Приключения : Исторические приключения : Французский палач : Крис Хамфрис

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49

вы читаете книгу

Король Англии Генрих VIII приглашает из Франции палача, чтобы тот обезглавил его вторую жену Анну Болейн. Перед смертью Анна просит палача выполнить ее последнюю просьбу…

Главного героя бросят в темницу, он чудом избежит смерти на виселице, попадет на галеры, будет сражен стрелой предательства, выживет после жестоких пыток, но исполнит клятву, данную женщине, которую он казнил.

Часть первая. КЛЯТВА

Глава 1. ВИСЕЛИЦА

Майская ночь выдалась не по сезону холодной, но бывший обитатель виселицы был слишком мертвым, чтобы его это беспокоило, а тот, кого притащили ему на смену, слишком обеспамятел. Из-за холода ворчали только трое стражников. Притом им отнюдь не улыбалась перспектива согреться, прикладывая немалые усилия для того, чтобы извлечь скелет из клетки, сделанной по форме человеческого тела. Когда их пленник был наконец втиснут в клетку, а ключ возвращен на крюк, они направились к лошадям. Привалившись к теплым бокам животных, солдаты стряхивали с плащей отбросы, подхваченные на виселице.

– Какая прекрасная ночь! – Голос из-под складок отороченного мехом плаща звучал тепло и мягко, дыхание собиралось в морозном воздухе струйкой пара. – Смотрите, комета! У нас в Сиене сказали бы: еще одной девственницей меньше.

Зазвучал смех, такой же мягкий, как и голос, а потом его сменил кашель. Кусок красной ткани промокнул губы.

Генрих фон Золинген повернулся к говорившему – человеку, чьи приказы они неукоснительно выполняли. Генрих был растерян. Он любил, чтобы все совершалось просто и по правилам. Они заполучили то, что желал его высокопреосвященство. Теперь их добыча, завернутая в бархат, лежала в седельной сумке его высокопреосвященства. Растерянность раздразнила Генриха, так что он осмелился задать вопрос:

– Я не понимаю, зачем мы здесь, мой господин. Почему мы просто не убили этого француза на постоялом дворе?

– Кажется, ты попытался, разве не так?

– Я имею в виду – потом, когда он потерял сознание.

Тот поерзал в седле. Лунный свет упал на узкий лоб, осветил длинный прямой нос, мясистые губы. В мягком голосе послышались печальные нотки:

– На самом деле после того, что он сделал, его следовало судить как еретика и предать очищающему пламени Господню. Увы, его историю не следует разглашать. Так что мы здесь предаем его в руки Господа.

– Но, милорд архиепископ…

Сила удара изумила Генриха: итальянец был немолод и не казался сильным.

– Я предупреждал тебя, чтобы ты не называл на людях мой сан!

– Извините, монсеньор, но здесь только пленник и мои люди…

Из-под плаща снова вынырнула рука, и лунный свет заиграл на камнях крупных колец. Теперь Генриху стало понятно, почему по его подбородку течет кровь.

– Хватит! Ты – дурак, да и я не умнее, раз позволил тебе задавать вопросы. Поблизости может оказаться смотритель виселицы, который запомнит мой сан. Да и твои люди до этой минуты о нем не знали. Мне надо подумать. Пусть разыщут смотрителя.

Генрих бросил короткий приказ, и три солдата начали поиски, однако осматривать было нечего: пустынный перекресток в лиге от деревни, поблизости ни дерева, ни кустика. Полной луне нечего было освещать – только очертания прикрепленной к виселице клетки, отдаленно напоминающие человеческое тело, саму опору с балкой да кучу виселичных останков, на которой валялся теперь прежний обитатель клетки, развалившийся на шесть кусков.

Солдаты сообщили о своей неудаче.

– Ладно. – Итальянец закашлялся, поймав сгусток крови в поспешно поднятый платок. Большего для своей безопасности он сделать не может. И даже если смотритель прячется где-то поблизости, даже если он и слышал неосторожные слова Генриха… Ну разве подобное существо осмелится чем-то угрожать князю Святой Церкви?

Джанкарло Чибо, архиепископ Сиенский, решил, что может позволить себе такой риск. Он редко рисковал – и именно благодаря этому удержался на плаву посреди той неразберихи, что царит в Италии. Но с людьми Генриха он рисковать не намерен. Генриху придется заняться ими самому, позже, – это станет должным наказанием за его неосмотрительность. Пусть воспользуется какими-нибудь необычными способами. Архиепископу приятно будет посмотреть. Угрюмого немца такая расправа очень расстроит. И это архиепископу тоже будет приятно.

– Положи в кружку побольше монет. Пусть смотритель останется доволен, – проговорил он с прежней мягкостью и спокойствием.

Дукаты со звоном упали в кружку, установленную под виселицей, и Генрих вернулся к своим солдатам. Там он слушал, как капли его крови падают на луку седла, молчал и издалека наблюдал за тем, как архиепископ заставляет свою лошадь подъехать под самую виселицу.

Итальянец подался вперед, так что казалось, будто он целует металлические прутья клетки. Он ощутил дыхание висельника на своих губах. Тот дышал неровно: солдаты Генриха жестоко избили его, когда им удалось наконец повалить его на землю. И неудивительно: француз убил двух их товарищей и вывел из строя еще двух. Его странный тупоконечный меч со смертоносным изяществом танцевал между немцами, которые вдруг словно отяжелели. Генрих сказал, что это – меч палача, которому во Франции отдают предпочтение как более милосердному способу расправы с изменниками, если их знатность и кошелек того заслуживают. Этот меч станет славным трофеем на стене дворца, потому что архиепископ знает, чью шею он перерубил последней. Шею – и нечто более необычное: руку с шестью пальцами.

– Зачем ты это сделал, Жан? – шепотом спросил Чибо у клетки. – Верил, что она сможет исцелять, как мощи святой Агнессы? Может, ты решил, что она – святая мученица для новой веры? Или дело в золоте? Самые влиятельные останки мира принесли бы тебе столько денег, сколько ты не заработал бы за всю свою жизнь палача.

Находящийся без сознания пленник ответил судорожным вздохом. Архиепископ вгляделся в его лицо. Черты несколько более утонченные, чем у простых французов, небольшой нос, густые черные волосы намокли от крови и пота. Ничего необычного. Его всегда удивляло, когда обычные люди делали нечто необычное.

– Ты меня заинтересовал, Жан. Увы, я никогда не получу ответов на мои вопросы. Но теперь она моя и станет для меня и Матери-Церкви более мощным оружием, чем меч палача. Надо обдумать, как мне лучше ее использовать.

И с этим Чибо повернул лошадь и резко бросил ее в галоп. Он гордился своим умением ездить верхом, и его кони были приучены реагировать на его прихоти. Немцы оказались застигнуты врасплох, и громкий оклик Генриха заставил их поспешно пуститься вслед за архиепископом.

Они уезжали так поспешно, они так рады были оставить это проклятое место, что никто из них даже не оглянулся на клетку с ее новым обитателем.

А между тем Жан Ромбо, мастер-палач, недавно казнивший Анну Болейн, пришел в себя.

Глава 2. ФУГГЕР

Он знал: первое, что следует сделать, еще не открывая глаз, – это проверить свои раны. На поле боя он научился производить такую проверку вслепую, потому что если пошевелиться, не зная, кто находится рядом, то можно только ухудшить свое положение.

Начинаем с груди – более глубокий вздох. Сохрани меня Христос: больно. Одно ребро, возможно, сломано, другие ушиблены. Привкус металла. Осторожно пощупаем языком. А, дерьмо! Еще двух нет. Это – похуже ребер. Ребра заживают, а вот оставленные на полях сражений по всей Европе зубы… после такого трудно становится жевать мясо. Одна нога подвернута: ушиб или перелом? Среди множества ударов помнится один по лодыжке. И сильный.

Голова? Болит от ударов, но цела. Кишки? Когда они прорваны, всегда ощущаешь особый запах. Пах? Кажется, не опух. И он запомнил бы, если бы металл входил в тело. Это чувство ни с чем не перепутаешь.

В целом, если принять во внимание соотношение сил, дела обстоят не так уж плохо. Теперь пора прислушаться. Кто-нибудь дышит поблизости? Кто-нибудь высматривает признаки жизни, чтобы ее оборвать? Нет? Тогда откроем глаза.

Нет. Закроем их снова, не веря в то, что они увидели. Должно быть какое-то другое объяснение. Пошевелим руками, передвинем ноги, проверим пространство. Нет. Не может быть.

– Иисусе!

Жан Ромбо беспрерывно богохульствовал целую минуту. Он в клетке. И что хуже, гораздо хуже, он в виселичной клетке. Его повесили, как простого вора, оставили гнить и умирать. Не может этого быть – он все еще без сознания, ему привиделось…

В панике он сильно раскачал клетку, и теперь она скрипела и визжала. Этим он себе не поможет. Сейчас ему меньше всего нужно привлекать к себе внимание. Он за пределами деревни, но неизвестно, насколько она близко. И неизвестно, как обойдутся с ним жители деревни, когда его обнаружат. В лучшем случае будут насмехаться, забросают грязью, побьются об заклад насчет того, сколько он продержится. В худшем… Ну, зима была нынче суровая, и соленая баранина у них, должно быть, уже заканчивается.

– Нет! – снова повторил он решительно и сумел остановить раскачивающуюся клетку.

Его бесшумно посадили в нее люди, которым не нужны свидетели. У него есть время подумать в эти часы, оставшиеся до рассвета. Не может быть, чтобы ему суждено было умереть от пыток и голода или от ножа людоеда в клетке посреди Франции.

Хорошо, что он чуть меньше, чем большинство мужчин, но даже ему довольно тесно: невозможно поднять руки над головой, дотянуться до того места, где на двери клетки висит замок. Но даже если бы он смог изогнуться и просунуть руку между прутьями, ржавый замок кажется прочным.

Он постарался подавить отчаяние. Это невозможно. Он не из тех, кто много думает о смерти: когда она придет, тогда и придет. Но ведь она будет более скорой? Не так, не теперь – не теперь, когда…

И тут он вспомнил то, что привело его сюда, и, снова разразившись проклятьями, начал тискать прутья клетки, пытаясь найти слабину, пролезть между ними. Эти люди украли у него – и, значит, у Анны Болейн! – самую драгоценную ее часть, которую Жан Ромбо поклялся свято хранить. Клятва королеве должна придать ему довольно сил, чтобы сломать жалкий металл!

Соленый пот слепил глаза, и он не заметил, как куча отбросов зашевелилась и что-то начало подниматься к поверхности, выпрастываясь из глубоких залежей грязи, гниющей одежды и обглоданных дочиста костей. Какой-то червь пробился на поверхность, а следом еще один, еще… и вот их стало пять. Это оказались пальцы, и они соединялись с кистью, рукой, плечом. Потом из земли вынырнула голова, и голос громко выкрикнул:

– Демон!

Жан снова раскачал клетку, отвернувшись от этого виденья, порожденного адом. Он давно отошел от веры своего детства; ему претило то, что делалось именем Бога на полях сражений и во дворцах князей Церкви. Он называл их рассказы, их правила и епитимьи сказками для запугивания детишек. Ну так вот, он не был ребенком – и ему было страшно.

Демон выпростал плечи, а потом на секунду успокоился, посмотрел на Жана, запрокинул голову и завопил:

– У него мои ноги! Я застрял! Мерзкая тварь кусает меня за ляжки. Помогите! Помогите! Вытащите меня, ну что вам стоит? А-а-й! – Чудище жалобно взвыло и снова крикнуло: – Демон!

Словно в ответ на этот призыв откуда-то прилетел огромный иссиня-черный ворон и закружил у виселицы, хрипло каркая и хлопая крыльями у головы закопавшегося в мусор демона. Они объединили свои голоса в отвратительном дуэте, и Жан вдруг ясно осознал, что все истории, которые он отвергал, все видения, которые лишь изредка нарушали покой его снов с тех пор, как он отринул благочестие своего детства, – все они были правдой. Ад действительно существует – и Жан погружается в него.

А потом демон вдруг прекратил вопить. Ворон замолчал и сел ему на плечо. Оба наклонили головы набок, и четыре глаза устремились на Жана. Отвратительная фигура вырвалась из земли, словно пробка из бутылки, и встала на отбросах, широко расставив ноги. Череп прошлого обитателя виселицы, лежавший на верху кучи, покатился вниз и остановился между ног существа, так что пленнику показалось, будто теперь на него смотрят три пары глаз.

– Так-так-так, – проговорил демон уже совершенно нормальным тоном. – И кто сегодня у нас в гостях, Демон?

Создание, казалось слепленное из грязи, стояло под виселицей, вымазанное дочерна, и только его глаза поблескивали, отражая лунный свет. Оно было облачено в невероятные лохмотья, в какой-то бесформенный мешок, свисавший с плеч до ступней. Одна рука в рукаве, вторая – голая. Взлохмаченные спутанные пряди волос свисали с покрытой корками головы и падали на плечи, смешиваясь с всклокоченной бородой. Зато птица у него на плече была абсолютно чистой.

Под их молчаливыми взглядами к Жану вернулась решимость.

– Уходите и не мучьте меня. Я еще не ваш.

Две головы обменялись взглядами, а потом снова повернулись к нему. Ворон крикнул и взлетел, а грязевое животное наклонилось вперед и плюнуло.

– Ты это слышал, Демон? Орфей говорит Харону, когда ему желательно переплыть Стикс! – Он закинул голову и расхохотался, отвратительно хрипя. А потом потянулся к клетке и добавил тем же рассудительным тоном: – Это мне решать, знаешь ли. Мы с Демоном, – тут он нагнулся и поднял череп, – и этот мой друг Феликс, нас трое. Что нам с ним сделать?

Пальцы заставили оголенную челюсть двигаться вверх-вниз, словно череп отвечал.

Наклонившись к черепу, создание начало странно шаркать и раскачиваться. Жан понял, что оно исполняет нечто вроде танца. Мурлыкая какую-то мелодию, оно перемещалось по куче взад и вперед, время от времени разражаясь словами и хохотом.

– Он хочет, чтобы его оставили в покое. Но этого не будет. У нас так давно не было гостей! Последним был ты, милый Феликс, но какой же ты был скучный! Тебя прикончили еще до твоего прибытия. Всего несколько вздохов – и никаких историй в конце твоей истории. А я люблю послушать за ужином истории, а если уж нет историй, то я хотя бы могу… Но этот выглядит здоровым, этот живет – без моего разрешения он не уйдет. Рифма. Рифма! У меня остался дар, о да. Папа гордился бы.

Жан слушал и соображал. Это создание безумно, в этом сомнений не было, но в его бреду прослеживались обрывки смысла, и его речь даже казалась не слишком зверской.

– Ты хорошо танцуешь, – крикнул он вниз, – но твоему партнеру ноги отказали. – Создание перестало раскачиваться и стало слушать. – Почему бы тебе не выпустить меня? Я могу сплясать получше твоего Феликса!

Существо швырнуло череп на землю, выпрямилось во весь рост у самой виселицы и злобно зашипело:

– Тебя ждет только смерть. Время выбирает Бог. Я – его помощник. Я веду минутам счет. Тик-так. Тик-так. Тик… так. Вот.

Существо бесшумно опустилось на кучу и принялось собирать лежащие там кости.

Теперь Жан понял: это не демон заполучил его в свою власть, а существо, которое пало так низко, как только может пасть человек. Быть смотрителем виселицы значило питаться отбросами, какими побрезгует даже пес, – да еще пробавляться редкими монетами, которые бросят ему представители правосудия или родственники повешенного, желающие поскорее прекратить страдания своего любимого. Это трудно было назвать жизнью, и Жан понимал, что лучшее, на что он может надеяться, – это скорое убийство.

И в то же время – как он может смириться с такой смертью? Неужели это – подобающий конец его карьеры, последняя жестокая шутка жизни, которая и без того изобиловала ими? Нет. Пока у него остаются дыхание и дар речи, остается и надежда.

– Что ты делаешь с этими костями?

Смотритель вздрогнул, словно успел позабыть о присутствии висельника.

– Суп, – промямлил он, не поворачиваясь. – Ты мне веришь?

– Нет. – Жан повернулся внутри клетки. – Зачем тебе суп из старых костей, когда рядом висит такое свежее мясо?

Смотритель как-то странно зафыркал, и Жан понял, что это – смех.

– А, так вот чего ты хочешь? Быстрого освобождения, которое мог бы тебе подарить мой верный дружок? – Тут он похлопал по небольшим ножнам у себя на поясе. – Но это было бы грехом – разве не так сказал бы твой друг архиепископ? Какие у тебя были знатные провожатые! Обычно нас не балуют таким обществом. Интересно, почему его высокопреосвященство тобой заинтересовался?

Жан с напускным спокойствием ответил:

– Почему они мной заинтересовались? Ну, это такая история…

– История?

– Да. Я слышал, как ты говорил, что любишь за ужином истории. Так вот, у меня имеется одна – если ты пожелаешь ее выслушать.

– О да, мы любим истории, мы с Демоном. Ты говоришь на вороньем? Ну, не важно – он немного знает французский. И конечно, немецкий. Правда, любимый мой?

Ворон слетел с перекладины виселицы, открыл клюв и произнес:

– Оставь глаза! Оставь глаза!

– Вот видишь! А остальное я могу перевести. Нам бы хотелось услышать твой рассказ.

Жан с трудом улыбнулся.

– И какую цену ты предложишь за вечернее развлечение?

– Немного еды, немного вина – и быстрое прощание, коли захочешь. Но только в том случае, если твой рассказ нам понравится.

– Я не ем бульон из костей.

– И мы тоже! – воскликнул смотритель. – Неужели ты думаешь, что Фуггер растерял все свои превосходные манеры? Некогда я кушал с серебряной посуды. А теперь у меня есть холодное рагу из овощей. И вино. Может, у меня даже найдется черствый-пречерствый хлеб.

– Ужин, а потом быстрый переход из одного ада в другой? Несправедливая плата за мою историю!

– А чего пожелает юный Орфей? Полагаю, чтобы твоя возлюбленная вышла из Аида?

– О нет, ничуть. – Жан прижался щекой к прутьям. – Только возможность продолжить мою историю.

В темноте блеснули белки глаз.

– Ты хочешь сказать, что у этой истории еще нет завершения? Фуггер ненавидит истории без конца! Ненавидит! Все истории должны иметь конец, и конец всегда должен быть печальный.

– Ну, это тебе судить. Ты можешь сделать конец таким, каким пожелаешь. Потому что в этой истории будете и вы с Демоном.

– Ты слышал, Демон? История, в которой окажемся мы с тобой! Такое мы должны услышать!

– Тогда давай договоримся. Если моя история вам понравится, ты отпустишь меня продолжать ее. Нельзя допустить, чтобы она умерла здесь, со мной. Если же нет… Ну, может, я выпью немного твоего вина и приму помощь дружка, которого ты держишь при себе. Договорились?

Фуггер подпрыгнул, ухватился за клетку и просунул руку между прутьями, чтобы не упасть. Он повис так, раскачиваясь, и железный крюк заскрежетал в петле. Лицо у него было заляпано грязью, но глаза в лунном свете сверкали. Он устремил их на Жана и прошептал:

– Договорились! Но знай, юный Орфей: мы с Демоном слышали все трагедии, да-да, слышали. Сотни людей запихивали туда, где сейчас сидишь ты. Каждый рассказывал свою историю – о потерянной любви, неотомщенном убийстве, похищенной девственности, – и никто не вышел на свободу. Ни один! Демон считает, что я способен выслушать рассказ из уст самого Господа – и умыть руки, словно Пилат. – Веки опустились, и Фуггер тихо добавил: – Может, он прав. Так я погряз в грехе, так опустился.

Тут он свалился вниз и скрючился над кучей отбросов, невнятно бормоча и копаясь в грязи, покуда не извлек оттуда измазанную бутылку и мешок. Он откупорил бутылку зубами, сделал глоток, что-то выплюнул и снова приложился к горлышку.

– Так что пой нам свою песню, юный Орфей, тронь наши сердца. Но берегись! Мы любим истории с началом, серединой и концом. Настоящие истории. А потом… кто знает? Ты понимаешь, какая у тебя задача?

– Да, – ответил Жан. – И если ключ не окажется в замке, когда я закончу мою историю, пусть Бог смилостивится над нашими душами.

– Аминь! – вздохнул Фуггер.

Он вытянулся на куче, устроился поудобнее и приготовился слушать.

Но как все это рассказать? С наползающим рассветом в Жане поднималось чувство безнадежности. История, поведанная безумцу и его птице сквозь прутья железного гроба, – невероятная история об убийстве королевы и ее просьбе к своему убийце – просьбе сделать невозможное! Люди в здравом рассудке сочли бы его сумасшедшим, а сумасшедший слушатель… Ну что ж, возможно, он единственный сочтет его нормальным.

Жан попытался решить, с чего начать. Со своего жилища в Сен-Омере, где он безнадежно оставался трезвым, хотя постоянно пил вино? С объяснений, почему избрали именно его? Со своего умения владеть мечом палача?

Он не умел говорить: его профессия редко требовала слов. Но тут они внезапно пришли к нему. Давным-давно, в счастливые дни, он убаюкивал свою дорогую дочурку Ариэль: она засыпала под его коротенькие истории. Больше всего ей нравились те, которые были простыми и правдивыми. И он глубоко вздохнул и начал.

Глава 3. КАЗНЬ

Туман окутывал лодочку со всех сторон. В клубящемся белом облаке терялась вода, похожая на прокисшее молоко. Казалось, они никогда не доберутся до пристани. Лодочник, такой же медлительный, как и его суденышко, жаловался на поздний час и полуночное плаванье. Жан решил, что таков, должно быть, лимб – приграничная область ада, где тело и воля бессильно изнемогают рядом с тем местом, которого им не достичь никогда.

А когда они наконец оказались у цели, даже он, редко прибегавший к крестному знамению, последовал примеру лодочника и перекрестился. Немалую часть жизни Жан проводил в подобных местах: этого требовала его профессия. Он бывал в тюрьмах и узилищах, куда никогда не заглядывало солнце, где были только вонь обреченных и крики отчаявшихся. Но эта крепость! В ней словно сосредоточилось все зло, все пороки королевства. Она присела над водой, как гигантская ядовитая жаба, и, когда они проплыли под ее стенами, Жану показалось, будто его засасывает в ее пасть.

– Проклятый Тауэр! – пробормотал лодочник и снова осенил себя крестом.

Наемнику полезно знать языки, и во время кампании Жан выучил английский достаточно хорошо, чтобы понять, что эти слова имеют второе значение: «Кровавая башня».

Лодка заплыла под решетку, которую перед ними медленно подняли, и царапнула бортом о деревянный причал, где лодочник задержался ровно настолько, чтобы Жан и его скудный багаж оказались на берегу, а потом сразу же отчалил, поспешно вернувшись на открытую воду и даже не оглянувшись. Те же невидимые руки, что подняли решетку, сразу же ее опустили. Жана ожидали, и тем не менее ему пришлось простоять на пристани достаточно долго, чтобы ощутить леденящий холод. Вода, плескавшаяся у причала, словно говорила на множестве языков, и ее речь эхом отдавалась от низкого свода.

Наконец по камням загремели сапоги, звякнул металл – и сквозь тьму еле пробился неверный мигающий свет.

– Ромбо?

– Да, мсье.

– Иди за мной.

Призрачный офицер провел Жана по лабиринту переходов, и наконец они поднялись по длинной винтовой лестнице. Помещение оказалось неожиданно светлым и теплым. Палач ожидал увидеть только тюфяк в углу камеры или каморку под эшафотом. А здесь имелся лежак, в очаге пылал огонь, на каменный пол была брошена овечья шкура, а на столе обнаружилось даже вино, хлеб и сыр.

– Благодарю, мсье, – обратился Жан к офицеру, который, как теперь стало видно, был высоким, белобрысым и довольно молодым. Его голос мог бы принадлежать человеку куда более старому.

– Мое имя Такнелл, и все это приготовил для вас не я, – ответил офицер на том совершенно лишенном напевности французском, на котором обычно говорят англичане. – Можешь поблагодарить королеву… – Он замялся и покраснел так, что его молодость стала еще более заметна. – Я имел в виду Анну, твою… Конечно, как ты знаешь, она уже не королева, иначе ты не оказался бы… – Он помолчал, а потом опустил взгляд и договорил: – Не оказался бы здесь, наверное.

Выдав себя этим неожиданным взрывом чувств – он и правда был совсем мальчишка! – офицер собрался уйти. Жан поднял руку, остановив его.

– Мсье, не будете ли вы так добры… Когда мне предстоит встретиться с моей клиенткой?

Изумленный этим словом, Такнелл посмотрел на палача по-ново.

– Утром, после ее молитвы. Ты выполнишь это… свою работу… следующим утром.

Кивок – и он ушел.

Жан поел и выпил вина. Оно оказалось превосходным: нагретое и приправленное медом и какой-то незнакомой травой. Удивляясь собственной удаче, он завернулся в плащ, придвинул лежак к огню и быстро провалился в глубокий сон. Сновидений почти не было, только перед самым рассветом ему привиделось, будто кто-то волочет его по затхлому коридору. В хватке чудилось нечто тревожащее, а проснувшись, он обнаружил, что рука, за которую его тащили во сне, болит.

Вскоре Такнелл принес ему еды и некрепкого пива, а потом вернулся, чтобы снова провести его по витой лестнице на свет.

Сначала он услышал смех. А потом увидел ее, в пятне яркого света. Она выходила из часовни, опираясь на руку священника, в сопровождении четырех дам. До нее было совсем близко, и Жан, как всегда в подобной ситуации, стал рассматривать ее шею, которая хорошо была видна благодаря большому вырезу платья.

Длинная и тонкая. Тут проблем не будет. И сильная – почти по-мужски. Волосы густые – настоящая грива, готовая выбиться из-под высокой шапочки. Они были черными, блестящими, но серебро пробежало по ним нитью филиграни. То, что они длинные, могло вызвать затруднения, и он велел себе не забыть посоветовать головную повязку.

До этой минуты он повиновался своему профессионализму, но теперь верх взяло любопытство. Это ведь все-таки была королева, которую окружали легенды, дошедшие даже до Жана Ромбо в Сен-Омере. В честь ее красоты слагали баллады; восторженные поэты пели о глазах, которые могли оживить статуи, о стане, заставлявшем даже ангелов томиться по земной жизни. Но Жан видел перед собой высокую худую женщину с седеющими волосами. Ей было уже далеко за тридцать, и эти годы взяли с нее свою дань, как и дочь, которую она произвела на свет, и те младенцы, которых она лишилась в попытках родить своему королю и супругу сына-наследника.

«Так вот та соблазнительница, которая заставила добропорядочного католического властителя расстаться с церковью, которую он так любил? – подумал Жан. – Это – новая Ева, которая вызвала раскол между небесами и землей?»

Он почувствовал легкий укол разочарования, а потом вспомнил: он здесь для того, чтобы выполнить свою работу, и только. Быстрое знакомство, обычная смесь ужаса и смущения, еще более быстрое расставание. Он увидит ее снова только один раз, сквозь прорези в маске палача. Он хорошо сделает то, за что ему щедро заплатят, – и уплывет со следующим приливом. Его репутация возрастет благодаря высокому положению головы, которую он отрубит, и он сможет в дальнейшем требовать повышенную плату за труды: будущим клиентам будет лестно внимание личного палача королевы.

«И зачем тебе лишнее золото?» – спросил он себя, глядя, как процессия движется к нему по газону. По-прежнему опираясь на руку своего исповедника, который безуспешно пытался выглядеть серьезным, королева шла к тому месту, где ожидали Жан и Такнелл.

Когда она повернулась к ним, Жан, опускавшийся на одно колено, поднял голову – и увидел их! Глаза. Глаза невероятной глубины, безупречно черные озера, не имевшие дна. В глубокой тьме одного из них зрачок был чуть сдвинут, словно в нем таился вопрос, тогда как в другом ждал ответ. Все это он заметил при первом же мимолетном взгляде – молниеносной вспышке, сила которой заставила его вздрогнуть, так что он был рад тому, что одно его колено упирается во влажный дерн.

Такнелл, стоявший рядом с ним, также преклонил колено, а потом поднялся, пробормотав имя Жана на своем монотонном французском. При этом он не смог подобрать правильного слова и поименовал его «забойщиком», словно тот занимался скотом. Смех замолк, подобно тому, как только что скрылось солнце. Склонив голову, Жан дожидался, чтобы эти люди справились со своими чувствами, и в то же время пытался совладать с собственными. Эта минута была ему хорошо знакома, и он привык немного выжидать. Однако ему предстояло удивиться снова. И первое, что поразило его теперь, был голос, грудной и сладкий, как сливки, что поднимались в ведре молока на ферме его отца.

– О нет! – сказала Анна Болейн. – Его следует именовать «доктор», потому что он приехал избавить меня от боли. Чтите его так же, как любого человека науки.

Ее французский был столь же безупречен, как и выраженная мысль.

Французскому палачу протянули руку. Жан взял ее и склонился, чтобы поцеловать. Рука благородной дамы. Нежная, розовая, как лепестки розы, с ровными полумесяцами ногтей. Ничто не нарушало ее красоту – ни изъян, ни морщинка, ни родинка, ни шрам. А еще на ней было шесть пальцев. Среди множества других легенд об Анне Болейн эту он совершенно забыл. А поскольку он о ней не помнил, то, изумившись, выругался – так, как ругаются в его родной долине. Кое-что о необычных привычках крестьян и их свиней.

Опять наступила тишина, и Жан ужаснулся. Его встречи с клиентами обычно бывали короткими, натянутыми. Они были смущены или разгневаны, он – вежлив и спокоен. На этот раз он повел себя неприлично и теперь покраснел от стыда. Он будет изгнан. С позором.

Но тишина длилась недолго – ее нарушил искренний смех.

– Я не слышала этой… фразы уже очень давно, – проговорила она, и ее смех, казалось, вызвал из-за туч солнце. – Я… о, простите меня! Я провела много-много счастливых лет на Луаре. Вы ведь оттуда?

Жан кивнул: он был слишком растерян, чтобы говорить.

– Значит, не из Кале?

Жан откашлялся и ответил, не поднимая головы:

– Я живу в Сен-Омере, ваше величество, на Па-де-Кале. Но я вырос на Луаре.

Она пристально посмотрела на него. Он не поднимал глаз.

– Значит, нам действительно надо поговорить о многом, милый доктор. Вы не окажете мне честь побеседовать со мной, если я пообещаю больше не подшучивать над вами? Казалось бы, эта шутка должна была мне давно прискучить, но мне так редко встречаются те, кого еще можно на нее поймать! Ну да ладно! Пожалуйста, простите меня и согласитесь пройтись со мной.

Иногда – очень редко – такое случалось: клиенту нужно было от него что-то еще, и ему предлагалось нечто вроде дружбы. Он часто замечал, что перед самой смертью слова так и текут. Словно те, кто вот-вот умрет, хотят зацепиться за жизнь рассказом о своей жизни. Или понесшие потерю: как они говорят! Так же многословен был и Жан, когда положил в землю жену и ребенка. Волны слов, недели разговоров: он стремился удержать любимых в жизни своими воспоминаниями. А когда понял, что это невозможно, когда осознал, что никакие слова и молитвы не спасут, то перестал говорить – и на него упало великое молчание. Потом он пять лет почти не разговаривал.

Но теперь его ждет настоящая беседа. Анна Болейн отпустила своих дам и исповедника. Только лунолицый Такнелл и одна служанка следовали за ними на почтительном расстоянии. Анна несколько раз провела Жана вокруг лужайки, открыто радуясь, когда вороны кружили над ними, если они оказывались поблизости от тайников с пищей. Она рассказала ему историю Тауэра, словно Жан был любопытным гостем, а не человеком, приехавшим, чтобы лишить ее жизни. Анна говорила о своем детстве, проведенном во Франции, о счастливых временах, когда она жила в тех же увитых виноградными лозами долинах, которые были и его первым домом.

Они двигались размеренно. Она говорила, он слушал и не задавал вопросов. В этом не было нужды: он хорошо понимал, что ему предстоит сделать. Ему приходилось видеть лордов, которые держались очень храбро, а потом, на эшафоте, начинали рыдать и шататься так сильно, что ему приходилось связывать их и закрывать им глаза лентой. И таких пьяных, что они не могли стоять. Но, глядя на Анну Болейн, он знал, что она опустится на колени так же спокойно и гордо, как перед тронами Франции и Англии.

Они чуть ли не дюжину раз обошли вокруг газона, когда она остановилась и сказала:

– А вы? Как насчет вас, Жан Ромбо? Расскажите мне, какие дороги привели вас сюда из долины Луары.

Клиенты очень редко им интересовались: их слишком занимала собственная смертность. Однако Анна Болейн не походила ни на одного из его прежних клиентов: любопытство, светившееся в ее разных глазах, было искренним. Совершенный промах внушил Жану желание угодить ей, и он заговорил. Сначала голос его звучал неуверенно – он словно заново учился говорить после долгого молчания, – но потом окреп, поощряемый ее вниманием. Анна слушала, изредка задавая вопросы, а ее необычная рука время от времени сжимала локоть Жана, задерживаясь на нем – и разжимаясь как раз вовремя, чтобы он не испытал неловкости.

Колокол часовни пробил десять, и, к своему изумлению, Жан понял, что за их болтовней прошло уже два часа, причем обмен историями стал на удивление односторонним. Анна вновь пошла молиться, но сначала заручилась его обещанием встретиться с ней на закате еще раз.

* * *

В предоставленном ему помещении было достаточно тепло, и там его вновь ждали еда и вино. Жан немного поел и выпил, а потом спал, на удивление долго и спокойно. По пробуждении ему почти нечем было занять время ожидания. Он взял оселок и масло и, устроившись на солнце у входа в свою башню, извлек меч, свое сокровище – потому что для него это было истинным сокровищем, состоянием и источником той высокой репутации, которую он заработал.

Этот меч был чуть длиннее руки Жана и, следовательно, короче большинства тогдашних мечей, зато ширина и вес его клинка были вдвое больше обычного. Толедский оружейник добился этого, многократно сложив металл, – Жан не мог определить, во сколько раз. И уравновешен он был идеально: противовес располагался как раз в двуручном эфесе, который Жан каждый раз заново обматывал красной кожей, и в шарообразной головке. На расстоянии ладони от прямого конца находилась разящая зона, которая и сама была длиной всего в ладонь. Хотя клинок был ровно и необычайно остро заточен по всей длине, именно эта его часть отделяла жизнь от смерти, становясь средоточием замаха и удара. Остальная заточка оставалась напоминанием о битвах, когда задняя часть клинка и неожиданный удар не раз спасали жизнь Жана.

Он сделал замах над головой и обвел меч кругом, позволив инерции удара растянуть и расправить ему плечи. Именно их резкий разворот давал единственный убийственный удар, который стал специальностью Жана и источником его славы. Осужденный готов был хорошо заплатить за подобное мастерство, чтобы не страдать от неуклюжих ударов топора по плахе, на которую его положили бы, связанного и скрюченного, задом вверх, чтобы пьяный мясник рубил его неестественно вытянутую шею. На эшафоте Жана такого унижения осужденные не претерпевали. Его клиенты опускались на колени, высоко подняв голову, и, если они желали, их глаза оставались открытыми, а руки – свободными.

«Похоже, Генрих Английский все еще достаточно привязан к своей почти бывшей жене, раз дает ей такое прощание», – подумал Жан.

Он вспомнил ту женщину, с которой он встретился нынешним утром, – и не улыбнулся своей мысли.

Меч был инструментом, практичным, смертоносным, и Жан редко думал о нем иначе. Но сегодня, когда солнце блестело на его гранях, лезвие снова показалось ему дверью, быстрым переходом в иной мир. Жан уже давно перестал вести счет своим мертвецам, потому что во время войн под его мечом пало слишком много людей. Однако ему казалось, что меч помнит обо всем, что он сделал, о каждом человеке, над которым он поднимался, соединяя его последний взгляд на этот мир с первым видением нового. Оружие сохраняет на своей поверхности частички их жарких молитв, их громких проклятий.

Жан уже довольно долгое время погружал оселок в воду и водил его вдоль обеих кромок косыми длинными движениями, когда тень заслонила ему солнце.

– У тебя есть все, что нужно? – спросил Такнелл, не сводя глаз с меча, лежавшего на коленях француза.

– Все, о чем я мог бы пожелать, – ответил Жан, возвращая меч в мягкие кожаные ножны. – Уже время?

– Время? – непонимающе переспросил Такнелл.

– Идти на вторую встречу с королевой, – мягко пояснил Жан. – Она попросила, чтобы я пришел ближе к закату.

– Да. Пора. Ты должен следовать за мной. – Но офицер не тронулся с места, не отрывая глаз от меча. Жан ждал. Всегда находился кто-то, кому нужно было поговорить с ним о том, что ему предстояло сделать. Как правило, это был родственник, иногда – слуга или друг. – Но я уже сказал тебе: она не королева. Вчера король лишил ее титула.

Он пытался говорить хладнокровно, однако из этого ничего не получилось.

– Так часто бывает, – сказал Жан. – Когда врага низводят до положения простолюдина, это…

– Она не простолюдинка! – взорвался Такнелл. – Она бесконечно благородна, несравненно прекрасна, а он… – Англичанин отвернулся, пытаясь скрыть гнев и боль, исказившие его лицо. И совершенно детским голосом добавил: – Я отдал бы за нее жизнь. Охотно.

– Боюсь, такую замену не примут.

Жан осторожно положил руку Такнеллу на плечо. Тот сразу же отстранился. Как неизменно убеждался Жан, жалость быстрее всего заставляет мужчин проявить твердость.

– Занимайся своим делом, француз! – прорычал Такнелл.

Он отвернулся, дождался, чтобы Жан убрал меч, а потом снова привел его на газон.

Она ждала его там с двумя дамами. Как только он появился, они прервали разговор.

– Мсье Ромбо, надеюсь, мой доблестный Такнелл хорошо с вами обходится.

– Превосходно, ваше величество, – ответил он, на что она махнула своей шестипалой рукой:

– Ко мне не следует так обращаться. Так повелел король, а он не из тех людей, кого можно гневить или разочаровывать. – Анна Болейн обвела взглядом смущенные потупившиеся лица. – Почему вы все такие мрачные? Разве вы не понимаете, какое это облегчение – снова стать женщиной после тысячи горестных дней в качестве королевы? Моей голове легче без короны, а скоро и плечам станет легче… – Она замолчала. – Извините, мсье Жан, дорогой доктор: англичане обладают ужасной привычкой шутить перед лицом несчастий. Это, может быть, и хорошо для меня, но не для тех, кому я дорога. Простите меня, – обратилась она ко всем. – Однако у нас остается эта проблема с обращениями. Если я не королева, то, возможно, я по-прежнему леди? «Леди Анна» – звучит как героиня какой-нибудь жуткой баллады… впрочем, я и есть героиня такой баллады. Как насчет просто «Анны Боллен»? Так меня зовут в моем родном Норфолке, где не признают, важничанья. Нет? Хорошо, а как вы называли свою любимую, Жан Ромбо, свою первую возлюбленную из долины Луары? Может, мне похитить ее имя, раз уж я собираюсь похитить последнюю ласку у ее дружка?

Тут она рассмеялась, хотя остальные не присоединились к ней, и в ее смехе Жан услышал что-то, что напомнило ему о Лизетте, когда он впервые увидел, как эта десятилетняя девочка ловит кур на отцовском дворе. Или когда ей было четырнадцать и он поцеловал ее на берегу реки. Или в шестнадцать с венком невесты в волосах. Или в двадцать пять, когда он так долго был на войне, а она все ждала его, хотя все уже стали называть ее старой девой. И последние пять чудесных лет, проведенных вместе.

Жан на секунду закрыл глаза, а когда снова открыл их, то нырнул прямо в глубину глаз Анны, потому что она шагнула ближе. Она заговорила, но ему показалось, что ее губы не двигаются, а слова звучат прямо у него в голове.

– Лизетта? Красивое имя. Но кажется, оно слишком драгоценно, чтобы брать его взаймы.

Жан снова почувствовал неуверенность, потому что был убежден в том, что не произнес вслух ни звука – и все же эта женщина с легкостью прочла его мысли. Она поймала его мысль. Он, безликий, человек в маске – оказался открыт перед нею.

– Пройдитесь со мной, – сказала Анна Болейн. – Думаю, мы обсудим имена и титулы потом.

Они снова стали кружить вдоль газона – и ходили там еще долго после того, как солнце село и Тауэр оказался во власти холода. Жан не мерз: казалось, холод остается вне его, потому что они снова говорили о теплых краях, отделенных от них временем и пространством, о днях бесконечного лета подле реки, о вкусе молодого вина, которое на Луаре изготавливали так, как нигде больше, о праздниках, проделках и приключениях юности. Ее мир был совсем иным. Она принадлежала двору, который часто там останавливался, он – полям и деревне, хотя его отец из простого крестьянина превратился в землевладельца, хозяина постоялого двора и поставщика армии. Однако их объединяли воспоминания о земле – о заливавшем ее свете, о цвете почвы.

Жан поймал себя на том, что рассказывает Анне о вещах, которые не открывал прежде никому: о жене и дочери, об их внезапной смерти от чумы. В свою очередь он был сначала смущен, а потом и зачарован повестью о ее жизни при французском и английском дворах, с которыми он соприкасался крайне редко. Ее истории были смешными, безоглядно смелыми, порой – поразительно грубыми. А когда она вдруг принималась громко хохотать, складываясь от смеха пополам, он тоже начинал смеяться, а потом смотрел на нее и вспоминал о том, что завтра ей предстоит умереть. Он приехал, чтобы лишить ее жизни. Избавить ее от ненужной боли и сохранить некое достоинство – да; но тем не менее убить. И, вспоминая об этом, он испытывал недоумение. У него уже бывали благородные клиенты, которым вроде бы хотелось сблизиться с ним перед концом. Они открывали такие интимные вещи, какие обычно говорят только на исповеди. Но сейчас все происходило по-другому. Анна Болейн желала добиться близости – и ей это удалось. На это должна была существовать какая-то причина, но Жан не мог сообразить, в чем тут может быть дело.

Прошло несколько часов, прежде чем Такнелл приблизился, чтобы увести ее, и за это время Жан прекрасно понял, почему король низверг свою возлюбленную церковь ради этой женщины: она заслуживала не меньшего, чем переполох на небесах и на земле. И дело было не в красоте ее лица или тела. То, что он испытывал, нельзя было назвать желанием, хотя она была обольстительнее рая. Тут заключалось нечто такое, чего он никогда раньше не встречал, – нечто духовное, нечто более священное, чем все, что он когда-либо видел в церкви.

* * *

Вернувшись в свою комнату, где его опять встретили кусная еда и прекрасное вино, Жан не почувствовал аппетита. Он был смущен и зол на самого себя. Клиенты не должны вызывать в палаче никаких чувств. Жан не считал, что это осложнит ему работу: он знал, в чем состоит его долг, и проявить доброту к Анне Болейн он мог одним способом – неукоснительно исполнив этот долг. Однако обычно мысли палача перед совершением казни принадлежали ему самому и не мешали спать. Теперь он предчувствовал, что ночь не принесет ему облегчения.

Он ошибся. Он все-таки спал, хотя и беспокойно. Его спутниками были духи – умирающие клиенты, умершие возлюбленные и шестипалая женщина. Все они не уходили даже после того, как он открывал глаза, чтобы прогнать их. Понадобилось несколько секунд, чтобы он понял: его трясут за плечо – Такнелл требует, чтобы он проснулся. До назначенного времени оставалось еще долго: небо совсем не посветлело, но Жан набросил на плечи плащ и пошел за нетерпеливым англичанином вниз по лестнице, а потом по незнакомым коридорам из серого камня.

Неожиданно они нырнули в тупик, где Такнелл исчез, как будто поглощенный камнем. Жан потрясенно застыл, пока рядом не материализовалась рука в перчатке. Его затащили в нишу, а оттуда – на темную винтовую лестницу, где под ногами хлюпала зловонная жижа. Полуослепнув, он налетел на офицера, когда тот выругался и завозился с чем-то впереди. Появилась светлая щель, дверной проем, а затем Жан обнаружил, что стоит в полупустой спальне, а перед ним – Анна Болейн. Они были вдвоем, потому что Такнелл снова исчез.

Несколько минут она молча смотрела на него, а он стоял в полной растерянности, словно это она – палач, а он – клиент. Наконец она заговорила:

– Жан Ромбо, когда я узнала, что Генрих даровал мне последнюю милость – смерть от руки французского палача, это была первая хорошая новость за много дней. И дело не в том, что вы приехали, чтобы избавить меня от ненужной боли, хотя я не сомневаюсь в вашем мастерстве. Нет, у меня зародилась крошечная надежда на то, что вы окажетесь именно таким – человеком чести. А то, что вы будете родом с Луары, – на это я даже и надеяться не смела. Потому что именно там, в нашей общей стране, я научилась быть той, кто я есть. Не королевой. И даже не дочерью из благородного рода.

Она налила в кубок вина и подала его Жану. Оно было таким же, как то, что подали ему в комнату: горячее, сдобренное травами, медово-сладкое, пьянящее. Он сделал глоток и вернул ей кубок.

Она тоже выпила, а потом заговорила снова:

– Именно там, в ваших рощах, на ваших полях, у вашей реки, я научилась верить в нечто более древнее, нежели это. – Тут она указала на распятие, висевшее на стене позади нее. – И в нечто столь же священное.

Она вновь наполнила кубок сладким вином, и они оба выпили – из одного кубка. Анна продолжила:

– Я рассказываю вам это, потому что мне нужна ваша помощь. И если вы согласитесь, то поклянитесь всем, что для вас свято, что вы сделаете то, о чем я вас попрошу. Вы получите золото, но золото не купит того, что мне теперь от вас нужно.

– Говорите, – тихо сказал Жан.

– Вы слышали, что про меня говорят. Анна Болейн, ведьма, шестипалая колдунья. Ну, здесь сокрыта истина, хотя не та, которой боятся, которую отправляют во тьму внешнюю, где люди прячут то, что считают грехом. Я принадлежу свету и тьме, земле и огню, воздуху и воде. Мое так называемое колдовство заключается только в них. Вы понимаете, Жан Ромбо?

– Понимаю.

– Прекрасно.

Тут она улыбнулась и отвела взгляд – и в этой улыбке крылось нечто ужасное, прекрасное, такое грустное! Вино подействовало на его зрение. Жана больше не клонило в сон, но свет изменился, стал создавать какие-то формы из теней, отбрасываемых пламенем очага. Ему хотелось прислониться к стене и рассматривать эти странные тени. Но когда Анна подняла руку, свою шестипалую руку, она запульсировала, впитывая свет факела, приручая его пламя. Жан не мог отвести взгляда, он мог только слушать.

– Когда вы отрубите мне голову, вы должны будете нанести еще один удар – тайно. Вы должны отрубить эту руку.

Тут он пошатнулся вперед, к ней. Он совершенно не ожидал такой просьбы.

Анна так и не позволила ему опустить глаза.

– Вы должны отрезать ее, а потом отвезти на Луару, в нашу землю. Неподалеку от Тура есть деревня, которая называется Пон-Сен-Жюст. К югу от нее находится перекресток дорог. Там, в следующее новолуние, заройте мою руку точно в том месте, где встречаются четыре дороги. – Она улыбнулась. – Это все, о чем я вас прошу. Это очень много, и опаснее, чем вы можете себе представить, потому что существуют люди, готовые на все, чтобы вам помешать. Вы сделаете это для меня?

Жан не мог говорить, не мог дышать. Камера исчезла, он плавал в клубах дыма и видел только шесть пальцев и два глаза – черные бездонные озера. Что-то проявилось в их глубине – еще пара глаз, а потом еще… бесконечная череда взоров, непрерывной чередой уходящая в прошлое, дальше и дальше. Многие поколения женщин смотрели на него – темноглазые, шестипалые. Он был открыт, обнажен, словно ожидая рождения. И для этого, для того, чтобы вернуться в мир, необходимо было слово. Одно простое слово.

– Да, – сказал он.

– И вы поклянетесь в этом? На чем вы можете принести такую клятву?

Жан этого не знал. Он не был человеком религиозным: вера, в которой он родился, давным-давно была отнята у него скверной войны и невосполнимой потерей. Он многое знал о смерти и, возможно, один раз немного узнал о любви. Может быть, этого будет достаточно.

– Я поклянусь любовью. Той любовью, которая у меня была – и осталась. К моей Лизетте и малышке Ариэль. Их благословенными глазами я клянусь: я сделаю то, о чем вы меня попросили.

Анна шагнула ближе, и у Жана подогнулись колени, когда она безмолвно измерила глубины, породившие такое обещание. А потом она вдруг улыбнулась – такой радостной, такой сияющей улыбкой!

– Я не боялась бы умереть, если бы не это – не то зло, которое я могла бы причинить, не будь такой клятвы. Мне нечем было купить ее. Но теперь, когда она дана добровольно, я могу подарить вам взамен нечто.

Анна подняла руки и сжала ими его виски. Она держала его своими странными, неровными руками – своими неровными глазами, – и только поэтому он не упал. Она прошептала:

– Будьте готовы. Ваша награда придет в то мгновенье, когда ваш меч освободит меня.

А потом поцеловала его. Поцелуй обжег ему губы, а через них – то, что он мог назвать только своей душой. Этот поцелуй превратил все воспоминания в туман, в этой комнате, полной сонливого дыма от факелов, с вином, сдобренным таинственными травами.

Когда он очнулся, у него на плече лежала мужская рука, грубо будившая его. Анна исчезла, небо посветлело, а Такнелл вернулся, чтобы отвести палача обратно в его комнату. Времени оставалось совсем немного.

* * *

Жан увидел ее снова меньше чем через час: она поднималась на эшафот энергичными шагами, с улыбкой на губах, чей поцелуй все еще обжигал его. Ее безмятежность тревожила толпу, и если Анну Болейн нельзя было назвать красавицей, то все же в ней таился поразительный свет, который заставил собравшихся ахнуть. Заливающаяся слезами служанка сняла с нее островерхую французскую шапочку, волосы под которой были красиво убраны под льняную повязку. Платье из серого Дамаска, отделанное мехом, имело глубокий квадратный вырез. Она произнесла очень простую речь. Анна Болейн никого не винит, ни в чем дурном не сознается; она полагается на Бога и просит всех присутствующих молиться за нее.

Сквозь прорези кожаной маски Жан смотрел на немногочисленную возбужденную толпу. Король Генрих не хотел рисковать бунтом, вынося казнь за пределы Тауэра. Ему требовалось, чтобы это действо, это одобренное государством убийство совершилось скрытно – как и множество других, происходивших в этом гнусном месте. Зрители, приближенные двора, прибегли к интригам, мольбам и подкупу, чтобы не пропустить столь важное событие. Придворные, которые склонялись перед Анной, чтобы поцеловать то, что они воспринимали только как уродство, щеголи, которые ухаживали за ней и сочиняли стихи в честь ее красоты, дамы, лебезившие перед ней, но в душе ненавидевшие ее и наслаждающиеся теперь ее падением, – все они собрались, чтобы принять участие в ритуале ее уничтожения.

Проблема заключалась именно в них, в этих сотнях восторженных глаз: ведь они будут следить за каждым его движением. Как бы ни отвлекло их зрелище летящей с плеч головы, каким бы быстрым ни был удар, кто-нибудь обязательно заметит второе движение меча, которое отрубит шестипалую руку.

Перед Анной на колени встал ее исповедник, призывая ее принести последнее покаяние. А бывшую королеву больше интересовало прикосновение ветерка к щеке, и она застыла, закрыв глаза и широко разведя ладони. Жан по-смотрел, как священник подносит сложенные пальцы к подбородку… и в эту секунду понял, что следует делать.

Французский палач встал перед Анной, и его тень упала на священника, который вздрогнул, перекрестился и отодвинулся. Заняв его место, Жан опустился на колени и прилюдно начал последнюю часть действа.

– Простите меня за то, что я должен сделать.

Его голос заставил Анну открыть глаза, и в них появилась улыбка.

– Я прощаю вас, мастер, и благодарю вас.

Плачущая служанка передала ей деньги, и она протянула их Жану. Он сжал мешочек, но не взял его, и их руки соединились на бархатном горлышке, а в ее взгляде сгустились обещание и воспоминание.

Он прошептал:

– В последний момент поднимите руки в молитве.

– Но зачем?

– Поднимите их, миледи. А когда я скажу: «Сейчас», оставьте только одну, упершись пальцем в подбородок. Понимаете?

– О да! Да, понимаю.

– И… прощайте.

Он собрался взять мешочек, но теперь Анна не отпустила его, не отпустила его взгляда.

– Не «прощайте», Жан Ромбо. До свидания. Потому что если есть в мире нечто несомненное, так это то, что мы с вами встретимся снова.

Она выпустила мешочек с деньгами, и он задохнулся, потрясенный ее словами и тем, что их контакт прервался. Анна Болейн опустилась на колени и последний раз посмотрела на небо, прежде чем дать завязать себе глаза. А потом она подняла ладони к лицу, а ее губы зашевелились в молитве.

Жан потянулся за мечом, спрятанным под плащом. Он отвел руку с оружием назад, ощущая его идеальный вес и прекрасную балансировку. Чуть согнув колени, он сделал вдох, напряг руки и произнес:

– Сейчас.

Одна рука упала вниз, а он расправил плечи, и клинок идеально ровно скользнул к ее безупречной шее и, ни на секунду не задержавшись, пересек границу, отделявшую жизнь от смерти. А оказавшись на другой стороне, лезвие отсекло и руку, хотя всем присутствующим показалось, что оно не прикоснулось ни к чему.

Все замерло: лица на эшафоте, лица в толпе, охваченные восторгом и ужасом, – и в этот момент неподвижности из-за темницы туч вырвалось солнце, которое ослепило всех, вспыхнув на клинке. Для Жана он перестал быть оружием. Меч палача превратился в ключ, отворивший дверь между этой сферой и следующей. И на его сверкающей поверхности он увидел две фигуры.

Осколок невыразимой боли, дрожь неописуемого счастья рванулись в его теле. Там, в лучах небесного света, были его Лизетта и маленькая Ариэль! Жан увидел их лица, такие спокойные, такие безмятежные, что почувствовал непреодолимое желание присоединиться к ним в этом блаженстве. И казалось, они тоже его увидели: они улыбнулись, а потом, держась за руки, отвернулись и исчезли. Жан получил обещанную награду. Однако едва он успел сказать «спасибо», как за ними тихо закрылась дверь. Тонкая алая линия появилась на горле и запястье Анны Болейн, а голос толпы, затихший на эти растянувшиеся на целую вечность секунды, вернулся настоящим ревом.

Казалось, будто жаждущий воздуха мир вдруг вздохнул. Такнелл шагнул вперед и за волосы снял голову Анны с плеч. Все глаза следили за тем, как она поднимается, и наконец кровь сильной струей брызнула на толпу. Тело повалилось набок, отрубленная рука упала к ногам Жана, а Такнелл, заливаясь слезами, охрипшим от горя голосом прокричал:

– Вот голова изменницы! Боже, храни короля!

Теперь толпа с криком рванулась вперед, а Жан наклонился, подхватил мешочек с деньгами и руку, сунул ее внутрь мешочка и поспешно завернул обезглавленное тело в свой плащ, крепко его перевязав. Он спрятал мешочек под палаческий фартук, вернул меч в ножны и ушел с эшафота, проталкиваясь между лощеными придворными и чинными дамами, которые, спеша намочить платки в крови мертвой королевы, превратились в рычащих зверей. Его уходу не мешали.

* * *

Действия Жана Ромбо остались почти незамеченными. Но теперь, раскачиваясь на виселице, Жан понимал, что одна пара глаз не следила за кровавым подъемом королевской головы. Одна пара глаз все-таки проследила за тем, как шестипалая кисть перекочевала в мешочек и под фартук, а потом последовала за ней до самого перекрестка дорог в долине Луары. И тут владелец этих зорких глаз оставил Жана умирать в клетке виселицы, где его единственной надеждой на спасение стала история, которую он только что рассказал безумцу при свете заходящей луны.

Глава 4. РЕШЕНИЕ

Жан рассказывал, закрыв глаза, чтобы сосредоточиться. Теперь он наконец открыл их и постарался повернуть клетку так, чтобы увидеть расположившихся внизу слушателей.

– Эта жалкая тварь спит! – вскрикнул он, и у него перехватило дыхание.

Заново пережить такую историю – и напрасно? Столь слабая искра надежды теплилась в нем – и даже она теперь погасла.

«Я умру здесь. Моя клятва Анне Болейн нарушена».

Он в отчаянии смотрел на Фуггера. И тут Фуггер зашевелился. Резкое движение руки сшибло череп Феликса с кучи отбросов. По его телу стала распространяться дрожь, пока не затряслось все – руки, ноги, голова. Одним прыжком Фуггер вскочил на ноги и закружился. А изо рта у него рвались крики: слова на множестве разных языков, вопли, стоны, невнятица.

Ворон громко каркнул, взлетел и закружился над ними. Медленно, постепенно шум стал стихать, карканье мужчины и птицы смолкли, тряска успокоилась. Когда она сменилась дрожью, Фуггер вдруг прыгнул на клетку, просунул левую руку в прутья и закачался, устремив на Жана безумный взгляд.

– Кто тебе сказал? – взвизгнул он. – А? Ну же, ну же, говори: кто прислал тебя мучить меня, кто рассказал тебе мою жизнь, кто дал тебе в руки оружие против меня?

– Я не понимаю… – начал Жан, но Фуггер принялся с силой раскачивать клетку.

– Значит, ты видел! – заорал он. – Ты все увидел и придумал свою историю – так хитро! Признайся, и тебе будет легче: обещаю тебе скорый конец. Твоя история – сплошная ложь! Ложь, ложь!

– Мсье, – проговорил Жан как мог спокойно, – я ничего не знаю о твоей жизни. Я рассказал тебе правду о своей. Вот и все.

Фуггер еще покачался, пристально глядя на Жана, а потом воскликнул:

– Попробуй только сказать, что не знал об этом!

И он ткнул Жану в лицо свою правую руку. Она заканчивалась культей.

Для человека в клетке наступило мгновение выбора. Фуггер так близко от его затекших рук! Схватить, вывернуть, сделать больно, заставить его откачнуть клетку к перекладине, вынудить взять ключ. Уже в дюжине сражений решительность и готовность воспользоваться шансом – любым шансом! – помогали ему выжить.

«Ну же, – сказал себе Жан, – пользуйся и этим!»

И в этот миг нерешительности он вспомнил другое перерубленное запястье, и это воспоминание помогло ему разглядеть в глубине безумных, сверкающих в лунном свете глаз Фуггера ту же боль, ту же мольбу, что он видел всего неделю назад в лондонском Тауэре.

Жан медленно обхватил пальцами искореженную плоть и на секунду мягко удержал ее. Фуггер упал на спину, словно от удара, и снова застыл на куче. Он не шевелился, только по лицу у него струились слезы.

В долгом молчании, которое нарушал лишь плач Фуггера, Жан гадал, не упустил ли он свою единственную возможность выбраться на свободу. Довериться милосердию безумца? О чем он только думал! Его отнюдь не успокоило то, что приглушенный плач сменился хриплыми, резкими звуками, которые могли быть только смехом.

– О, Демон, милый! – смеялся Фуггер. – Это и впрямь такая хорошая история! И такая невероятная, что может быть только правдой!

И смех смолк – так же неожиданно, как и начался. Фуггер сел, вытер лицо грязным рукавом и сказал:

– Те люди, которые тебя сюда посадили. Они взяли руку королевы?

– Да.

– Почему?

– Не знаю. Здесь говорят, что в останках есть сила. Если это так, то в этой руке ее должно быть очень много.

– И кто ее украл?

– Ты уже сказал, что одного называли архиепископом. Она предупреждала меня, что найдутся те, кто захочет использовать ее после смерти в своих целях.

– Второй назвал его архиепископом. И это его очень разгневало. И я подумал: какие знатные гости! Вот тогда я и понял, что ты необыкновенный.

– Архиепископ. В этом есть смысл. Ты знаешь откуда?

– Нет. Но я слышал, что он упомянул Сиену.

– А тот, второй? Офицер? – спросил Жан.

– Я его не видел. Но по голосу я понял, что он – мой соотечественник. Немец. Но с юга. Наверняка один из этих проклятых баварцев.

– Так. – Сквозь прутья Жан посмотрел на дорогу, по которой уехали всадники. – Я начинаю узнавать моего врага.

– А я знаю моего, – сказал Фуггер. Он вскочил и снова просунул в решетку свою здоровую руку. – Что ты мне дашь, если я сейчас тебя освобожу?

– Я дал тебе мою историю. Разве я не выполнил мою часть уговора?

Фуггер снова разразился своим странным каркающим смехом, напоминавшим шуршание грубого пергамента.

– Ты сказал – только если она мне понравится. Она мне понравилась. Но мне нужно кое-что еще.

– У меня больше ничего нет. У меня никогда не было много, а они забрали последнее. Даже мой меч. У меня нет золота.

– Золота? – Фуггер повернулся и плюнул на кучу. – Я – сын банкира, и моя жизнь была сплошным золотом. И посмотри, к чему оно меня привело! – Не дав Жану времени ни о чем спросить, Фуггер продолжил: – Нет, даже княжеский выкуп не вытащил бы тебя из этой клетки. Я прошу у тебя только то, что ты можешь мне дать: еще одну клятву.

– Какую?

– Позволь мне помочь тебе исполнить твою первую клятву.

– Отпустив меня на свободу, ты мне поможешь.

– Нет. Я хочу помочь тебе получить обратно то, что у тебя отняли. Видишь ли, я тоже потерял руку. Мне подобает найти другую.

Жан заглянул в безумные глаза Фуггера и подумал: «Все, что я пока видел, – это его сумасшествие. Я совсем не видел человека. А теперь я вижу человека и то, что ему необходимо. И его нужда, наверное, не меньше моей». И все же он сказал:

– Я не стану тебе лгать. Мое обещание королеве значит для меня все. Если ты мне поможешь, то, мне кажется, ты будешь за это вознагражден. Но если ты мне помешаешь – я моментально тебя брошу.

Для человека, болтающегося на виселице, это были храбрые слова. И Фуггер оценил их.

– Ты умеешь торговаться. И с такого выгодного положения! – Он захохотал. – Я согласен.

Одним прыжком он достал ключ с перекладины и повернул его в замке. С громким скрипом железная клетка открылась, и Жан вывалился из нее. Ворон громко закаркал.

– О да! Как я мог забыть? Демон тоже пойдет с нами! Какая сила – мы трое! Наше приключение начинается!

И Фуггер снова пустился в свой странный дерганый танец.

Жан лежал на спине на куче отбросов, наблюдая за прыжками безумца и круженьем ворона, и его затекшие и избитые руки и ноги отчаянно болели.

– Да поможет нам Бог! – простонал он.

– Аминь! – заорал Фуггер, продолжая неистово кружиться.

Глава 5. ПОБЕДИТЕЛЬ ПОЛУЧАЕТ ВСЕ

Хозяин постоялого двора в Пон-Сен-Жюсте твердо знал одно: захватывая в плен своего противника, немцы устроили у него погром, не заплатив за это ни су. И к тому же двое их раненых товарищей, оставленных на сеновале заботам его жены с обещанием вознаграждения по возвращении отряда, перед самым рассветом внезапно, одновременно и таинственно умерли. Теперь придется заниматься еще и трупами, отмывать пятна крови на полу и соломенном тюфяке, чинить или заменять мебель и посуду, разбитые во время схватки… И к тому же пропали разлитое вино и рагу, которое теперь подъедают кошки!

– И поэтому, моя милочка, – объявил Гийом Рош своей жене, помахивая жирными пальцами, – раз они не вернулись, чтобы заплатить, то по старинным обычаям мы можем присвоить их пожитки!

– О, прекрасно! – сказала его не менее пухлая жена. – И на наших стенах начнет ржаветь еще несколько трофейных мечей, а огонь будем опять разжигать сапогами. Если бы ты брал деньги вперед и меньше думал о «старинных обычаях», у нас было бы что-нибудь стоящее. Сколько раз мне об этом говорить?

Гийом вздохнул и согласился, но он помнил, какой это был шок, когда отряд здоровенных, причудливо одетых немцев уселся за его столы и потребовал еды и вина. У него не было минутки, чтобы потребовать плату заранее. И он уверил жену, что они как раз собирались достать кошельки, правда собирались. Но тут вошел тот незнакомец.

– А потом они, наверное, просто забыли, – добавил он. Его жена презрительно фыркнула и ушла, оставив его с метлой в руке оценивать ущерб.

Один человек против восьми. Казалось бы, все должно было закончиться гораздо быстрее и без такого шума. Гийом всегда готов был биться об заклад по любому поводу, от быстроты пробежки крыс до скорости горения поленьев в очаге. Так что когда тупоконечный меч незнакомца за считанные секунды уменьшил число противников вдвое, хозяин постоялого двора поставил бы на то, что чужак разделается и с остальными. И он бы неплохо с этим справился, если бы не то блюдо с рагу и неудачный шаг – секундная потеря равновесия.

Пришельца повалили. В его имуществе нашелся кошель, туго набитый монетами. Но настоящий крик торжества раздался тогда, когда они обнаружили бархатный мешочек. Однако этот крик мгновенно смолк при виде поднятой руки бывшего с ними человека, который разительно отличался от немцев, массивных и пестро разодетых. Он был щуплым и серым, а плащ его заставлял вспомнить о монашеской простоте – пока не разглядишь, из какой прекрасной материи он сшит и каким мехом оторочен капюшон.

Его жест заставил замолчать всех, кроме двух раненых, хотя и их стоны стали тише. Ощупав мешочек, тощий издал стон, который… Даже при одном воспоминании Гийом содрогнулся: в голосе серого человека звучало нечто напоминавшее одновременно о плотском наслаждении и смерти.

Хозяин гостиницы рассмотрел свою небогатую добычу. В мешке побежденного незнакомца оказалась смена одежды, набор цирюльника – ножницы, гребни и ножи – и кожаная маска. За все это на ярмарке в Туре в конце месяца можно будет выручить несколько су. А вот с одеждой немцев предвидится немало проблем. Она не только запачкана кровью, но и покрой у нее такой, какой предпочитают носить наемники всех национальностей.

– Павлины!

Гийом сплюнул, вертя в руках синий с малиновым камзол с пышными рукавами, украшенными пузырями и прорезями. Он с отвращением рассмотрел нелепую подкладку ярко-желтого цвета, протянутую через декоративные разрезы. Штаны были золотистые и отвратительно сочетались с черно-оранжевыми чулками, пришитыми к ним. Кроме этих кричащих нарядов трактирщик получил два громадных ландскнехтских меча (их можно переделать на лемехи), две пары громадных сапог (кожу можно использовать снова или сжечь вместо дров), несколько не слишком поношенных плащей и рубах и две шляпы. Если с них содрать чванливые плюмажи, они вполне подойдут какому-нибудь крестьянину.

– Двадцать су за все, – проворчал он.

Ради такой суммы нет смысла ехать в город. Это даже не возместит убытков. Как это ни досадно, но жена права. Вот вам и старинные обычаи!

А потом он вдруг понял, как можно поступить с этими вещами, и расплылся в улыбке. Сегодня воскресенье, и священник несгибаем в своем требовании не работать в святой день, так что многие в деревне сидят без дела. Если Гийом сможет предложить односельчанам какое-то развлечение, например аукцион, он обменяет эти вещи на что-нибудь полезное и вдобавок продаст лишнюю выпивку.

Заметно приободрившись, он отправился на кухню, чтобы не мешкая разбавить водой вино и пиво.

* * *

Когда Жан, хромая, вошел на постоялый двор, перед ним открылась картина лихорадочных торгов. Утро он провел, перевязывая ребра (они оказались ушибленными, а не сломанными) и лодыжку с нехорошей рубленой раной. Он съел то, что нашлось у Фуггера, отдохнул и обдумал свои действия. Его первым побуждением было броситься в ту сторону, куда уехали немцы с архиепископом, но этот порыв быстро прошел. Жан достаточно много участвовал в военных кампаниях, чтобы знать: поспешная атака, когда предпринимаешь ее в ослабленном состоянии, всегда проваливается. Ему требуются припасы и оружие. И необходимо восстановить силы.

Входя на постоялый двор, он не рассчитывал на то, что его враги оставили там его вещи или тем более увесистый кошель, который он получил за неделю до этого в Лондоне. Однако после них могли остаться какие-то указания на то, кто они были и куда собирались отправиться дальше.

Фуггер остался ждать за деревней. Когда эйфория прошла, этот странный человек ужасно, почти до слез расстроился при мысли о том, что придется оставить то королевство, где он правил безраздельно, и вернуться в мир, который отнял у него так много, в том числе и руку. И только то, что Жан решительно зашагал прочь от виселицы, в конце концов помогло и Фуггеру оторваться от нее, хотя он тотчас бросился было обратно, чтобы забрать какую-то безделушку, объедки – и, к счастью, те монеты, которые противники Жана оставили в кружке для подаяния. Когда они подошли к деревне, Фуггер растаял в тени. Он не станет заходить на постоялый двор, потому что его вид ясно говорит о том, кто он. Смотритель виселицы. От него так и разило его занятием, оскорбляя зрение и обоняние. Сквозь лохмотья просвечивает тело, шевелюра и борода кишат вшами, на плече сидит молчаливый ворон. Глядя на своего нового спутника, Жан опасался, что ему придется еще не раз пожалеть о той клятве, которую он только что дал.

– Два су… и петушок! – выкрикнул кто-то, когда Жан тихо вошел в приоткрытую дверь.

Это предложение было встречено криками одобрения, несколькими проклятиями и громким стуком кружек одна об другую.

– Полно, полно, господа! – Гийом замахал мечом над головами тех, кто сидел ближе всех. – Два су за такое прекрасное оружие?

– И петушок! – напомнил хозяину покупатель и принялся кукарекать.

Худой мужчина с крысиными глазками поймал взгляд Гийома и объявил:

– Три су!

– Мне предлагают три су. Повторяю: три су! – объявил хозяин. – Ну же, господа, ну же! Наверняка у кого-то из вас есть сын, который хочет отправиться воевать, чтобы вернуться домой со славой и добычей, взятой у иноземной мрази? Почему бы вам не помочь ему, купив это прекрасное германское оружие? Посмотрите на его длину, на остроту его клинка, великолепную балансировку! Я даже дам в придачу куртку ландскнехта, чтобы юному господину можно было пощеголять. А если война вам не по вкусу, подумайте о пахоте! В кузнице у Ла Фонтейна немного постучат молотом – и ваши борозды станут даже глубже и прямее тех, что прокладывает наш Гастон. – Тут поднялся возмущенный крик. – Кто предложит мне пять су?

Гийом наслаждался. Ему редко удавалось применять свои городские уловки среди этих крестьян. Семь лет, которые он провел в подмастерьях на пивоварне в Боне, не прошли впустую.

И тут он увидел незнакомца. Как только их взгляды встретились, Жан пошел вперед сквозь толпу. Гийом знал, что уже видел этого человека, и притом совсем недавно, но еще несколько роковых секунд не понимал, кто это, – настолько трактирщик был уверен в том, что жертва немцев не могла остаться в живых. А к тому моменту, когда он вспомнил Жана, тот уже стоял перед ним, положив одну руку на эфес меча, за который торговались присутствующие.

– Можно? – негромко спросил Жан, продолжая смотреть в глаза Гийома и отбирая у него меч.

– Эй! – возмутился крысоглазый. – Это мой!

– Не думаю. – Жан не отводил взгляда от хозяина постоялого двора. – Ты знаешь, кто я. Скажи им.

– Но, мсье, – залепетал толстяк, – они уехали, не заплатив! По старинному обычаю…

– По старинному обычаю, человек, которого они ограбили и попытались убить, имеет право на возмещение ущерба.

– К черту старинные обычаи! – Раздосадованный покупатель встал и повернулся к своим друзьям. – Я предложил больше всех. Неужели мы позволим чужаку обманом присвоить себе наше? Давайте…

Больше он ничего не успел добавить: плоская сторона клинка ударила его по голове над ухом. Жан сделал только короткий замах и резко опустил руку, но и от этого ушибленные ребра заболели. Он пробормотал короткую молитву святому Винсенту, прося, чтобы этого хватило. Конечно, здесь всего лишь крестьяне, но их десять человек, они у себя дома и набрались дешевого вина. И у каждого с собой наверняка есть дубинка.

Этого хватило. Не закончив тирады, человек еще секунду стоял прямо, а потом вдруг сел на пол. В ту же секунду Жан отвел меч назад, положив клинок себе на плечо.

– Я не хочу неприятностей, – спокойно проговорил он. – Хозяин расскажет вам, как несправедливо со мной обошлись. Если вы разопьете со мной бутылку в честь моего чудесного избавления и возвращения моего имущества, то мы сможем расстаться друзьями.

В Пон-Сен-Жюсте чужаков не любили. И даже если у этого и имелось оружие, все равно их десять против одного.

– Бутылка за счет мсье! – заорал Гийом, который вдруг сообразил, что лучше продать немного вина, чем еще раз претерпеть разорение. Он уже видел, как этот человек владеет мечом. У трактирщика не было желания смотреть на это еще раз. И без того здесь маловато способных платить посетителей.

– Разве я не рассказывал вам, господа, – поспешно добавил он, – как этот француз один стоял против десяти… нет, разве их было не двадцать? Против двадцати немцев? Это было только вчера! Мадлен, быстро неси вино! А, вот это была картина…

Хозяин постоялого двора был хорошим рассказчиком, а вино – даровым, так что настроение у всех быстро исправилось. Даже жертва Жана очухалась, давясь своей порцией угощения. А когда история была рассказана еще раз – и в ней Жан, герой-соотечественник, убил не меньше тридцати немцев, – на полу стояло пять опрокинутых бутылей.

Позже Жан отвел хозяина в сторону, чтобы быстрее завершить сделку.

– Так вы хирург? – Гийом с нервным смешком вернул ему набор ножей и ножниц.

– В некотором смысле, – ответил Жан, вспоминая время, проведенное в армии.

До того как он обрел свое истинное призвание, до того как нашел свой меч, он худо-бедно заменял солдатам врача. Цирюльник и хирург. Он стриг волосы, извлекал мушкетные пули, зашивал раны.

Он взял только один из ландскнехтских мечей, свой собственный скудный скарб и наименее запятнанную одежду немцев. Он отдал хозяину золотой из виселичной кружки в уплату за бутыли – и за вино и еду в дорогу. И еще выведал у хозяина постоялого двора все, что тот знал о напавших на него. Наемники приехали незадолго до него из ближайшего города, Тура. Гийом разглядел метки на их вьючных лошадях – они были из местной конюшни.

И наконец Жан пошел взглянуть на трупы немцев. Они лежали в конюшне гостиницы, раздетые и посиневшие, и он быстро осмотрел их раны. Не оставалось сомнений в том, как немцы поступили с ранеными: между шестым и седьмым ребрами их ударили ножом. Жан сильно сомневался в том, чтобы у хозяина постоялого двора хватило на это умения и жестокости. Значит, остальные вернулись и позаботились о своих. Это сообщало дополнительные сведения о враге. На войне Жану часто случалось видеть такое: при отступлении товарищей не оставляли врагу, который захватил бы их и предал медленной, мучительной смерти. Но сейчас время было мирным, а раны – не настолько серьезными, чтобы солдат нельзя было увезти на повозке. Его враг спешит. Значит, и он тоже.

Однако Жан смог отправиться дальше только в середине дня. Как это часто бывает в такое время года, и особенно в этих местах, погода переменилась. Последний весенний холод исчез, и с юга прилетел теплый ветер, который принес с собой ароматы Африки. Это был день начал, и не будь его дело настолько важным, Жан насладился бы им в полной мере. А теперь он просто устремил взгляд к горизонту и зашагал вперед.

* * *

Жан уже выходил за околицу, когда из-за куста выскочил какой-то вихрь. Темный силуэт раскололся на две части. Верхняя закаркала и захлопала крыльями, нижняя – запрыгала и начала чесаться.

– Кар-кар! – заорал Фуггер, повторяя крики Демона. – Что примерно значит: «Что было в деревне? Ты принес нам еды? Куда нам надо и когда мы добудем руку-руку-руку?»

Жан стремительно выбросил руку и схватил Фуггера за горло. Он держал смотрителя виселицы несколько секунд, пока тот продолжал трястись и кудахтать. Наконец крики стихли. Тогда Жан медленно разжал пальцы, но руки не убрал.

– Никогда, – тихо проговорил он, – никогда больше не болтай об этом вслух.

Бессильно обвисший Фуггер кивнул.

– Мы с Демоном будем молчать. Мы ни разу не скажем о руке.

– Рука, рука! – закаркал ворон, кружась у них над головой.

– Клянусь грязнозадыми святыми! – заорал Жан, наклоняясь за камнем, чтобы бросить его в ворона, который спокойно перелетел над ним. – Что ты наделал?

– Ну, тебя так долго не было! – Фуггер говорил обвиняющим тоном. – Нам надо было о чем-то говорить!

– Господи помилуй! – в сердцах бросил палач и зашагал по дороге.

Он не оглядывался. В этом не было нужды. Теплый ветер, дувший из долины, нес с собой характерный запах смотрителя виселицы. Под горячим солнцем вонь становилась все гуще и ядренее. И мысль о том, что в обществе Фуггера не удастся пройти незамеченным, не поднимала Жану настроения. Обоняние заблаговременно предупредит всех встречных о приближении чего-то протухшего, так что к их появлению дубинки и камни уже будут наготове. Если Жан намерен сдержать данное Фуггеру слово (а он не считал возможным нарушать свои клятвы), то необходимо найти способ продвигаться дальше мирно.

Примерно через полчаса после выхода из деревни Жан не выдержал. Он неожиданно свернул с дороги и спустился к речке, вдоль которой они шли. Она чуть расширилась, образовав омут, затененный тремя ивами и окруженный душистыми кустами розмарина, в которые палач с облегчением уткнулся, растирая колючие, резко пахнущие листья. Наклоняясь, чтобы зачерпнуть пригоршню воды, он услышал приближение вихря, а потом вонь ударила ему в ноздри. Когда Фуггер принялся по-собачьи лакать воду, Жан встал, сделал шаг в сторону и пнул его сапогом прямо в зад.

Фуггер упал в воду, вынырнул, отфыркнулся и жалобно взвыл:

– Я тону, тону! Какой холод, все кости стынут! Дай мне выйти!

Жан встал на берегу и обнажил меч.

– Ты не выйдешь, пока не смоешь с себя эту вонь.

– Нет! – завопил Фуггер. – Я тону!

– Плевать, – ответил Жан.

Когда Фуггер попытался выползти на берег, Жан разрезал мечом мешковатые лохмотья, и в воде забилось голое почерневшее существо. Потом Жан ударил его по ляжке мечом шхашмя, снова заставив рухнуть в воду. В следующую секунду туда упали две большие ветки розмарина, которые Жан быстро срезал с кустов.

– Соскребай ими с себя всю грязь. А потом возьми глины со дна. Хорошенько разотри себя ею, особенно волосы.

Сам он в детстве мылся именно так.

– Я умру от холода.

– Умрешь, если не начнешь двигаться.

Дрожа, дергаясь и протяжно стеная, Фуггер принялся мыться, сначала довольно вяло. Но когда с него начали слезать слои грязи и вода вокруг замутилась, он замолчал и начал усерднее работать ветками розмарина. Потом снова начал издавать звуки, и Жан разобрал какую-то мелодию. Фуггер перешел на новое место, где вода оставалась чистой. Когда Жан решил, что его спутник отмылся достаточно хорошо, он позволил тому выбраться на берег и дал полученный на постоялом дворе плащ. Усадив своего трясущегося товарища на камень, Жан осведомился:

– А теперь, когда мсье отмылся, может, сменим ему прическу?

Не дожидаясь ответа, он принялся стричь голову несчастного большими ножницами. Клочья, колтуны и свалявшиеся пряди полетели на землю: Жан остриг голову почти наголо, потому что иначе от таких зарослей избавиться было невозможно. После этого он принялся за бороду, срезав ее до модной среди солдат длины.

Закончив, он отступил назад, чтобы посмотреть на результат.

Перед ним сидел очень испуганный молодой человек с высоким лбом, обрамленным ежиком волос – они оказались рыжеватыми, – и с рыжей бородой, которая сужалась под подбородком. Острые черты голодного лица; довольно заметные скулы, длинный узкий нос и пронзительные голубые глаза, которые нервно метались из стороны в сторону.

– Что ты со мной сделал? – вскрикнул Фуггер.

– Посмотри сам.

Жан указал ему на воду.

Осторожно, словно опасаясь нового толчка сзади, Фуггер наклонился, быстро взглянул на свое отражение, а потом надолго отвел глаза. Когда же он посмотрел на себя снова, то стал водить пальцами по лицу вверх и вниз, словно изучая его. Затем замер и просто стал смотреть на себя, пытаясь сделать вид, что больше ничего не происходит. Заметив, что из его глаз течет вода, капая в омут, Жан отвернулся и принялся запаковывать свои парикмахерские принадлежности.

– Спасибо, – проговорил наконец Фуггер. – Я думал, этот человек ушел навсегда. Видишь ли, его душу отняли вместе с… – Он поднял культю и показал ее Жану. – А теперь он вернулся.

И он заплакал по-настоящему, даже не пытаясь прятать слезы. Жан отошел в сторону, сел и стал ждать. Хотя времени у него не было, он знал, что некоторым людям, пережившим глубокое безумие после сражения или разграбления города, просто необходимо бывает вот так повыть. Один раз он и сам это делал – в горящей церкви в Тоскане, целую жизнь тому назад. И сделать ничего нельзя, можно только ждать – как тогда кто-то ждал его самого.

Наконец он заметил, что Фуггер дрожит уже не от рыданий, а от холода, и пошел за своим мешком.

– Держи. – Он бросил ему одежду немецкого солдата.

– Это мне?

Вопрос прозвучал изумленно, руки несколько раз ощупали материю со всех сторон.

– Он, наверное, немного великоват и ярок, – сказал Жан, – но качество хорошее. Видно, жилось этому типу неплохо.

Фуггер просунул голову в ворот шерстяной рубахи, потом нашел рукава. Жан выбрал ему самый маленький костюм, который все равно оказался огромным. Мешковатые штаны стянули в поясе веревкой. В носки тяжелых сапог пришлось запихнуть по несколько горстей травы. Рукава черно-алого камзола закатали, а наброшенный сверху плащ прикрыл все странности, отчасти скрадывая пестроту наряда.

– Недурно, – сказал Жан, глядя, как Фуггер обходит вокруг него. – И запах стал получше. Хотя и отдает немецким потом.

– Ну, тогда я к нему прибавлю и свой, – тихо отозвался Фуггер. – Потому что я тоже немец.

– Немец, а? Откуда?

– Из Мюнстера.

– А когда мы… э-э… вели переговоры у виселицы, почему ты не сказал, что ты – сын банкира?

– Я сказал.

Жан почесал в затылке.

– Я не люблю задавать вопросы и не лезу в чужие дела, – вымолвил наконец он. – Но скажи мне, ради усохших яиц доминиканца, как это немецкий банкир стал присматривать за виселицей во Франции?

Фуггер рассмеялся. Он чувствовал себя при этом довольно странно, пока не понял, что смеется просто от удовольствия.

– Вы очень странно ругаетесь, мсье.

– Наверное, я побывал в армиях слишком многих стран, мсье Фуггер.

Со смехом вернулось еще одно чувство, и Фуггер протянул Жану здоровую руку.

– Фуггер, содержавший виселицу во Франции? – произнес он. – Это долгая история. И странная.

– Вот и хорошо. – Жан встал. – Чем длиннее и необычнее она будет, тем лучше, потому что нам предстоит идти всю ночь. К рассвету нам надо быть в Туре.

С этими словами он положил себе на плечо меч и мешок и направился обратно к дороге.

Секунду Фуггер стоял один на берегу речки, а потом вдруг наклонился, поднял несколько спутанных прядей волос, пропустил их между пальцами, а потом бросил в быструю речку. И когда последние следы его недавней жизни унеслись прочь, завихрившись у затора из тростника, а потом нырнув под него, он пробормотал:

– И омой мои грехи.

Он повернулся и поспешил следом за французом.

Глава 6. ОРГИИ И ТОПОРЫ

Джанкарло Чибо, архиепископ Сиенский, наслаждался тем гостеприимством, которое могла предложить ему Церковь в Туре. Кстати, для маленького провинциального городка оно оказалось весьма недурным. Турский епископ понимал, что расположение такого влиятельного церковника, как Чибо, поможет ему получить недавно освободившуюся епархию Орлеана. Вот почему он приложил немало усилий к тому, чтобы его благородный гость был доволен приемом.

Оргия хотя и не поднималась до римских высот, была тем не менее высокого качества. Любовница епископа позаботилась обо всем, начиная с изысканного пира – жареных лебедей, снова одетых в собственные перья, целого медведя, запеченного в собственной шкуре и сжимавшего в лапах дикого кабана, у которого из пасти торчал молочный поросенок, – и кончая послеобеденными развлечениями. Несколько самых шикарных проституток города (в число которых раньше входила и вышеупомянутая любовница) вместе с отрядом дворцовых стражников разыграли библейскую историю Содома и Гоморры (с особым упором на Содом). Развязка наступила, когда сама любовница в роли жены Лота покрылась «солью», которая оказалась сахарной глазурью. Глазурь тут же принялись слизывать два мускулистых солдата, одетых сатанинскими сатирами, с раздвоенными копытами и рогами, которые затем одновременно совокупились с нею, продемонстрировав, как на самом деле наказывают тех, кто оглядывается назад.

Архиепископа пригласили присоединиться к действу в любой момент, но поскольку он не любил ни в чем быть вторым, ему предоставили трех девственниц, одетых послушницами. Он понимал, что те не девственницы и не монашки, поскольку они орудовали своими плетями весьма умело, причиняя ему боль нужной интенсивности, но не рассекая кожу до крови. Однако выглядели они достаточно молодо и вполне убедительно кричали, когда он поочередно «лишал их невинности». Под рясами они тоже были в сахарной глазури.

В целом – весьма приятная ночь. Особенно после того, что ему пришлось претерпеть, чтобы добиться успеха. Ему слишком долго пришлось оставаться переодетым – князей Римской Церкви в Англии, мягко говоря, недолюбливали. А потом еще целую неделю тащиться по Франции за этим проклятым палачом! Из-за ночлегов на блохастых постоялых дворах и в лагерях, разбитых под открытым небом при дороге, у него заметно усилился кашель.

И все же то, что лежало теперь в его седельной сумке, служило достойным оправданием всех трудностей и лишений. Рука Анны Болейн, столь хорошо узнаваемая шестипалая рука – мощное средство, позволяющее властвовать умами. Чибо разбирался в силе таких символов, хотя сам в их реальность не верил. Как часто он насмехался над легковерными дураками, которых подчинял своей воле с помощью целительного прикосновения плаща святого Иоанна или наложения бедренной кости святой Агнессы! Доверие к символу определяло все, трогательная детская вера часто оказывалась действенной. Но он-то понимал, что результат определяет именно вера, а не побитая молью ткань или рассыпающаяся в прах кость. Вот что давало ему возможность управлять людьми.

Поэтому-то он и отправился на холодный мокрый остров – в Британию. Когда Чибо услышал, что скоро будет казнена Анна, он припомнил все странные сплетни, которые ходили о королеве. И не в последнюю очередь – о ее шестипалой руке и о том, как эта рука потрясла Святую Церковь, заставив доброго католического монарха Генриха отвернуться от религии отцов. Джанкарло Чибо знал, что, если получит эту руку и забальзамирует ее или даже сохранит в качестве скелета, она станет куда более мощным оружием, чем те поддельные реликвии, которыми наводнена Европа.

«Однако я, как архиепископ, должен бы иметь больше веры. Ведь как только я заполучил эту руку, я действительно стал меньше кашлять!»

От этой абсурдной мысли он расхохотался. И человек, терпеливо дожидавшийся в дальнем конце комнаты, воспринял это как сигнал – как приказ приблизиться. Наблюдая за немцем, Чибо подумал:

«Генрих фон Золинген верит в силу ее руки. Он верит всему, потому что только безусловная вера может оправдать его ужасающую потребность калечить и убивать».

Чибо улыбнулся. Он давно обнаружил, что склонность этого человека к насилию была великолепным оружием. Архиепископ соответствующим образом распорядился ею. Достаточно было заставить Генриха поверить, что все его грехи смываются его службой, его верностью представителю Христа на земле – то есть ему самому, архиепископу Сиенскому, – что бы этот представитель от него ни потребовал. И архиепископ был доволен тем, что может дать своему человеку такие впечатляющие возможности для преступления и искупления.

«Но сам он? До чего скучен! – думал архиепископ. – Стоит, старательно отводя глаза. Генрих фон Золинген даже перестал одеваться, как наемник. Его черные строгие одежды и коротко остриженные светлые волосы делают его похожим на священника».

Однако неровный розовый шрам, пролегший от правой брови почти до самой челюсти, не слишком подходил священнику. Память Чибо сохранила картины, на которых Генрих держал в руке оружие. Самая последняя – когда капитан уничтожил свидетелей, своих бывших солдат. Это прошло не так эффектно, как хотелось бы архиепископу: пьяным дурням просто перерезали горло. Но Чибо всегда полагал, что смерть – наилучшая прелюдия к оргии.

– Боль и удовольствие, да, Генрих?

Генрих фон Золинген продолжал смотреть поверх голов своего господина и облепивших его обнаженных шлюх. Баварец сопровождал этого человека уже восемь лет и совершал для него самые чудовищные деяния. Как верный сын Церкви он считал своим долгом борьбу с протестантской ересью. «Но почему, – подумал Генрих уже в тысячный раз, – Мать Церковь допускает, чтобы ее защищали подобные люди?»

Это всегда ставило его в тупик – контраст между плотью и верой. Святой бунтовщик Лютер (который хотя бы был добропорядочным немцем) в этом отношении совершенно прав. Рим неимоверно развращен. Но нельзя изменить Церкви, снова сказал он себе. Генрих знал, что его господину известны его чувства. Вот что давало выродку власть над ним. И немцу это претило.

– Мне подготовить наш отъезд на рассвете?

– На рассвете? Какая отвратительная мысль! До него остались считанные часы. А мои кошечки не дали мне отдохнуть.

Одна из кошечек подняла руку и царапнула ногтем по голой ляжке архиепископа. Генрих поспешно отвел взгляд.

– Но милорд высказывал пожелание ехать быстро. Наш… талисман ждут в Риме.

– Ждут. Но не вчера и не завтра. Если мы сядем на корабль, ожидающий нас в Тулоне, то попадем туда через десять дней. Этого достаточно. И потом, епископ, мой новый друг, – тут Джанкарло Чибо махнул рукой в сторону голого зада, видневшегося между парой засахаренных ляжек, – попросил, чтобы я присутствовал при казни, которая состоится завтра вечером. То есть я хотел сказать – сегодня. Будут сожжены шестеро еретиков-ткачей, а в завершение действа еретику-графу отрубят голову. Кто бы мог подумать, что католический властитель вот так отвернется от своей Матери Церкви?

– Жирный Генрих Английский отвернулся.

– Вот именно, мой осведомленный друг. Таких Генрихов больше быть не должно. Так что мое присутствие играет важную роль. Рим открыто заявляет о своей позиции. Если, конечно… – Чибо поманил к себе Генриха, и офицер неохотно наклонился. Шепотом архиепископ добавил: – Прошлым вечером во время пира я получил очень интересное послание от соперника хозяина этого дома. Епископ Анжерский тоже претендует на орлеанскую епархию. Он считает, что я могу на это повлиять. Утром отправишься к нему. Узнай, что он мне предлагает.

– Да, милорд.

– Можешь уходить. Иди-иди, я хочу еще немного поразвлечься. Или, может, ты решил посмотреть и поучиться?

– Я пойду в храм, милорд, и помолюсь о своих грехах.

– Хорошая мысль. – Архиепископ несильно лягал своих кошечек, чтобы те просыпались. – Помолись и обо мне.

* * *

Если архиепископ Сиенский благодушествовал, то епископ Тура несколько часов спустя испытывал совершенно противоположное чувство. Пока все шло по плану, и оргия имела большой успех. Но теперь его оторвали от развлечений, чтобы сообщить о том, что главный момент празднества оказался под вопросом.

– Как это? Не мог он умереть! Он же мой палач! – взревел епископ, позабыв о здравом смысле. Голова у него болела так, словно по ней колотили кузнечным молотом. – Как он умер?

Его эконом, Марсель, пожал плечами.

– Похоже, он запнулся о собственный меч, милорд. Он хотел поссать в окно.

– Как он посмел? – завопил епископ. – Вели его немедленно выпороть!

– Да, милорд, – испуганно отозвался Марсель. – Э-э… он умер.

– А мне наплевать! Своей небрежностью он поставил меня в очень неловкое положение. Казнь должна состояться сегодня.

– Я мог бы обратиться к епископу Анжерскому…

– Идиот! – Епископ закатил своему эконому оплеуху. – Это за такие советы я тебе плачу? Епископ Анжера хочет заполучить Орлеан себе! Он явится со своим палачом и отберет у меня мой триумф! Нет, изволь подобрать кого-нибудь в Туре.

– Здесь?

– Да. Среди этого сброда из отставных солдат должен найтись палач! Они все – наемники. Даже не французы. Найди палача.

– Ваше преосвященство, – с опаской проговорил Марсель, осторожно отступая подальше, – не думаю, чтобы нам удалось так быстро отыскать умелого мечника.

– Мне наплевать! – заорал епископ, и лицо его цветом стало похоже на митру. – Плевать, чем он его обезглавит, мечом, топором или портновскими ножницами! Добудь мне того, кто это сделает!

С этими словами епископ сжал руками голову и повалился на кровать. Он не привык впадать в панику. За него это должны делать другие.

* * *

К утру, когда Жан и Фуггер пришли в Тур, весь город гудел. У дверей кафедрального собора все время сменялись люди, чтобы прочитать вывешенное там объявление.

– «В связи с неожиданной и внезапной кончиной… – быстро читал Фуггер. – Обращаться только людям достойным и с опытом». Это ведь о тебе, правда?

– Да, – согласился Жан. – Но я не думал так скоро снова вернуться к моей профессии. Если вообще к ней возвращаться. – Он посмотрел на молодого немца. – Я подумывал стать цирюльником.

– В любом случае, – проворчал Фуггер, потирая свою остриженную голову, – ты кого-нибудь кромсаешь.

Жан рассмеялся и снова повернулся к объявлению:

– Погоди-ка! А это что?

Он указал на слова, нацарапанные в самом низу листка.

Он читал хуже своего спутника, и к тому времени, когда разбирал последнее слово, Фуггер уже нетерпеливо прыгал с ноги на ногу и что-то мычал. Под взглядом Жана он тут же замер.

– Понял! Я привлекаю к нам внимание. Но ты только подумай: он здесь, он здесь! Тут так и написано: «В присутствии его высокопреосвященства архиепископа Сиенского».

– Я умею читать.

Жан повернулся и зашагал по проулку, проходившему слева от собора, углубляясь в вонючее, потеющее, многолюдное сердце Тура, каким оно бывало в праздники. Фуггер двигался за ним по пятам, с вороном на плече. Проулок был таким узким, а дома по обе стороны от него были построены с такими уступами, что почти смыкались двумя этажами выше, так что птица не имела возможности лететь.

– Мы его догнали. Здесь то, что мы ищем. Мы можем получить ее обратно! – возбужденно прошептал Фуггер.

– Неужели? И как ты предлагаешь это сделать?

Фуггер схватил его за руку и затащил в какую-то нишу.

– У меня есть план. Мой утонченный и образованный ум поработал над этой проблемой и мгновенно дал ответ. Да, да! Это – великолепная возможность! Ты вызовешься стать палачом. Ты, в маске и с оружием, будешь стоять рядом с архиепископом.

– Фуггер, ты хочешь, чтобы я украл руку на глазах тысячи зрителей?

– А почему бы и нет? – Бегающие глазки Фуггера наконец остановились на Жане. – Ты ведь уже сделал это однажды!

На второй золотой из виселичной кружки они купили право воспользоваться соломенным тюфяком (днем он пустовал), по куску хлеба и мяса, немного кислого пива и даже получили несколько мелких монеток сдачи. Быстро проглотив свою долю, Жан сразу же улегся и попытался заснуть. Фуггер, наслаждаясь тем, что его разум работает относительно нормально, был полон решимости делиться результатами его работы. Он сел, изливая непрерывный поток слов.

– Нам нужен отвлекающий маневр. Ну, этим займусь я – мы с Демоном. На секунду мы отвлечем внимание от плахи… ой, прости – я знаю, что ты не пользуешься плахой… ну, от сцены. А ты тем временем притиснешь этого сатанинского червяка к стенке и заставишь отдать руку. Или даже лучше – пожар. Небольшой такой пожар, пусть поблизости загорятся какие-нибудь тюки. Пожар обязательно переполошит город – это ведь опасная штука. Я присутствовал на том огромном, когда половина Базеля сгорела. Да, пожар их отвлечет, ты приставишь меч к горлу его высокопреосвященства и…

– Клянусь бахромой на мошонке Сулеймана, ты заткнешься? – взревел Жан. – Мне нужно отдохнуть. У меня от усталости голова не работает. – Он перевернулся на бок. – Когда им нужны добровольцы в палачи?

– В три часа, у скотобойни. Казнь состоится в девять на главной площади.

– Значит, разбудишь меня в два. А пока, ради слез Мадонны, помолчи, – сказал Жан, закрывая глаза.

Фуггер некоторое время наблюдал за ним. При этом он дергался и чесался: его тело было таким же беспокойным, как и его мысли. Он не мог заснуть: ему казалось, что он проспал уже тысячу лет. А теперь нужно сказать так много, поделиться столькими планами! И больше всего ему хотелось участвовать в этом благородном приключений, приносить пользу, а не быть обузой, которую приходится таскать за собой. Он обязан сделать для этого цирюльника-варвара хотя бы такую малость.

И в эту минуту палач приоткрыл один глаз.

– Если хочешь сделать что-то полезное, пойди и узнай, что стало с мечом умершего палача.

* * *

Всего в двадцати шагах от того места, где захрапел Жан, лежал еще один палач – но этот отказался от надежды заснуть: его мысли заполняли картины, которые Анжелика принесла из епископского дворца, где исполняла роль одной из обитательниц Содома. В эту дождливую ночь он ждал ее у дворца, чтобы на рассвете проводить домой. И теперь она спала рядом с ним, а он лежал без сна. Его рука у нее под головой начала затекать, и он попытался вообразить какие-нибудь другие сцены, не такие дразнящие. Безуспешно.

Снизу, с улицы, донесся крик. Там началась ссора, слышались божба, звуки ударов. Осторожно выбравшись из постели, Хакон подошел к окну и пригнулся, всматриваясь в сумрак. Сквозь почти сомкнувшиеся крыши пробивалось достаточно света, чтобы в толстом грязном стекле возникло кривое отражение: очертания вьющейся бороды, густых русых волос, стянутых сзади, на шее, заколкой. Посадка головы, сильные очертания носа, бровей и лба – все это неизбежно напомнило ему отца. На долю секунды он закрыл глаза – и почти смог услышать его голос, рассказывающий саги о героях и древних богах. Маленький Хакон слушал, сидя на полу и прислонившись спиной к ножкам огромного дубового стула. Он изо всех сил старался запомнить эти повести. Мощный голос отца заставлял вибрировать дерево, и эта дрожь передавалась сердцу мальчика. Хакон копил слова саг на тот предсказанный ему день, когда он повторит их своему сыну. Но этот день так и не настал.

Позади него раздался стон, а потом – тихий смешок. Хакон полуобернулся, и отражение обернулось вместе с ним. Его отец исчез, сменившись сатиром, слизывающим сахар с мясистых губ. Сатиром – и в то же время им самим, мужчиной, который теперь жил на деньги тех, кого облизывали.

– Кровь Одина! – прошептал Хакон. Он больше не смеет произносить свою правду вслух.

А в этом городе погибнут люди, которые сделали именно это. Назвали во всеуслышание имя своего Бога. Люди, которые оказались смелее нынешнего Хакона.

Он вышел во вторую из убогих комнатенок, которые он делил с Анжеликой. Там, в логове из старых ящиков, погруженный в сон об охоте, гончий пес Фенрир рычал и дергался всем своим длинным серо-белым телом. Пес был единственным верным спутником Хакона: они не расставались с того дня, когда пять лет назад на разграбленной ферме во Фландрии Хакон подобрал тихо скулившего щенка, еще слепого. Он был результатом скрещения волков и их быстроногих преследователей, но, как и его хозяин, в городском безделье начал толстеть.

Хакон нагнулся, чтобы почесать за крупными ушами. Фенрир застучал хвостом по деревянному полу, а его необычные квадратные волчьи глаза заблестели от удовольствия. Протянув руки через пса, Хакон принялся копаться в обломках своей прежней жизни: в одежде, сумках и безделушках, которые скопились у него за долгие годы службы наемным солдатом. Где-то глубоко в них было зарыто его наследие. Пусть рассказы отца и позабылись – от него осталось хотя бы это.

Хакон услышал знакомый стук костей, спрятанных в глубине глубокого мешка, и извлек оттуда потрепанный кошель из коричневой шерсти. Его горловина была заткнута поблекшей льняной тряпицей, которая раньше была зеленой. Он вытащил ее и расстелил на полу между псом и собой, а потом высыпал на нее содержимое мешочка.

Камней с рунами было двадцать четыре. Каждый диск имел форму и размер кружка, получающегося при соединении большого пальца и указательного. Когда его отец вместо желанного кита убил нарвала, он увидел в этом знамение, посланное самим Одином, и на костяшках, сделанных из бивня нарвала, вырезал руны Одина. Хакон наблюдал за тем, как отец день за днем проводит, вырезая и полируя кости. Потом тот долго размышлял и постился – и наконец схватил свой самый тонкий резец и нанес на кость очертания рун. Красящий состав он уже приготовил, смешав собственную кровь, несколько видов глины и ржавчину. Свежевырезанные знаки впитали в себя красную краску, которая до сих пор не потеряла яркости.

Медленно переворачивая кости так, чтобы каждая повернулась вверх растрескавшейся и пожелтевшей оборотной стороной, Хакон постарался обрести покой, который нужен для того, чтобы руны не просто показали ему свои лица, но и поговорили с ним. Когда-то он обладал этим даром, как прежде – его отец, а до того – дед. Однако он опасался, что потерял и это умение, как и дар плести рассказы. Навыки уходили из-за того, что он ими не пользовался, из-за того, что он порвал связь с землей, откуда пришел.

Обратившись с краткой молитвой к Одину, он сосредоточил мысли на своем вопросе, прогнав все посторонние мысли. Вопрос был только один: удастся ли ему убежать из этого мира, к которому он успел привыкнуть, и вернуться к жизни, где создают и рассказывают саги? Он начал передвигать руны, и постукивание кости о кость и костей о пол наполнило его слух, а глаза заволокло их краснотой, которая поднялась, подобно туману.

Его рука уверенно потянулась к одной кости, внешне ничем не отличавшейся от остальных. И в то же время она была иной. Он взял ее и отложил в сторону, а потом снова вернулся к разложенным на тряпице, пока рядом с первой выбранной не оказалась еще одна, и еще. Хакон как будто покинул жалкую комнатенку, ушел из настоящего в прошлое и будущее; его вера объединяла прошлое и будущее – в этой религии они были единым временем. Время, которое было, и время, которое настает.

Он перевернул первую руну – «фе». Она обозначает скот, усилия, затраченные в надежде на нескорое вознаграждение, противодействие, которое удается преодолеть, если приготовиться и быть наготове. Однажды он уже видел ее – ровно через четыре года после убийства отца, в тот день, когда он впервые взял в руки его наследие, эти кости с рунами. Хакону только исполнилось четырнадцать, и он набирался сил, скрываясь от убийцы отца среди своих родичей-дровосеков. И на острие топора он видел отражение грядущей мести.

Второй руной стала «ур», дикий бык – зверь, которого должен убить мальчик, становящийся мужчиной. Она означала принесенную жертву – отринутое детство, отказ от многого из того, что казалось хорошим и надежным. Это была руна прощания. Следовало нечто убить, и, увидев «ур», четырнадцатилетний мальчик потянулся к еще одному наследию отца, топору.

Третьей руной оказалась «хагалл»: град, падающий на землю непонятно откуда, внезапные разрушения. Эта же руна заставила его уйти, не попрощавшись, с рунами у пояса и топором в руке. Ночью он пересек пустоши Харейд и оказался возле отцовского дома, возле отцовской постели, в которой спал убийца, присвоивший и то и другое. Мальчик поднял топор, нанес удар – жертва была принесена. Мужчиной он вышел из дома и направился в гавань, сделав первый шаг, который в конце концов привел его на путь наемника.

Когда красный туман рассеялся, Хакон посмотрел на три символа, не удивляясь тому, что они оказались теми же самыми, что мстительно отправили его в ночь за четырнадцать лет до этого. С тех пор он миновал немало перекрестков, выбирая путь направо или налево, вперед или назад. Дорогу назад избрала его любовница Анжелика: по окончании войны она решила вернуться в свой родной город

Тур. И сделанные им выборы закончились здесь, на дороге, которая вела в никуда.

И в то же время руны снова нашептывали ему о выборе, о шансе – если только он сможет его увидеть. Позади осталось чувство, что все важное в жизни достигнуто с помощью одного точного удара топором, нанесенного почти полжизни тому назад. Чтобы снова отправиться в путь, Хакону требовалась лишь его воля. Нужно только заставить ноги снова шагать вперед. Только это – и, возможно, несколько монет, которые помогали бы ему в пути.

А потом с улицы донесся голос, заставивший его прислушаться. Один из людей епископа, остановившись перед домом Хакона там, где проулок становился чуть шире, объявлял о том, что человек, умеющий работать топором, получит в уплату золотые.

Глава 7. КРЫЛАТАЯ СМЕРТЬ

Как только пробило два, Фуггер ткнул Жана в грудь чем-то твердым. Француз с ворчаньем открыл глаза – и увидел, что у него на груди лежит меч палача.

– Как, во имя… – кашляя, вопросил Жан, но Фуггер уже начал рассказ, бестолково мечась по комнате.

– И вот мы с Демоном полетели по улице, – начал он. – По той, на которой, как мне сказали, жил покойный палач, и видим у одной двери толпу. «Не пущу! – кричит толстуха, заслоняя вход. – Все его жалкие пожитки – мои, за те полгода, что он провел под моей крышей!» – «Но он должен мне за три бочонка пива!» – кричит один человек. «А мне задолжал за армейский хлеб!» – говорит другой. «А мне он не заплатил за те дни, что я провела на спине! – вопит худая женщина и выталкивает вперед двух оборвышей. – И эти крошки тоже его. Он обещал купить им одежду на те деньги, которые получит, срубив графу голову!» Тут в толпе начали злобно кричать: они поддерживали то одного претендента, то другого. Но толстуха не желала отходить от двери. А тем временем Демон… да, да, выходи вперед, дорогой, и кланяйся… Демон взлетел и закаркал. Я поднимаю голову и смотрю – а он сидит на подъемной балке под верхним окном. А напротив – тоже балка, и дома стоят так близко, что из них получается, можно сказать, мост. Лавочник глазеет на свару, так что я моментально проскальзываю у него за спиной, прохожу через лавку, поднимаюсь по лестнице в комнату, которая выходит на улицу, открываю окно – и перехожу прямо над головами спорщиков в жилище Жирной госпожи.

С этими словами Фуггер, сопровождавший свой рассказ пантомимой, перепрыгнул через воображаемый мостик у окна и упал в комнату.

– В комнате нет ничего, ради чего стоило бы ссориться, но я там не задерживаюсь. Меч лежит прямо на подоконнике, так что я его хватаю, пробираюсь обратно по блокам, спускаюсь по лестнице и проталкиваюсь через толпу как раз в тот момент, когда бабенки вцепляются друг другу в волосы.

Жан вынул оружие из ножен. Меч оказался чуть тяжелее его собственного, немного длиннее и не такой тонкой работы. Но ему приходилось использовать оружие и похуже, намного хуже.

– Фуггер, – объявил он, – ты – молодец!

– И Демон тоже! – засмеялся Фуггер.

– И Демон тоже, – согласился Жан.

При упоминании своего имени птица, перебиравшая себе перышки, подняла голову и прокаркала:

– Рука! Рука!

Жан напрягся, но почти сразу же мрачно улыбнулся.

– Дойдет дело и до нее, – сказал он. – Но сначала нам надо разыскать ту скотобойню.

* * *

Получив приказ найти замену палачу в такой короткий срок, эконом епископа, Марсель, впал в панику. Его любовник, Жак, называл это его состояние «серым смерчем». Устраивать оргии – это одно. Марсель наслаждался всеми мелочами живых картин, поисками идеально подходящих друг к другу тел. Годы странствий с актерами Пуатье привили ему вкус к зрелищам и умение создавать удивительные эффекты: это он придумал сахарную глазурь для жены Лота. Но соприкасаться с реальностью в виде убийц и головорезов, которые откликнутся на призыв исполнить обязанности палача… Да, такое растерзало бы нервы и не столь чуткому человеку. Особенно когда от этого зависело так много. Если финал предложенных епископом развлечений будет удачным и приведет к тому, что его господина назначат на орлеанскую епархию, Марсель не сомневался в том, что и его собственное повышение будет гарантировано.

Именно Жак, грубоватый парнишка, носивший на себе печать улицы, предложил устроить соревнование. Так можно будет испытать умение палачей и заодно заработать лишние деньги на зрелище. Одному его кузену (у Жака всегда находились кузены) принадлежит скотобойня на окраине. Это удобно обнесенный забором двор. Со зрителей можно брать по несколько монет с головы да еще потребовать долю с торговцев пивом и жареной требухой, которые обязательно туда явятся.

Марсель решил поручить неприятные детали своему юному дружку. Однако зрелищем будет распоряжаться он сам. Он выступал во множестве мелких городков и знает, что нужно толпе. Насилие, причем как можно более зверское, и смех. И он уже представлял себе, каким образом предоставить это публике.

* * *

Когда Жан, Фуггер и Демон явились на скотобойню, они обнаружили, что там в разгаре небольшой карнавал. Объявления на бумаге и из уст глашатаев привлекли не только претендентов и их сопровождающих, но и множество зрителей и тех, кто имел намерение их обслужить, развлечь или обокрасть: в толпе так и сновали глотатели огня, циркачи на ходулях, фокусники, карманники, шлюхи. Это было неплохой подготовкой к главному событию вечера.

Скотобойня состояла из нескольких загонов, соединенных по краю коридором, по которому гнали скот. Все это окружал круговой забор. На каждой его доске уже сидели уличные ребятишки, которые то и дело соскакивали вниз, чтобы проскользнуть между дымящими жаровнями продавцов мяса, бочонками продавцов пива и ногами подмастерьев и мастеровых, заплативших несколько су за то, чтобы войти в главные ворота.

Остановившись у ворот, Жан оглядел происходящее. За толпой оказался помост, на котором мужчина в пестрых чулках размахивал руками, обращаясь к бородатому великану. Перед ними расположилась группа мужчин в масках или самодельных капюшонах.

Маска и меч дали Жану право войти, и он протолкался к помосту.

– Имя? – спросил человечек в кружевной рубашке, жабо и брыжи которой выбивались из-под жакета у горла и живота, где падали на такой громадный гульфик, какого Жан еще никогда не видел.

«Чем больше гульфик…» – подумал Жан и ответил:

– Безымянный. Гастон.

– Вот как? – захихикал человечек. – Похоже, это у вас семейное ремесло. Эти двое – тоже Безымянные. – Он указал на двух мужчин в капюшонах. – Тебе тоже нужен топор?

– Нет, мсье. У меня оружие с собой.

Марсель подался вперед – и глаза у него округлились.

– Меч? И ты им владеешь?

– Увидим.

– Опыт был?

– Да, мне случалось им пользоваться.

– Можешь похвастаться какими-нибудь знаменитыми головами?

– Наверное, нет, мсье. В армии. То тут, то там.

– Понятно, – вздохнул Марсель, которому все это уже надоело. Палачи всегда вызывали у него скуку: они не умели поддерживать беседу. – Ну что ж, Безымянный Г., скоро ты получишь возможность продемонстрировать нам свои таланты. Жди с остальными.

Жан отошел, присоединившись к группе мужчин с закрытыми лицами, и изучающе посмотрел на своих соперников. Двое Безымянных что-то оживленно обсуждали, приподняв для этого капюшоны. Трое мужчин в масках молча смотрели перед собой. И только последний спокойно ответил на взгляд Жана. Он был огромный – в высоту и ширину – и явно обладал опытом. Его золотистая борода выбивалась из-под хорошо сшитой кожаной маски, утяжеленной внизу металлическими полосками и снабженной прорезями для ушей и ноздрей. Такая же была и у Жана.

Внимание Жана привлекли две вещи. В громадных руках незнакомца был топор, какого Жан еще никогда в жизни не видел. У этого топора было не привычное большое и тяжелое лезвие, а небольшой полумесяц, закрепленный на тонком топорище, туго обмотанном полосками красной кожи. Такой топор предназначен не для дерева или животных, но по тому, как великан его держал, Жан понял, что им пользовались регулярно. Второй странностью был громадный пес, в котором явно чувствовалась волчья кровь. Он спокойно, но настороженно сидел у ног хозяина, постоянно следя взглядом за толпой.

Топор, собака, великан. Все это вызвало в памяти одно слово: скандинав.

Хакон следил за движениями своего соперника с того момента, как тот у ворот надел свою маску. Он тоже отметил про себя качество маски, уверенность – и в первую очередь естественное положение ножен сбоку. И сразу же понял, кто станет его главным соперником.

Во время военных кампаний Хакон не раз видел, как пускают в ход меч палача. В умелых руках это прекрасный инструмент и настоящее оружие, но скандинав очень редко видел такой меч в умелых руках. Чаще приходилось наблюдать за тем, как кто-нибудь совершает промах и терпит неудачу: меч требовал хорошего глазомера и ощущения времени. Хакон был уверен: в захолустном Туре он не встретит ничего подобного.

И тем не менее Фенрир зарычал, когда меченосец сошел с помоста, а у Фенрира был хороший нюх на врагов. Так что Хакон твердо встретил взгляд незнакомца. Приподняв топор, он снова опустил его к земле. Победа, клиент и деньги клиента – все это скоро будет принадлежать ему. И тогда истории снова вернутся.

Труба возвестила начало турнира. Марсель, которого шум и вонь толпы с каждой секундой утомляли все сильнее, махнул рукой, давая знак Жаку выйти вперед.

– Узнайте! – зычно крикнул тот. – Его преосвященство святейший епископ Тура ищет сегодня человека, который был бы достоин занять место нашего достойнейшего покойного палача. – Тут все презрительно закричали и заулюлюкали. Перекрикивая шум, Жак продолжил: – И посему епископ повелел устроить этот священный турнир, чтобы найти нужного человека. Эти достойные соискатели, – тут он махнул в сторону дюжины претендентов, ожидавших у помоста, – продемонстрируют свои умения в нескольких испытаниях, и один из них еще до ужина получит главный приз – голову и кошелек графа де Шинона.

Последние слова были встречены новым взрывом криков – одобрительными возгласами из толпы и проклятьями тех многочисленных зрителей, которым нравился молодой и красивый граф. Эти люди считали, что им не доставит удовольствия наблюдать за казнью графа, пусть он даже и еретик.

Первое испытание заключалось в разрубании плодов. Дюжину дынь положили на чурбаки для забоя мелкой птицы. Каждый палач занял свое место, и все по очереди наносили удары.

До начала испытания в толпе делали ставки. Фуггер, пробравшийся на бойню сквозь узкую щель в заборе позади помоста, побился об заклад с братом одного из претендентов. Тот уверял, что топор его брата будет получше меча. Поскольку у Фуггера ничего не было, он и рискнул ничем и, назвав его двумя су, разбогател на эту сумму, как только Марсель взмахнул платком. Хотя первое испытание не было сложным, в нем отсеялась половина претендентов, которые то ли по неумению, то ли из-за волнения расплющили или искромсали свои дыни. Кроме Хакона и Жана цели добились еще четверо.

На втором круге мишени были живыми. Из загонов вывели шесть волов, которым продели цепи в кольцо в носу и связали задние ноги. Перепуганные шумом толпы животные дергались и рвались, так что испытание получалось достаточно сложным. Знатоки палаческого дела решили, что на эшафоте часто приходится иметь дело именно с движущимся объектом. На этот раз Фуггер получил выгодную ставку: пять су против его двух, поскольку спорщик был уверен в умении мясника, о профессии которого говорил окровавленный кожаный фартук. Чтобы добиться такой ставки, Фуггер заявил, что мясник будет делать то, чем занимается каждый день. Можно ли сомневаться в том, что он победит какого-то меченосца?

Но мясник проиграл. Животное следовало забить к тому моменту, как раздушенный платок Марселя упадет на помост. Неважно, сколько для этого потребуется сделать ударов, – главное, чтобы головы упали на доски. Их оказалось всего две. Два вола вырвались, возмущенными воплями протестуя против полученных ударов, еще у одного топор застрял в черепе, а мясник продолжал в остервенении рубить вола еще долгое время после того, как проигрыши были отданы.

Пока Жан обошелся всего двумя ударами меча. Ему показалось, что скандинаву пришлось сделать три удара топором, что было вполне понятно в отсутствие плахи, которая противодействовала бы силе удара. Как он и предвидел, соревноваться предстояло им двоим.

Жак снова крикнул:

– А теперь, дамы и господа, благодаря огромной доброте нашего любящего отца, епископа, мы получили особый подарок, который решит исход турнира. Он предоставил нам двух еретиков, которые должны были сегодня вечером умереть в очищающем пламени Господнем!

На помост вывели двух мужчин, которые были так же связаны и так же напуганы, как перед ними – животные. Толпа рванулась вперед, предвкушая возможность хорошенько рассмотреть то, что обычно происходило высоко над головами, на эшафоте. Они жадно наблюдали за тем, как голову более молодого еретика прижали к плахе, а седеющего мужчину заставили встать на колени перед меченосцем. Оба стучали зубами, продолжая читать молитвы.

Глядя на коленопреклоненную фигуру, Жан мысленно вернулся к месту недавней казни. К тому, что он там сделал и для чего. Толпа затаила дыхание, а он посмотрел в скрытые под маской глаза своего соперника и сказал:

– Победа за вами, мсье. Я не убиваю людей для развлечения толпы.

– И я тоже, – проворчал тот, отступая от плахи. Толпа разразилась криками. Некоторые одобрительно хлопали, другие – угрожали. Марсель гневно топнул ногой о доски. Зрелище, на которое он потратил столько трудов, хотят испортить! Успевший снять маску мясник в заляпанном воловьими мозгами фартуке метнулся вперед и объявил, что готов заняться обоими еретиками. А победившие палачи молча оперлись о свое оружие.

Несмотря на шум, Жан услышал рядом с собой тихий голос: это говорил приговоренный. Жану пришлось наклониться, чтобы разобрать слова.

– Мсье, – прошептал пожилой осужденный. По его лицу было видно, как с ним обращались в тюрьме. Его голос и манера держаться выдавали в нем человека, стоящего много выше того сброда, который требовал его крови. – Меня с сыном на глазах наших жен и родных должны были сжечь сегодня вечером, чтобы развлечь епископа и преподать урок народу. И все потому, что мы пожелали прочесть слова Господа на своем родном языке. А теперь Тот, Кто все видит, избрал вас, чтобы избавить нас от мучительной смерти, а наших близких – от страшного зрелища. Умоляю: даже если вы не разделяете нашу веру, проявите к нам милосердие.

Жан подошел к своему противнику.

– Иначе их сожгут. Он просит нас предотвратить это.

– Тогда другое дело, – проворчал Хакон и сразу же встал на колени, чтобы попросить прощения у плачущего паренька.

Напротив него Жан сделал то же самое.

– Благословляю вас за вашу доброту, мсье. И Господь благословит вас за это.

Потехи не получилось. Внимание толпы поглоти


Содержание:
 0  вы читаете: Французский палач : Крис Хамфрис  1  Глава 1. ВИСЕЛИЦА : Крис Хамфрис
 2  Глава 2. ФУГГЕР : Крис Хамфрис  3  Глава 3. КАЗНЬ : Крис Хамфрис
 4  Глава 4. РЕШЕНИЕ : Крис Хамфрис  5  Глава 5. ПОБЕДИТЕЛЬ ПОЛУЧАЕТ ВСЕ : Крис Хамфрис
 6  Глава 6. ОРГИИ И ТОПОРЫ : Крис Хамфрис  7  Глава 7. КРЫЛАТАЯ СМЕРТЬ : Крис Хамфрис
 8  Глава 8. МЕСТЬ ЕРЕТИКА : Крис Хамфрис  9  Глава 9. ЗАСАДА : Крис Хамфрис
 10  Глава 10. ОПАСНАЯ ГАВАНЬ : Крис Хамфрис  11  Часть вторая. СВЯЩЕННАЯ ВОЙНА : Крис Хамфрис
 12  Глава 2. КАЛЕЙДОСКОП : Крис Хамфрис  13  Глава 3. МОРСКОЕ СРАЖЕНИЕ : Крис Хамфрис
 14  Глава 4. ТЕМНИЦА : Крис Хамфрис  15  Глава 5. ЧЕРНАЯ МЕССА : Крис Хамфрис
 16  Глава 6. ЧУДЕСА : Крис Хамфрис  17  Глава 7. ПАЛИО : Крис Хамфрис
 18  Глава 8. ПОД СЕНЬЮ КОМЕТЫ : Крис Хамфрис  19  Глава 1. В МОРЕ СОМНЕНИЙ : Крис Хамфрис
 20  Глава 2. КАЛЕЙДОСКОП : Крис Хамфрис  21  Глава 3. МОРСКОЕ СРАЖЕНИЕ : Крис Хамфрис
 22  Глава 4. ТЕМНИЦА : Крис Хамфрис  23  Глава 5. ЧЕРНАЯ МЕССА : Крис Хамфрис
 24  Глава 6. ЧУДЕСА : Крис Хамфрис  25  Глава 7. ПАЛИО : Крис Хамфрис
 26  Глава 8. ПОД СЕНЬЮ КОМЕТЫ : Крис Хамфрис  27  Часть третья. РАСПЛАТА : Крис Хамфрис
 28  Глава 2. ОСАДА : Крис Хамфрис  29  Глава 3. МЮНСТЕР : Крис Хамфрис
 30  Глава 4. ПОЦЕЛУЙ ИУДЫ : Крис Хамфрис  31  Глава 5. СТАРЫЕ ВРАГИ : Крис Хамфрис
 32  Глава 6. ШТУРМ МЮНСТЕРА : Крис Хамфрис  33  Глава 7. ОТРЯД РАСПАДАЕТСЯ : Крис Хамфрис
 34  Глава 8. САЛОМЕЯ : Крис Хамфрис  35  Глава 9. ЦЕЛИТЕЛЬНИЦА : Крис Хамфрис
 36  Глава 10. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ : Крис Хамфрис  37  Глава 11. РАСПЛАТА : Крис Хамфрис
 38  Глава 1. АДСКИЙ ОГОНЬ : Крис Хамфрис  39  Глава 2. ОСАДА : Крис Хамфрис
 40  Глава 3. МЮНСТЕР : Крис Хамфрис  41  Глава 4. ПОЦЕЛУЙ ИУДЫ : Крис Хамфрис
 42  Глава 5. СТАРЫЕ ВРАГИ : Крис Хамфрис  43  Глава 6. ШТУРМ МЮНСТЕРА : Крис Хамфрис
 44  Глава 7. ОТРЯД РАСПАДАЕТСЯ : Крис Хамфрис  45  Глава 8. САЛОМЕЯ : Крис Хамфрис
 46  Глава 9. ЦЕЛИТЕЛЬНИЦА : Крис Хамфрис  47  Глава 10. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ : Крис Хамфрис
 48  Глава 11. РАСПЛАТА : Крис Хамфрис  49  Эпилог : Крис Хамфрис
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap