Приключения : Исторические приключения : Сказание о белых камнях : Сергей Голицын

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу


Сергей Михайлович Голицын


СКАЗАНИЯ О БЕЛЫХ КАМНЯХ


Художник В. Перцов

Фотографии А. С. Потресова


Издание второе, дополненное и переработанное


Издательство «Молодая гвардия», 1980 г.

...Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков...

А. С. Пушкин

Из письма к П. Я- Чаадаеву 19 октября 1836 года



Вторая любовь


У иных людей бывает как бы вторая любовь. Днем они инженеры, бухгалтеры, слесари, ученые, а вечером собиратели марок или этикеток со спичечных коробков, а то что-нибудь выпиливают, вытачивают или по выходным дням отправляются на рыбалку, на охоту. Для прочих граждан такие люди порой кажутся чудаками.

Ну а моя вторая любовь — это старое русское зодчество. За свою жизнь я побывал почти во всех старых русских городах. Везде я рассматривал, зарисовывал, изучал все, что строили и украшали наши предки и восемьсот и двести лет назад. И всегда я читал научные книги по русской истории, об археологических раскопках, о памятниках старины...

— Зачем это тебе все нужно? — случалось, спрашивали меня друзья.

Иные из них искренно принимали меня за чудака. Ведь еще совсем недавно в самых широких кругах считалось, что церкви — это религия, мракобесие. И люди нередко равнодушно смотрели, как разрушаются от времени или от злой руки других людей непревзойденной красоты памятники старины.

А началось это мое чудачество, моя вторая любовь, с давних-давних пор.

У каждого человека есть одна или несколько книг, которые в юные годы дали ему очень много и как-то повлияли на его жизнь.

Для меня такими книгами были принадлежавшие еще моему деду первые два тома роскошного дореволюционного издания в коричневых, с золотым тиснением переплетах — «История русского искусства» И. Э. Грабаря.

Первый том посвящен был зодчеству деревянному севера России и зодчеству каменному Новгорода, Пскова, Владимира и других старинных русских городов. Большую часть второго тома заняла Белокаменная Москва и ее златоглавые сорок сороков.

Грабарь много путешествовал по средней и северной России и всюду фотографировал памятники старины.

Эти-то многочисленные фотографии в его книгах мне, четырнадцатилетнему мальчику, открыли новый, ранее для меня неведомый мир дивной красоты сказок, мир Древней Руси.

Я с трепетом перелистывал страницы, подолгу с особенным волнением рассматривал каждый снимок. И я решил: сам отправлюсь в те древние города и села, буду ездить на поездах и пароходах, буду ходить пешком. И своими глазами увижу ту красоту.

Денег родители мне не давали; вместе со своим школьным другом мы ходили зимою по домам колоть и пилить дрова, скидывали с крыш снег и тем зарабатывали на летние походы.

Самым продолжительным было наше путешествие, когда нам исполнилось по восемнадцати лет. Мы отправились тогда вдвоем, прошагали пешком пятьсот километров, проехали три с половиной тысячи. Эти цифры являются нашими рекордами. Мы побывали в Карелии, в Вологодской и Архангельской областях и через Ярославль и Ростов вернулись в Москву. Мой друг рисовал, я писал дневник.

Ох и досталось нам тогда! Дожди нас мочили, комары поедом поедали, пузыри на сбитых ногах не заживали. К. концу путешествия мы оборвались страшнее беспризорников.

Все эти невзгоды давным-давно позабылись. И сейчас, думая о тех насыщенных впечатлениями днях, я вспоминаю города — настоящие царства славного Гви-дона, вспоминаю резные северные избы, тихие северные озера...

Бесконечно благодарен Грабарю за его книги. Увы, теперь я редко перелистываю те два тома. На иные фотографии просто не могу смотреть без боли и без негодования, ибо вижу уничтоженное, сожженное, погибшее...

Годы шли. Отечественная война на целых шесть лет оторвала меня от семьи, от спокойных занятий.

Но и на фронте не затухала моя вторая любовь. В разрушенных наших смоленских городах, в Польше, в поверженной Германии — везде я пользовался свободными минутами и спешил увидеть памятники старины.

Отшумела война, и я с еще большим рвением вновь стал- читать ученые труды о далеком прошлом земли Русской, а случалось, отправлялся по дорогам своего отрочества смотреть древности. Для чего смотреть? Да просто так, чтобы лишний раз полюбоваться.

Однажды шел я солнечным весенним утром по московской улице мимо действующей церкви. Старушки, все одетые в черное, выходили на паперть. Молоденькая учительница вела куда-то вереницу ребятишек, так с виду класса пятого.

А церковь была прелестна — вся белая, стройная, с затейливыми наличниками на окнах, покрашенными синей, красной, зеленой красками; пять золотых глав горели на солнце...

Ребята невольно остановились — ведь красиво же.

— Проходите, проходите мимо! Нечего вам заглядываться! — строго заторопила учительница.

И ребята покорно двинулись дальше. А что бы учительнице остановиться да рассказать, например так:

— Дети, перед вами замечательный памятник старины XVII века, в те времена самые красивые здания были церкви. Смотрите, как изящны эти устремленные ввысь очертания, как тонко высечена из белого камня резьба вокруг окон...

Учительница должна была бы толково объяснить ребятам, что мы, современные люди, видим в зданиях церквей прежде всего ценности художественные, исторические, музейные...

Случай этот послужил для меня как бы толчком. Я перестал быть туристом-одиночкой, а из года в год начал водить московских школьников по старым русским городам.

Во скольких местах мы побывали! У скольких ребят воспоминания о наших странствиях, верно, останутся на всю жизнь!

Случалось, скептики-педагоги мне задавали недоуменные вопросы: не вредно ли показывать ребятам то, что связано с религиозным культом?

— Отнюдь нет! Я рассказываю так, словно вожу их по музеям, — отвечал я, глубоко убежденный в своей правоте.

Сам-то я детский писатель, автор веселых повестей для ребят. Но мне давным-давно мечталось написать книгу о своей второй любви, об особенно близкой моему сердцу древней Владимирщине.

И все я как-то не решался начать писать. То недосуг было, то слишком ответственной казалась тема...

Где-то на перепутьях владимирских дорог повстречался мне такой же страстный турист и столь же влюбленный в старину — Александр Сергеевич Потресов. Мы казались очень похожими — оба высокие, худые, длинноносые. И потому нас нередко принимали за братьев. Он таскал с собой фотоаппарат, я — альбом для рисования и блокнот. И стали мы большими друзьями.

С каждым годом растет интерес советских граждан, особенно молодежи, к нашей старине. В свое время люди о старой русской архитектуре, да и о многих событиях из русской истории и понятия не имели. А теперь они страстно хотят взглянуть на старину, вникнуть в ее немеркнущую красоту.

Я посоветовался с Александром Сергеевичем: может, стоит написать книгу об этой красоте не для ребятишек, а для подростков постарше, для комсомольцев, для всей нашей молодежи?

Александр Сергеевич мне признался, что давно мечтает издать альбом своих фотографий памятников старины.

«А что, если нам соединить наши мечты? — подумал я про себя. — Текст мой, а его фотографии».

Возможно, я еще долго колебался бы. Но тут случайно вновь занесла меня судьба в один суматошный воскресный день в город Суздаль.

Перед длинным белым зданием музея — бывшими архиерейскими палатами — скопилось много разноцветных автобусов. Они все прибывали и прибывали. На фоне белых стен XVII века их яркие ряды выглядели очень живописно.

Разомлевшие от жары и духоты люди выходили на травку, расправляли затекшие мускулы, потом оглядывались... и замирали на месте...

Они видели перед собой словно сказочный букет цветов — множество башенных шпилей и крестов, купола серебряные, горящие на солнце, как рыбья чешуя, купола синие, усыпанные звездами, купола темно-зеленые; видели церкви нарядные — то розовые, то сахарно-белые, то разноцветные. Иные стройные, другие приземистые. И, как цветы в букете, ни одна церковь не была похожа на другую, и в каждой таилась своя прелесть.

Девушки-экскурсоводы подхватывали одну группу, другую, вели сперва в музей, потом возили по городу. А почему вон та группа подростков робко жмется?

Подошел. Оказывается, на экскурсию надо было записаться заранее, а они просто сели в автобус — шефы им предоставили — и покатили. И теперь им говорят: ждите не меньше четырех часов. Они москвичи, из школы торгового ученичества. Да, конечно, и будущие продавцы тоже должны любить старину.

— Может быть, мне вам показать Суздаль? — спросил я. — Только я не экскурсовод.

И мы поехали. Время от времени останавливались, вылезали из автобуса. Я рассказывал, объяснял.

Мы встали на мосту через маленькую речушку Каменку. Это место я облюбовал еще в свои юные годы.

Слева, на низком берегу речки, раскинулся белый, словно вылепленный из сахара, Покровский монастырь. Белые башни, белые стены, белые церкви были ярко освещены солнцем.

Справа, в глубине, на высоком берегу речки, на горе высился Спасо-Евфимиев монастырь. Розовые высокие стены когда-то грозной крепости опоясывали гору. Розовые внушительные башни с черными щелями бойниц, с зелеными островерхими крышами высились по углам стен. В речке ныряли и плавали гуси, ломая розовые отражения... А еще правее и ближе по берегу в небо вонзала свой острый шатер высокая колокольня Александровского монастыря.

Там, за зеленым валом, виднелся -кремль — белая колокольня, белый пятиглавый собор Рождества Богородицы, маленькие, словно игрушечные, белые и розовые церкви...

Окружала нас красота и слева, и справа, и спереди. И была та красота словно сказочный, поднявшийся со дна озера град Китеж... Юноши и девушки-- смолкли, остановились любуясь. И я сказал самому себе:

«Буду писать свою книгу... самую заветную...»

Теперь, дорогие читатели, она перед вами.

На "Руждали"


За лесами дремучими, нерублеными, нехожеными, за болотами зыбучими, непроходными, среди редких становищ финско-угорских племен, в междуречье Волги и Оки возникли в IX — X столетиях первые славянские поселения. Первые города там были: Ростов на озере Неро, Клещин на Плещеевом озере и Муром на Оке. Да еще далеко на севере, где вытекает из Белого озера полноводная Шексна, стоял город Бело-озеро.

В те дальние края залесские были тогда дороги только что реки. А из одной реки в другую волокли ладьи посуху, по дубовым каткам либо на салазках.

Вверх по Нерли Клязьминской, что берет свое начало невдалеке от Плещеева озера, шел такой волок в Нерль Волжскую, что течет на север и впадает в Волгу. С незапамятных времен все пространство между Клязьминской Нерлью с востока и рекой Клязьмой с юга: и по ее притокам Колокше и Пекше было издавна отвоевано у леса.

Назывались те плодородные, черноземные, пахотные земли Опольем. По краю Ополья, вдоль правого берега Нерли, возникли по оврагам первые малые поселения славян с общим прозванием «Суждаль». «На Суж-дали» — так в женском роде говорит об этих поселениях летописец.

Повелось издревле, что жители Южной Руси, а следом за ними и летописцы все земли залесские — от Оки и до самой Волги — звали суждальскими (суздальскими) и народ, живший по тем городам и весям, именовали суждальцами.

Жили в тех краях залесских, в малых, топившихся «по-черному» избах неимущие смерды. Жили там в усадьбах, огороженных тыном, и богатые — «старая чадь», что владели распаханными нивами, усадьбами, запасами хлеба, мехов, меда, воска, вара, пеньки...

В те дальние земли христианство пришло на сто лет позже, чем в Киев, Чернигов, Переяславль-Южный. Мечом и огнем насаждалось оно. Говорится в летописи, как убили первого ростовского епископа Леонтия, как в неурожайный 1024 год восстали на Суждали смерды. Поднялся голодный люд на богатых, а повели восставших волхвы. Сам великий князь Ярослав Мудрый прибыл на усмирение. Бояре — «старая чадь» — помогли ему жестоко расправиться с ослушниками. Казнил Ярослав многих смердов и волхвов.

Таково первое упоминание о тех краях в летописи. А память о пролитой крови с той поры долго жила на Суждали.

Умер Ярослав в 1054 году. И загорелись тогда на Руси усобицы меж его сыновьями. Каждый из них хотел владеть великокняжеским Киевским столом.

Страшная борьба кипела на юге, а в глухих северовосточных окраинных землях простому народу жилось вольготнее. Владел ими третий сын Ярослава, Всеволод.

Сам он ни разу не был на Суждали, а собирать дань посылал сына своего, Владимира Мономаха. Такое прозванье дали княжичу в честь деда его со стороны матери — Византийского императора Константина Мономаха. Впервые Владимир отправился в дальний путь на Суждаль, когда исполнилось ему тринадцать лет.

Как умер князь Всеволод, Владимир вступил во владение землями на Суждали. Много раз за свою долгую жизнь приплывал он сюда на ладьях, суд вершил, собирал дань, охотился, пировал со своей дружиной.

То затихая, то вновь загораясь, длилась на юге кровавая борьба меж Владимиром Мономахом и его двоюродным братом Олегом Святославичем Черниговским, которому дал народ страшное прозвище — Гориславич. В 1096 году вторгся Олег на Суждаль, много поселений пожег и пограбил. Но преградил путь Олегу сын Мономаха — молодой и отважный Мстислав, что княжил тогда в Новгороде. Пошел Мстислав со своей дружиной на защиту земель отцовых и на реке Колокше победил полки Олега.

Еще по велению Ярослава была построена в гех краях залесских на малой речке Каменке, близ впадения ее в реку Нерль, первая крепость под названием Суздаль [Суздаль — мужского рода. Крепость по-славянски называлась градом (городом) — огороженное насыпным валом место со рвом и с деревянными стенами и башнями по верху вала].

Внук Ярославов Владимир Мономах повелел поставить другую крепость — на высоком левом берегу Клязьмы, недалеко от впадения в нее речки Лыбеди. Назвал он ее в свою честь Владимиром и построил внутри обеих крепостей по церкви. Были они первыми каменными на северо-востоке Руси.

«Сын Всеволодов Мономах... сий постави град Во-лодимерь Залешьский в Суждальской земле... и създа [Если в летописи стоит глагол «създа», то обычно летописец разумеет каменное здание. Твердый знак в древнеславянском языке произносился как «о». В данном случае следует читать «созда». Пусть читателя не смущают иногда краткие, иногда пространные цитаты из летописей, которые даются без перевода. Даже если отдельные слова в цитате окажутся непонятными, смысл фразы будет ясен. И пусть не смущают читателя иные разночтения отдельных слов. Древние летописцы одно и то же слово писали в летописи Лаврентьевской эдак, а в летописи Ипатьевской иначе.] первую церковь Спаса...» — так говорит летопись за 1108 год.

Долгие годы археологи искали этот старейший в городе Владимире храм, но до сих пор не нашли никаких его следов.

О другом храме, что в городе Суздале, упоминается лишь в позднейших летописях, когда эту пришедшую в ветхость церковь Мономаха разрушали.

«Заложи церковь каменьну святыя Богородица в Суждали, на первом месте, заздрушив старое зданье, понеже учала бе рушитися старостью и верх ея впал бе; та бо церкви създана... Володимером Мономахом...»

Где стоял в Суздале тот храм, никто о том не знал.

Эти древние записи не давали покоя одному замечательному человеку, жителю Владимира Алексею Дмитриевичу Варганову.

Был Варганов когда-то директором Суздальского музея, позднее стал заниматься раскопками и реставрационными работами по всей Владимирской области. Роста он невысокого, подвижный, пожилой. Начнет говорить о Суздале, сразу поднимаются его мохнатые брови, загораются запрятанные за стеклами очков небольшие, неопределенного цвета глаза. Видно, для него, старого члена партии, Суздаль с его нарядными церквами и башнями — это и первая, и вторая, да, наверное, и десятая на всю жизнь любовь.

Жаль только — не хватило Алексею Дмитриевичу досуга самому написать книгу о своей деятельности и о неустанной любви к землям на Суждали.

Задумал он найти древний собор Мономаха. Вчитываясь в старые письмена, сопоставляя их между собой, он старался отыскать ту нить, которая привела бы в конце концов к истине.

Раскопки начались под самыми стенами ныне существующего здания собора Рождества Богородицы. Сперва шел белый камень позднейшего фундамента. Когда же начали попадаться огромные, неправильной формы валуны, соединенные меж собой известковым раствором, Варганов ни на шаг не отходил от раскопок. В Киеве стены древнейших Церквей были сложены из булыг песчаника. Клали те булыги в два, три и четыре ряда, скрепляли их известковым раствором, рядами пускали пояски из плинфы и опять клали булыги.

«Неужели и в Суздале будет найдена плинфа?» — спрашивал он самого себя, мечтая отыскать хотя бы обломки того древнего плиткообразного кирпича, широкого и плоского, совсем непохожего на современный.

Варганов Алексей Дмитриевич.


Контуром показан план существующего Суздальского собора, штриховкой — план собора Владимира Мономаха. (Здесь и дальше чертежи взяты из книги Н. Воронина «Зодчество Северо-Восточной Руси». Москва, 1961 г.)



Кончался рабочий день. Варганов не шел домой, а спускался в шурф и взглядом охотника рассматривал каждый камешек, торчавший из стенки.

Наконец заступ рабочего обнаружил плоский розовый кирпич, напоминавший киевский. Эта первая найденная плинфа была слегка покороблена и сохранила на своей поверхности отпечатки пальцев древнего плин-фоделателя.

Так подтвердилась запись XIII века о том, что суздальский храм был похож на собор Киево-Печерского монастыря. Так Варганов нашел фундамент храма Владимира Мономаха.

Любопытно, что во время раскопок предыдущих лет археологи на один только штык лопаты не добрались до слоя плинфы. Не открылась им тайна Мономаха.

Повел Варганов раскопки и в других местах вдоль стен существующего собора. Он выяснил, что эти стены не были связаны с фундаментом храма Мономаха, а несколько сдвинуты к северу и повернуты под небольшим углом.

Увлеченный поисками, он продолжал копать в Суздальском кремле. Ему хотелось найти остатки княжеского терема, о котором в летописях говорится: Мономах «тут же и двор себе устрой возле церквы».

Варганову не удалось найти терема, возможно, здание было деревянным. Зато он нашел круглые, выложенные той же плинфой печи, в которых жгли известь для строительства храма Мономаха, нашел он также обугленные остатки землянок суздальских смердов. Поиски продолжались, были обнаружены основания нескольких печей для обжига плинфы.

Много еще чего нашел неутомимый изыскатель старины и под землей, и под фундаментами построек. Он ушел на пенсию, но ушел не для отдыха, а чтобы всецело отдаться археологическим раскопкам. Но его деятельность прервалась. В 1976 году он скончался.

Теперь можно подвести итоги. Главным в его жизни был Суздаль. Благодарные жители города назвали одну из улиц его именем. Возможно, когда-нибудь на площади будет установлен ему памятник. А сейчас лучшим для него памятником является его детище — весь «украсно украшенный» архитектурный ансамбль города-музея.

Много энтузиастов восстанавливало древнюю красу и славу царства славного Гвидона. Но он был зачинатель, и среди них самый неуемный, самый настойчивый, самый пламенный.

И пусть все, кто приезжает в Суздаль со всех концов нашей великой страны и из-за границы, помнят имя Алексея Дмитриевича Варганова...

Умер Владимир Мономах в 1125 году. Киевский стол занял старший его сын, Мстислав. Был он храбр и правил твердой рукой. Остальные князья почитали и боялись его. Затаив вражду, они до поры до времени смирно сидели по своим городам. Но через семь лет Мстислав умер, и тотчас вспомнились старые обиды. Пошли дружины Ольговичей — сыновей Олега Гориславича Черниговского — на дружины сыновей Мономаха. Победа досталась Мономаховичам. И поднялась с той поры жестокая и упорная борьба за города и за земли внутри Мономахова племени: младшие дядья воевали против племянников — сыновей Мстислава, а Ольговичи держали сторону то тех, то других.

Много стало князей на Руси. И каждый из них хотел большего почета, домогался лучших земель. Не держали они в сердцах бережения к тому городу, с коим на короткий срок связывала их судьба. Не было у них заботы о своих временных подвластных, и одна таилась дума: как бы забрать со смердов, холопей, посадских что ни на есть больше для себя и для своей дружины и челяди.

Еще лютее и беспощаднее, чем их отцы и деды, боролись они меж собой за Киевский великокняжеский стол и за другие города. Порой мирились, собирались на съезды, пировали в шатрах и в гридницах друг с другом; браками сыновей и дочерей скрепляли союзы, но через год-другой изменяли дружбе, бросались в новые битвы, убивали своих родичей, сажали их в темницы, ослепляли, отравляли. А иные князья посылали гонцов в степи бескрайние, звали на помощь половецкие орды.

Набегали дикие кочевники и без зова князей; тысячи женщин и детей угоняли они в плен, жгли города и веси.

От этих кровавых усобиц много терпел простой народ — хлебопашцы, жители городов. Не всегда терпел, а, случалось, и за оружие брался.

Но неохотно и кратко поминают летописи о восстаниях народных то в одном городе, то в другом. В теремах княжеских и боярских, в монастырских кельях составлялись летописи; прославляли они князей, их подвиги и деяния, а о страшной доле смердов молчали пергаментные листы.

И один лишь создатель бессмертного «Слова о полку Игореве» сказал правду о горе и о гневе простого народа и о любви народной к своей отчизне.

Тоска разлился по Руской земли,

Печаль жирна «обильная» тече средь земли Рускы

А князи сами на себе крамолу коваху,

А погании «половцы» сами победами нарищуще

«наскакивают» на Рускую землю...

Покидали мирные жители князей, снимались с земель дедов и прадедов — с Киевщины, с Переяславля-Южного, с Волыни, с Черниговщины. Целыми семьями и родами плыли они вверх по Днепру, перетаскивали через волоки свой ладьи в Москву-реку да в Оку. А у кого не было ничего за душой, тот шел пеший сквозь дремучие леса Брынские теми дорогами прямоезжими, по каким, бывало, хаживал крестьянский сын — славный богатырь Илья Муромец.

Путь переселенцев лежал в дальние края залесские — на Оку, на Клязьму с ее притоками, к Ростову, до самой Волги. Там, по слухам, жилось покойнее и вольготнее. Ехали купцы, ограбленные князьями, ехали дружинники из побитых дружин, ехали обиженные бояре, а больше всего шло пешком простого люду.

Шли кузнецы-ковали, плотники-древоделы, каменщики-камнесечцы, гончары, оружейники. Каждый из них брал с собой орудия своего труда. А простые хлебопашцы прятали в котомках сошники железные да серпы зазубренные, а конные дружинники держали у поясов мечи да копья.

И сберегли переселенцы в сердцах своих горькую тоску по разоренной, покинутой родине, память о родных краях. Называли они прежними, милыми душе именами те реки, города и веси, где копали новые землянки, рубили новые избы, где запахивали раскорчеванные нивы.

Так встали на Суздальской земле города — Переславль-Залесский, Звенигород, Галич, Стародуб, Косня-тин, возникли многие селения. И реки тоже получили киевские прозвания: Лыбедь, Трубеж, Почайна, Ирпёнь и многие другие.

Еще при жизни своей посадил Владимир Мономах править Суздальскими землями седьмого сына своего, малолетнего Юрия, и дал ему в советчики воеводу Ивана Шимоновича. После смерти отца Юрий долгие годы княжил в тех землях.

Властолюбив и завистлив был Юрий. Мимо других, старших в роду князей замыслил он силой взять Киевский великокняжеский стол. Не сиделось ему в дальней Суздальской окраине. Со своей дружиною верной многажды раз правил он коней за тысячу верст, вмешивался в распри южных князей, поначалу воевал с Ольговича-ми, потом с племянниками своими Мономаховичами, дважды шел войной на соседний Новгород. Был он женат на дочери половецкого хана и потому чаще других князей приводил на южную Русь диких кочевников. Пять раз поминают летописи походы Юрия в союзе с половецкими полчищами.

Долгоруким прозвал его народ за то, что домогался он вожделенного великого княжения из своих дальних городов. И невдомек было Юрию, что с каждым годом тускнела слава Киева. Мать городов русских уже не простирала властную руку на земли соседние и дальние — на Чернигов, Переяславль-Южный, Владимир-Волынский, Галич, Смоленск, Туров. У каждого князя тех городов были свои чаяния, заботы и думы, свои недруги. А могущество прежней глухой окраины Суздальской все росло, все больше людей селилось вдоль тамошних рек. Но недальновидный Юрий не замечал перемен в своем княжестве. Все думы его были обращены на Киев.

Но каждый раз путь ему преграждали полки его племянника и главного врага, отважного князя Изяслава Мстиславича.

В 1149 году Юрий наконец силой захватил Киев и, помимо старшего брата, добродушного и миролюбивого Вячеслава, назвал себя великим князем.

Жил в XVIII столетии историк Татищев Василий Никитич (1686 — 1750 гг.). Последним летописцем именуют его современные ученые и с глубоким уважением относятся к его, трудам. Татищев располагал такими летописными сводами, такими документами, которые до нас не дошли. Видимо, он пользовался теми, ныне исчезнувшими древними источниками, когда давал Юрию Долгорукому такую характеристику:

«Сей великий князь был роста не малого, толстый, лицом белый, глаза невелики, великий нос долгий и на-кривленный, брада малая. Великий любитель жен, сладких пищ и пития, более о веселиях, нежели о расправе и воинстве, прилежал; но все оное стояло во власти и смотрении вельмож его и любимцев...»

Новый великий князь был для киевлян совсем чужим. Привел он с собой из Суздаля многих дружинников и челядь. Держали они себя в Киеве как завоеватели, оскорбляли, а порой и грабили тамошних бояр, купцов, ремесленников, посадских.

Что ни день, пировал Юрий то у одного дружинника, то у другого, то у боярина, а то выезжал в ближние леса и степи на охоту.

Храбрый Изяслав Мстиславич воспользовался беспечностью своего дяди, заручился подмогой нескольких князей, тайно собрал полки, за пять дней подошел к Киеву, жители города отворили ему ворота, и он изгнал Юрия обратно в Суздаль.

Побежденный Юрий не оставил своих властолюбивых замыслов — снова овладеть великокняжеским столом. Но понял он, что надо копить силы, исподволь готовиться к будущим походам.

Пришлось ему по-иному смотреть на свои исконные Суздальские земли: стал он звать переселенцев, селил их по новым местам.

«Не малую ссуду давал и в строении и другими подаяниями помогал...» — замечает Татищев.

По велению Юрия начали строиться новые крепости. При слиянии рек Гзы и Колокши, среди плодородных земель Суздальского Ополья основался город-крепость Юрьев-Польской, на берегу Клещина озера встал город Переславль-Залесский, на реке Клязьме — город Ста-родуб, на реке Яхроме — город Дмитров. А на стрелке, где впадает речка Неглинная в Москву-реку, окружено было земляным валом с деревянным тыном наверху прежнее поселение, называемое Москвою.

Юрий только намечал, где ставить города. За шумными пирами да за дальними походами недосуг ему было. А насыпались те невысокие земляные валы, рубились те деревянные башни и стены, возводились те каменные церкви немалым старанием Юрьева сына Андрея.

Андрей был вторым сыном Юрия. Старший, Рости-. слав, погиб еще в 1149 году в разгар борьбы за Киев.

Самому Юрию так и не довелось повидать первые деревянные стены и башни во всех тех вновь отстроенных городах, в том числе и в захудалой, окраинной Москве. Татищев прямо говорит про него: «Сам мало что делал, но больше дети и князи союзные».

Жесток был Юрий. Когда знатный боярин Степан Кучка, владевший со своим родом землями по Москве-реке, не захотел отдать князю на службу своих сыновей и племянников, Юрий повелел его казнить, дочь боярина Улиту насильно выдал замуж за своего сына Андрея, а братьев ее определил в дружину того же Андрея. И целовали Кучковичи крест, что верно будут служить своему князю. А что затаилось у них в душе, о том никто не знал, не ведал.

Еще не было на Руси прочного союза между княжеской властью и духовенством. И среди простого народа Юрий не искал опоры, а больше полагался на мечи своей дружины. Он не избрал столицей своего удела Ростов. Обилен и богат был этот древний город. Но держало там всю власть вече боярское — знатные боярские семьи. Не по нраву пришлось гордым ростовцам, что возвышались новые, «мизиньные» города, но до поры до времени таили они свою вражду.

Остерегался Юрий жить и в суздальском тереме своего отца, хотя суздальское боярство не было столь сплоченным, как в Ростове. Облюбовал он место в четырех верстах от Суздаля, на правом берегу Нерли, недалеко от впадения в нее речки Каменки. Называлось оно Кидекша. В 1152 году построил там Юрий крепость, княжеский терем и первую в тех краях белокаменную церковь.

По Нерли шел водный путь из Ростова и из враждебного Новгорода на Рязань, в Муром и далее вниз по Оке и Волге в плодородные и обильные земли поволжских болгар [Поволжские болгары — народ, образовавший в X веке вдоль Волги и по нижней Каме феодальное государство. До XIII века болгары то воевали с русскими, то торговали с ними, затем были покорены татарами, а их города уничтожены]; оттуда в годы неурожая доставлялся на север хлеб. А новая крепость запирала этот важный торговый путь.

Было древнее предание, что предки Юрия, братья-князья Борис и Глеб встретились на этом месте. Борис плыл из Ростова, Глеб — из Мурома. В 1015 году они погибли от руки своего старшего брата — великого князя Киевского Святополка, за свое неслыханное злодейство прозванного Окаянным. Убитые были провозглашены православным духовенством «святыми мучениками».

Русские князья гордились своими святыми предками; вот почему и назвал Юрий ту белокаменную церковь Борисоглебской.

Значительно измененная и перестроенная, она дожила до наших дней. Об ее первоначальном облике мы можем только догадываться. Суровы и просты очертания, узкие длинные окна похожи на амбразуры, выше окон дугами идут закомары. Там, где находится алтарь, выступают вперед три полукруглые, могучие, словно крепостные башни, апсиды. Большая, массивная, покрытая листами расплющенного олова или свинца глава на широком барабане когда-то венчала церковь-крепость. Будто старый богатырь, седой Святогор в белой мантии, в серебряном шлеме встал на горе над Нерлью сторожить водный путь, чтобы ни одна вражеская ладья не посмела проплыть мимо.

В те тревожные годы не думали об украшении зданий. В Кидекшской церкви только поясок арочек и поребрики (то есть ряд маленьких камней, поставленных ребром вперед) как-то оживляли строгую белизну гладких стен. И внутри церковь была сурова и мрачна. В полутьме неясно белели стены и четыре массивных столба, подпиравших своды; никакой росписи [Церковь внутри была расписана позднее, в конце XII века.] ни на стенах, ни на столбах не было.

Внутри церкви, над входом, шла галерея, тогда ее называли полатями. В те немногие месяцы между походами, когда Юрий, победитель или побежденный, возвращался в свой исконный город, он поднимался во время церковной службы по деревянной лесенке наверх, на эти полати. Там стоял он, окруженный семьей и избранной челядью, впереди всех и молился, а помолившись, шел в свои покои пировать с дружинниками.

Каким был его терем и где он стоял, мы не знаем, Варганов пытался вести раскопки, но безуспешно. В разных местах он нашел лишь несколько обломков плоской плинфы. Такие же обломки были найдены и раньше, при раскопках в Переславле-Залесском. Возможно, кирпичная кладка не была забыта со времен строительства первого суздальского собора Владимира Мономаха, из плинфы строить продолжали, но только здания гражданские. Чтобы подтвердить эти догадки, нужно копать и копать.

Церковь Бориса и Глеба в Кидекше. Реконструкция.



Княжеский терем погиб во времена позднейших бедствий. В церкви были разрушены апсиды до средины, а также своды.

В XVII веке, когда разбогатевшие суздальские купцы принялись между собой соперничать и строить в городе одну за другой церкви, был обновлен и Кидекшский храм, но совсем на иной лад. Крышу перекрыли на четыре ската, вместо прежнего богатырского шлема поставили маленькую луковку. Узкие щелевидные окна совсем заложили и прорубили широкие. Но если подойти к церкви поближе и вглядеться в каменную кладку, можно различить на стенах очертания этих заложенных первоначальных окон.

Внутри церкви находились каменные гробницы сына Юрия Долгорукого Бориса, жены Бориса Марии и их дочери Ефросиний.

В XVII веке суздальский воевода Тимофей Савелов заглянул из любопытства в щель расколотой каменной крышки, увидел останки и тотчас же отписал самому царю Алексею Михайловичу:

«Кости целы, а на вещах одежды с аршин, белою тафтою покрыто, а поверх лежит неведомо какая одежда, шитая золотом... на ней же вышит золотом орел пластаной одноглавной, а от того, государь, орла, пошло на двое шито золотом же и сребром узорами...»

В XVIII веке рядом с суровой и величавой церковью Бориса и Глеба встала другая, маленькая, словно игрушечная, с высокой двускатной кровлей церковь Стефана. Тут же невдалеке поднялся шатер изящной, стройной колокольни.

Разные по стилям, все эти три здания как бы слились в единое целое — ничто не выделяется, ничто не подавляет. Особенно красивы они при заходе солнца издали, с противоположного берега Нерли, когда их белые стены окрашены нежно-розовой краской.

За последние двести лет вряд ли сильно изменился тот холм над рекой. Как много вкуса, художественного чутья и осторожности было у безвестных градостроителей и XII и XVII веков! Как умело поставили они среди самого обыкновенного русского села на берету реки, возле резных изб, возле сараев и банек, рассыпанных по склону горы, это прелестное белокаменное соцветие!

Почти одновременно с церковью в Кидекше по велению Юрия Долгорукого был перестроен собор в Суздале, возведенный его отцом Владимиром Мономахом. Были построены белокаменные храмы в Юрьеве-Польском и во Владимире, начали строить собор в Переславле-Залесском на берегу Клещина — Плещеева озера, близ впадения в него реки Трубеж.

Белокаменное соцветие в Кидекше.



Первые три храма не сохранились, археологи откопали только древние фундаменты, спрятанные под ныне существующими соборами, но и по фундаментам можно судить, что те храмы очертаниями своими напоминали Кидекшский.

А Спасо-Преображенский собор в Переславле:3алес-ском, достроенный в 1157 году, уже после смерти Юрия, дожил до наших дней. За восемьсот лет он перенес и пожары и осады, однако первоначальный его облик изменился мало. Прежний его купол напоминал не огромную луковицу, как теперь, а шлем богатыря. Покрывали его тонкие свинцовые листы, издали он казался серебряным.

С этим древним городом мне удивительно не везло. По Ярославскому шоссе я проезжал мимо него много раз, но почему-то все бывало некогда остановиться, сойти с автобуса хотя бы на три часа. Дважды я приводил в город туристов-школьников и оба раза попадал в такой туман, что за двадцать шагов едва различались очертания домов и деревьев.

Пришлось мне начать работать над этими страницами, вспоминая свои давнишние впечатления, когда лет пятьдесят назад я, восторженный юноша, впервые увидел Переславль. С той безмятежной поры в моей памяти запечатлелись маковки многих церквей, маленькие домики среди зелени садов, нежно-лазурное Плещеево озеро, а на озере стаи рыбачьих лодок с белыми, точно вырезанными из бумаги, парусами...

Не доезжая центральной площади, я вышел из автобуса и свернул налево, на Горицкий холм, к музею. Весь Переславль был передо мной. Слева раскинулось такое же нежно-лазурное, как и во времена моей юности, озеро, только без парусных лодок.

Но сам город неузнаваемо изменился. Поредели зеленые сады, маковок церквей совсем мало осталось. Потом в музее мне дали справку: из двадцати шести погибло шестнадцать, в том числе многие XVII и XVIII веков; был срыт до основания великолепный Сретенский монастырь, что стоял на берегу реки Трубеж.

«А ведь Переславль мог бы стать таким же сказочным городом-музеем, как Суздаль, нет, лучше, прекраснее, живописнее. Ведь в Суздале нет озера», — думал я, стоя на Горицком холме.

Прямо перед собой в низине я заметил когорту двухэтажных, уныло-одинаковых, увеличенных в тысячу раз спичечных коробков-домов.

Нашелся бездарный проектировщик и расставил их на самом видном месте, заслонив красу древнего города.

Строить надо. Строить надо много, добротно и, разумеется, красиво. А мы вдобавок еще не научились у наших предков выбирать, где строить. Вот в Переславле, например, новый и красивый город надо было возводить не здесь, а вон там, под лесом, на горе и подальше от озера.

За древним валом я различил издали маленький снежно-белый Спасо-Преображенский собор, поспешил к городскому автобусу и через десять минут подошел к древнему памятнику.

Словно впервые вгляделся я в его строго-простые, как крепость, очертания. Немногие вертикальные линии лопаток [Лопатки — прямоугольные выступы на стене, чаще возле углов зданий, утолщающие и этим самым укрепляющие стены], узких окон-бойниц делают его выше, словно приподнимают. Сурово и прекрасно здание в своей простоте. Единственное скупое украшение — это поясок поребриков, пробежавший по трем полубашням-апсидам, ниже идет другой поясок, словно бахрома свисают небольшие зубчики.

Собор-крепость строился не только для молитв, но и для защиты горожан, ему не нужны были украшения. Когда враги врывались сквозь бреши в стенах города, осажденные отступали внутрь собора и там бились до последнего.

Раньше здание было выше. За восемь веков столько накопилось вокруг него культурного слоя, что оно на два ряда камней как бы вросло в землю [Общепринятое выражение «здание вросло в землю» неверно. Здание не врастает, наоборот, вокруг него нарастает так называемый культурный слой — весь тот мусор, грязь, пыль, отбросы пищи, что веками накапливаются возле человеческого жилья. В Новгороде, например, толщина культурного слоя превышает 10 метров.].

Я начал обходить собор. Вспомнил, что где-то вблизи, внутри крепостных валов, стоял не найденный до сих пор княжеский терем. В раздумье смотрел я на траву, что росла вокруг собора, и попытался хотя бы по оттенкам зеленого цвета этой травы угадать, где, под какими лопухами переславская земля хранит тайну терема.

Внимание мое привлекла вереница школьников, с виду четвероклашек. Молоденькая учительница подвела их, поставила невдалеке от собора.

Чему она их учит? Десятилетние ребятишки обступили ее, внимательно слушают. Рассказывает ли она им об Александре Невском, который провел детство в Переславле, жил в том исчезнувшем тереме, или речь идет о страшных днях татарских нашествий?

Она увлеченно жестикулирует, показывает в сторону озера. Оно за крепостным валом и отсюда не видно.

Возможно, ей хочется заинтересовать ребят знаменитой переславской селедкой, которая нигде в мире, кроме как в Плещеевом озере, не водится. А может быть, она рассказывает о молодом беспокойном царе Петре, о том, как он примчался в Переславль, поднял на ноги сонный город. Как в великой спешке начали тут строиться первые на Руси корабли. Потом царь ускакал, а корабли остались на берегу; один ботик до сих пор бережно хранится...

Но все же неудобно подслушивать. Я вновь направился вокруг собора. Вспомнил, что в девяностых годах прошлого столетия под руководством двух академиков Академии художеств было произведено очередное «обновление» собора. Тогда внутри храма безжалостно сбили остатки древних редкостных фресок и бросили куски в озеро, а стены покрыли масляной безвкусной росписью.

Недавних разрушителей многих переславских храмов, прочно усвоивших тезис «об опиуме народа», еще как-то можно понять. Но чтобы два ученых мужа, да еще причастных к искусству, могли так варварски отнестись к старине — это иначе как преступлением и назвать нельзя.

Я снова увидел учительницу и ее питомцев. Она показывала на стены собора, на купол, на мелкие зубчики, опоясавшие стены. Я услышал ее увлеченный голос... Видимо, рассказ шел о соборе! Вот учительница нагнулась, схватила стебель сухой полыни, постучала о камень цоколя. Значит, объясняла, как его долбили.

Писатели — народ любопытный. Я подошел поближе.

Эх, спугнул! Учительница меня заметила, разогнулась и встала ко мне спиной. Дорого бы я дал, чтобы услышать, что она толковала такой малышне о белых камнях... Но ничего не поделаешь — пришлось мне отступить.

А молодец учительница! Конечно, она привела ребят по своей инициативе, да еще как бы не потихоньку от директора. Я оглянулся и увидел издали, как она показывала на щелевидное окно собора, что-то объясняла, а мальчики и девочки стояли, закинув головы кверху.

Мысленно повторив про себя «молодец учительница», я направился к автобусу, собираясь ехать в Москву.

И всю дорогу я думал о ней, моей незнакомой союзнице.

Но знал я, она не сумела ответить на один вопрос, который наверняка ей задали ребята:

— Кто же построил этот собор?

Увы, на этот вопрос ни один ученый никогда не ответит.

Кто же строил храмы во времена Юрия Долгорукого? Из каких земель приглашали зодчих, камнесечцев, других искусных мастеров? Ведь до него на Суждали не знали, как строить из белого камня.

Добротно и ровно выведены белые стены храмов. Длина камней различна, а высота везде одинакова. Камнесечцы, как их называли восемьсот лет назад, были искусными мастерами, они столь тщательно обрабатывали своими кирочками (кирками) и скарпелями (плоскими долотами) камни, что они плотно подгонялись один к другому, и швы, заполненные известковым раствором, почти не были видны. Каменщики выкладывали ряд камней наружной стены, ряд внутренней, а промежуток меж двумя рядами засыпали щебенкой, отдельными булыгами и проливали известковым раствором, смешанным с рубленой соломой, льняной трестой, толченым углем и отрубями. Стены получались могучие, больше метра толщиной, но не всегда достаточно прочные.

Мастера-камнесечцы соединялись в артели — «дружины», которые, закончив одно здание, переходили к другому. Во главе этих бродячих артелей стояли старосты — «зиздатели». Руководил работами «хитрец». Нашлось в славянском языке меткое словцо для талантливого, хитроумного мастера своего дела, для подлинного художника. Ну а теперь это словцо приобрело совсем иной, лукавый смысл, и потому создателя храмов предпочтительнее называть по-современному — зодчим.

Размеры белокаменных зданий XII — XIII веков Суздальской Руси были строго продуманы и определенны, отношения одних частей к другим, например высоты к длине и к ширине, всегда оказывались очень простыми. Значит, древний зодчий заранее, еще до постройки здания, рассчитывал эти размеры и соотношения. Но как же он держал в уме свои сложные вычисления, свой замысел целиком? Не составлялся ли им предварительный чертеж или хотя бы какие-то наброски? Но почему же тогда до нас не дошел ни один такой чертеж?


Граффити XII века.



Известно, что дерево сохраняется в грунте только в том случае, когда постоянно очень сухо или когда постоянно очень сыро. А в Суздальской земле подпочвенные воды очень близки к поверхности, уровень их то поднимается, то опускается. Самые толстые дубовые бревна и сваи за несколько столетий исчезают без следа.

Возможно, что зодчие XII столетия составляли свои чертежи, наброски, расчеты на том материале, что всегда имелся у них под руками — на бересте, которая за несколько веков исчезла бесследно.

А возможно, было и по-другому. На старинных иконах и фресках иногда изображаются святые с маленькой церковкой в руках. Быть может, это вовсе не религиозный символ, а просто изображение модели будущей церкви. Древние зодчие вырезали из податливой липовой колоды такие модели и, руководствуясь ими, строили храмы. И эти деревянные игрушечные церковки тоже до нас не дошли.

Держал ли зодчий в руках берестяной чертеж или деревянную модель, он неотлучно находился у строящегося здания, порой взбирался на леса, показывал и объяснял каменщикам, порой отходил в сторону, смотрел на свое белокаменное детище издали, любовался им и в утренние часы, и при закате солнечном. Забота у него была большая: как будет выглядеть храм, стоящий на горе, над рекой, или притаившийся на лесной опушке, или на низком берегу озера. Как поднимется храм в городах выше боярских теремов, выше крепостных башен и валов, чтобы не слишком выделяться, но и не прятаться.

Кто же были эти искусные камнесечцы и зиздатели, эти хитроумные и высокоталантливые зодчие-хитрецы? Откуда они пришли? — снова и снова задают вопрос люди науки.

Печаль Древней Руси была та, что мы не знаем и никогда не узнаем имен тогдашних творцов прекрасного. Летописцы неоднократно поминают: «Князь Юрий, князь Андрей, князь Всеволод... създа церков камену чюдну велми...» И все. Какое дело летописцу — монаху или боярину — до каких-то там безымянных «холопей-каменщиц».


Летописец XII века.



На некоторых белых камнях Борисоглебской церкви в Кидекше, а также на других каменных постройках позднейших лет можно различить маленькие, высеченные резцом буквы или непонятные значки, так называемые «граффити».

Что это? Зарубки здешних жителей — дескать, не забыть бы о том, о сем? Или в древние времена мальчишки нашли поломанный скарпель и давай баловаться — буквы и черточки насекать? А может быть, эти памятные знаки единственные подлинные подписи древних строителей?

Откуда пришли эти первые на Суздальской земле зодчие-хитрецы?

Переняли ли свое мастерство от строителей соборов и замков Италии и Германии, или учились у искусных греков из Царьграда, или строили в княжестве Галицком, что на юго-западе Руси, или возводили храмы в далеких Грузии и Армении? Или те зодчие лишь в самые седые времена Киевской Руси учились у иноземцев, а позднее их сыновья стали искусными мастерами, творцами прекрасного?

Но откуда бы ни явились те безымянные хитрецы, мы знаем одно: они создали подлинные белокаменные чудеса, создали в едином стиле, единым вдохновенным порывом. И первыми по времени чудесами являются церковь Бориса и Глеба на Кидекше и Спасо-Преображенский собор в Переславле-Залесском.



Князь благоверный и боголюбивый


Известный советский ученый-антрополог профессор М. М. Герасимов широко применял метод восстановления подлинного скульптурного портрета умершего человека по его черепу. Так им были восстановлены портреты Ярослава Мудрого, Тамерлана, Ивана Грозного, адмирала Ушакова и других. Восстановил он и голову Андрея Боголюбского.

Еще до войны врачи исследовали скелет Андрея и установили, что князь был высокого роста и атлетического телосложения. Летописи подчеркивают его гордость — он ни перед кем не склонял головы. А медицинское обследование скелета выяснило, что у Андрея два шейных позвонка срослись между собою и он просто не мог нагибать голову.

А вот какое лицо восстановил Герасимов:

Отталкивающе некрасивое, с широким приплюснутым носом, с мощной нижней челюстью и мясистыми губами. Это лицо дикаря-кочевника, половецкого хана — деда Андрея со стороны матери-половчанки. Не таким ли был тот легендарный хан Аюб, прославившийся своей жестокостью? Он кончил трагически: доверчиво отправился на переговоры к своим врагам поволжским болгарам и на пиру у болгарского царя был отравлен.

Страшное лицо вылепил Герасимов. Не захочется встретиться с таким человеком где-нибудь на лесной дороге.

А какое умное, какое мужественное лицо! С непреклонной волей и не знающей устали энергией. И вместе с тем это лицо простодушного потомка дикаря, неистово вспыльчивого и беспощадно жестокого.


Андрей Воголюбский.


Подвиг Андрея Боголюбского в битве против полков Изяслава Мстиславича. (Здесь и дальше миниатюры взяты из древнерусских рукописей.)


А глаза! Выпученные, с пухлыми веками, пронизывающие, несомненно, черные, словно два жгучих уголька. Мы можем только догадываться, как сверкали эти глаза в неистовом гневе, как наполнялись они слезами во время молитвы.

Андрей родился, провел детство и юность «на Суждали». Кидекшского терема тогда еще не было, жил он, видимо, в том «дворе», который «постави» его дед Мономах в «мизиньном» городе Владимире.

Именно этот город отдал своему сыну Юрий Долгорукий.

С юных лет Андрей пристрастился к охоте в дремучих приклязьминоких лесах. И с юных лет всей своей неистовой, не знающей удержу душой полюбил он родные лесные просторы.

Поглощенный борьбой за великокняжеский стол, Юрий Долгорукий мало вникал в жизнь и нужды жителей своих исконных земель. Правил за него сын. Андрей встречал переселенцев с юга, расселял их по городам и весям, наделял угодьями. Переселенцы — ремесленники и хлебопашцы, — обретая покой на новых землях, любили и почитали Андрея. Слушая их рассказы о половецких набегах, о бесконечных распрях между его южными родичами, Андрей поневоле чувствовал неприязнь ко всему киевскому.

В 1149 году, в разгаре борьбы за Киев, Юрий вызвал сына с его дружиной на юг.

С тяжелыми сомнениями поехал Андрей. Тридцать восемь лет исполнилось ему, когда он, возможно впервые, увидел Киев — терема боярские и княжеские, златоверхие, рубленые, с просторными гридницами для пиров, с крылечками крашеными и резными, с затейливой резьбой по князькам, причелинам, подзорам и по сторонам слюдяных цветных окошек.

Увидел он над Днепром, на высоких горах, меж глубокими, поросшими лесом оврагами храмы, многоглавые, каменнозданные, с куполами, золотым пламенем горящими на солнце, расцвеченные узорочьем, один другого краше и пышнее — Софийский собор, Михайловский Златоверхий монастырь, Десятинную церковь...

Увидел он стены дубовые, рубленые, с башнями неприступными, с воротами среброверхими. Те стены окружали город, ни один враг никогда не перелезал через них. А убогие, закопченные землянки были тесны, сыры и пропахли дымом.

Когда скакал Андрей на коне по Киеву, когда с левого берега Днепра смотрел на мать городов русских, верно, вспоминался ему родимый Владимир.

И тот город так же высился над широкой рекой меж глубокими крутыми оврагами. Но стояла там за дубовыми стенами, за земляным валом лишь одна невеликая каменная церковь Спаса, что построил дед Мономах.

Был Андрей во Владимире хозяином всевластным. Кого хотел — миловал, кого хотел — в темницу бросал. А здесь, в Киеве, стал он вроде отцова подручника. Куда отец посылал, туда и направлял коня, что отец наказывал, то и выполнял.

И верно, постылой показалась Андрею такая жизнь, ради которой заставил его отец покинуть любимые края. А родичей своих он невзлюбил. Не всегда ему удавалось запомнить, как, через какого деда или прадеда приходятся они ему родней. Отец считал их союзниками. Заносчивые и гордые, они порой гарцевали со своей челядью и дружиной по киевским улицам в тяжелых, шитых золотом, финифтью и скатным жемчугом одеждах. И сбруя на их статных конях блестела и звенела. На пирах они то ссорились, то клялись в верной дружбе, торговались из-за городов, хвалились своими конями, теремами, оружием. Понимал Андрей: каждый из них ищет лишь выгоду. И видел он, сколь был непрочен великокняжеский стол отца.

Летописи особо отмечают храбрость Андрея. В двух битвах против полков своего двоюродного брата Изяслава Мстиславича Андрей мчался на врагов впереди всех, наскакивал конем, рубил мечом. В одной битве конь под ним дважды был ранен копьем, а стрела впилась в луку седла.

А про другую битву в летописи написано так:

«Андрей же Юрьевич взем коня и еха наперед, прежде всех изломи копие свое; тогда же конь под ним бо-доша в ноздри, и нача под ним соватися, и шолом слете с него, и щит на нем оторгоша. Божиим заступлением сохранен бысть без ран».

Усобица кончилась полным поражением Юрия, и он вместе со своей дружиной, сыновьями и боярами вынужден был вернуться в Суздаль.

Андрей вновь сел во Владимире. И по воле отчей начал он строить и укреплять города залесские, возводить первые в этих краях храмы из белого камня.

Скоро и добротно строили крепости и храмы вольные люди за деньги и за хлеб, строили пленные, а больше сгоняли смердов нести повинность. Сотни людей и коней трудились от зари до зари.

Не знал Андрей устали, то жестокий, то щедрый, он скакал от одного города к другому, своей рукой бил одних, одаривал других. Боялись его пуще страшного бога грома Перуна.

Наступил 1155 год. Пришла удача к Юрию Долгорукому: умер его давний соперник Изяслав Мстиславич, а следом за ним скончался и брат Юрия великий князь Вячеслав. Теперь Юрий мог домогаться Киевского стола уже как старший в Мономаховом роде.

И тотчас же отправился он в новый поход со своей дружиной, призвал на помощь половецкие орды, заручился поддержкой иных князей-родичей, и Киев достался ему без боя.

От двух жен у Юрия было одиннадцать сыновей. Старшего сына своего, Андрея, он посадил княжить в Вышгороде под Киевом. Случится что — тот быстро прискачет на помощь отцу. Другим сыновьям Юрий отдал города на юге, а в Суздальскую землю послал самых младших от второй жены — Василька, Михалка, Мстислава и Всеволода. Значит, свои исконные земли он по-прежнему считал маловажными.

С большой неохотой покидал Андрей любимый Владимир. Отдал он в руки младших братьев свой город, а самому снова пришлось стать покорным отцовским подручником. Но такова была воля отца. Сын понимал, что отец в Киеве и он сам в Вышгороде держатся только мечами верных суздальцев, а простой народ киевский смотрит на них как на захватчиков.

Каждый вечер собирались в Вышгородокой гриднице ближние детские [Детские — иначе: отроки. Так назывались в Древней Руси молодые приближенные князя, обычно сыновья бояр и старых дружинников.], мужи и дружинники Андрея, его шурья — братья Кучковичи. Вспоминали они привольное житье во Владимире, соколиные и медвежьи охоты, рыбные ловли. И затосковал Андрей о родных краях.

В Вышгороде, в монастырской церкви за семью замками, издавна береглась считавшаяся чудотворной икона богородицы. Было сказание: прабабка Андрея Ирина — дочь византийского императора Константина Мономаха — привезла ее с собой из-за моря. От прадеда Всеволода Ярославича та икона перешла к деду Владимиру Мономаху, от деда к дядьям — сперва к Мстиславу, потом к Ярополку, потом к Вячеславу, теперь к отцу. Андрей знал — придет день, и достанется она ему [Существует другая версия: эта икона, а также другая — «Богородица Пирогоща» — были привезены в Киев из Византии второй женой Юрия Долгорукого, византийской царевной Анной.].

По древнему преданию, писал ту икону евангелист Лука. Часто приходил к ней Андрей молиться. Подобной красоты лика ни на одной иконе он не видывал никогда. С невыразимой печалью и любовью смотрели на него со стены кроткие глаза богородицы. Будто знали те глаза, предвидели, сколько великих страданий предрешено перенести ее любимому сыну, ласково прильнувшему к ней.

Часами стоял Андрей перед иконой на коленях. Он молился столь же страстно, самозабвенно, как, случалось, кидался в самую жестокую сечу, как в неистовом гневе бил сапогом безвинного человека. Он просил богородицу помочь ему с честью и славой вернуться в родной Владимир. Если поможет, дал он обет — всю жизнь ей служить.

Андрей приблизил к себе попов [Слово «поп» в настоящее время является насмешливым прозвищем священнослужителей, но еще сравнительно недавно оно было общепринятым в народе, священники и сами себя так именовали] Вышгородского храма, Микулу и его зятя Нестора. Часами беседовал он с ними, слушал их велеречивые повести о многих чудесах, совершившихся якобы перед иконой. И щедрой рукой сыпал золото и серебро на украшение храма.

Однажды, вернувшись к себе в терем после тайной беседы с Микулой и Нестором, он собрал своих шурьев Кучковичей, своих верных дружинников, отроков — детских, дворян, челядь и сказал им, что явилась к нему во время молитвы сама богородица и повелела идти в Суздальскую землю.

С восторгом приняли дружинники речь княжескую. И в ту же ночь Андрей потихоньку от киевлян и от отца — «без отне воле» — выкрал знаменитую икону и ускакал со своей дружиной на север.

Юрий «негодоваша на него велми», — бесстрастно записал летописец.

Вместе с Андреем отправились в долгий путь Микула и Нестор. Они везли на санях драгоценную икону, закутанную в золотые парчовые ризы, и по дороге всем объясняли, что богородица «сама сошла» со стены храма.

Был у Андрея верный слуга Кузьмище Киянин (Киевлянин) родом из Киева. Знал он хорошо грамоту, потому приблизил его к себе Андрей и повелел ему подробно записывать все об иконе и о ее «чудесах».

Позднее это сочинение было названо «Сказания о чудесах Владимирской Богоматери» и дошло до нас в списках XVI и XVII веков. Оно написано тем образным ярким языком, на каком говорили наши далекие предки. Там славятся деяния князя Андрея, его «боголюбие», подробно описываются «чудеса», случившиеся с иконой [Версия о Кузьмище Киянине, как авторе «Сказаний о чудесах Владимирской Богоматери», была предложена академиком Б. А. Рыбаковым.].

Не в Ростов, не в Кидекшу на Суждали, где жили младшие братья, направил своих коней Андрей.

Записал Кузьмище, как в двенадцати верстах от Владимира, на пригорке, близ того места, где Нерль впадает в Клязьму, запряженные в сани кони вдруг стали. Их хлестали бичами, они не шли дальше. И икона несколько раз вываливалась из саней.

И остановился княжеский обоз. С того дня Микула и Нестор начали служить благодарственные молебны. Они рассказывали богомольцам, что князь видел дивный сон: явилась к нему сама божья матерь и велела строить город тут, на берегу Клязьмы.

Место оказалось весьма удачным. И князю подальше от бояр жить было безопасней, и будущая крепость запирала водный путь по Нерли и по Клязьме.

В «Сказаниях» написано о радости великой по всей Суздальской земле, что вернулся князь Андрей Юрьевич в свои родные края.

Надо полагать, оно так и было: радовались недавние переселенцы-дворяне — «милостники», которым раньше жаловал («миловал») князь поместья и усадьбы, радовались ремесленники и посадские из «мизиньных» городов: Владимира, Юрьева-Польского, Переславля-Залес-ского, Стародуба-Клязьминского. Князь Андрей любил здешний край, значит, защищать их будет. И придет мир в жилища посадских: только бы боярам слишком воли не давал.

Ну а простой народ — смерды и хлебопашцы? Молва ходила, что задумал князь новые крепости и храмы строить. А коли так, найдется смердам и хлебопашцам работа, найдется и хлеба кусок; значит, и у них были причины для радости.

А знатные бояре Суздаля и Ростова не знали, что думать. Мир придет на их землю — это ладно. Да больно крут был князь — никому не давал спуску. Как бы не посягнул он на старинные права бояр — самим решать все дела на вече, как бы не протянул он свою властную руку на их усадьбы, высокими тынами окруженные, да на закрома в амбарах дубовых. Молчали до поры до времени бояре, запершись за воротами тесовыми, ждали, что будет.

Тайный вынос иконы

богородицы из Выш-

города.


Ждал и Андрей, что скажет отец про его самовольный уход из Вышгорода. Слыхал стороной: на одном пиру великий князь сказал про сына: «Вот придет весна, заставлю неслуха по своей воле ходить».

Одно было у Андрея оправдание: не сам захотел покинуть Киевские земли, а... богородица велела уйти в Суздальские края и построить там новый город Боголюбов.

Прошел год. Андрей затаился на берегу Клязьмы, а отец его все пировал в Киеве.

Наступила весна, и примчалась к Андрею страшная весть из Киева: скончался его отец — великий князь Юрий.

Летопись за 1157 год о его смерти сообщает так:

«Пив бо Гюрги (Юрий) у осменика [Осменик — старший над восемью дружинниками] у Петрилы, в тот день на ночь разболеся, и бысть болезни его 5 дней. И преставися Киеве Гюрги Володимиричь князь Киев-скый месяца мая 15 в среду на ночь». Возможно, был он отравлен.

В день его смерти в Киеве поднялось народное восстание, терем Юрия и дворы ненавистных суздальцев подверглись разграблению: «...избивахуть суждалцы по городом и по селом, а товар их грабяче...»

И с того часа вся Русь в страхе стала ждать, что будет. Ждали — разгорятся новые распри за Киевский стол. Придет с краев залесских, с бер.егов Клязьмы со своей ратью тот, у кого и отец, и дед, и прадед были великими князьями. И скажет он: «Хочу сесть на их столе».

С тревогой ждали киевляне нашествия. Будет Андрей мстить за убитых суздальцев, жечь терема, хаты и землянки. Ждали киевляне месяц, другой. А князь Андрей все не шел на Киев, все медлил. Стало киевлянам ведомо — изгнал он несколько боярских семей из Ростова и Суздаля, изгнал самых верных слуг отца своего Юрия, а иных заточил в темницу. Через Киев проследовали изгнанные Андреем из Суздаля четверо его младших братьев со своей матерью, греческой царевной. Они поплыли за море, в Царьград. Киевляне полагали: собирает Андрей полки, тайно, как, бывало, его отец, сговаривается с половцами, чтобы идти большой ратью на Днепр.

Но Андрей не искал союзников среди недовольных князей, и к половецким ханам не посылал послов, и войско свое не собирал.

Спрашивали киевляне друг друга: «Неужто не захотел он мечом добывать великокняжеский стол, за который столько крови лили его родичи в своем ненасытном властолюбии?»

В своем 29-томном труде «История России с древнейших времен» выдающийся русский ученый XIX века С. М. Соловьев пишет:

«Этот поступок Андрея был событием величайшей важности, событием поворотным, от которого история принимала новый ход, с которого начинался на Руси новый порядок вещей».

В Киеве пошли сменяться князья: то Ольгович брал верх, то Мономахович. Все больше власти забирали себе киевские бояре. «Ступай, князь, ты нам не надобен», — говорили они очередному захватчику Киевского стола. И тот уступал место сопернику и возвращался в свой прежний город, чтобы втихомолку ковать новую крамолу.

Андрей остался на севере. Зорко следил он, куда, в какой город переходит тот или иной князь и с каким князем враждует, с каким дружит. Однако в южные распри он не вмешивался и братьям наказал смирно сидеть в своих городах: Глебу в Переяславле-Южном, Михалке в Торческе.

Андрей остался на севере. Далеко вперед смотрели его очи. Понимал он, что слава древнего Киева — матери городов русских — от княжеских междоусобиц, от набегов половецких год от года все меркнет.

План города Владимира в XII — XIII веках: 1 — город Мономаха (Печерний город); II — Ветчаный город; III — Новый город Андрея Боголюбского; IV — Детинец Всеволода. 1 — церковь Спаса; 2 — церковь Георгия; 3 — Успенский собор; 4 — Золотые ворота; 5 — Оринины ворота; 6 — Медные ворота; 7 — Серебряные ворота; 8 — Волжские ворота; 9 — Дмитриевский собор; 10 — Вознесенский монастырь; 11 — Рождественский собор; 12 — Княгинин монастырь; 13 — Торговые ворота; 14 — Ивановские ворота; 15 — ворота Детинца; 16 — церковь Воздвиженья на Торгу.


А сюда, на север, шли пешие, ехали на конях, плыли на ладьях все новые и новые переселенцы из Киева и с других земель южных.

И понимал Андрей, что сила его родимого края все растет. И опорой ему служат те переселенцы — ремесленники да хлебопашцы.

Андрей стал укреплять земли по Клязьме. Два города, две крепости порешил он строить: одну крепость — во Владимире, другую — за двенадцать верст, в Боголюбове.

Часто приезжал он из Боголюбова во Владимир. Приезжая, соскакивал с коня, сам лазил по горам и оврагам, сам намечал, где возвести высокие земляные валы с дубовыми, крепче киевских, рублеными стенами, где копать рвы, ставить башни и ворота.

С запада, со стороны дороги на города Москву и Смоленск, к прежним валам, что возведены были еще по велению деда его Мономаха, Андрей наметил валы, рвы и стены Нового города с воротами, которые он назовет Золотыми. И будут те белокаменные ворота с тяжелыми коваными полотнищами, с башней наверху и выше и краше Киевских. С севера, со стороны оврага и речки Лыбеди по Юрьев-Польской дороге, он поставит другие ворота — Медные. В Киеве вовсе нет таких ворот. А с востока, с дороги на Боголюбов и на Суздаль, он повелел примкнуть к валам Мономаховым новые валы и стены Посада — Ветчаного города — с белокаменными Серебряными воротами. И таких ворот тоже нет в Киеве. А всего вместе с прежними укреплениями Мономаха протянутся вокруг города дубовые стены по горам и оврагам на семь верст, значит, будут в полтора раза длиннее киевских.

А внутри городских стен Андрей наметил поставить церковь. Он сам выбрал место на горе над Клязьмой. Тут будет стоять высокий белокаменный златоглавый храм Успения Богородицы. Святая София в Киеве просторна и многоглава. Один купол поднимется на его храме, но высотой своею храм превзойдет все киевские соборы. И будет он столь дивной красы, богатства и благолепия, какой Русь еще не видывала.

Строят белокаменный город.


И в Боголюбове наметил Андрей церковь. Он там и терем поставит для себя и для своей семьи, белокаменный, с башнями, и стены вокруг возведет не дубовые, а белокаменные, каких киевляне и не видывали.

И слава о его златокованом столе, «яко сокол на ветрех», полетит по всей Руси и по другим странам.

Обида была большая у бояр Суздаля и Ростова, что выбрал себе столицу князь Андрей Юрьевич в «мизиньном» городке Владимире. Разумели бояре, князь опасается их, оттого и держит сторону владимирских «холопей да каменыциц». А тут пришел от князя строгий наказ: каждому боярину со своего двора послать во Владимир и в Боголюбов столько-то холопей и коней, поставить столько-то телег, заступов, топоров и прочего, а смердам самим идти или сыновей снаряжать.

«Смерды пускай идут строить, — рассуждали меж собой бояре Суздаля и Ростова, — а нам за какие грехи столько хлопот и убытку?»

Но помнили они, как не раз круто расправлялся Андрей с иными из них. Лучше смирно сидеть в своих островерхих хоромах, да молчать, да волю княжескую исполнять, да ждать...

Никогда еще не строилось столько на Руси, как с весны 1158 года во Владимире и в Боголюбове.

Своих мастеров-камнесечцев и других умельцев нз хватало. И опять, как при Юрии Долгоруком, со всех концов земли Русской стеклись во Владимир разные артели — дружины. Явились каменщики, гончары, древоделы, кузнецы по железу и меди и те златокузнецы и литейщики, что умели украшать золотом ризы на иконах, что лили и чеканили сосуды церковные и оклады на книгах. Прибыли мастера и из других стран — от немцев, от кесаря Фридриха [Император Германский Фридрих I Барбаросса (1152 — 1190 гг.).], с дальнего Кавказа, с Царьграда.

Всех привечал Андрей, всем давал работу по их умению.

«По вере же его и по тщанию его к святой Богородице приведе ему Бог из всех земель все мастеры...» — повествует летописец.

И каждый мастер-умелец приносил вкусы, знания и сноровку своего города, своей страны.

По вечерам Андрей молился перед иконой богородицы, просил ее, чтобы помогла она ему в столь богоугодном деле. Отец его, занятый пирами и походами, вряд ли часто молился и посещал храмы. Андрей, напротив, был очень набожен. «Боголюбовым», «благоверным» много раз называют его летописцы.

Всех русских людей XII века — князей, бояр, монахов, посадских, хлебопашцев — можно назвать «простодушно верующими». Иных убеждений тогда и не знали.

Если же кто осмеливался высказывать протест против религии, то он его облекал в религиозную форму, создавал свою «ересь». Такого еретика беспощадно казнили.

Были и немногие высшие священнослужители, явившиеся из Царьграда, коих назначал на Русь епископами и митрополитами верховный глава всей православной церкви — Византийский патриарх. Были и образованные попы вроде Микулы и Нестора. Все они хорошо усвоили, сколько выгод приносит и церкви, и им самим простодушная вера русских людей.

А народ верил не только в бога и в богородицу. Русские люди считали, что вокруг них живут, помогают или, наоборот, вредят им божества дедов и прадедов — Перун, Сварог, Белее, Даждь-бог, Стрибог, русалки-берегини. Эти прежние божества простому народу были и ближе и понятнее, чем далекий христианский бог, живущий на облаках.

Летописи, составлявшиеся монахами, постоянно упоминают бога, богородицу, Христа, разных святых. Но в истинно народном «Слове о полку Игореве» имена древних богов названы десятки раз, а богородица только однажды и то лишь в самых последних строках.

По городам и селениям строились церкви, много церквей. Летописи, говоря о нередких в те времена пожарах, обязательно упоминают о сгоревших церквах — двадцать, тридцать сгорело, а то и больше.

Конечно, все они были деревянные, иногда богато украшенные резьбой, но чаще отличные от избушек разве только маленькой главкой с крестом.

А духовенство стремилось показать, сколь велик и могуч был христианский бог в сравнении с божествами древними. И строились храмы белокаменные, красивые, пышные, поражающие воображение, высоко поднимающие вверх свои золотые или серебряные главы.

Власть церковная и власть княжеская при Андрее впервые на Руси соединились в крепком союзе. Служители церкви — Микула, Нестор и другие — распространяли рассказы о чудесах Владимирской иконы и ежечасно славили имя Андрея.

«Богородица любит нашего князя», — нередко повторяли они простолюдинам. А набожному и одновременно властолюбивому князю они беспрестанно твердили: «Строй, украшай храмы. И вкусишь ты вечное блаженство на небесах, а на земле славу».

Да, на земле славу Андрей стяжал. До наших дней дошло немногое из того великолепия, что строили безвестные зодчие по его велению. Любуясь этой уцелевшей белокаменной красотой, мы называем также имя князя, кто поручал зодчим строить, как сказано в летописи, «в память собе».



Откуда пошло село Любец?


Старики крестьяне все помнят, все знают, что передали им когда-то их деды, а тем, в свою очередь, их деды. Так вьется и не обрывается веревочка древних преданий за многие столетия, за многие поколения.

Имя князя Андрея Боголюбского до сих пор живет в памяти народной. По крайней мере, десяток мест на Владимирщине — озера, села, леса, клязьминские старицы и излучины — молва народная связывает с Андреем.

Вот одно предание.

Жил некогда на берегу Клязьмы, на опушке дремучего леса, зверолов Епифанко с семьей. Доставлял он ко двору Юрия Долгорукого и сына его Андрея шкуры медведей, бобров, соболей, куниц.

Однажды зимним вечером в самый рождественский сочельник поднялась метель. Сидел Епифанко в своей избушке и рассказывал внукам сказки. За малым окном выл ветер, а в избушке было тепло, лучинка на светце потрескивала.

Вдруг послышался конский храп и чей-то голос:

— Эй, отворяй!

— Кто такой? Недруг аль друг? — спросил Епифанко.

— Отворяй, замерз, — послышался хриплый голос.

Епифанко отворил низкую дверцу, вышел во двор, глянул сквозь щель в воротах и увидел всадника на заиндевевшем коне. Он узнал князя Андрея и поспешил распахнуть ворота.

— Охотился, отбился от дружинников, заплутал, — едва ворочая языком, объяснил Андрей.

Епифанко помог спешиться закоченевшему князю, повел его в избу, снял с него покрытый снегом плащ — корзно, снял сапоги, укутал тулупом. Хозяйка собрала ужин, какой был, напоила нежданного знатного гостя заветной брагой-медовухой, уложила спать на полатях.

А наутро, когда утихла метель, Епифанко прказал князю дорогу на Боголюбов.

В благодарность за свое спасение Андрей подарил Епифанке лесные и луговые угодья по правому берегу Клязьмы — от устья речки Нёрехты до оврага Студеного.

И с той зимы начали возле Епичранкина двора строиться переселенцы с юга Руси, срубили они деревянную церковь во имя Рождества Христова. А через сколько-то лет выросло на берегу Клязьмы село Рождествено. Владели им князья Ковровы — потомки самого младшего внука Юрия Долгорукого, Ивана Стародубского.

Одно столетье сменялось другим. Богатело село Рождествено, расположенное возле паромной переправы, на дороге из Москвы и Владимира на Нижний Новгород.

В 1778 году село преобразовалось в уездный город Ковров. Сейчас там от старины остался лишь собор XVII века, но зато прославился город на весь мир своими заводами.

А посеялось зерно славы города Коврова в тот стародавний метельный вечер, когда простой зверолов пригрел заблудившегося князя.

И еще предание об Андрее Боголюбеком.

Будто плыл он на ладьях вместе со своей дружиной вниз по Клязьме и остановился на ночлег под сосновым бором, не добравшись до Епифанкина двора пятнадцати верст. Утром поднялся он на высокую гору, глянул вверх по реке, глянул вниз по реке, увидел на низком левом берегу Клязьмы черемуховые, осыпанные белым цветом рощи по гривам, увидел дальние лесные просторы... И будто бы сказал он: «Любо мне здесь».

По его велению построили на том месте сторожевой пост, а позднее основали монастырь, который в 1764 году был упразднен. И остались после монастыря село Любец и церковь XVII века...

Еще перед войной занесла меня судьба к тому прекраснейшему на Клязьме высокому берегу. А когда начал я книги писать, то купил в том маленьком селе домик и поселился там. В саду выстроил я себе для занятий неказистый сарайчик — светелочку с двумя окошками, поставил там стол аз сосновых некрашеных досок и складной стул... И забегала по бумаге моя авторучка.

Как-то приехал ко мне племянник — большой художник, обладавший веселой кистью и сердцем зодчего-хитреца. Нашел он мою светелочку скучной и раскрасил ее разными красками. На глухой стене, выходившей на деревенскую улицу, изобразил он большую, с чистыми белыми листами книгу, сокола, парящего над развесистым дубом, и самого Андрея Боголюбского, скачущего на вороном коне. Князь вместо меча размахивал огромной авторучкой, а его алый с черными и белыми запятыми плащ развевался по ветру.

Окна моей светелочки глядят прямо в лес. И когда я работаю там, то наблюдаю белок, синиц, щеглов и пеночек, а однажды увидел даже лису.

Люблю я Любец, дышу его чистым сосновым и черемуховым воздухом, и пишется мне там привольно.

Случается, приезжают ко мне мои друзья, весною и осенью приходят школьники из ближнего Коврова, а летом пионеры из соседних лагерей, приплывают туристы на лодках. Тогда я откладываю в сторону лист бумаги, рассказываю любознательным гостям о своих прежних странствиях, об Андрее Боголюбском, передаю историю села Любец, слышанную мною от старых лю-бечан.

Особенно дороги мне гости юные. Веду я их на высокую гору над Клязьмой, показываю им сверху необъятную ширь Клязьминской поймы, а потом шагаю с ними вдоль берега к Любецкой церкви.

Как красиво она стоит на высоком берегу, над крутою излучиной Клязьмы! За десятки верст, словно два платочка, белеют стройная шатровая колокольня и сам храм с одним куполом.

Несколько лет подряд с большой горечью подходил я к церкви. Она медленно погибала. От времени накренился купол, алчные люди сорвали железо с крыши, пытались выбить отдельные кирпичи стен, легкомысленные кладоискатели ломами выворачивали белокаменные плиты пола, искали подземный ход.

Какой же мог быть подземный ход у обыкновенной сельской церкви! И старое кровельное железо совсем проржавело и никуда не годилось. И кирпичи со стен не выламывались, а только крошились, известь-то по десяти лет в ямах выдерживали да гасили ее не одной водой родниковой, а лили в ямы молоко, бросали сырые куриные яйца; схватывала та известь крепче нынешнего цемента.

Бессмысленно и дико было разрушать церковь. Когда же вышла моя книга и многие мои читатели стали отовсюду посылать письма о грозящей прекрасному памятнику старины опасности, реставраторы вне всякой очереди решили его восстановить. Явились в Любец искусные мастера. Они покрыли новым железом крышу, покрасили ее зеленой краской, выпрямили купол, заделали щели и выбоины на стенах и побелили все здание.

С тех пор высится оно обновленное, сверкающее на солнце, отражаясь в синих водах Клязьмы. И будут люди им любоваться века.

Я веду к нему своих юных гостей, рассказываю им историю села Любец, а заканчиваю речь такими словами:

— Берегите красоту старины и любите ее. Тогда будете вы любить и беречь свою Родину-мать...

Когда писал я эту книгу, загромоздился мой маленький сосновый столик многими учеными трудами, из них самыми обстоятельными и ценными были два тома Н. Н. Воронина «Зодчество Северо-Восточной Руси».

Николай Николаевич — лауреат Ленинской премии, крупнейший историк, археолог, искусствовед. И еще он уроженец Владимира и, может быть, прямой потомок владимирских хитрецов-камнесечцев. В его пространных трудах наряду со многими учеными рассуждениями видится большая любовь подлинного поэта к тому родному краю, которому он отдал свой ум и свое сердце. Без его трудов ни один исследователь владимирской старины не может обойтись.

И, однако, даже в его объемистых томах я не нашел определенного ответа на вопрос: где же во времена Андрея Боголюбского ломали белый камень-известняк и как его доставляли? Камня-то требовались горы.

А название моей книги обязывало меня найти ответ.

В летописях я прочел о походе Андрея Боголюбского на Поволжское Болгарское царство в 1164 году. Князь отправился из Владимира со своей дружиной на ладьях вниз по Клязьме, Оке и Волге, захватив с собой икону Владимирской богоматери. Поход этот окончился решительной победой. Болгарская столица была разрушена.

В «Сказаниях о чудесах Владимирской Богоматери» рассказывается, что Андрей наложил на болгар дань — с берегов Волги доставить во Владимир белый камень для строительства церквей.

Это сообщение явно неверно. Ведь белокаменные здания во Владимире и в Боголюбове были построены еще за два года до болгарского похода. Как же так? Кузьмище Киянин ошибиться не мог. Очевидно, был виноват позднейший переписчик «Сказаний», который задолго до меня заинтересовался этим вопросом и вставил в текст свою версию.

Я продолжал доискиваться истины и в некоторых научных трудах прочел упоминания вскользь, что известняк мог добываться из каменоломен, расположенных на берегах Москвы-реки. Но это месторождение находилось уж очень далеко от Владимира.

А ведь всего в нескольких километрах от моего дома, от села Любец, вверх по речке Нерехте, близ поселка Мелехове, находятся неисчислимые залежи известняка. Документально доказано, что в XVI веке в тех местах выжигалась известь для нужд суздальских монастырей. Но и за четыреста лет до этого там тоже мог добываться белый камень.

«Ну, конечно, — рассуждал я, — мелеховское месторождение известняка является ближайшим к Владимиру и к Боголюбову. По Нерехте камень сплавляли на утлых челноках до устья Клязьмы, там грубо обрабатывали, погружали в ладьи и доставляли вверх по Клязьме до места строительства. Значит, Любец мог возникнуть еще в XII веке как перевалочный пункт. А предание о заночевавшем под Любецкой горой князе Андрее остается красивой, но недостоверной народной сказкой».

Приехал я во Владимир и узнал, что местные музейные работники тоже заинтересовались вопросом, где добывался белый камень. Отобрали они образпы известняка из стен различных зданий XII века и отправили их в Москву, в Институт геологии Академии наук. Тамошние палеонтологи, то есть специалисты по окаменелостям, по древнейшим ископаемым существам, брались исследовать эти образцы.

Воронин Николай Николаевич.



Через неделю и я покатил в Москву. У меня за спиной в рюкзаке было несколько обломков камней из Мелехова.

Есть такие, существовавшие миллионы лет назад морские ракушки-фораминиферы, с виду очень похожие на рисовые зернышки. Институт провел тщательные микроскопические исследования всех полученных образцов известняка, в том числе и моих. И было доказано, что «рисовые зернышки» из камней, взятых с владимирских памятников старины, оказались одного вида только с фораминиферами из каменоломен у села Мяч-кова на Москве-реке, близ устья реки Пахры. В XV веке и позднее там брали известняк для строительства кремлевских соборов и других зданий белокаменной столицы.

Неужели камень доставляли столь дальним путем — на ладьях вверх по Москве-реке и по Яузе, далее в районе нынешнего города Мытищи перетаскивали волоком в верховья Клязьмы и снова спускали на ладьях вниз по реке? А зимою кони тянули тяжело нагруженные сани сто восемьдесят верст?

И значит, в XII веке месторождения белого камня на Нерехте известны не были.

Так моя теория о происхождении села Любец сразу рухнула из-за каких-то «рисовых зернышек».

Я решил обратиться за разъяснениями к Николаю Николаевичу Воронину.

Мне давно хотелось познакомиться с выдающимся ученым, и вопросов набралось у меня немало. Но я чувствовал себя перед ним в общем-то дилетантом и все не решался к нему пойти.

А тут нашелся великолепный предлог: я понесу ему в подарок рукопись «Палеонтологические исследования образцов известняка с Владимирских памятников старины». Мне удалось достать эти пятнадцать страничек -текста задолго до того, нежели Воронин мог их получить официально.

По телефону я объяснил ученому, в чем дело, и Николай Николаевич назначил мне свидание в тот же вечер.

Жил он тогда в тихом московском переулке близ Плющихи, на втором этаже старого деревянного дома.

Я позвонил. Мне открыл дверь пожилой плотный человек могучего телосложения, одетый в мягкий домашний костюм.

Он провел меня в кабинет, тесно заставленный шкафами с книгами, папками, картотеками. Сели в кресла напротив друг друга, обменялись первыми фразами. Живые глаза ученого внимательно смотрели на меня.

Неожиданно он сказал:

— Не могу больше терпеть. Покажите, что принесли. Это слишком для меня интересно.

И только, когда он прочел рукопись до конца, у нас завязалась беседа.

Он улыбнулся, когда я ему рассказал о своей неудаче с анализом известняков. Народное предание о том, что Андрею Боголюбскому место на высоком берегу Клязьмы показалось «любо», Николай Николаевич знал и раньше, и оно ему очень нравится. Но самое для меня главное — он обрадовал меня, сказав, что, видимо, назвали село столь поэтично переселенцы из древнего города Любеча: это на Днепре выше Киева. В 1097 году там проходил съезд враждовавших между собой князей, и Владимир Мономах безуспешно пытался их примирить. Выходит, что мой Клязьминский Любец существовал задолго до того, как Андрей Боголюбский проплывал мимо него со своей дружиной [Археологи обнаружили близ Любецкой церкви древнеславянские курганы и сельбище X века. Следовательно, возраст села достигает тысячи лет]. А месторождения известняка на Нерехте хотя, вероятно, и были тогда известны, но тот камень казался осторожным строителям недостаточно твердым. А в XII веке не боялись доставлять его издалека, даже с берегов Москвы-реки.

С тех пор я несколько раз приходил к Николаю Николаевичу. Приходил, чтобы рассказать о погибающих памятниках старины.

При виде страшных фотографий разрушений недобрым блеском загорались глаза ученого. Он обещал заступиться, помочь, звонил, писал куда-то... Убежденный атеист, он презирал тех недальновидных, которые, разрушая памятники старины, думают, что этим самым они борются против религии.

«Совсем наоборот, — писал он, — взяв на себя заботу об охране культурных сокровищ прошлого, мы снимаем с них религиозную скорлупу».

Он скончался в 197.6 году. Но до конца жизни он везде и всюду настойчиво звал оберегать, восстанавливать, спасать погибающие памятники старины — рядовые сельские церкви...

Заканчивая эту главу, хочу сказать: мне выпало счастье повидать всемирно известные соборы Франции — Парижской богоматери, Шартра, Реймса. К ним подъезжали и подходили туристы, прибывшие из многих стран, фотографировали их, говорили о них вполголоса, а то просто стояли, подобно мне, молча.

Я убедился, с каким тщанием оберегаются во Франции старинные здания в любом, самом нестоящем населенном пункте...

Памятников старины во Франции сохранилось несравнимо больше, чем у нас. Древние замки и церкви, иные даже XI века, встречаются там повсеместно. И во многих поселках есть маленькие крестьянские дома, которым триста и более лет. Все это уцелело, потому что строилось из камня.

И не надо забывать, что во Франции не было таких опустошительных народных бедствий, как татарское нашествие, как польская интервенция XVII века. И последняя война мало коснулась Франции.

А у нас, за малым исключением, строили из дерева. Опустошительные пожары многажды раз уничтожали целиком наши города и селения. И поэтому то немногое, что дошло до нас с седых времен, надо беречь как величайшую драгоценность.



Золотые ворота


«Князь же Андрей бе город Володимерь силну устрой, к нему же ворота златая доспе, а другая серебром учини...» — так сухо и кратко сообщает летопись о строительстве новой крепости во Владимире.

Ворота, которые назывались Серебряными, до нас не дошли. Они были разобраны в XVI столетии после пожара. Как они выглядели, мы не знаем, глава надвратной башни и воротные полотнища, по мнению ученых, были окованы оловянными или свинцовыми, чем-то украшенными листами.

И место, где стояли Серебряные ворота, тоже точно неизвестно. В конце тридцатых годов прошлого века было произведено спрямление идущей из Москвы через Владимир на Нижний Новгород печально известной дороги — Владимирки, по которой гнали в Сибирь каторжников. Следы фундамента Серебряных ворот надо искать не возле нынешней автострады, а где-то на южном склоне, на месте давно срытого вала.

Не знаем мы, где находились и прочие ворота крепости — Медные, Оринины, Торговые, Ивановские, Волжские; на плане все они нанесены приблизительно.

Молчит земля Владимирская, не хочет отдавать своих тайн.

А белокаменные Золотые ворота уцелели. Они стоят, хотя и перестроенные, измененные, утерявшие свой первоначальный облик.

Прежний белокаменный, с золотым куполом надвратный храм Ризтюложения, венчавший здание, давно исчез. Приземистые круглые башни по сторонам, пристройки с севера и с юга и церковь наверху — это все новое, возведенное в начале прошлого столетия. От седой старины сохранились только сами высокие ворота в виде буквы П — двух башен, соединенных аркой; и то верх перекладины, где маленькие окошки, перестраивался в позднейшие времена; там раньше, видимо, шли зубцы открытого бруствера. И остались в боковых стенах массивные, кованные искусным кузнецом XII столетия железные петли для навески тяжелых воротных полотнищ.

А внутри одной из башен идет крутая каменная лестница со сводчатым перекрытием. На стене этой прямой трубы процарапаны граффити, возможно, памятка зодчего, строившего Золотые ворота.

Крепостной Козлов вал теперь сохранился лишь частично. Раньше он примыкал справа и слева к воротам и был высотой с нынешний двухэтажный дом, перед валом шел ров, в котором мог целиком уместиться тот же дом. А наверху вала высились крепкие дубовые стены, рубленные, как и теперь рубят деревенские избы.

Между устоями ворот протянулась арочная перемычка, а в обеих боковых стенах строители оставили гнезда. От перемычки к гнездам шел деревянный настил. Значит, воины могли защищать ворота с двух ярусов — с верхней, надвратной башни и с этого настила.

Сейчас на сохранившейся древней части Золотых ворот никаких украшений не видно, отвесные линии выступающих лопаток переходят в полукруглые своды. Так просто и строго строили во времена Юрия Долгорукого.

А зодчие Андрея любили украшать. Куда же делись те украшения? За какое узорочье народ прозвал ворота Золотыми? Ведь они являлись не только крепостью, прикрывавшей Владимир с запада, но и служили парадным въездом в город.

Через Золотые ворота с развевающимися знаменами шли войска победителей: войска Андрея Боголюбского, князей — его преемников. Ехали на конях дружинники, сверкая златоковаными шлемами, медными щитами, драгоценными рукоятями мечей; проезжали через ворота союзные князья, послы из дальних стран, пышные княжеские свадьбы. Победителей или гостей встречала толпа владимирцев, священники в шитых золотом ризах служили торжественные молебны.

Воронин считает, что верх и раньше венчал золотой купол, а медные кованые листы покрывали тяжелые дубовые полотнища ворот. Эти листы меди были с узорами, писанными золотом, с различными изображениями сказочных птиц и зверей, переплетенных ветвями неведомых растений. А в стены были вделаны столь же разукрашенные медные пластины. Но все это исчезло во время одного из разгромов Владимира, а верх ворот перестраивался в XV, и в XVII, и в XIX веках.

Чтобы восстановить первоначальный облик ворот, Воронину нужно было сравнить их с другими зданиями.

В Западной Европе ничего подобного не строили; как выглядели Золотые ворота в Византии, мы не знаем; Золотые ворота в Киеве дошли до нас в развалинах, о них мы можем судить только по старинным рисункам.

И тут пришел на помощь Кузьмище Киянин. В «Сказаниях о чудесах Владимирской Богоматери» историки постоянно находят крупицы правды. Кузьмище описывал, как в 1164 году происходило освящение надвратной церкви. Множество владимирцев собралось: «...народу многу сшедшуся зрети их «ворота» красоты...» В присутствии князя Андрея началось торжественное молебствие. И наверное, множество мальчишек залезло на тяжелые полотнища ворот. Вдруг...

«Бе бо еще не сухо известь во вратех, абие же внезапу исторгшися от стен врата и падоша на люди...» Створки ворот упали, но, к счастью, все обошлось бла гополучно. «И взяша врата, и видеша сущих под враты живых и здоровых». Все двенадцать придавленных владимирцев отделались ушибами и испугом.

Начался второй торжественный молебен. И пошла слава о «чудесном» спасении богомольцев по всей Владимиро-Суздальской земле.

Воронина в этой истории больше всего заинтересовало одно: ворота были красивыми, раз ими любовались владимирцы XII века.

«Чудо» у Золотых ворот.



Ему помогла неожиданная находка: в Центральном Военно-историческом архиве обнаружились чертежи Золотых ворот, исполненные по точным промерам в 1779 году. Оказалось, что перестройки верха ворот в XV и в XVII веках были не очень существенными и на обнаруженных в архиве чертежах изображен почти первоначальный облик ворот. Откопали вблизи на Козловом валу несколько осколков разноцветных с узорами майоликовых плиток. Возможно, эти плитки облицовывали пол надвратной церкви. Но все же доказательств предметных или документальных собралось недостаточно. И Воронин вынужден был сказать, что «окончательного и бесспорного ответа на вопрос о первоначальном виде верха Золотых ворот мы никогда не получим, ибо для такого точного решения его у нас нет данных...».

В 1864 году почтенные «отцы города» собрались переделывать древний памятник старины в... водонапорную башню. Во «Владимирских губернских ведомостях» было напечатано:

Суздаль. Вид с моста через речку Каменку. Слева, на ее низком берегу, раскинулся белый, словно точенный из сахара, Покровский монастырь... А справа, в глубине, на горе, высился Спасо-Бафимьев- монастырь. .И была та красота, словно сказочный, поднявшийся со дна озера град Китеж.

«Этот дельный проект, уменьшающий значительно издержки на возведение новой башни, принадлежит почтенному голове, почетному гражданину А. А. Никитину и делает ему большую честь, давая возможность употребить ныне бесполезное здание на необходимое общественное дело...»

К счастью, и в те времена нашлись подлинные борцы за сохранение старины, которые горячо восстали против этого дикого проекта. И тогда водонапорную башню построили на вершине древнего Козлова вала [Теперь в этой башне музей, посвященный истории Владимира XIX века, а наверху смотровая площадка, откуда открывается обширный вид на весь город и на его окрестности.].

Но одно городской голова сказал верно.

Да, Золотые ворота действительно бесполезны: через них победители давно уже не проезжают, и они больше не защищают Владимир ни от каких врагов.



Село Кидекша под Суздалем. Суровая и величавая церковь Бориса и Глеба — 1152 год. В XVIII веке рядом встала другая церковь — святого Стефана — маленькая, словно игрушечная, с высокой двускатной кровлей. Невдалеке поднялся шатер изящной, стройной колокольни.


В Кидекшской церкви Бориса и Глеба только поясок арочек и поребрики как-то оживляют строгую белизну стен. Если вглядеться в каменную кладку, можно различить заложенные первоначальные щелевидные окна.


Кидекша. Там, где находится алтарь, выступают вперед три полукруглые, могучие, словно крепостные башни, апсиды.

Спасо-Преображенский собор в Переславле-Залесском. 1152 год.

Резные намни от первоначального Успенского собора во Владимире 1160 года; львиная маска, капители колонн.


Золотые ворота во Владимире, 1158 — 1164 годы. От седой старины сохранились только сами высокие ворота.

Вертикальные линии выступающих лопаток переходят в полукруглые своды. Между устоями протянулась арочная перемычка, ниже ее, справа, чуть заметна одна из железных петель XII века для навески воротных полотнищ.

Боголюбове, 1158 — 1164 годы. До наших дней от прежнего белокаменного великолепия дошел только переход над аркой к башне и низ левой башни. Колокольня над башней и церковь построены в XVIII веке.

Поперек башни и перехода идет аркатурный пояс, протянулась нитка поребриков, выше — единственное сохранившееся на владимирской земле «тройное окно».

На втором этаже башни заметна заложенная дверь, которая вела когда-то во дворец Андрея

Боголюбово. Внутри башни сохранилась часть аркатурного пояса и ряд поребриков. Сквозь дверь виден переход, по которому Андрей попадал на полати храма.

Ниша за «всходным лестничным столпом». Здесь 29 июня 1174 года был убит Андрей Боголюбский.

Откуда этот обломок белокаменной женской маски и эта голова петуха — с исчезнувшего собора или с дворца Андрея Боголюбского — остается загадкой.


«Соколиные когти». Сохранившийся цоколь храма «изьмечтаного всею хытростью». Подобными «когтями» украшены цоколи двух храмов VI века в Армении.

Икона Владимирской богоматери.


Когда мы любуемся прекрасной картиной, скульптурой, зданием, мы не думаем об их пользе, а просто долго-долго смотрим на них. Они возбуждают в нас «чувства добрые». Другой пользы и не нужно искать в произведениях искусства.

И Золотые ворота — не то храм, не то сказочный терем из тридевятого царства — высятся посреди самой оживленной улицы Владимира. Объезжая их, мчатся автомашины, переваливаясь, заворачивают троллейбусы, спешат озабоченные пешеходы... А белокаменная златоглавая твердыня стояла и будет стоять века. И порой тот же пешеход останавливается в раздумье полюбоваться этим, не похожим ни на какой другой памятником прошлого.



«И украси ю дивно»


«Того же лета создана бысть церкви святая Богородица в Володимери благоверным и боголю-бивым князем Андреем; и украси ю дивно многоразличными иконами и драгим камением без числа, и ссуды «сосудами» церковными и верх ея позлати... и украси ю паче инех церквей...» — так говорится в летописи за 1160 год.

Опять князь создал и украсил. А главный зодчий, а другие мастера? Летописец их, как всегда, не заметил.

Начали каменщики класть стены из белого камня. В Софии Киевской было тринадцать глав, в Софии Новгородской пять, в Успенском соборе города Владимира поднимется лишь одна глава, но зодчие з«али — красота и величие не в величине и не в многоглавии, а в стройности очертаний, в разноличном, во многом «украсно украшенном» узорочье и снаружи и внутри храма.

Прежние белокаменные храмы Юрия Долгорукого были «безнарядны» (без украшений). На четырех столбах, на четырех стенах держались там полукруглые своды и купол. Новый храм строился намного шире, длиннее и на шести столбах.

Артель камнесечцев, исконных жителей владимирских и суздальских, главный зодчий особо поставил, дал им трудную работу, понадеялся на них.

Ни сами эти мастера, ни их отцы и деды раньше не знали, как долотить камень, а была у них давнишняя сноровка: умели они вырезать из дерева и украшать резьбой все, что им заказывали: детские игрушки, ложки, донца, веретена, солоницы и прочую мелочь. А то для украшения деревянных церквей на иконостасах и на царских вратах предизную резьбу из разных переплетенных стеблей, цветов и трав полевых и лесных пускали.

С тех пор как в Суздальской земле войны и княжеские усобицы попритихли, начали бояре один перед другим соперничать, наказывать плотникам-древоделям рубить терема с крылечками да князьками резными, крашеными, с такими травяными завитками на оконных наличниках да на подзорах и причелинах, что выходило просто заглядение.

Вот эту свою ловкую сноровку хитрой резьбы по дереву и старались теперь владимирские и суздальские мастера показать на твердом и неподатливом белом камне.

Нуден и тяжек был этот труд. Писатель XIII века Даниил Заточник упомянул такую народную пословицу: «Лепши есть камень долотити, нежели зла жена учити». И не на каменосечной ли работе родилась печальная песня народная про «бел-горюч камень»?

Русские плотники с древних времен и до нынешнего дня рубят деревянные избы не на тех местах, где им стоять надлежит, а где-нибудь рядом, а потом переносят размеченные бревна сруба на готовый фундамент и кладут их накрепко.

Эту свою сноровку владимирские старинные мастера и приложили к каменной кладке.

В сторонке на земле долотили они камни и плотно подгоняли один к одному. Так мало-помалу получались по четырем сторонам от фундамента распластанные на земле все четыре каменных стены.

Возле этих разложенных по порядку камней садились самые искусные мастера и выводили на них резьбу, какую главный зодчий либо они сами на камнях углем рисовали. Малыми скарпелями понемногу сбивали они фон, а сами узоры не трогали, так рисунок получался выпуклым. Ударяли осторожно, ведь один раз неверно стукнешь молотком по рукояти скарпеля, и ненароком отскочит кусок узора — принимайся сызнова за другой камень.

Получались из их искусных рук на камнях резных то листья со стеблями, то звери, то птицы. Случалось, львов, с поджатыми лапами возлежащих, из единого камня высекали.

По христианским обычаям те львы прозывались «неусыпными стражами», их ставили стеречь вход во храм.

Но живых львов владимирские камнесечцы отроду не видывали, и получались из-под их скарпелей не львы, а коты, да еще улыбающиеся, из той породы пушистых усатых котов, что в боярских теремах на теплых муравленых лежанках нежиться любили, а мышей ловить давно разучились.

Готовые камни подмастерья несли к начатым стенам и вмазывали накрепко.

Все выше и выше возводили каменщики стены. Леса из сосновых жердей ставили. Каждый камень обвязывали веревкой, закидывали веревку через деревянный кругляш — блок и тянули ее. Так поднимался камень кверху, на свое место.

Северная и южная стены немного выступающими плоскими лопатками снизу доверху делились на четыре части, на четыре «прясла» — «щеки». И на каждом прясле каменщики начали ставить узкие, будто молодые, березки, стройные полуколонки; на каком прясле три, на каком две. Издали казалось, будто соединенные арочками шнуры свисали вниз, и каждый такой белокаменный шнур кончался, словно драгоценной подвеской, либо женской, либо львиной, вернее кошачьей, головой, а то и малым заморским зверьком или птицей; зверек размахивал крыльями, а птица ходила на четырех лапах.

Женские головы были с косами, заплетенными на две стороны, — так причесывались тогдашние девушки. И для каждой головы мастер находил свое выражение лица: эту высекал с тонкими, строго поджатыми губами, а ту выводил толстощекую, улыбающуюся. Словно бы создавали мастера скульптурные портреты своих дочерей.

Из этих свисающих вниз белокаменных, соединенных арками нескольких шнуров-полуколонок, с львиными и женскими головами, со зверями и птицами на концах шел по всем четырем стенам храма аркатурный пояс.

Главный зодчий знал: коли смотреть издали на поднимающиеся снизу вверх линии лопаток да на эти свисающие шнуры колончато-аркатурного пояса, здание кажется выше и стройнее.

В Германии на некоторых средневековых замках тоже есть аркатурные пояски, но попроще. Может, кто из мастеров строил те замки, а потом явился во Владимир.

Русские умельцы и переняли его ремесло, но придумали долотить камни чуднее да искуснее.

Главный зодчий знал и другое: он наказывал выводить и сами стены, и лопатки, и каждую колонку аркатурного пояска кверху чуть поуже. И от этих многих, чуть сходящихся линий все здание опять-таки словно бы возносилось вверх, к облакам.

Выше, выше возводили каменщики стены. Над аркатурным пояском пробежала дорожка из маленьких камешков — поребриков. Еще положили несколько рядов камней, пришла пора оставлять места для окон, узких и высоких, как стрелы, взлетающие к небу, по четыре окна на северной и на южной стене. Полукружиями заканчивали каменщики каждый оконный проем.

Перед тем как начинать крышу ставить, главный зодчий собрал на совет лучших в артели мастеров. Многие старые книги пересмотрели они, перебрали разные чеканные и литые, золотые, серебряные, медные украшения и посуду — серьги, браслеты, кубки, чары, перестелили многие узорчатые ткани и пелены с вышивками. Такие ткани привозили купцы из Царьграда, с далекого Хорезма, из Грузии, из Армении. А рукописные старинные книги присылались из Киева, либо от греков, либо от сербов с болгарами. А драгоценные украшения и посуду собирали со всех земель.

Суздальские мастера увидели на тканях, на металле, на пергаменте рукописных книг предивные изображения неведомых зверей, птиц, цветов, святых, царей, витязей. И взялись они перенести все эти дива на белые камни.

Над иными окнами, под полукружием закомар ставился не один такой резной камень, а целая семья. Получались словно бы каменные картины со сказочными зверями, птицами и людьми. Как назывались такие картины, мы не знаем. Затерялось то старое и, верно, меткое русское словцо. А нынешние ученые называют их на иноземный лад — «композициями».

Сюжеты этих композиций главный зодчий выискивал из древних сказаний и из священного писания.

Из трех камней состояло «Вознесение Александра Македонского». На среднем был изображен сам Александр, держащий в поднятых руках двух маленьких ягнят, а на обоих боковых камнях находились два страшных грифона — два орла с огромными крыльями, с туловищем и лапами льва. И старались те диковинные

птицы схватить ягнят; оттого и поднимались они к небу. Древние считали орла царем птиц, льва — царем зверей, а Александра — величайшим государем, повелителем людей, зверей и птиц. Ходило между людьми сказание, будто пожелал он вознестись на небо. И подхватили его крылатые четырехлапые грифоны, и полетел он к самому солнцу. Но показалось ему над облаками чересчур жарко, и повелел он грифонам вернуться на землю. В своем ненасытном властолюбии Андрей Боголюбский сравнивал себя с Александром.

На прочих пряслах главный зодчий поместил композиции на сюжеты из священного писания — «Три отрока в пещи огненной», «Сорок мучеников Севастийских» и другие.

Выше, выше возводили каменщики стены, закругляли полукружья закомар, лопатки заканчивали резными капителями. Каждый из шести столбов внутри храма расширялся наверху и переходил в своды. А в пяты сводов сажали мастера своих любимых белокаменных львов. Притаились львы, положили головы на передние лапы и с улыбкой глядят сверху вот уже девятый век.

Большим искусством обладали каменщики, выкладывавшие своды. Временные деревянные кружала подпирали кладку снизу. Когда же известь высыхала, кружала разбирали, а своды, державшие и крышу и купол, оставались незыблемыми на многие века.

Пока кровельщики прибивали по закомарам кованые свинцовые листы, каменщики начали выкладывать огромный двенадцатиоконный, украшенный узорочьем барабан главы и строили притвор — переход в княжеский терем Андрея. Притвор был белокаменный, с высокой златоверхой крышей, с такими же, как на храме, аркатурными поясками, с тройными резными окнами.

Медники обшивали золочеными листами крышу пригвора и купол храма, пускали по аркатурному пояску широкую золотую полосу.

Явились во Владимир из Киева, Чернигова, из дальнего Царьграда искусные мастера-иконописцы расписывать стены внутри храма. «Почата бысть писати церквы в Володимери Золотоверхому», — говорит летопись.

И выстроились по стенам и столбам один за другим строгие бородатые апостолы и святые в длинных разноцветных одеждах. Два ангела, сложив крылья, держали в руках тонкие, словно копья, трубы. Один ангел трубил вниз, в землю, другой трубил вверх, в небо. Трубными звуками они должны были пробуждать мертвых, и те вставали из своих могил. Бог творил Страшный суд, низвергал грешников в ад, рогатые черти подхватывали их и тащили в огонь, а перед праведниками открывались райские двери.

Много золота и серебра привез Андрей после набега на Болгарское царство. Начали златокузнецы-чеканщи-ки, литейщики, финифтяные мастера лить, ковать, украшать узорами сосуды церковные, оклады на книги и иконы, кресты, подсвечники и всякое другое, потребное для богослужения. Златошвеи вышивали золотом и серебром ризы и пелены. Ценинных дел мастера в печах обжигали узорные поливные плитки для пола. Переписчики священных книг, не поднимая голов, не разгибая спин, сидели в особой «книжецкой» палате и писали гусиными перьями. А самые из них искусные брали колонковые и беличьи, тончайшие, в семь волосков, кисточки, макали их в блюдечки с лазоревой, алой, зеленой, золотой, разведенной на яичном желтке краской и выводили затейливые заглавные буквы, раскрашивали мелкие картинки, какие мы теперь называем «миниатюрами».

Но летописец не заметил всех этих столь умелых мастеров, для него был один строитель, один мастер — князь... Рассказывает летописец: «Князь же Андрей... дос-пе церковь камену сборную «соборную» святыя Богородица пречюдну велми и всеми различными виды укра-си ю от злата и сребра... каменьем дорогымь и жемчю-гом украси ю многоценьным и всякыми узорочьи удиви ю».

Чтобы умножить богатства храма, Андрей «дал ей много именья и слободы купленыя и з даньми, и села лепшая, и десятины в стадех своих, и торг десятый».

Андрей обладал несметными богатствами, и ему ничего не стоило отдать в пользу храма десятую часть своего имущества. Он наложил на торговцев пошлину — десятую часть их доходов, а свободных хлебопашцев из «лепших» (лучших) сел превратил в невольников.

Часто наезжал он со своей свитой и шел смотреть, как воздвигаются стены храма. Обходил он кругом и раз и два, заворачивал к камнесечцам, оглядывал разложенные на земле по порядку камни — будущие четыре стены храма.

Мастера сидели один подле другого, и каждый из них бил молотком по скарпелю. И казалось Андрею — то колокольцы перезванивались, то играла пастушья свирель, то гудели гусли сказителя.

Не хотел он замечать, что сидели те камнесечцы оборванные и босые, лица их были серые, рты обвязаны тряпками, а воспаленные глаза слезились. То один, то другой выпрямлял спину, отнимал тряпку ото рта и кашлял, сплевывая кровь.

Знал Андрей, что продолотит иной камнесечец год и два, иные пять лет и помрет злой болезнью. Жалел он тех, кто особо искусно высекал, не сразу находилась замена такому умельцу.

Подошел к Андрею главный зодчий, сказал, что ропщут иные каменщики, не хотят глотать известковую пыль.

Князь повелел сказать таким непутевым, коли будут еще пустословить, найдется на них управа — либо кнут, либо темница.

Поклонился зодчий и прочь отошел. А Андрей шаг направил на самый гребень обрыва и остановился там. Свита отошла, а он, гордый и суровый, сдвинул брови, скрестил руки и окинул взглядом необъятные просторы.

Работа златокузнеиов: очелье — украшение на голове знатной женщины.


Где-то на западе из далекой голубой дымки появлялась полноводная Клязьма. Извиваясь, текла она по лугам и меж кустами, подходила под гору и вновь исчезала на востоке в голубой дымке. А за рекой, по холмам и далям, тянулись необозримые, как море, леса.

Угадывал Андрей, где прячутся с детства знакомые, невидимые за лесами ручьи и озерки — старицы Клязьмы; там в юные годы он охотился. И светлело в раздумье его лицо.

Шел он к златокузнецам, не гнушался спускаться в их закоптелые кузницы, к их мехам и наковальням. Лучшие и хитрейшие мастера чеканили, ковали и лили золотой оклад к его святой покровительнице, к иконе Владимирской богоматери. Один мастер щипчиками впаивал в венчик оклада малые, меньше просяного зернышка, золотые раскаленные шарики, тончайшие золотые проволочки, другой золотом писал дивных птиц с цветами в клювах, третий выбивал гнезда для бур-мицкого жемчуга, для зерен бирюзы и яхонтов.

Летописец написал про икону:

«И вкова в нее боле 30 гривенок злата, кроме сребра и драгаго камения и женчюга, и украси ю, постави в церкви своей в Володимери...»

Так на семь с половиной веков затворилось от людского взора бессмертное творение неведомого художника.

За три года в стольном граде Владимире поднялся белокаменный собор в память Успения богородицы. Жарким пламенем горел он на солнце, виден был за много верст.

На Успеньев день, 15 августа, шли богомольцы по Суздальской и по Юрьевской дорогам, любовались, как из-за горы выплывал золотой купол, точно солнце всходило. И казалось им, будто поднялся храм на самое небо.

Шли богомольцы и по Муромской дороге; между ними брел седобородый дед, некогда воевавший в полку Мономаховом под Киевом с половцами. Был он в темном домотканом кафтане, в новеньких лыковых лаптях. Сбоку его кафтана болталась на веревочке киса с двумя шкурками собольими, какие собирался он выменять в городе на разные гостинцы заморские.

Издалека увидели богомольцы — вся краса стольного града Владимира предстала перед ними на Клязьминских горах. Раскинулось перед их смущенными взорами не то сказочное тридевятое царство, не то божественный рай. Деревянные стены со многими островерхими башнями, с белокаменными воротами опоясывали горы, то извиваясь по склонам, то спускаясь в овраги. Тьма-тьмущая деревянных церквей и боярских теремов поднимали к небу свои островерхие князьки и кресты.

На одной горе стояла старая церковь Спаса, что построили из розовой плинфы еще при деде Андреевой Владимире Мономахе. На другой горе высился белокаменный храм Георгия Победоносца. А поблизости, на склоне, будто лебедь белая, красовалась недавно рожденная зодчими Андрея белокаменная церковь Спаса «толико чудна, якова не бывала и потом не будет» [Церковь Спаса, выстроенная в 1164 году, видимо, была необыкновенной красоты и стройности. До нас она не дошла, ее разобрали в 1778 году после пожара. На старом фундаменте ныне стоит кирпичная церковь Спаса].

А на самой высокой горе сверкал на солнце «предивной красоты» Успенский собор.

— Дед, а дед, который град славнее — Владимир или Киев? — спросили богомольцы.

— Киев славен, а слава Владимира превзойдет Киев и вознесется на небо, — отвечал дед.

Богомольцы переплыли на челноках Клязьму, через Волжские ворота поднялись на гору в Новый город, оттуда через Торговые ворота проникли в старый Печерний город Мономаха и подошли к Успенскому собору. Они подивились на его высоту и узорочье, перекрестились и вошли внутрь.

Лучи солнца сквозь многие окна главы, сквозь окна восточной стены золотыми прозрачными мечами протянулись внутри храма наискось, и заискрились драгоценные каменья на окладах, на ризах священнослужителей. Горело множество свечей в подсвечниках, горели лампады, сияли паникадила.

Народу было полным-полно. Служил сам епископ Ростовский Федор в золотом саккосе, в золотой, сверкающей жемчугом и драгоценными каменьями митре. Двое отроков в золотых стихарях с трудом поднесли дьякону огромное в золотом окладе Евангелие. Чернобородый дьякон, весь сверкающий золотом, начал читать, и голос его был подобен грому. Сладкозвучное пение невидимых певчих слышалось с обоих клиросов.

Дедушке показалось скользко стоять на гладком полу из медных золоченых плит. Он подвинулся к столбу — и чуть не упал на разноцветные, словно играющий красками ковер, поливные плитки, какими был выложен пол возле столбов.

Кто-то ткнул его в бок, чей-то голос прохрипел сзади: «Проходи, старче».

Успенский собор. Реконструкция.


Через весь храм были протянуты две толстые пеньковые веревки, на них висели шитые золотом парчовые и шелковые церковные и княжеские «порты» (одежды и ткани). Между рядами тканей, как между полотнищами золотых шатров, двигались богомольцы, подгоняя один другого. Шли они поклониться иконе Владимирской богоматери, что была вделана слева от деревянных, невиданной тончайшей резьбы, многоцветных царских врат, И колыхались от движения толпы людей сверкавшие на солнце и от огня свечей и лампад драгоценные златотканые пелены.

Дедушке удалось втиснуться в людской поток, он подошел к иконе, поклонился, перекрестился, поцеловал холодный угол ризы, который успели до него поцеловать тысячи богомольцев. Из-за блистающего золотом оклада на один только миг глянули на него невыразимо печальные глаза богородицы. И дрожь пробрала старика.

Пошел дедушка к боковому выходу, посмотрел наверх и увидел высоко над главным входом на полатях (на галерее) самого князя Андрея Юрьевича.

Статный, широкоплечий, гордо и прямо стоял князь в лазоревой, вышитой золотом длинной одежде, и черные выпученные очи его грозно сверкали из-под сдвинутых бровей. Рядом с ним стояли три мальчика, три его юных сына, один другого краше и наряднее, сзади виднелись хмурые и надменные бояре и ближние мужи.

И подумал дедушка: «Бога-то не видно. Он высоко в небе. А тут на земле грозный владыка, князь Андрей Юрьевич Боголюбский. И нет ему равного на Руси по богатству и могуществу».

Вышел дедушка на паперть сам не свой, а там стоял важный дьячок в стихаре и гудел: «Подайте, люди добрые, на украшение храма». Дедушка положил рядом с ним на лавку обе собольи шкурки.

Вернулся он в свою захудалую деревеньку. Избушка у него была низкая, окошки — только руку просунуть, дымом закоптели черные стропила, державшие дерновую крышу.

Полуголые внучата, что в тряпье на полатях копошились, подползли к деду со всех сторон.

— Дедушка, дедушка, какой ты нам гостинец принес?

— Ничего не принес, не на что было купить, — вздохнул старик и добавил: — Побывал я на седьмом небе...

Пошла слава по всей Руси о великолепии белокаменного златоверхого Успенского собора во Владимире. Затмил он своей красой, богатством и величием прочие храмы на Руси.

Начались возле иконы Владимирской богоматери «чудеса». И творились эти чудеса не где-то в заоблачных высях, а рядом, на улицах, в садах и дворах.

Приехала из Твери знатная боярыня, больная, умирающая, поцеловала ризу у святой иконы и сразу поправилась.

— Чудо сотворила богородица! — восклицали попы Микула и Нестор и тотчас же начали служить благодарственный молебен.

Исцелился больной «огненной болезнью», у сухорукого рука задвигалась, маленькая внучка боярина Словуты выздоровела, полотнища Золотых ворот упали и никого не придавили. «Чудеса» следовали одно за другим. Чудо явилось и к самому попу Микуле во двор. Бешеный жеребец погнался за Микулиной попадьей, ей едва удалось от него спастись. И опять поспешили отслужить благодарственный молебен.

Кузьмище Киянин все старательно записывал в свою книгу «Сказания о чудесах Владимирской Богоматери».

Дальнейшая судьба иконы так сложилась.

Много раз грабили собор войска завоевателей — и русских и татар, сдирали каменья с окладов. Неоднократно собор горел, и каждый раз икону первой выносили наружу и спасали.

Когда в 1395 году один из самых беспощадных покорителей царств и народов, хан Тамерлан, вторгся в пределы Московского государства, икону привезли в Коломну. Тамерлан дошел до города Ельца, но получил известие о восстании в своей столице Самарканде и повернул обратно.

«Богородица заступилась за землю Русскую, спасла от страшного нашествия» — так объясняли эти события простому народу священнослужители.

По велению митрополита Московского икону не возвратили во Владимир, а «с честью и славой» (владимирские летописцы добавляли: «и с великой скорбью») перенесли в Москву и поставили в Кремле в Успенском соборе на самом почетном месте, налево от царских врат.

Четыре раза в течение столетий иконописцы покрывали икону новыми красками, а златокузнецы замуровывали ее в новую темницу, прятали под вдвое драгоценнейший оклад, усыпанный большим числом редких каменьев. Духовенство прославляло икону как «чудотворную», называло ее «величайшей русской святыней».

А в первые годы революции действительно произошло чудо! Сняли несметно богатый оклад, счистили, смыли с кипарисовой доски многовековую копоть, пыль и позднейшие слои красок.

И предстала перед восторженными взорами людей в своей первозданной прелести молодая женщина-мать с печальными глазами. Склонив голову, она держала на руках нежно любимого сына. Подобные иконы богоматери именуются «Умилением».

В Третьяковской галерее, в отделе древнерусской живописи, налево у окна, на отдельном стенде находится сейчас эта икона. Она совсем небольшая, и можно пройти мимо нее, не заметив. А кто увидит ее, невольно остановится перед нею. И вспомнят, быть может, всю многовековую бурную судьбу ее еще с тех времен, как прибыла она из-за Черного моря на землю Русскую.

Эта икона одна из первых художественных ценностей нашей страны, она не уступает лучшим полотнам Рафаэля, Леонардо да Винчи, Рембрандта, Веласкеса...



Посол солнечной Грузии


Весной 1165 года ярко раскрашенные ладьи медленно плыли по реке. Посольство было многочисленным. Оно направлялось в город Ульдемир, где правил могучий государь князь Андрей. Слава о богатстве повелителя Ульдемира через леса, степи, моря и горы долетела до солнечной Грузии.

Плыть против течения было тяжело, полуобнаженные рабы-гребцы с трудом налегали на весла. На первой ладье плыл сам посол, он вез дары князю и его вельможам, на других ладьях находились свита, воины охраны и купцы, которые везли шелковые ткани, вино, пряности.

Путь посла был долог и опасен, морские бури Гирканского (Каспийского) моря трепали суда. На реке И тиль (Волге) путешественников подстерегали разбойники.

Проплыли ладьи мимо обгорелых развалин столицы Болгарского царства; послу объяснили, что это воины храброго князя Андрея год назад сожгли и разгромили город.

Из полноводной реки Итиль путешественники повернули в не менее полноводную реку Окун и вновь свернули в широкий приток, название которого посол не запомнил.

Один берег был высокий, другой низкий. На обоих берегах росли невиданной толщины и высоты дубы и вязы. Казалось послу — их густолиственные вершины вздымались до самых облаков.

Много дней плыли ладьи по неизвестной реке. Плескались огромные рыбы, стаи гусей и уток поднимались к небу, пытливые бобры высовывали из воды свои черные морды, подходили к берегу медведи и лоси.

Однажды, когда солнце уже клонилось к закату, за поворотом показались деревянные, недавно построенные хижины.

Посол приказал пристать, собир


Содержание:
 0  вы читаете: Сказание о белых камнях : Сергей Голицын    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap