуас выступил вперед, взял курильницу из рук сына и начал читать молитвы, в которых говорилось о том, что усопший должен оставаться на своем месте, а его душа – ка – пусть снизойдет к тем, кто осмелился сегодня нарушить покой этого священного места. Уже совсем стемнело. Хаэмуас смотрел на свои длинные, унизанные мерцавшими в неровном свете факелов кольцами пальцы, на то, как они двигались, вторя древним словам молитвы, почтительной просьбы о примирении. Этот обряд он проводил уже добрую сотню раз, и никогда еще усопшие не проявляли недовольства его поступками. Хаэмуас был уверен, что аккуратность, какую он тщательно соблюдал при раскопках, а также ритуальные приношения – пища для ка – снискали благословение как ему, так и его близким, доброе расположение со стороны давно усопших и позабытых царственных правителей.

Церемония закончилась. В теплой темноте замерли последние слова. Хаэмуас опустился на колени рядом с Гори, чтобы с него сняли торжественное облачение, а потом Каса повязал вокруг его по-прежнему крепких бедер белую материю, а на шею повесил любимое украшение из лазурита и яшмы. У Хаэмуаса от усталости болели глаза.

– Ты поедешь домой? – спросил он Гори, когда Каса пошел звать рабов-носильщиков.

Гори покачал головой.

– Нет, отец, разве только если ты хочешь, чтобы я помог Пенбу разложить наши сегодняшние находки, – ответил он. – Ночь такая тихая, мы с Антефом, наверное, пойдем удить рыбу.

– Возьми телохранителя, – по привычке заметил Хаэмуас, а Гори с улыбкой отвернулся.

Долог путь в Мемфис с высокого плато Саккары, он лежит через величественные пальмовые рощи, мимо оросительного канала, в ночное время являвшего собой гладкую полосу самой густой темноты, в которой в ту же секунду отразились огни факелов свиты царевича. Хаэмуас, раскачиваясь в своих устланных подушками носилках под украшенным кистями пологом, смотрел вокруг, вглядываясь в бархатную черноту ночи и предаваясь своим обычным размышлениям о том, что же такого особенного в этом городе, так горячо им любимом. Мемфис – одно из древнейших и самых священных мест в Египте. Здесь уже две тысячи лет поклоняются богу Птаху, создателю всей вселенной. В этом городе прожили многие поколения богорожденных правителей, поэтому каждая улица, каждый камень здесь пропитаны духом достоинства и благородства.

Все еще можно видеть Белую стену Менеса[2], это сердце города. Раньше весь он располагался за ней, теперь же это был всего лишь небольшой оазис тишины и покоя, куда люди со всей страны, и богатые и бедные, могли прийти, чтобы подивиться и поклониться древности.

Знакомство с достопримечательностями сделалось национальной забавой, были бы средства. Губы Хаэмуаса скривились в саркастической усмешке. Его носильщики как раз входили на территорию пальмовых плантаций, и небо закрывали теперь плотные, похожие на перья пальмовые листья, приятно шелестевшие в темноте. История вошла в моду – не та история, в изучение которой так самозабвенно погружался Хаэмуас, а рассказы и байки о походах и полководцах, о чудесах и трагедиях далекого прошлого. Такие рассказчики-проводники наводняли все рыночные площади Мемфиса, готовые обобрать до нитки и богатых купцов, и благородных царедворцев в обмен на свои россказни, выдуманные на потребу толпе, уснащенные для пущей остроты еще и смачными подробностями дворцовых скандалов, которым уже сто, а то и тысяча лет. Обломками камней люди выдалбливали свои имена, а иногда и какие-нибудь мыслишки на Белой стене – внешней ограде храма Птаха – и даже на воротах храмов правителей в старом районе Анк.

Для охраны городских памятников Хаэмуас стал нанимать на службу мощных хурритов. Если нарушителя хватали на месте преступления, в наказание его несильно били, против чего отец Хаэмуаса, высокородный Рамзес, совсем не возражал. «Возможно, дело в том, что ему безразличны древние памятники, – размышлял Хаэмуас во время пути. Пальмы стали редеть, и вот уже над головой вновь показалось черное ночное небо. – Больше всего его занимают собственные монументы, которые останутся потомкам, а также захват, если на то есть хоть малейшая возможность, более древних памятников, которые тоже должны служить прославлению его персоны.

Милый отец, – думал Хаэмуас, усмехаясь про себя. – Безжалостный, надменный и вероломный, и все же при случае умеющий блеснуть царской щедростью и благородством. Со мной ты всегда был более чем щедр. Интересно, сколько же жалоб поступает тебе в мой адрес от чужаков – разрушителей наших святынь? Три четверти населения Мемфиса составляют чужестранцы, они преклоняются перед нашим умением вести хозяйство и перед нашей строгой иерархией. И за что только ты их так сильно любишь?» Хаэмуас почувствовал, что носильщики шли теперь по какой-то твердой поверхности, и ночная тьма чуть поредела в ярком свете городских огней. Они миновали тихий район Анк, где теснились бесчисленные храмы и где царили сейчас полная тишина и мрак, лишь время от времени прорезаемый одинокой вспышкой факела, которым раб освещал дорогу жрецу, спешащему на ночное богослужение. За высокими, едва различимыми в сумраке пилонами и стройными колоннами начинался район Птаха, в центре которого возвышался храм могущественного бога, а далее простирался район великого фараона, ограниченный двумя каналами, ведущими к Нилу. Дворец фараона то пребывал в полном забвении, то перестраивался многими поколениями правителей – так повелось с незапамятных времен. Вот и сейчас Рамзес многое изменил здесь, добавив пышности и богатства. В непосредственной близости от дворца, от царских кладовых и мастерских теснились убогие хижины самых последних бедняков.

Цитадель Белой стены простиралась теперь справа от Хаэмуаса: краем глаза он заметил ее высокий, серый в ночной мгле силуэт, а носильщики уже миновали это место и входили в район к северу от стены, где располагались имения Хаэмуаса и многих других знатных господ. Это был целый город, защищенный от шума и вони южной стороны, где обитали чужеземцы – ханаанеи, хурриты, кефты, хетты и прочие берберские племена. Они поклонялись Ваалу и Астарте, шумно и грубо вели свои дела с египтянами.

Хаэмуас нередко посещал имения знатных чужестранцев, дома которых являли собой как бы зеркальное отражение изысканных и тихих жилищ египетской знати северной стороны. Отец доверял ему вести многие государственные дела, в особенности если они касались Мемфиса – места, которое Хаэмуас избрал себе для жизни. Он был самым почитаемым лекарем во всей стране, и поэтому к нему за советом часто обращались семиты, хотя он их и недолюбливал. Они представлялись Хаэмуасу некоей мутной примесью, засоряющей чистый и прозрачный поток – общество, населяющее его страну. Они несли с собой разлагающее влияние неведомых богов, отнимающих почитание и любовь, предназначенные исключительно для праведных и могущественных божеств, коим поклонялись жители Египта, несли вредоносные веяния чужой культуры, иных устоев, низкой морали. Ваал и Астарта пользовались при дворе популярностью, и семитские имена можно было встретить даже в самых что ни на есть египетских домах, в любой общественной страте. Распространены были и смешанные браки. Ближайший друг фараона, пользовавшийся его безграничным доверием, тоже был из семитов, его звали Ашахебсед, он был молчалив и замкнут. Хаэмуас, знатный вельможа и по рождению и по воспитанию, отлично умел скрывать свои истинные чувства, что давалось ему без всяких усилий. С этим человеком, который с некоторых пор стал называть себя Рамзес-Ашахебсед, у Хаэмуаса было множество совместных дел, и Хаэмуас ничем его не оскорбил, даже малостью, разве что новым, двойным именем согласился называть только в письмах.

За спиной постепенно исчезал храм Нут; носильщики устали и шли теперь медленнее. Свет факелов здесь был ярче – обитатели северной стороны легко могли нанять факельщиков для освещения улицы в ночное время. Хаэмуас устроился поудобнее на подушках, прислушиваясь к перекличке между ночной стражей и своими телохранителями. Время от времени Рамоз, его глашатай, громко предупреждал о приближении царевича, и Хаэмуас видел, как прохожие склоняют колена, опускаясь прямо в дорожную пыль, и касаются лбом земли, оставаясь в такой позе, пока его носилки не скроются из глаз. Но прохожие попадались редко. Люди сейчас дома, ужинают или же собираются на встречи с друзьями. Ночная жизнь города пока не началась.

Вскоре Хаэмуас услышал голос собственного привратника; ворота скрипнули и распахнулись. Его приветствовали стражники, стоявшие на постах вдоль наружной стены, сложенной из земли и кирпича. Ворота за его носилками с лязгом захлопнулись.

– Опустите носилки, – приказал Хаэмуас. – Дальше я пойду пешком.

Носилки тотчас же опустились на землю, и Хаэмуас вышел, кивнув Рамозу и своим воинам. Он зашагал по дорожке, ведущей в сад. Отсюда можно было свернуть и на другие дорожки – одна вела в заросли кустарника, за которыми раскинулись пруды, где разводили рыбу. Сейчас, в темноте, в той стороне виднелись лишь неясные темные пятна. Еще одна дорожку вела к хозяйственным постройкам – кухням, амбарам и мастерским, в которых трудились слуги. Другая – к небольшому, со вкусом отделанному домику, где жили наложницы Хаэмуаса. Их было немного, и Хаэмуас нечасто навещал это уютное гнездышко или же приглашал кого-то из них к себе на ложе. О них заботилась его жена Нубнофрет, как заботилась она и обо всем прочем в своем домашнем хозяйстве, строго соблюдая требования разумного и практичного ведения хозяйственных дел. Хаэмуас в эти дела не вмешивался.

Дорожка бежала теперь вдоль стены господского дома, повернув на углу направо; она вывела его к центральному входу, украшенному белыми колоннами, расписанными яркими красными и синими птицами, которые в своих острых клювах несли пальмовые ветви и речную траву. Дальше тропинка вела через аккуратные, ухоженные лужайки, мимо сикомор, туда, где к неспешному потоку реки спускались ступени, выложенные из белого камня. На пересечении тропинок Хаэмуас остановился и прислушался, глядя в сторону Нила. Был конец акхета. Река все еще оставалась полноводной, сине-коричневые струи, дающие жизнь и плодородие, стремительно неслись вперед, но вода уже вернулась в свои берега, ежегодное половодье миновало, и крестьяне начали бросать семена в напитавшуюся соками землю. Развесистые пальмы, окаймлявшие оросительные каналы, колючие акации, сикоморы стояли покрытые блестящей свежей бледно-зеленой листвой, и в саду Хаэмуаса буйные заросли цветов притягивали глаз и услаждали обоняние. Самих цветов Хаэмуас в темноте не видел, но их благоухание наполняло все вокруг.

Он смотрел, как в темной воде робко отражается первый свет народившегося месяца и река то сияет ярким серебром, то вновь погружается в непроглядную тьму. Ночной ветерок шевелил прибрежные кусты, приподнимал ветви больших деревьев. Ведущие к воде ступени манили спуститься, и Хаэмуас позавидовал Гори, который сейчас, должно быть, уже удобно устроился на дне своей лодки, рядом с ним верный Антеф, удочки уже закинуты, а сами они смотрят на звезды и болтают о том о сем. В ночи раздавалось журчание фонтана, а внизу, под каменным основанием, все еще хранившим дневное тепло, слышались вздохи и сопение обезьян, прячущихся в своем излюбленном уголке.

– Хорошо бы сейчас прокатиться по реке, – заметил Хаэмуас, обращаясь к своей терпеливой свите, – но следует, пожалуй, проверить, как обстоят дела дома.

Про себя он подумал, что еще один час на реке не принесет ему пользы – слишком он устал. В легких как будто скопился тяжелый воздух, осела вся пыль древней гробницы. Болели ноги. Самое лучшее сейчас – это массаж, а потом – хороший сон.

– Рамоз, – обратился он к глашатаю, – скажи жене, что я вернулся и проследовал в свои покои. Если уже прибыли носилки Пенбу, я просмотрю все письма из Дельты, какие доставили в мое отсутствие. Ибу скажи, что ужинать я буду немедленно, а Каса подождет с массажем, пока я не закончу всех дел с Пенбу. Амек здесь?

К нему с поклоном приблизился капитан телохранителей.

– Сегодня я уже никуда не пойду. Можешь снять с караула своих воинов. – И, не дожидаясь ответа, он прошел внутрь, мимо искусно украшенных колонн.

В просторном зале для приемов, где обычно собирались и развлекались гости, царила прохлада. Пол здесь был выложен однотонными плитами – черными и белыми; оштукатуренные стены расписаны сценами из жизни его семьи: вот они охотятся на болотах, вот удят рыбу или просто отдыхают в саду в тени деревьев. Хаэмуас потребовал, чтобы при украшении зала использовались только традиционные, известные с древних времен цвета – белый, черный, желтый, синий и красный. Немногие имевшиеся здесь предметы мебели, предназначенной для гостей, также отличались простотой и совершенством форм. Изготовлены они были из древесины ливанского кедра и инкрустированы золотом, слоновой костью и ляпис-лазурью.

Здесь Хаэмуасу удалось противостоять требованиям жены. Она-то совсем не хотела, чтобы их гости думали, будто у могущественного царевича и жреца Хаэмуаса, сына фараона и фактического правителя Египта, дурной вкус, но после ожесточенных споров ей пришлось уступить.

– Я – потомок царской семьи Египта, – Хаэмуас даже повысил голос, чего обычно не делал, – а Египет многие хентис подавал пример остальному миру во всем, что касается моды, управления страной, законов дипломатии! Мои слуги – чистокровные египтяне, мою семью охраняют египетские воины, а не грязные наемники-чужеземцы! И мой дом – это святое убежище для египтянина!

– Твой дом – настоящий мавзолей, – холодно ответила тогда Нубнофрет, ничуть не обескураженная тем, что ее супруг внезапно вышел из себя. – И я не желаю, чтобы меня называли женой Хаэмуаса-мумии. На знатных иностранцев мы производим весьма странное впечатление. – Она подтянула повыше платье на широком плече, поправила на шее массивное золотое украшение с желтыми эмалевыми цветами.

– А я не желаю идти на поводу у того скопища разношерстного сброда, в которое ныне превратился Египет! – отрезал Хаэмуас – Нубнофрет, ты только взгляни на себя! Ты – урожденная царевна чистейших кровей, а ходишь разряженная в иноземные одежды! Ты напоминаешь мне эти отвратительные цветы, маки, которые все так жаждут посадить у себя в саду только потому, что их завезли из Сирии! А что за цвет! Пурпур! Просто возмутительно!

– Я буду одеваться как мне нравится. Кто-то же должен соблюдать этикет. И пока ты не напомнил мне, что мы принадлежим к царскому роду и должны стоять выше всей этой мелкой возни, позволь заметить тебе, что развлекать жен хеттов, сирийцев и ливанцев приходится мне, пока ты обсуждаешь дела с их мужьями. Египет – мировая держава, а не какое-то провинциальное захолустье. И жены этих вельмож, уходя из моего дома, прекрасно понимают, что в твоем лице они столкнулись с силой, с которой вынуждены считаться.

– Они и так это прекрасно знают, – парировал Хаэмуас, уже начиная успокаиваться. – И они способны на верные поступки только в том случае, если я неустанно стою у них над душой.

– А ты способен на поступки только благодаря моим непрестанным усилиям.

Последнее слово, как всегда, осталось за Нубнофрет. И она выплыла из комнаты, с царским достоинством покачивая роскошными бедрами, высоко неся великолепную грудь, а Хаэмуас остался в полном замешательстве, слушая, как шуршат складки ее наряда и стучат по полу золоченые сандалии. И теперь, выходя из полумрака большого зала и поворачивая направо, туда, где начинались его личные покои, Хаэмуас размышлял о том, что его жена – ужасная, самая упрямая из женщин, которых ему доводилось встречать в жизни, и что она любит его. Она дала свое молчаливое согласие на украшение зала для приемов в его вкусе, но с лихвой отыгралась на убранстве всего остального дома, и иногда Хаэмуасу казалось, что он живет в лавке торговца. Украшения, безделушки и совершенно уж странные диковины неизвестного предназначения наводняли комнаты; конечно же, все было расставлено со вкусом, ведь Нубнофрет воспитывалась в одном из лучших домов Египта, но Хаэмуасу они просто не давали вздохнуть, ведь сам он ценил в доме прежде всего тишину и свободное пространство, лишь кое-где украшенное дорогостоящими и ценными творениями прошлого.

И лишь до его личных покоев жене добраться не удалось. У него в комнате царил особый, им самим созданный беспорядок, хотя в примыкавшей к ней библиотеке рукописей и свитков стараниями Пенбу все было строго расставлено по местам. Именно библиотека и была убежищем Хаэмуаса, где он восстанавливал душевное спокойствие.

Миновав закрытые двери опочивальни, у которых дремал на низком стульчике слуга, Хаэмуас прошел к себе в кабинет. Внутри великолепные лампы из алебастра, по цвету напоминавшего мед, разливали золотистый свет. У стола стоял неплотно придвинутый стул, будто поджидавший хозяина, и Хаэмуас, с облегчением вздохнув, хотел было уже опуститься на него, когда раздался стук в дверь и в комнату с поклоном вошел Иб. Он поставил на стол поднос и снял полотняную салфетку, под которой оказались блюда с фаршированным гусем, жареной рыбой инет, свежими огурцами, а также плоская бутыль с вином – в собственных виноградниках Хазмуаса в предместьях Мемфиса это вино изготавливал его личный винодел. Хаэмуас знаком приказал Ибу уладиться и с удовольствием принялся за еду. Он почти закончил трапезу, когда слуга объявил, что к нему пришел Пенбу. С замирающим сердцем Хаэмуас смотрел, как писец раскладывает на столе свитки.

– Только не говори, – произнес он со стоном, – что переговоры о браке опять закончились ничем.

Пенбу отвесил поклон и одновременно кивнул. Он быстро опустился на пол, сел, скрестив ноги, и положил дощечку на колени.

– Боюсь, царевич, это именно так. Могу ли я прочесть эти свитки, пока ты оканчиваешь свою трапезу?

Вместо ответа Хаэмуас подал ему один из свитков, лежавших на столе, а сам принялся за теплые лепешки.

– Начинай, – приказал он.

Пенбу развернул свиток.

– «Рамзес, Могучий Бык Маат, сын Сета, Исполнитель Закона Маат и Ра, Воплощение Силы Сета, приветствует любимого сына своего Хаэмуаса. Незамедлительно требуется твое присутствие во дворце Пи-Рамзес. Нами получено письмо от Гая, нашего посланника, ныне находящегося при дворе Хаттусилли, и тебе без промедления следует заняться вопросом получения дани с хеттов, включая и выдачу их невесты, предназначенной для Могучего Быка. Поспеши на север на крыльях Шу». – Пенбу поднял глаза на господина. – Запечатано царской печатью, – добавил он, отпуская край свитка, который тотчас же с легким шелестом свернулся в трубочку. Он отложил свиток и взялся за перо. – Царевич желает написать ответ?

Хаэмуас смочил пальцы водой из специальной чаши и откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки. Война между хеттами и Египтом окончилась двадцать восемь лет назад, а двенадцать лет назад был подписан и официальный договор о мире. Решающая битва при Кадете практически означала конец существования Египта как независимой державы. Эта битва стала очередным звеном в длинной цепочке не очень существенных, но досадных неудач, причиной которых послужили ошибочные сведения, добытые лазутчиками, неверная расстановка воинских сил, несведущие военачальники. И все же Рамзес без стеснения продолжал изображать сцены этой битвы на всех своих памятниках, на всех возводившихся в его честь храмах, желая показать, что она стала величайшим успехом для Египта и позорным поражением хеттов. Тогда как на самом деле хетты разработали блестящую операцию и заманили в ловушку всю мощную армию Египта, разгромив ее почти полностью. Ни та ни другая сторона не продвинулась ни на дюйм.

Когда четырнадцать лет спустя страсти немного поутихли, был наконец подписан Великий договор, его скрепили печатью и выставили в Карнаке. Но Рамзес все равно по-прежнему настаивал, что Кадеш стал для Египта блестящей победой, а для хеттов – полным поражением, а договор явился лишь актом отчаяния со стороны Муватталли.

И вот сын Муватталли, Хаттусилли, желая скрепить дружеские узы между двумя великими державами, предлагает Рамзесу одну из своих дочерей, но высокомерный Рамзес, не желая проявить ни малейшего намека на слабость, недопустимую для правителя, который считает себя также и божеством, усматривает в этом дружеском жесте исключительно стремление к примирению и подчинению. Хетты недавно пережили ужасную засуху. Силы их подорваны. Они боятся, что Египет воспользуется их временными сложностями и египетские войска примутся разорять их страну. Вот почему они так стремились скрепить подписанный договор еще и дипломатическим браком.

«Что еще хуже, – размышлял Хаэмуас, составляя в уме ответ отцу, – это то, что Хаттусилли в своем неуемном стремлении раскрыть объятия царственному брату наобещал Рамзесу огромное приданое из золота, серебра, разнообразных руд, коней без счета, десятков тысяч коз и овец». При дворе с усмешкой поговаривали – и Хаэмуас разделял это мнение, – что Хаттусилли вместе со своей красавицей дочерью собрался перевезти в Египет и все царство хеттов. Рамзес не возражал. Такова была дань за поражение отца в битве при Кадеше.

– Царевич, – тихо позвал его Пенбу.

Хаэмуас очнулся от своих мыслей и пробормотал извинения.

– Прости меня, Пенбу. Можешь начинать. Приветствие как обычно, я не в силах правильно перечислить все титулы моего отца. А дальше так: «Подчиняясь призывам моего господина, я приеду в Пи-Рамзес со всей возможной поспешностью, дабы исполнить пожелания Твоего Величества касательно брачных переговоров. Коль скоро Твоему Величеству угодно поручить изъявление взаимного доверия и обсуждение приданого мне, твоему недостойному сыну, вместо того чтобы самому подливать масла в огонь твоих священных, но чрезмерно страстных суждений, вполне возможно, что в конце концов мы достигнем вполне сносного результата. С любовью и преданностью тебе, Сыну Сета, посылаю этот свиток». – Хаэмуас откинулся на спинку стула. – Отдай теперь свиток Рамозу, пусть передаст посыльному. Желательно, не самому ловкому и расторопному.

Пенбу сдержанно улыбнулся, продолжая водить пером по папирусу.

– Царевич, ты полагаешь, следует ли вести себя так… так…

– Откровенно? – закончил за него Хаэмуас. – Тебе платят не за то, чтобы ты рассуждал о тоне моих писем. Твое дело – грамотно и верно все записать. Дай, я поставлю печать.

Пенбу поднялся, церемонно поклонился и положил свиток на стол.

Хаэмуас как раз занес над папирусом кольцо, когда дверь внезапно распахнулась и в комнату быстро вошла Нубнофрет. Пенбу, так и не распрямив спину, согнутую в поклоне господину, в то же мгновение скрылся за дверью. Нубнофрет не удостоила его даже взглядом, она подошла к мужу и с выражением некоторой небрежности и отстраненности поцеловала его в щеку. Чуть поодаль, смиренно склонив голову, стояла ее личная служанка Вернуро. Хаэмуас поднялся с места и, скрывая улыбку, подумал, что Нубнофрет отлично знает, как держать прислугу в полнейшем повиновении.

– Вижу, ты уже отужинал, – заметила жена.

На ней сегодня был один из тех свободных нарядов, которые она так любила надевать по вечерам, когда они не принимали гостей, – алое полотно с искусно заложенными складками, перехваченное поясом с золотыми кистями, подчеркивало ее великолепные формы. Она подняла к Хаэмуасу тщательно накрашенное лицо, и в мочке правого уха качнулся тяжелый золотой анк[3] с красной яшмой. Она не надела парик, и ее каштановые волосы, доходившие до подбородка, служили идеальным обрамлением для лица с четко очерченным, оранжевым от хны ртом и глазами, подведенными зелеными тенями.

Ей исполнилось тридцать пять, и она была прекрасна той особой, зрелой красотой, которую не портили ни мелкие морщинки, собиравшиеся – Хаэмуас знал – у нее на висках под слоем черной сурьмы, ни легкие складки около уголков роскошных губ. Однако Нубнофрет бы не понравилось, если бы она знала, что обладает сильнейшей чувственной привлекательностью. Нубнофрет, никогда не теряющая здравый смысл, умело вела семейный корабль через рифы и мели быстро сменяющих друг друга проблем – обучение прислуги, уход за мужем, воспитание детей. При этом она проявляла совершенное спокойствие и уверенность человека, до глубины души преданного своему долгу. Она хранила верность Хаэмуасу, и он был ей за это благодарен. Он знал, что, несмотря на ее острый язычок и желание постоянно руководить им в семейном спектакле, автором которого была она сама, Нубнофрет всем сердцем любила его. Они были женаты уже двадцать один год, и этот брак оказался счастливым и спокойным.

– Удалось ли тебе сегодня найти что-нибудь стоящее, Хаэмуас?

Он покачал головой, понимая, что ее вопрос вызван соображениями вежливости, а не подлинным интересом. Увлечение мужа казалось ей занятием, недостойным особы царской крови.

– Вообще ничего, – сказал он, дотрагиваясь рукой до того места на щеке, куда она его поцеловала. Оно было влажным от хны. – Гробница древняя, но она сильно пострадала и от воды, и от набегов грабителей. К тому же невозможно определить, сколько времени прошло с тех пор, как на нее обрушились эти напасти. Пенбу уже просмотрел кое-какие свитки и, без сомнения, поместил их в библиотеку, но мой запас знаний от этого не пополнился.

Очень жаль, – произнесла она с выражением искреннего сожаления. Ее взгляд упал на свитки на столе у Хаэмуаса. – Есть какие-нибудь новости из Дельты? Новые тревоги в брачном гнездышке? – Они улыбнулись друг другу. – Возможно, нам следует отправиться в Пи-Рамзес, пока фараон не успел еще привести свои планы в исполнение. После твоих поездок наша баржа пришла в полную негодность.

Хаэмуаса переполняла нежность. От него не ускользнула едва заметная нотка заинтересованности, прозвучавшая в словах Нубнофрет.

– Ты бы хотела туда поехать, правда? – мягко спросил он. – Почему бы тебе не отправиться на север на пару месяцев вместе с Гори и Шеритрой? Отец не нуждается в моем постоянном присутствии. Никаких важных дипломатических дел, если не считать брачных переговоров, сейчас не ведется, и я могу поэтому закончить кое-что здесь, в Саккаре. – Он жестом пригласил ее сесть. Она опустилась в кресло и принялась подбирать с тарелок остатки пищи. На ее лице проступило хорошо знакомое ему выражение упрямства. – Я со своими архитекторами работаю сейчас над новыми планами для захоронений быков Аписа, – продолжал он. – Кроме того, одновременно в двух местах ведутся восстановительные работы – в пирамиде Озириса Сахуры и в храме солнца Неусера-Ра. Я…

Держа в пальцах кусок уже остывшего гуся, она, прежде чем отправить мясо в рот, сделала рукой протестующий жест.

– Я давно уже перестала обижаться на то, что для тебя мертвые камни во много раз важнее, нежели собственная живая семья, – произнесла она холодно. – Если ты не хочешь ехать в Пи-Рамзес, значит, мы тоже остаемся здесь. Тебе ведь будет очень одиноко, если мы оставим тебя на попечение прислуги.

И это было правдой. Скрестив руки на груди, Хаэмуас присел на краешек стола.

– Тогда распорядись – пусть слуги побыстрее собирают все самое необходимое, и завтра поедем вместе. Отцу не повредит еще один дипломат – надо расхлебывать кашу, которую он заварил. Он наверняка захочет, чтобы я осмотрел его и прописал необходимое лечение, а также оказал врачебные услуги всем, кому он сочтет нужным. Кроме того, я был бы рад увидеться с матерью.

Нубнофрет задумчиво жевала мясо.

– Отлично, – сказала она наконец. – Гори тоже захочет поехать, но Шеритра наверняка откажется, она боится дворцовой суеты. Что нам с ней делать, Хаэмуас?

– Она просто застенчива, – ответил муж. – С возрастом это пройдет. Надо дать ей время и быть с ней помягче.

– Помягче! – фыркнула Нубнофрет. – Ее и так все балуют, и Гори, и ты. Вот и сейчас она ждет, чтобы прийти и пожелать тебе спокойной ночи, хотя я сказала ей, что ты вернешься только завтра. – Она облизала пальцы и прищелкнула. Вернуро встрепенулась, плавно подошла к столу, окунула полотняную салфетку в чашу с водой и принялась аккуратно протирать жирную руку своей госпожи.

– Почему это?

– Потому что пришло письмо из гарема фараона. В нем говорится, что заболела одна из наложниц и ей необходима твоя помощь. – Она поднялась с кресла и подошла к двери. – Доброй ночи, супруг мой.

– Доброй ночи, Нубнофрет. Сладких снов.

Повинуясь ее приказу, дверь распахнулась, прислужник замер в поклоне, и она вышла из комнаты. В трех шагах позади нее смиренно следовала Вернуро. Хаэмуас остался один.

С большой неохотой он вышел из комнаты и направился в библиотеку. Там он подошел к большому ящику, снял с пояса ключ и отпер замок. Он приподнял крышку, и комнату наполнили ароматы сушеных трав. Хаэмуас достал из ящика небольшую шкатулку и вернулся к себе. Он позвал Касу и Пенбу.

– Рамоз, – на его зов явился старший глашатай, – если Амек уже удалился на покой, я приношу ему свои извинения, но мне прямо сейчас необходимы два воина. Я должен отправиться в город.

Час спустя его с церемонными поклонами вводили в гарем фараона. Это было большое здание, содержавшееся тем не менее в полном порядке; здесь, в просторных высоких покоях обитало множество женщин, которыми Рамзес когда-то заинтересовался, приобрел для себя, а потом о многих из них просто забыл. В основном они вели праздное существование, ждали, когда их позовут, сплетничали, ссорились, холили и лелеяли свои великолепные тела, судачили о своем таком далеком господине. Некоторым, правда, даже удавалось вести собственные дела в городе и прилежащих окрестностях. Им дозволялось покидать гарем в сопровождении слуг, и они могли самостоятельно следить за тем, как идет работа в их крестьянских хозяйствах или в небольших мастерских. У некоторых это было льняное ткачество, другие владели виноградниками или землей, а были и такие, кто вел активную и успешную торговлю заморскими диковинами, доставляемыми в Мемфис на судах и караванах.

Хаэмуаса эти женщины занимали только с точки зрения здоровья. Он составил целый сборник – описание болезней, которыми страдают исключительно женщины. Этот сборник стал своего рода настольной книгой и для других лекарей. Однако женщины как чувственные удовольствия оставляли его глубоко равнодушным. Прошлое с его страстями, а также жизнь духовная волновали его значительно сильнее.

Привратника гарема Хаэмуас приветствовал, неожиданно для самого себя, несколько резко, и стражник в тот же миг распростерся на полу, прижавшись лбом к сандалии Хаэмуаса. Это был веками отработанный жест глубочайшего повиновения, сопровождаемый пространными извинениями за доставленные царевичу неудобства. Хаэмуас нетерпеливым жестом велел ему подняться.

– Фараон не хочет, чтобы его женщин осматривал кто-то из учеников, – сказал прислужник, когда они шли по коридору, в котором на равном расстоянии друг от друга находились изящно украшенные деревянные двери. Все они были плотно закрыты.

– Где больная?

Привратник остановился перед самой последней дверью. Остановился и Хаэмуас, за спиной у него замерли Каса и Пенбу. Два посланных Амеком воина несли вахту в противоположных концах длинного коридора.

– Это юная танцовщица из хурритов. Могучий Бык около года назад впервые увидел, как она танцует, и пригласил ее пожить здесь. Она совсем крошечная, очень красивая. Она учит и других женщин своему искусству. – Без стука он распахнул дверь и почтительно отступил в сторону. – Это им и развлечение, и польза. Ведь многие такие ленивые.

Хаэмуас отпустил привратника и вошел в комнату. Здесь царила уютная, не слишком строгая атмосфера: стояло ложе, несколько стульев с разбросанными по ним подушками, имелся ковчежец – сейчас он стоял закрытый, – еще несколько коробок, в которых явно хранились пестрые наряды плясуньи. Дверь с противоположной стороны комнаты выходила, должно быть, в садик. На низком стуле у кровати сидела рабыня и рассказывала девушке сказку на каком-то иностранном языке – наверное, на хурритском, решил Хаэмуас. Ее тонкий, высокий голос звучал монотонно и заунывно, но юная танцовщица, накрытая полотняной простыней, внимала рассказу затаив дыхание, и в ее черных глазах отражался свет масляной лампы.

Когда Хаэмуас приблизился, она что-то резко сказала рабыне и сделала попытку приподняться на постели. Хаэмуас сделал ей знак не шевелиться.

– В комнате больного церемонии уместны только в том случае, если возносятся мольбы богам, – произнес он мягко. Рабыня тем временем тихонько присела в уголке, а Каса и Пенбу заняли свои места рядом с Хаэмуасом. – Что же с тобой случилось?

Девушка какое-то время молча смотрела на него, будто не понимая вопроса, и Хаэмуас стал думать, что, возможно, она не понимает египетский язык, но через некоторое время она, бросив смущенный взгляд на его спутников, откинула простыню. Все ее нежное маленькое тело, от шеи до самых лодыжек, покрывала красная сыпь. Внимательно осмотрев ее, Хаэмуас вздохнул, и в его вздохе были одновременно и облегчение, и разочарование. Облегчение – оттого, что ему не придется долго здесь задерживаться в такой поздний час, а разочарование было вызвано тем, что в ее болезни не было ничего необычного и интересного. Кивком головы Хаэмуас подозвал привратника.

– У других женщин есть такая же сыпь?

– Нет, царевич. – Привратник покачал головой. Значит, эта болезнь не заразная.

– Что она ест? То же самое, что и все остальные?

– Многие женщины требуют, чтобы им готовили отдельно, по собственному вкусу, – ответил привратник. – Уверяю тебя, царевич, еда эта свежайшая и наилучшего качества.

Хаэмуас сделал знак Пенбу, что записывать их беседу необязательно.

– Ну разумеется, – произнес он. Его слова прозвучали довольно резко, и Хаэмуас почувствовал, что вовсе не намерен смягчать каким-нибудь замечанием это впечатление. – Сыпь лечится просто. Приготовьте мазь из равных частей киперуса лугового, луковой шелухи, ладана и сока диких фиников. Рабыня должна втирать эту мазь в ее тело дважды в день, и через неделю все пройдет. Если нет, пошлите за мной. – Он уже собирался уходить, как вдруг почувствовал, как рука девушки вцепилась в его одежду. Он взглянул на нее.

– А как же заклинание, великий царевич? – раздался тонкий голосок, в котором слышался сильный акцент. – Ты разве не будешь надо мной колдовать?

Хаэмуас посмотрел в ее черные глаза, полные тревоги, и улыбнулся. Он взял в руку ее мягкие пальцы и присел к ней на постель.

– Нет, милая, колдовство ни к чему, – заверил он девушку. – Нет никаких признаков, что твою болезнь наслали злые духи. Может быть, ты слишком много времени провела на солнце или искупалась в грязной воде, или твоей коже не понравилось какое-нибудь здешнее растение. Не волнуйся. Рецепт снадобья, которое будут для тебя готовить, был найден много лет назад в храме Озириса в Абидосе. Это очень надежное средство, и оно тебе обязательно поможет.

Вместо ответа она внезапно прижала его руку к губам, чего он никак не ожидал. Хаэмуас быстро высвободил руку и встал с кровати.

– Первый раз нужно натереть ее этим бальзамом прямо сейчас, чтобы больная смогла уснуть, – распорядился Хаэмуас и быстро вышел из комнаты. Он поспешил обратно по коридору, через сад, к своим носилкам, не в состоянии думать ни о чем, кроме массажа и долгожданного сна.

Хаэмуас отпустил Пенбу и воинов и остался наконец в одиночестве за закрытыми дверьми своих личных покоев, перед которым была выставлена ночная охрана. Каса принялся снимать с него черный парик, спадающий Хаэмуасу на плечи, вынимать из ушей любимые бирюзовые серьги, снимать многочисленные кольца и браслеты, украшавшие руки. Сняли и отложили в сторону набедренную повязку. С глубоким вздохом усталости и удовлетворения Хаэмуас опустился на ложе, уткнул лицо в гору подушек и почувствовал, как Каса роняет ему на спину капли благоуханного оливкового масла. Хаэмуас закрыл глаза и на долгое время полностью отдался в сильные руки Касы. Тот разминал напряженные после долгого дня узлы мускулов, твердой рукой скользил по его бедрам и ягодицам. Потом Каса сказал:

– Прошу меня простить, царевич, но ты неважно выглядишь, и самочувствие у тебя плохое. Твоя кожа сегодня будто козий сыр. Мышцы, что должны ее поддерживать, сделались дряблыми. Ты позволишь дать тебе совет?

Хаэмуас усмехнулся, не поднимая головы от подушек.

– Лекарь сам должен следовать своим советам? – спросил он. – Ну что же, давай, а потом уж я решу, стоит ли мне тратить время и силы на то, чтобы тебя слушать. Мне ведь, как ты знаешь, уже тридцать семь. Нубнофрет тоже все время повторяет, что тело у меня стареет, но пока оно исправно служит мне для исполнения обязанностей и не препятствует в получении удовольствий, я не хочу причинять ему никаких ненужных неудобств.

Крепкие пальцы Касы вонзились в его спину, и Хаэмуас понял, что слуга не одобряет его слов.

– Твое высочество проводит время, раскапывая древние гробницы и карабкаясь вверх и вниз по пирамидам, а для этого занятия требуются недюжинная крепость и ловкость, которыми ты скоро не сможешь похвастаться, – произнес он нравоучительно. – Я, любящий тебя раб, прошу: прикажи Амеку, пусть устраивает борцовские поединки, упражнения в стрельбе из лука, а также купания в реке. Твое высочество должно знать, что прекрасное тело требует непрестанного ухода.

Хаэмуас собирался было уже ответить что-нибудь резкое, как вдруг его внутреннему взору предстала юная танцовщица. Он тогда не рассматривал внимательно ее тело, занимался исключительно ее нездоровьем, но теперь вдруг ему ясно припомнились ее плоский живот, стройные бедра, изящный изгиб талии – ничего лишнего, никакого намека на жир. От этого видения ему сделалось грустно, он почувствовал себя старым и опустошенным. «Я просто устал», – уговаривал себя Хаэмуас.

– Спасибо, Каса, – произнес он наконец. – Убери масло. Смой мне краску с лица и рук и принеси ночную лампу. И прошу тебя: скажи Ибу, чтобы никакие звуки меня не тревожили, когда слуги завтра утром будут заниматься сборами.

Он предался в умные, заботливые и опытные руки Касы, и вот наконец дверь закрылась и он остался один. Только крошечный огонек пламени, заключенного в алебастровый сосуд, тихо мерцал, озаряя комнату, наполнявшуюся густыми, медленно колышащимися тенями.

Отбросив на пол подушку, Хаэмуас взял подголовник из черного дерева – фигурка Шу, поддерживающего небо, – и подложил под шею. Он закрыл глаза и уже засыпал, по-прежнему охваченный непонятной тоской, которая вдруг навалилась на него при воспоминании о безупречном теле юной наложницы отца. «Почему я не могу забыть ее?» – размышлял Хаэмуас сквозь сон. Почему вдруг эта девушка, на короткий миг промелькнувшая у него перед глазами, вдруг разбудила в душе целый океан тоски?

И тут он понял. Сна как не бывало. Ну конечно. Эта девушка напомнила ему ту, что стала первой в его жизни женщиной. Она была совсем юной, почти девочкой, не старше тринадцати лет, у нее были длинные быстрые ноги, твердые, едва начавшие набухать груди с темными кругами сосков, которые так непонятно напрягались, когда он касался их языком. Он и теперь чувствовал ее вкус, будто не прошло и часа с тех пор, как он познал эту девушку. Она состояла в многочисленной армии рабов, прислуживавших по мелочам более знатным и высокопоставленным слугам фараона. Хаэмуас – ему и самому едва исполнилось тогда пятнадцать лет – вошел в большой зал для приемов, где должен был обедать в тот день в обществе трех сотен друзей своего отца. Он прекрасно помнил жгучий, едкий запах тающих благовоний, стекавших по головным уборам гостей, ароматы огромных, расставленных повсюду связок лотоса, громкий смех, заглушавший звуки музыкальных инструментов.

Девушка подошла к нему с поклоном и надела на голову венок из васильков. Чтобы дотянуться, она приподнялась на цыпочки, и Хаэмуас почувствовал, как ее маленькие груди уперлись в его грудь, ощутил ее свежее дыхание. Она опустилась на ноги, отступила и снова поклонилась. Потом, уже опьяненный жаром ночи и особым вниманием, которое оказывал ему отец, Хаэмуас видел, как она порхает среди гостей, разнося на подносе золотые украшения. Он подошел к ней, взял из рук поднос, не глядя отдал его пробегавшему мимо мальчику-слуге и, сгорая от нетерпения, вывел ее в сад.

Ночь окутала их своим покрывалом, черная, как ее глаза, как жесткий треугольник волос под легкой юбчонкой, до которого его дрожащие пальцы так жаждали поскорее добраться. Они совокуплялись за кустом, где уже не слышны были грозные окрики ночного часового-шарданца. Потом она с хихиканьем поправила одежду и бросилась от него прочь.

Они не произнесли тогда ни единого слова, вспоминал Хаэмуас, рассматривая беззвучные тени на потолке опочивальни и тихо вздыхая, охваченный вдруг нахлынувшими на него яркими воспоминаниями. Конечно же, она знала, кто он такой, а он никогда даже и не задумывался об этой девушке. В ту ночь главным для него было новое, неизведанное ощущение, и теперь память услужливо рисовала яркие картины: ее тело под его пальцами и губами, терпкий вкус ее языка во рту, черные как ночь глаза, слегка прикрытые в минуты страсти, смотрящие прямо на него, когда он отдался власти собственного желания.

До этой минуты он о ней не думал. Были и другие девушки, с которыми он встречался вечерами у реки, за амбарами во время жарких, сводящих с ума летних дней, в своей комнате, поддавшись внезапному порыву. А потом, в шестнадцать лет, он взял в жены Нубнофрет, а через четыре года сделался верховным жрецом Птаха в Мемфисе. Он приступил к делу всей своей жизни, на место юношеских страстей пришли более серьезные и захватывающие увлечения. «Грусть о прошедшем, да, это я понимаю, – размышлял Хаэмуас, вновь закрывая глаза, чтобы заснуть. – Но откуда это чувство опустошенности? Потери? Что это значит? Единственное, чего мне не хватает в жизни, – это Свиток Тота, и если такова будет воля богов, мое желание исполнится и я подчиню себе силу, которая скрыта в этом свитке. Бедная хурритская плясунья. Сколько раз мой отец пробуждал желание в твоем безупречном теле? Ждешь ли ты его день ото дня или тебе приходится гасить огонь страсти?» Он провалился в сон, и воспоминания оставили его в покое.


Содержание:
 0  вы читаете: Искушение фараона : Паулина Гейдж  1  ГЛАВА 2 : Паулина Гейдж
 2  ГЛАВА 3 : Паулина Гейдж  3  ГЛАВА 4 : Паулина Гейдж
 4  ГЛАВА 5 : Паулина Гейдж  5  ГЛАВА 6 : Паулина Гейдж
 6  ГЛАВА 7 : Паулина Гейдж  7  ГЛАВА 8 : Паулина Гейдж
 8  ГЛАВА 9 : Паулина Гейдж  9  ГЛАВА 10 : Паулина Гейдж
 10  ГЛАВА 11 : Паулина Гейдж  11  ГЛАВА 12 : Паулина Гейдж
 12  ГЛАВА 13 : Паулина Гейдж  13  ГЛАВА 14 : Паулина Гейдж
 14  ГЛАВА 15 : Паулина Гейдж  15  ГЛАВА 16 : Паулина Гейдж
 16  ГЛАВА 17 : Паулина Гейдж  17  ГЛАВА 18 : Паулина Гейдж
 18  ГЛАВА 19 : Паулина Гейдж  19  ГЛАВА 20 : Паулина Гейдж
 20  ГЛАВА 21 : Паулина Гейдж  21  ГЛАВА 22 : Паулина Гейдж
 22  ЭПИЛОГ : Паулина Гейдж  23  Использовалась литература : Искушение фараона
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap