Приключения : Исторические приключения : продолжение 1 : Э Хайне

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2

вы читаете книгу




ОЖЕРЕЛЬЕ ГОЛУБКИ


РАЙСКИЙ САД АССАСИНОВ



В долинах Даилам

Находят по весне

Мертвых голубей,

Белых, как снег.

Они убивают

Друг друга из любви.

На горле у них

Рубиновая цепь –

То капли жаркой крови.

Таuqal-hamama,

Ожерельеголубки.


МИССИЯ


NON NOBIS DOMINE, NON NOBIS

SED NOMINITUO DA GLORIAM

(He нам, Господи, не нам,

но имени Твоему дана слава)

Девиз храмовников


Будто бобровая хатка, лежала посередине реки крепость Кельтеге. Поросшие мхом стены насквозь пропитались влагой. Покрывало зеленой плесени приклеилось, как паутина, к поржавевшей решетке. Вербы и ветлы буйно разрослись на валах. Шум Дуная проникал сквозь крепостные стены и окованные железом ворота, и даже в мысли и ночной сон. Болтливой и всезнающей, как старуха, была эта река. Она хранила золото гуннов, готские могилы, римские руины, несметные клады и утопленную тайком утварь колдуньи. Неизменная и вечно изменчивая, река обладала всеми чудесами превращений. Лунный свет, что лежал на воде в тихие майские ночи, превращался в серебро при пении русалок. Солнечные лучи, достигавшие самого глубокого дна Дуная в летнее солнцестояние, струились золотом под колокольный звон. Всеведущей, как Бог, была река. Она знала и о проклятье, которое нависло над деревянным мостом в то утро за два дня до Lam-berti. Волны уже поджидали свою жертву.

Когда Людовик Кельгеймский взглянул в то сентябрьское утро на деревянный мост, что соединял остров герцога с Кельгеймом, часы его жизни были уже сочтены. Так писали о дне 15 сентября 1231 года от рождества Христова.

Ежедневно в один и тот же час герцог выезжал в свой город. «Inspectio», – так называл он свою прогулку по улицам. Его сын, несколько рыцарей, толпа слуг и герцогининых собак сопровождали его.

Позднее летнее солнце в то утро приятно манило теплом. Дикие утки, распушив оперенье, копошились на мели, окруженные роем комаров над болотистым берегом. Даже пугливые водяные крысы вышли на берег, и собаки облаяли их.

Когда Людовик подъехал к мосту, то на другой стороне увидел человека. Он стоял там, как будто поджидал герцога, держа левой руке развернутый свиток пергамента. Людовик не любил, когда ему надоедали просьбами во время прогулки по городу, и жители Кельгейма следовали этому правилу. Незнакомец склонил голову. Лица его не было видно. Светлые волосы сверкали на солнце. Он казался очень юным и, несмотря на смиренную позу, – храбрым, почти дерзким.

Собаки принялись лаять и рваться с поводков.

- Прочь! С дороги! – крикнул псарь, который держал их.

- Оставь, – остановил его Людовик. – Каждый заслуживает того, чтобы его выслушали.

Он поравнялся с незнакомцем и хотел уже взять пергамент, как тот сделал шаг вперед и ударом стилета в шею заколол герцога. Все произошло так быстро и неожиданно, что ни Людовик, ни его спутники не успели осознать ужас произошедшего. С широко раскрытыми глазами, скорее удивленный, нежели испуганный, герцог смотрел на своего убийцу. Он схватился за зияющую рану обеими руками и покачнулся, а потом, как подкошенный, упал на землю. Это вывело людей из оцепенения. Стремительно взметнулись мечи из ножен. И пока герцог, страшно хрипя, испускал дух, его рыцари страшными ударами искромсали убийцу. Лекарь, прибыв и взглянув на останки, решил было далее, что имеет дело с несколькими пострадавшими. Мстители были все в крови своей жертвы. У незнакомца не осталось обеих рук и одной ноги. Его внутренности клочьями висели между досками моста. Зрелище оказалось настолько жутким, что слуги забросали песком труп, а отрубленные члены сбросили в Дунай.

Герцогу уже невозможно было помочь. Он погиб смертью, которую считали самой ужасной. Без подготовки, без исповеди и последнего причастия жестокий рок вырвал его из жизни. Мертвого накрыли плащом. Он лежал навзничь на досках в ожидании подобающих ему почестей. Никто не проронил ни слова.

Кто этот юный убийца? Зачем он совершил преступление?

Людовик не был тираном. Подданные любили его. Был ли это поступок сумасшедшего? Или убийца действовал по поручению более высокопоставленной особы? Имелись ли у него сообщники среди спутников герцога? Почему они так поспешно казнили преступника? Может, испугались, что под пытками он назовет их имена? Что было написано в письме, которое незнакомец хотел передать герцогу? Люди тщетно искали его. Может, он выбросил его в реку? Или кто-то уже взял его себе?


Наконец труп положили на телегу, запряженную двумя вороными, и повезли по городу, погруженному в туман и уныние, мимо серых крепостных стен, изъеденных временем, мимо театральных подмостков. Дощатые заборы, повалившиеся, с дырами, как ухмыляющийся беззубый рот старика. Камышовые крыши, кривые, часто слишком большие на покосившемся фахверке, – шутовские колпаки на головах детей. И кругом лестницы, мосты, арки, переходы, потому что весь город стоял на каналах. На улочках сушились залатанные сети. Рыба – основная пища бедняков – водилась здесь в изобилии. В незастекленных глазницах окон теснились цветочные горшки, тусклые, не покрытые глазурью глиняные черепки. Белье сушилось на ветру рядом с вязанками лука, вяленой рыбой и пучками зелени: валерьяны, огуречника и садового чабреца.

Город гордо простирал к небу башни: оборонительные, сторожевые, башни тюрьмы и ратуши, но выше всех вздымались колокольни собора, которые звонили теперь по умершему.


В тот же день на всеобщее обозрение выставили отрубленную голову убийцы. Но это происходило не как обычно перед городскими воротами, а на площади за ними; голову постоянно возили с места на место, чтобы замедлить стремительное разложение. Ее насадили на копье. Открытые глаза были тусклыми как глаза речной рыбы, не проданной в день ловли. Два стражника стояли рядом день и ночь, чтобы оградить голову от гнева жителей Кельгейма и жадности воронья.

Барабанщик сообщал глазеющему народу, что вознаграждение в размере четырех фунтов геллеров серебром ждет того, кто сможет назвать имя и происхождение убийцы.


На Lamberti через городские ворота Кельгейма прискакали четыре духовных лица. То были аббат Ба-бо из Бибурга и аббат Сильвестр из Вельтенбурга, в сопровождении двух тамплиеров – Доменика Арагонского и Фердинанда ле Форта.

Когда рыцари проезжали мимо головы, насаженной на копье, у Доменика вырвался из груди такой дикий крик, что лошадь испугалась и сбросила его.

Ночью, безлунной и ветреной, оба тамплиера вернулись. В свете факела они рассмотрели голову, ощупали окровавленные волосы и заглянули в раскрытый рот.

На шее повыше того места, где голову отделили от туловища, они обнаружили на коже цепочку загадочных уколов.

- Что за странные рубцы?

- Кажется, будто их выжгли.

- Нет, скорее похоже на укусы… следы укусов вампира или когтей дьявола.

Мужчины перекрестились.

- Вы знаете его? – спросили стражники.

- Боже упаси нас от этого, – ответил Доменик, юный рыцарь Храма.

Когда они возвратились на постоялый двор, он сказал:

-Я узнал его сразу. Клеймо Бафомета под волосами на затылке…

- Я тоже это видел. Нет сомнений.

- Но странные рубцы на шее… что они должны означать? Их нанесли раньше, чем он умер. Они уже зарубцевались. Я раньше не видел ничего подобного.

- Боже мой, как и никто из нас. Может ли такое быть? Это невозможно.

- Stultorum plena sunt omnia. Мир полон безумия.


* * *


В дне езды от Парижа, в твердыне тамплиеров Жизор, Fratres capellani, духовные братья ордена, закончили утреннюю мессу во имя Божье. Fratres mili-tes, тамплиеры, которые главным образом были обучены ратному искусству, оседлали в стойлах коней для легкой атаки, с которой начинались ежедневные военные занятия. Fratres servientes, «братья служащие» – ремесленники, уже с восходом солнца были за работой, пользуясь сухой погодой. На крыше трапезной стучали плотники. Строители разводили известковый раствор для новых покоев кастеляна. Из кузницы доносились звонкие удары молота.

В нижних садах монастыря между лесом и рыбным прудом Орландо занимался тем, что уничтожал нору хомяка. Он стирал со лба пот, пока его юный помощник копал дальше. Вдруг тот закричал:

- Ой, смотрите, смотрите! Мы нашли его склад! Земля была разрыта, и внизу открылось полое

пространство. Орландо встал на колени, чтобы руками выгрести глинистую землю, и оттуда потекли золотые зерна.

- Только посмотри! – воскликнул Орландо. – Он собрал и сохранил во сто раз больше своего веса, без серпа, без мешка и без телеги. Никакой крестьянин не способен на такое. Эти зерна лежат здесь под землей уже почти полгода и до сих пор не проросли и не сгнили. Как же это ему удается? Если бы мы разузнали, как он это делает, то нам бы не понадобились ни амбары, ни сараи.

Они наполнили четыре мешка пшеницей.

- Но достижения хомяка – ничто по сравнению с уменьями сойки, – продолжал Орландо. – Она собирает буковые орешки. Их во сто тысяч раз больше. Сойка прячет добычу по бесчисленным дуплам, а после находит их снова почти все, равно как и маленькая болотная синичка, которая замечает тысячи тайников. Но непревзойденным мастером хранения все же остается крот. Он собирает целую уйму дождевых червей в своей кладовой под землей, рядом с норкой, где зимует. Он откусывает им голову. Это не убивает червей, но они не могут уползти обратно. Поэтому всю зиму у крота есть рядом с постелью свежее мясо. Те черви, которых он не съел, весной врываются в землю, потому что за зиму у них отрастает голова. Ни один червячок таким образом не пропадает. Fascina-tio nugacitatis. В природе все достойно восхищения.

- Мне кажется, что нас кто-то зовет, – сказал юноша.

Наверху холма, у монастырской стены стоял брат Бернхард. Он махал им руками. Орландо разобрал только: «Гемини… к Магистру…»


Пьер де Монтегю, Магистр храмовников в Париже, стоял возле одного из высоких окон своего приорства и смотрел вниз на крытую галерею двора, под сводами которой собрались рыцари Храма. Их белые плащи с красным крестом на левом плече развевались на ветру. Магистр спросил своего секретаря, который чистил перья за конторкой: – Гемини уже прибыл?

Орландо и Адриан Падуанский были близнецами. Так как братьев никто не мог различить, то их звали попросту Гемини – близнецы.

Открылась высокая дверь. В покои вошел мужчина, высокий и худой, на вид около тридцати лет. У него были щетинистые волосы, как у ежа. Широкая борода обрамляла его лицо. Он выжидательно остановился в темном проеме двери. Своеобразное сочетание крестьянской грубости и ранимой чувствительности, тип, который встречается порой среди лошадей и собак при смешении благородной и дикой кровей. Чувственные губы и ноздри служили удивительным контрастом широкому подбородку и роскошным зубам хищника. Подвижные голубые глаза глядели удивительно живо, как у молодого зверька. Вообще в нем угадывалась какая-то внутренняя связь с животными. Вероятно, это объяснялось тем, что он, как и большинство четвероногих, родился не один. С момента зачатия он созревал, подобно щенкам одного помета, рядом с другой жизнью, сходной с ним по плоти и духу. Общение со своим вторым «я» еще до рождения открыло ему доступ к мирам, которые закрыты для других. Эти два «я» могли беседовать друг с другом, не произнося ни слова, – дар, общий как для зверей одной стаи, так и для пчел одного роя.

Кто его не знал, мог легко принять за флегматика. Он двигался с мощным спокойствием медведя. У него было такое же отношение к своему телу, какое свойственно домашней кошке. Инстинктивно он знал, что может положиться на него в трудный момент, и сохранял состояние раскованного спокойствия, характерное для естественной формы бытия.

- Присядь, брат Орландо, мне нужно поговорить с тобой, – произнес магистр. – Уже прошло три лета с тех пор, как мы послали твоего брата с тайной миссией в Персию. Он должен был вернуться самое позднее до Chilligani. Но его нет.

- Путь долог и полон опасностей.

- Ему известны все. Он – один из лучших наших людей. Но он задерживается уже на восемь месяцев. Утебя есть объяснения этому?

- Как я могу знать…

- Говорят, близнецы связаны друг с другом как единое целое. Расскажи мне о твоей другой половине. Что за человек Адриан?

- Вы знаете его.

- Да кто же знает людей! Tempora mutantur et homines in illis. Времена меняются, а с ними изменяется и человек. Расскажи мне об Адриане.

- Он – как я.

-Тогда расскажи мне о себе. Нет, расскажи мне о той, что родила вас, о твоей матери.

- Мы не были рождены. Нас достали из плоти умирающей. Она не пережила родов.

- А ее супруг, твой отец?

- Она не была супругой нашего отца. Она была его возлюбленной. Мы, их сыновья, внебрачные дети, лишенные титула и наследства. Магистр прервал его жестом:

- Быть внебрачным ребенком означает иметь мать, наделенную столь удивительными свойствами характера, что ее полюбил человек благородного происхождения ради нее самой, а не из каких-либо соображений брачной политики, как это часто случается со многими знатными матерями. Наверняка она была прекрасна.

- По воспоминаниям, которые сохранил наш отец, она была стройной, с прелестным лицом. Это была арагонка с арабской кровью в жилах.

- А твой отец?

- Он погиб в битве при Лас-Навас-де-Толоса. Стрела альмохада пронзила оба его бедра. Намертво прикованный к своему коню, он истек кровью, так и не упав на землю. Он умер прямо, как дерево.

- Он ненавидел сарацин?

- Он воевал в войске христианского королевства, чтобы освободить Иберийский полуостров от мусульман, но он изучал их язык, читал их книги, любил арабскую лирику и образ жизни.

Он был как охотник, который одновременно и любит и ненавидит свою добычу.

В своей последней воле он распорядился, чтобы его сыновьям, прежде всего, преподавали арабский язык.

- Так он любил сарацин?

- «Et verba et arma vulnerant» – его девиз. «Слова поражают как оружие», и кто владеет своим оружием, владеет своим врагом. Знание языка – знание оружия.

- Вас воспитали при дворе Альфонса Восьмого.

- Нас учили всему, что должен уметь христианский рыцарь. Мы говорим по-испански и по-французски, немного по-латыни и хорошо по-арабски, языке ученых при дворе.

- По этой причине орден и послал Адриана в Персию. Но он не вернулся.


-Он вернется.

-Что дает тебе эту уверенность?

- Как вы можете сомневаться? Он тамплиер. Магистр подал знак своему секретарю. Открылась

дверь в соседние покои. Вошел Доменик.

- Ты его знаешь?

-Да, конечно. Это брат Доменик Арагонский. Я знаю его.

- Расскажи нам о том, что ты видел в Кельгейме, – велел магистр. – Ничто не добавляй и ни о чем не умалчивай.

Доменик поведал им о кровавом убийстве на мосту через Дунай, о подлом убийце из-за угла, которого раскромсали рыцари Баварского герцога, об отрубленной голове у Регенсбургских ворот.

- Ты узнал мертвеца?– спросил магистр.

-Да.

- Назови нам его имя.

- Horribile dictu! Молвить – и то ужасно!

- Говори!

- Это был… – Доменик поколебался. – Это был Гемини.

- Гемини? Мой брат? Неправда! Как смеешь ты… Ты бредишь! Что за безумие? Адриан сейчас в Персии. Как он мог оказаться на Дунае? И зачем ему закалывать герцога Кельгеймского?!

Орландо вскочил. В крайнем возбуждении он указал на Доминика и закричал, обращаясь к магистру:

- Он лжет, либо стал жертвой обмана! Вы же не верите серьезно, что…

- Это был он, – прервал его Доменик, – Фердинанд ле Форт – мой свидетель. Ошибка исключена. Не только удивительное сходство. Мы видели за левым ухом клеймо Бафомета. Ошибка исключена. Я знал его хорошо.

- Говоришь, что знаешь его, а сам утверждаешь, будто он убийца и зарублен, как бешеный пес! Адриан? Да как ты смеешь!…

Орландо окал кулаки. Его глаза пылали гневом и презрением.

- Omnia aequo animo ferre sapientis. «О человеке молено судить по тому, насколько равнодушно он переносит страдания», – произнес магистр.

- Это неправда! – закричал Орландо. – Если бы с Адрианом что-то случилось, я бы знал об этом. Он мой близнец. Он жив. Я знаю это всем моим сердцем. Он жив.

- Он умер, – сказал Доменик. – Господи, смилуйся над его душой. Requiescat in расе!

- Во веки веков. Аминь, – добавил магистр.

В день поминовения всех усопших сразу после хвалебна, полуденной часовой молитвы, в большой башенной комнате над палатином состоялось собрание. Лишь немногим посвященным было позволено присутствовать там. Как хоральная крипта являлась сердцем ордена, так палатин был мозгом организации. Здесь, за толстыми крепостными стенами, хранился главный архив тамплиеров.

Двенадцать мужей сидели за круглым матовым столом из полированного каштанового дерева. Свет едва пробивался сквозь узкие бойницы башни. С Сены доносились далекие крики рыбаков, которые готовили свои лодки для водной процессии дня поминовения усопших. Ноябрьский туман окутывал день.

- Мы достаточно обсудили дело Гемини, – сказал магистр. – Я созвал тайный совет, чтобы сообщить вам о полученных из Баварии документах. Прежде всего – как намерен поступить Орден, чтобы раскрыть предательство? Нам известно, что произошло; известны убийца и жертва. Не ясен только мотив. Кто скрывается за этим?

Перед вами лежат хроники некоторых баварских монастырей, которые располагали доверием герцога Людовика и были лучше осведомлены о его политические делах. Я велел сделать копии. В хрониках Вельтенбургского монастыря сделаны записи о роковом событии за два дня до Lamberti Anno Domini 31 (Лето Господне 1231,15-е сентября):

Dux Bavarie, procurante imperatore, a quodam sica-rio occiditur; sed ille nisus fugere tricidatur.

(«Герцог Баварский был убит по указанию императора наемным убийцей. Последнего зарубили при попытке к бегству».)

Аббат Герман из Альтейга, который пользовался доверием герцога как его духовник, пишет еще подробнее. Вот его свидетельство: Ludvicus, dux Bavarie, presente familia sua a quodam ignoto pagano cultro percussus obiit et hoc apud Chelheim insidiis domini Friderici Imperatoris. («Людовик,герцог Баварский, был заколот незнакомцем кинжалом и умер на глазах своих домашних и слуг. Это произошло в Кельгейме по наущению его господина, императора Фридриха».)

С остальными копиями вы можете ознакомиться сами. Особенно интересным мне кажется комментарий августинских каноников: Ludvicus dux Bavarie а quodam Sarraceno nuncio «Vetuli de Montanis» in medio suorum est occisus. Hoc autem conscientia impera-toris creditur gestum esse, quia imperator ipsum ducem paulo ante dissidaverat in rebus et in persona, misso ad hoc nuncio speciale. («Герцог был убит среди своих сарацином, посланцем Старца Горы. Предполагают, что это совершили с ведома императора, потому что между ним и герцогом недавно произошли серьезные разногласия»).

Все баварские хроники сходятся на том, что за покушением стоит император. Только каноники упоминают Старца Горы и сарацинов. Августинцы поддерживают хорошие отношения с сицилийским двором. Их аббат помог императору Фридриху в работе над его многотомным трудом о соколиной охоте.

- Но какое отношение это имеет к сарацинам?

- Как вы знаете, лейб-гвардия императора состоит из сарацин, которые преданы своему христианскому господину как собаки. Даже анафема папы не в состоянии их напугать.

- Лейб-гвардия и убийство – разные вещи, – возразил старый Жирак, которого звали Адмиралом, потому что многие годы он возглавлял флот тамплиеров на Кипре. – Похоже ли на императора Фридриха, чтобы он поручил неверующим фанатикам убить христианского князя? Вы действительно верите в это?

Он окинул взглядом собравшихся и, не увидев ни тени сомнения на лицах братьев ордена, осознал свое бессилие:

- О боже, как с нами обошлись! Мы проливали свою кровь, освобождая от неверующих Святую землю, а наш император нанимает убийцу-мусульманина, чтобы распространить свою власть в империи.

- Это не дает нам права, осуждать императора, – сказал Магистр Монтегю. – Мы должны выяснить, почему один из нас совершил это убийство. По чьему поручению он действовал – императора или Старца Горы? Сделал ли он это добровольно? Или же оказался слепым орудием в их руках? Что за дьявольская уловка заставила его предать Орден, клятву и миссию? Он был одним из лучших наших людей.

Почему он отдал свою жизнь ради чужой власти? У него не было ни малейшей возможности спастись. Что за магическая сила так ослепила его? Мы должны это выяснить. И мы выясним это.

- Что вызадумали? – спросил Жирак.

- Греческая пословица гласит: «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку». А мы сделаем это. Тот же самый человек войдет еще раз на том же самом месте в реку времени, так, как будто бы и не утекли два последних года. Мы еще раз пошлем Гемини к ассасинам. Никто, кроме нескольких братьев ордена, не знает, что он близнец. Он пройдет тем же путем, чтобы выяснить, как все произошло. Он должен быть еще более бдительным и вооруженным, чем в первый раз. Мы хорошо подготовим его к этому поручению.

- Да, это важно! – воскликнул один из присутствующих. – Ведь этот второй брат-близнец – не воин, а ремесленник.

- Правильно ли я расслышал? – переспросил Адмирал. – Вы хотите сказать, что он синерубашник?

- Брат долга, – поправил Магистр.

- Кузнец! – возмутился Адмирал. – И вы хотите послать кузнеца к ассасинам? Вы не шутите? Того, кто только лошадей и умеет подковывать…

- Оставьте преувеличения. Вы же знаете, что все братья ордена учатся обращаться с оружием.

- Дилетанты, новички, – фыркнул Адмирал. – Убойный скот для сарацин. Клянусь честью…

- У нас нет выбора, – оборвал его Магистр. – Нет другого близнеца. Только Орландо может еще раз пройти тем же путем. На большую часть дороги мы обеспечим ему надежную охрану.

- Что вы думаете предпринять?

- Захария из Ратценхофена будет его сопровождать.

- Никогда не слышал. Кто это?

- Выдающийся воин.

- Когда и где его посвятили в рыцари ордена?

- Его примут в скором времени.

- Новик, – застонал Адмирал. – Новик и кузнец. О tempora, о mores!

- Ему восемнадцать, – сказал Магистр, – как Давиду, когда он победил Голиафа. Как Александру Великому, когда он начал свое завоевание мира.

Магистр поднялся, давая понять, что собрание закончилось.

- Напоследок я хочу сообщить, что поручил брату Бенедикту разузнать, стоит ли за покушением император Фридрих.

- Какому брату Бенедикту?

-Mus microtus, Землеройке.

-И как он это выполнит? – спросил старый Жирак.

- Pecunia amicos invenit «У кого есть деньги, у того повсюду друзья.»


Только писарь Галь, сухопарый великан с фризского острова Юйст, присутствовал, при беседе магистра с Орландо в тот день. Он говорил:

- Ты и твой спутник поскачете в Нарбонн. Оттуда корабль доставит вас в Александрию. Там вы присоединитесь к каравану, идущему на Восток. На другой стороне Ефрата вам придется рассчитывать только на себя. Об этой части земли нам известно очень мало. Ваша цель – горная страна Даилам, дикий непознанный горный мир на юге от моря, которое называют Каспийским. Хозяин этих чертогов – Хасан ибн Саббах, которого они зовут Старцем Горы. Он – Каим, магистр исламского ордена рыцарей-монахов, на удивление похожего на наш. Об их презрении к смерти рассказывают невероятные вещи. Вот что пишет архиепископ Вильгельм Тирский:

«Они называю себя ассасинами. Происхождение этого имени не известно. Они живут в горах и почти непобедимы, потому что они укрываются в хорошо укрепленных крепостях. Их земля не плодородна, поэтому они держат скот. Они подчиняются своему господину, Старцу Горы, который наводит дикий ужас на всех князей в округе и во всей стране, ибо узы преданности, соединяющие этот народ с их вождем, настолько сильны, что нет такого поручения, которое каждый из них не выполнит без колебания – даже если оно будет стоить ему жизни. Если кто-то осмелится противостоять им, то Старец Горы вручает кинжал одному из своих приверженцев. Каждый, кто получает приказ, никогда не думает ни о последствиях, ни о пути к бегству. Он просто приводит приговор в исполнение».

Магистр закрыл книгу.

- Мы, тамплиеры, элита рыцарей орденов. Никакой другой христианский рыцарь не дерется так храбро, как мы. Ни разу не был заплачен выкуп за пленного тамплиера. Враг знает это и поэтому, как правило, убивает наших воинов, попавших в плен. Они сражаются не на жизнь, а на смерть. Им не остается выбора. И все же мы – ничто по сравнению с этими ангелами смерти, называющими себя ассасинами, которых ничто и никто не может остановить.

Магистр положил руки на плечи Орландо. Он заглянул ему в глаза и проникновенно сказал:

- Узнай, как удается Старцу Горы сделать так, чтобы его сторонники отдавали ему свою жизнь с таким презрением к смерти и явной радостью. И не только его собственные приверженцы, но даже один из нас. Как добивается он этого? Откуда, черт возьми, берет он это огромное духовное превосходство? Я должен знать. Эти сукины дети обладают тайным оружием, перед которым дрожит весь мир. Магия ли это? Я не верю в волшебство. Может, это наркотик, исцеляющие мощи, Грааль, новый вид манипуляции сознанием или нечто абсолютно неведомое? Выясни! Будь начеку. Не переоцени свои силы. Всегда помни о том, как это произошло с твоим братом. Твоя миссия требует лисьей осторожности и змеиной хитрости. Я не в силах дать тебе практический совет, потому что не знаю, что тебя ожидает. Мы будет молиться за тебя.


* * *


Захария спал тревожно: дождь капал на его лицо. Он открыл глаза. На потолке его кельи дрожал свет факела. Запахло сосновой лучиной и освященной водой, которую брызнули ему на щеки. Захария узнал старого учителя Пьера Муснье, который следил за воспитанием послушников.

- Ex oriente lux, – сказал он. Это были слова, которыми начиналось праздничное посвящение в тамплиеры. Захария мгновенно вскочил. Сон прошел. Сквозь узкое окно кельи пробивались первые лучи утренней зари. «Ех oriente lux.» Монастырский колокол пробил третий час.

- Ты готов?

- Да, готов.

Захария последовал за светом факела, который прыгал по каменным ступеням, врывался в ниши коридора, поспешно прогоняя темноту. Балки потолка дрожали в свете языков пламени. Своды качались, как в день Страшного Суда, когда затрубят трубы и разверзнется земля. Летучие мыши с шумом пролетали над головой. Со старых выщербленных стен ухмылялись рожи чертей и ведьм. Потом тьма накрыла призраки черным покрывалом. Мрачным и роковым был подземный ход в глубокие катакомбы под криптой. Это был мифический путь сквозь смерть и рождение. Посвященный был бабочкой, которая скидывает свой кокон, чтобы впервые предстать во всей красе при дневном свете.

Самая трудная часть пути к самому себе еще впереди. Только сильный и храбрый пройдет через все стихии: огонь, воду, землю и воздух. Только знающий посмеет перешагнуть этот порог. Только он сможет смотреть в зеркало, блеск которого ослепляет и убивает недостойного.

Долгие годы он готовился к этой минуте. Ему было всего пять лет, когда мать оставила его у ворот монастыря, чтобы «принести в дар Богу и святым», как было написано в документах об усыновлении. С безжалостной дисциплиной воспитывались монастырские дети. Им позволяли говорить, лишь когда к ним обращались. Даже сидеть было им запрещено. Они стояли за столом, во время молитвы и ученья, восемнадцать часов в день, а за малейшие провинности наказывались поркой и лишением еды. Но хуже чем голод был запрет спать. Наступали времена, когда Захария завидовал мертвым – за их вечный сон.

Особенно занятия с тяжелым оружием изнуряли силы ребят. Они должны были владеть мечом обеими руками. И снова и снова они тренировались: стрельба из лука, метание копья; они упражнялись с копьем на коне, карабкались по отвесным стенам и канатам, отрабатывали бег и прыжки, плаванье и ныряние, рукопашный бой и борьбу. Ни дня без борьбы, без синяков и ссадин. В три часа утра после первого утреннего молебна начинались занятия для ума: чтение, письмо, алгебра и геометрия. В центре образования стояло тайное учение тамплиеров. Осторожно приоткрывалось самое святое. Недостойные, болтуны и слабаки, как их называл учитель Муснье, беспощадно отсеивались. Кто был избран, относился к элите. Такой возвышался над всем миром, legibus solutus, «не связанный никаким законом». Ни мирской, ни духовный князь не имел над ним власти, далее император. Только папе римскому Орден должен давать отчет.

В действительности лее они не подчинялись и наместнику Христа, потому что освободились далее от Самого Христа. Для тамплиера вера в распятого Сына Божьего была служением идолу. Согласно учению Церкви, все «самые верные воины Христа» были без исключения еретиками. И это составляло их тайну. Только элита христианских крестоносцев отреклась от Христа. Их тайное вероисповедание начиналось словами: Perdifficilis quaestio de natura dei «Чрезвычайно сложен вопрос природы Бога…» Мы не знаем, какой Бог. Мы только знаем, каким он не бывает. У него нет ни телесной, ни духовной плоти. Его не постичь и не выразить словами, потому что все наши представления и слова появились в общении с падшим миром. Мы не можем облечь в мирские слова то, то лежит за пределами нашего мира. Если мы попытаемся сделать это, то погрязнем в суеверии – таком, как ослиные ясли в Вифлееме или позорный столб на Голгофе.

Захарии пришло на ум изречение Лукреция: Tan-turn religio potuit suadere malorum! «Сколько несчастья может нам внушить религия». Посвященному не нужны эти подпорки. Захария был готов.

Отворились двери. Невидимые руки подняли его над терниями. Он падал, его ловили, он парил и плыл. Без плоти, как душа умершего, – нет, как душа еще не родившегося! – он плыл по могучей реке времени. Давно погас земной свет. В конце он достиг места, на пороге которого начиналось молчание, земля без эха. Семь судей подземного мира устремили на него глаза, глаза смерти. Он поднялся по спящим великанам, по драконам и медведям. Там были змеи, скользкие угри, крысы. Он поднялся над ними навстречу свету, который указывал путь, извиваясь поверх крутой лестницы.

Он вошел в похожий на пещеру зал. Заостренные сталактиты свисали с потолка. В слабом свете нескольких свечей он увидел Магистра, а позади – старого

Жирака, Пьера Муснье, Орландо, близнеца, и других, все в праздничных одеяниях. Он взглянул на их высеченные, будто из гранита, лица. «Ех oriente lux», – сказал голос, которого он не знал.

Его раздели. Нагой и беззащитный как ребенок он стоял перед их взглядами. Его кожа матово блестела, словно воск свечи. Он мерз. Его принудили встать на колени. Они помазали его лоб и виски душистым маслом из белены, дурмана, болиголова и красавки. Они смазали его ладони и подмышки. Эссенция горела на коже как водка в горле. Это было приятное чувство, возбуждающее, будто шершавый язык серны, жадно лижущей соль из протянутой руки. По приказу он поднялся. Они смазали его поясницу. Он чувствовал, как масло течет вниз, смачивая задний проход. С ужасом он осознал, что его плоть, набухая, поднимается. Он смутился. Их взгляды остановили его. Он был отдан им как жертвенное животное.

Эликсир из ночных трав помутил его рассудок. Пол покачнулся. Потолок перевернулся. Разверзлись бездны, в чьих пастях горели блуждающие огоньки. Волчий вой смешался с жалобным криком совы. Звуки превращались в кружащие образы; перед глазами плыли цветовые пятна, в ушах застревали никогда ранее не слышанные звуки.

Потом он лежал с распростертыми руками на полу и всем телом чувствовал дыхание земли. Он пережил затишье души. Он поднимался по тлеющим углям, нырял в ледяную воду, его уносил ветер и обнимала сырая земля. Он плевал на распятие, которое они протягивали ему, он проклинал Христа и давал клятву вечной верности истинному творцу всех вещей.

Он произнес вероисповедание тамплиеров и выслушал праздничные слова преображения. Стоя на коленях, он чувствовал, как они срезают волосы у него на затылке. Обнаженное место было не больше мальтийской монеты. Крепко сжав зубы, он ждал боли. Когда они выжгли ему на затылке каленым железом клеймо Бафомета, он вынес эти муки молча и с полным самообладанием.

- Ferte fortiter. Hoc est quo deum antecedatis. Ille extra patientiam malorum est, vos supra patientiam. «Переносите страдание мужественно. Эту силу дает вам Бог. Он не причастен к вашему страданию. Вы сами виновны в этом», – торжественно звучали в зале слова Магистра.

Вдруг его ослепил блеск бесчисленных свечей. Его одели. На плечи ему накинули белоснежный плащ тамплиера. Вместе они пели «Quare splendidum te, si tuam non habes, aliena claritudo non efficict Никакой свет не поможет тебе засиять, если ты сам не обладаешь им».

Теперь он стал одним из них.


Когда Захария в то утро вернулся в свою келью, солнце поднялось еще невысоко. «Возможно ли это? – спрашивал он себя. – Как могло длиться посвящение только несколько минут?»

Позже, во время хвалебна святого этого дня, он узнал, что с утра его посвящения прошло три дня. Как считается время на пороге смерти? Он перекрестился и вспомнил слова старого учителя Муснье. Par-cite natales timidi numera deorum. «Не подсчитывайте днями возраст божества!»


* * *


Бесконечно долго тянулось время. Захария и Орландо считали дни до своего отправления.

- Путешествия как семена, – сказал учитель Муснье. – Для каждого свое время. Кто в октябре засевает землю бобами или в мае ищет орехи, трудится напрасно, равно как и тот, кто сейчас отправляется на Восток. Дождь размыл дороги. Никакая телега не сможет проехать.

Кого любит Бог, того Он оставит дома.

Каждое путешествие – как опасная болезнь. В обоих случаях следует составить завещание. Лишь немногие переживут лихорадку. Тебе известна болезненная жажда странствий, когда повышается пульс, ибо в пути жизнь проходит быстрее? Она немногого стоит. Помутит ли твой рассудок буря с градом? Неведомые запахи и звуки лишат тебя ориентации. Бурлящая смена образов дурманит тебя, как валерьянка и пиво из спельты. Мимо проносятся города, башни, дома, деревья и цветы, дикие звери и домашние животные, пернатые и в мехах, и люди, прежде всего люди, много врагов и мало друзей, много потерь и мало удачи. За каждой далью лежит неизвестность. Сквозь день вьется путь, перепрыгивает через пропасти, на ощупь пробирается через леса, пересекает ручьи, раздваивается на перекрестках, сбивает чужеземца с верной дороги. Разбойники поджидают в засаде, повсюду сторожат лешие и болезни, от которых не найти лечебной травы. Вода и дикие звери преграждают путь. Горы с чужими названиями заслоняют небо. Бурные реки уносят путешественника прочь. Моря манят его в даль, на счастье или погибель – кто знает это, если он доверяет свою жизнь кораблю!


Когда наступил день отъезда, на восходе солнца оседлали двух лошадей. Гужевой скот не нужен тамплиерам. Они путешествуют без поклажи. Орден рассчитал их маршрут так, что каждый вечер они будут ночевать в новом аббатстве тамплиеров. Там их обеспечат всем необходимым: чем-нибудь из скудной трапезы, дорожным провиантом, чистым бельем и сменными лошадьми. Никакой тамплиер не имел при себе денег. Его нельзя ограбить, у него не попросить милостыни. От дорожных податей и платы за проезд моста они освобождены папским указом. Не обремененные грузом они скачут быстро, как королевские курьеры. Захария был вооружен длинным мечом. Его новый белый плащ развевался на ветру. Орландо в синей холщовой рубахе держался скромно, как оруженосец, который сопровождает своего господина. У него не было ни меча и ни копья. Только волчий капкан привязан сзади к седлу. Железные зубы ловушки скалились, ровно клыки зубастого пса.

- На что тебе это? – спросил Захария. Орландо ответил:

- Нет более действенного оружия.


В доказательство он отвязал капкан от седла. Он был длиной почти в три фута, тяжелый как молот и заканчивался цепью с железным кольцом, в которое можно было забить в землю кол, чтобы не дать добыче убежать.

Орландо должен был применить всю свою силу, чтобы раскрыть железные челюсти. Тяжело дыша, он положил раскрытый капкан на землю. Орландо поднял ветку толщиной в руку. Едва она коснулась механизма, как стальные зубы лязгнули с такой яростью, что деревянные щепки с треском пролетели мимо их ушей.

- Miserere mei, erbarme, Господи Иисусе! – в ужасе закричал Захария…

- Нет ничего лучше, – засмеялся Орландо и снова привязал капкан к седлу.

- Сколько испытаний должен перенести волк, если хочет убить дичь! Голодный, он гонится за нею, в большинстве случаев напрасно и часто сам становится жертвой охоты. Посмотри, наоборот, на паука. Он умеет ждать. Добыча сама идет в его сети, делая себя жертвой. Каждый хищник умеет охотиться. Он знает, как делать ловушки – это искусство, подобное чтению и письму. Оно относится к важнейшим навыкам, которыми должно владеть любое живое существо, если хочет выжить. Купцу, который желает выручить много денег, приходится раскладывать свой товар как наживку. И девушка в стремлении выйти замуж умеет расставить сети на мужчину. Первые христиане были не охотниками, а рыбаками. Их орудием была удочка, а не копье. Даже Бог использовал колокола и отпущение грехов, чтобы завлечь наши души.

- Но все же тебе стоило бы взять меч, – сказал Захария.

- Мне не нужен меч. Я ношу на поясе мой молот. Ты видел когда-нибудь меч, который кует молот? Молот сильнее всех мечей и к тому же полезнее.


В окрестностях Парижа улицы были населены самым разным кочующим сбродом: торговцами и артельщиками, студентами и шпильманами, рыцарями и пилигримами, нищенствующими монахами, конными гонцами, целителями, помощниками палача и шлюхами.

Большинство передвигалось пешком. Телеги – а экипажи и подавно! – редко видели за пределами Парижа. Сельские дороги находились в таком плохом состоянии, что в дождь колеса повозки утопали в грязи, а в сухую погоду раскалывались на выбоинах. Знатные дамы или высокое духовенство путешествовали в закрытых паланкинах, которые несли несколько носильщиков, подпрыгивая в тяжелом галопе, за что Гемини презрительно прозвал их «рабочими клячами»: «В них всегда скрывается бедолага».

Южнее Орлеана дорога затерялась в девственной природе, которая чудом была не нарушена крупными поселениями. В дремучих лесах Солони не раз заблудились оба тамплиера. На развилках дорог не было указателей, потому что люди, живущие здесь, уничтожали все щиты с названием направлений, дабы никакие праздношатающиеся подонки не нашли бы их селений, расположенных по сторонам большой дороги.


* * *


Кошку прибили гвоздем за шкурку к деревянным воротам амбара. Она висела там, как Христос перед деревенской церковью. Ее зеленые глаза были широко раскрыты. Выпущенные когти дрожали от ярости и страха. Слюна текла из фыркающей пасти. Испражнения и кровь приклеились к ее шерсти. Пара мальчишек и девчонок, одетых в грубую одежду из крестьянского льна, стояли перед ней. Они тряслись от смеха и озорства.

- Фыррр… фыррр… фыррр… – фыркал длинный тощий юнец, которого звали Червем. Он скалил зубы и плевался в кошку.

- Эй, поддай ей! – смеялись девчонки. – Или ты боишься за свое личико? Отколоти ее! Вбей ее в ворота амбара!

- Фыр… фыр… фыр! – продолжал Червяк. Он высоко подпрыгивал, размахивая руками и ногами, как ветряная мельница. Прищуренными глазами он пристально смотрел на кошку. Их взгляды встретились и вцепились друг в друга.

- Добей ее! Раздави как блоху!

Червяк подбоченился. Он тяжело дышал. Потом он бросился на жертву, наклонив голову, как нападающий баран. Кошка забилась в фейерверке безумных ударов и укусов. С окровавленным лбом и расцарапанными ушами Червяк спасся бегством. Девчонки визжали от восторга. Тогда встал другой парень, с рыжей шевелюрой и прыщавым лицом. Низко наклонившись, он пустился бегом. Промахнувшись, он ударился головой о дверь амбара. Выпучив глаза, он лежал как застреленный кролик.

- Вставай уже. Не тяни, – закричал следующий мальчишка.

- Я покажу тебе как надо. Прочь. Исчезни.

- Глядите, – сказал один из ребят, – два рыцаря-монаха.

Парень, следующий на очереди, отвесил преувеличенно жеманный поклон Гемини и Захарии.

- Господам вне очереди. Тамплиер не боится ни смерти, ни дьявола.

- Зато страшится баб! – засмеялся прыщавый парень. – Кто пугается кисок, тот боится и кошечек.

Гемини соскочил с коня и передал поводья своему спутнику. Он подошел к двери. Дрожа, кошка ждала новых ударов. Тамплиер перекрестился. При этом он сказал:

- Mors ut malum non sit, efficies. Ты будешь доказательством того, что смерть не зло.

Потом он ударил кошку своей головой с такой силой, что ее грудная клетка, треснув, сломалась. Звук был похож на тот, который раздается, когда колют орехи.

Не оглядываясь, Гемини вскочил в седло. Они ускакали без криков одобрения.

- Почему ты принял участие в этой безобразной игре? – спросил Захария.

- Это больше, чем игра. Древние ритуалы жертвоприношений язычников еще глубоко сидят в народе. Кошке нельзя было помочь. Я избавил ее от мук.

Multaque dum fiunt turpia, facta placent. Нужно совершить много жестокости, чтобы довести дело до конца.

- Как могут христиане творить такое?

- Кто чтит распятие Сына Божьего, как может он испытывать жалость к распятой кошке? Ты любишь кошек?

Захария молчал. Орландо продолжил:

-Я тоже не люблю, но они полезные маленькие

бесенята. Они заботятся о том, чтобы не плодились

мыши.

- Что же такого крадут мыши? – засмеялся Захария. – Пару зерен.

Орландо возразил:

- Из одного четверика семенного зерна на хорошей почве можно получить четыре. Из них один тебе нужен на семена для будущего года. Еще один четверик съест амбарный долгоносик, другой мыши, и один четверик останется крестьянину, а его приходится делить с землевладельцем. Хорошая кошка может удвоить долю зерна. Но за это она редко получает благодарность. Здешний народ распинает своих кошек. Они прибивают их к дверям амбара из суеверия. И это признак их собственной глупости и злобы.


Ночью они добрались до картезианского монастыря. Одинокий, словно остров в океане, лежал он среди скудной растительности. Только бренчание колокольчика свидетельствовало о существовании здесь жизни. Над воротами была высечена надпись «EGO VIR VIDENS» – «Я тот, кто видит».

- Глаз – это молчаливый голос, – сказал привратник, который расположил их на ночлег, – ничто так не созидательно, как сила молчания. Картезианцам позволено говорить только один раз в неделю. Полное озарение заключено в тишине.

Во время вечерней трапезы за столом аббатства он сказал:

- Молчать губами легко. Гораздо труднее остановить внутренний голос Существует граница, за которой иссякают мысли. Озарение лежит во тьме. Неизмеримо благотворны высшие состояния сознания. Мы, картезианцы, быстро стареем.

Когда с первыми утренними лучами они оправились в путь, Захария воскликнул:

- Слава Богу, свершилось! Ни секунды дольше я бы не выдержал там. Они немы как рыбы. Что за убийственное молчание! Рассказывают, император Фридрих велел изолировать младенцев, чтобы узнать, на каком языке говорил Адам. Никому не было позволено общаться с детьми. Заговорят ли они по-гречески, на иврите или латыни? И знаешь, что произошло? Они умерли, потому что человеку необходимо говорить, так же как есть и дышать.

- Мы, люди, болтливые создания, – рассмеялся Орландо. – Мы понимаем друг друга исключительно по словам и письму. Какая тесная клетка для того, что мы чувствуем! Как богат немой язык растений и зверей! Что только может порассказать мой конь! И все же он остается молчалив, как картезианец. Существует молчаливое понимание, которое искреннее всех произнесенных слов.

-Ты речешь, точно учитель, – сказал Захария.

Молодой тамплиер не понял его. Орландо подумал про себя: «Я так говорю с Адрианом, и это мои самые счастливые беседы».


* * *


Пыль, полуденный зной без тени, жажда. Потом разом, как по волшебству, – свежесть. Ноздри коней дрожат. Они почуяли ручей, раньше, чем увидели. Журча, он прыгал по плоской гальке, скапливаясь в прозрачных, словно стекло, раковинах, которые, переполнившись, изливались маленькими водопадами в следующие раковины.

Босыми ногами путники стояли в воде. Стрекозы носились вокруг. Потом оба рыцаря легли животом на воду. Обеими руками осторожно ощупали выдолбленное дно.

Чутьем, угадывая форель, они молниеносно хватали ее, сгибали скользкое рыбье тело подковой и кидали за спину на траву, где она билась и высоко подпрыгивала в воздух.

- Я поймал! Поймал! – закричал Захария. – Смотри, как борется! Ай, проклятье, она укусила меня!

И в жабры воткнули нож.

- Великолепное создание, – сказал Орландо.

- Звучит так, будто ты ей сочувствуешь, – засмеялся Захария.

- Что здесь смешного? Она обладает достоинством свободных тварей. И она боролась за жизнь как воин. Она заслужила нашего уважения.

Захария развел огонь. Пять форелей, завернутые в листья мать-и-мачехи, лежали с краю, у огня и поджаривались до золотистого цвета.


Они потратили полдня на поиски брода через реку. Когда, наконец, они нашли деревянный мост, то он оказался таким гнилым, в дырках, что только, пожалуй, местные жители знали, куда ступить, чтобы перейти не пострадав. Гемини переводил лошадей поодиночке, завязав им глаза, в то время как Захария подкладывал под дрожащие копыта щиты на сгнившие места. В тот день темнота застигла их еще до того, как они остановились на ночлег. Голодные и промокшие от дождя, они нашли себе кров под нависшей скалой.

- Господи, прости меня, моя молитва очень коротка, – сказал Орландо перед тем как закрыл глаза. – Молиться в постели легче, чем на каменной земле. Сохрани нас или позволь мне, по крайней мере, бодрствовать, если нам будет угрожать опасность.

- Что ты сказал? – спросил Захария. Но Орландо уже спал.

Из предосторожности был поставлен волчий капкан. Захария смазал свой меч воском, чтобы в трудный час он легко вынулся из ножен.

Ночью их разбудило фырканье коней. Захарии даже показалось, что он слышит голоса.

Утром они обнаружили следы медведя.


После пяти дней пути они приехали в аббатство храмовников в Лиможе. Это произошло за три дня до праздника святого Иннокентия. Уже половина сухопутного участка дороги осталась позади. Когда они въезжали на двор аббатства, зазвонили воскресные колокола. Они решили отметить праздничный день и устроить более долгий привал – для «отдыха души и тела», как выразился Орландо, потому что Захария так натер себе промежности, что ехал стоя в стременах, а это требовало больших сил.

- Никогда еще так сильно я не желал провести воскресный день на коленях, – произнес он с вымученной улыбкой, пока брат Тулиан, лекарь аббатства, смазывал его ягодицы барсучьим салом.

-Ты разбил свой зад всмятку, брат, он красен, ровно кардинальская мантия.

Захария ответил:

-Я ношу свой нимб на ляжках.

- Нимб? Cave mendacium! Боже, сохрани тебя ото лжи! С такими роскошными яйцами, как у тебя, не причисляют к лику святых.

Этим вечером, перед сном, Захария сказал:

- Сколь мало нужно человеку для счастья! Нет ничего прекраснее, чем спать в мягкой постели и не испытывать боли!

-Действительно странно, – ответил Орландо. – Мы чувствуем себя превосходно, если вообще не ощущаем своего тела.


Пока Захария залечивал раны, приобретенные в пути, Орландо, поддавшись любопытству, отправился после воскресной мессы на рынок, где поставил свою кибитку франконский хирург и исцелитель катаракт.

Знамя с глазом величиной в колесо повозки служило ему фирменным знаком. Целитель стоял на помосте. Его лысая бледная голова, обрамленная бобровым воротником, была как гусиное яйцо на мягко набитом сукне. Он высоко держал стеклянную бутылочку и кричал:

- Подходите ближе, братья и сестры! Здесь вы увидите глаз повешенного. Он плавает в околоплодной жидкости выкидыша, смешанной с кровью летучей мыши, корнями корицы, кашкой из мумии и Viola canis vulgaris. Три капли ежедневно перед первым криком петуха, и вы сможете видеть лучше, чем орел. Четыре с половиной геллера за бутылку, так долго хватает содержимого. А здесь, смотрите: при бессоннице намажьте веки ежовой мочой и слизью жабы. Чай из вьющихся растений от косоглазия! Тго-pocana Tagetes для гноящихся глаз. Иорданская вода исцеляет слепых, а красавка придает сладострастный блеск даже глазам стариков!

Орландо подошел ближе, чтобы рассмотреть представление. Человек сидел привязанный к стулу. Трое слуг держали его голову.

Оперирующий врач ввел в глаз инструмент похожий на вязальную спицу. Сверху можно было прочитать вычурную надпись: «Высокое искусство прокалывания катаракты, после чего некоторые слепые становятся вновь зрячими». С отвращением Орландо хотел было уже отвернуться, как мастер увидел его в толпе. Радостным светом озарилось его лицо. Он прервал свое представление и поспешил с распростертыми объятьями к Орландо.

- Что за радость, брат, снова встретить вас здесь! Как вам жилось у сарацин? У вас есть уже пристанище? Прошу вас, будьте моим гостем.

И обратясь к публике, добавил, указывая на Орландо:

- Этому храброму тамплиеру я обязан жизнью! Если бы не он, то я не мог бы сейчас исцелять вас.

Сбитый с толку явным удивлением Орландо, он воскликнул:

- Вы смотрите так недоуменно! Вы не узнали меня, брат Адриан?

Адриан? Он встречал Адриана. Что он знает о нем? Орландо очнулся.

- Кто же может вас забыть, – молвил он. – С удовольствием я буду вашим гостем.

- Когда пробьет шесть, встретимся в «Pied de Cochon», – засмеялся лекарь. – Надеюсь, вы не поститесь.


Таверна «Le Pied de Cochon» располагалась сразу за городской стеной в узкой, темной улочке.

Невозможно было заблудиться, если идти прямо, не сворачивая.

Сальный запах горячей свиной отбивной и пива, кислого соуса и жареной рыбы исходил от стен. Но куда больше там воняло мочой, потому что городские стены служили кутилам отхожим местом. Здесь Орландо встретил доктора, который был занят тем, что застегивал свои узкие штаны.

- Голодное тело верное средство природного здоровья. Plenus venter поп cenat libenter! Полный желудок трудно набить. В полную бочку войдет меньше, чем в пустой наперсток.

Он втолкнул Орландо в харчевню.

- Проходите, садитесь. Будьте моим гостем. Надеюсь, вы проголодались. Чашу хмельного напитка для моего спасителя! Вы любите отбивную баранину? Каша с подливкой и рагу – фирменные блюда этого дома. Берите потроха и паштеты. Или попробуйте студень из новорожденного поросенка, такой нежный, что его можно сжевать далее деснами. Но я смотрю, у вас пока все зубы на месте. Мы живем в такое время, когда человек чести скорее потеряет резцы, чем дева – свою невинность. Да, что я говорю! Вы лучше меня знаете. Если бы не вы тогда… Если бы вы не освободили бы меня из лап этих нехристей, я бы наверняка потерял гораздо больше, чем челюсть. Кто знает, жил бы я вообще, не будь вас. Они как дикие звери! Но право, хорошо вы задали этим бешеным псам! Один против троих…

- О, звучит заманчиво, – крикнул возчик из-за соседнего стола. – Один против трех. Расскажите!

-Да, расскажите! – закричали скототорговцы с другого конца стола. Один из них наполнил Доктору стакан пивом. Тот сделал глубокий глоток, вытер рукавом пену с губ и начал рассказ.


* * *


Я высадился на берег в Александрии и поселился в таверне у «Бородатого патриарха». Поздно ночью меня разбудил араб. Он спросил, не являюсь ли я франконским эль-Хакимом, который накануне прибыл на корабле. Сказал, что явился по поручению своего господина, который нуждается в моей помощи. Мне пришлось уложить свои врачебные инструменты и последовать за ним. Он говорил короткими фразами, кашляя и задыхаясь, как тот, кто долго и быстро бежал. «Быстрее, быстрее!» – кричал он снова и снова и хлопал в ладони, которые были коричневыми, точно это жаркое, что лежит здесь передо мной на столе.

Мы торопливо бежали по улицам до конца города, где дома становились все беднее, а улицы – более пустынными. И как же я был удивлен, когда мы вдруг остановились странным зданием, похожим на дворец! Оно, казалось, совершенно не подходило для этой местности. С башнями и зубцами, возносящимися в небо, окруженное высокими стенами, оно лежало, точно корабль, выброшенный на береговую полосу города.

Сквозь узкие ворота мы прошли во внутренний двор, где меня ожидал отрок. По многочисленным лестницам он сопроводил меня в помещение, откуда открывался из окна просторный вид на пустыню. Узкая алая лента рассвета сообщала о приближении нового дня. Открылись двустворчатые двери. Вошел старый араб в белых, ниспадающих складками одеждах. Его борода была еще белее, чем его тюрбан. Только глаза черно блестели, словно сырой грифельный камень.

Мой спутник бросился перед ним на колени. Старик посмотрел на меня так, как оценивают товар, который хотят купить.

-Ты франконский врач?

- Я исцеляю глаза, – ответил я.

- Ты знаешь, почему я велел тебя позвать?

- Могу только догадываться. Для чего среди ночи зовут врача? Где тот несчастный больной, который нуждается в моей помощи?

Араб посмотрел на меня так, будто не совсем понял. Его брови недоуменно поднялись. Потом он начал бить себя в грудь, как будто его мучил приступ кашля.

Булькающие звуки вырвались из его бородатой гортани, похожие на козлиное блеянье. В конце он засмеялся так, что по его морщинистым щекам потекли слезы. Потом он воскликнул:

- Аллах, это чудесно! Это чудесно! Вы это слышали: «Где тот несчастный больной, который нуждается в моей помощи?»

Он вытер слезы из глаз и сказал:

- Несчастный больной – это отрок.

- Что у него болит?

- У него пока ничего не болит. Но ты должен это исправить.

- Я не понимаю вас.

- Объясни ему все, – сказал старик человеку, который вошел с ним в комнату.

Тот сказал:

- Вы удивительно хорошо говорите по-арабски. Наверняка вы не первый раз в Александрии.

- Ошибаетесь, в первый, – возразил я. – Арабский я учил в Андалузии.

- Андалузия, – повторил мужчина. – Звучит пренебрежительно, почти презрительно. Там все по-другому. Вам известно, что «хадим» означает безбородый?

- Евнух.

- Верно. Обрезанный. Теперь вам ясно, чего ожидают от вас?

- Вы имеет в виду… я должен… Почему именно я?

- Для этого есть три причины. Во-первых, вы – ловкий хирург. Кто осмелился проводить операцию на глазах, тот хорошо знает, как режут яйца. Во-вторых, вы неверный. Коран запрещает нашим врачам совершать оскопление. В Библии нет подобного запрета. Разве врачи вашего римского халифа не кастрируют маленьких мальчиков ради их чудесного голоса?

Третья и лучшая причина – это деньги, которые мы вам заплатим.

И с этими словами он бросил мне кожаный мешок со звенящими монетами. И когда я заколебался, старик сказал:

- Бери. Это честно заработанные деньги. Ни один христианский медик до сих пор не отказывался.

- Но я еще никогда не кастрировал.

- Ты ловко прокалываешь катаракту, ты умеешь владеть ножом и знаешь, как врачевать раны.

Меня провели в соседнюю комнату. На низком столе лежала книга в кожаном переплете с рисунками во весь лист, на которых были показаны различные техники проведения оскопления.

- Почему различные? – спросил скототорговец. – Быка или барана можно кастрировать только одним способом.

- Верно, но для человека ээто обстоит совсем по-другому.

- Тогда ты должен все этсэ нам объяснить, – потребовали возчики. Они наполнили лекарю пивную кружку. – Давай, рассказывай.

- В основном на Востоке существует пять различных классических способов кастрации. Они названы благозвучными арабскими именами. При «скашивании поля с зерном» несчастному обрезают пенис и семенные яички. При «рубке дерева» – только пенис. Оперируемый теоретически остается способным производить потомство, но при сем лишен важного анатомического условиядля удовлетворения своего желания. «Рубка дерев» применяется только в качестве наказания, подобно отрубанию руки. Другой способ операции называется «Разорение гнезда». Проволочной петлей из мошонки вылущивают яички. При «щелканье орехов» яички раздавливаются щипцами, а еще чаще – зубами. Эти способы используют, прежде всего, для маленьких детей.

- Ох, прекрати! Я больше не могу слушать. При таком рассказе у каждого пропадет аппетит, – застонал хозяин трактира.

- И ты делал подобное? – спросил один из извозчиков. Ужас отразился на его лице. – Как можно человека?…

- Человека? – перебил его лекарь. – Человека? Кастрированный был некрещеным мавром, не имеющим бессмертной души, чернокожей обезьяной из африканских зарослей. Где это написано, что нельзя отрезать обезьяне хвост? Покажи мне такой запрет!

- Дальше, рассказывай дальше! – настаивали скототорговцы.

- Они привязали отрока к кровати и засунули ему в рот кляп. Его глазные яблоки так яростно вращались и дергались, как будто хотели выпрыгнуть и убежать. Они крепко перевязали его бедра хлопчатобумажной повязкой и положили холодный компресс на живот, чтобы уменьшить потерю крови. Они вымыли его черное лоно наперченной водой. Потом я одним-единственным движением отделил ему пенис и яички. Искусство заключается в том, чтобы сделать разрез вдоль нижней части живота молниеносно и достаточно глубоко, чтобы рана была небольшой. Ее прижгли кипящим маслом. Потом ввели в открытый семенной канал пениса пробку из олова и оставили открытым мочевой.

После того, как на рану наложили повязку, юноша должен был пройти по комнате туда и обратно с помощью двух мужчин. И лишь потом ему дозволили прилечь.

Я сказал:

- Самое ужасное у него позади.

Но это оказалось не так, как я узнал. Ему запрещалось пить и мыться три дня. Ему предстояли адские муки. Но он переживет их.

Доктор выдержал долгую паузу.

- Ну, что дальше?

- Он выпрыгнул из окна головой вниз. Его нельзя было спасти. Он умер сразу, как лиса в капкане, которой разбили череп, чтобы не повредить мех.

Доктор отпил из кружки пиво.

- Справедливости ради, это не была моя вина. Операция прошла успешно. А эти сукины дети потребовали обратно мое вознаграждение. Конечно, я отказался. Началась жаркая словесная перебранка на улице, под окном, из которого выбросился бесхвостый дикарь. Они накинулись на меня. Я защищался, как мог. Уже сверкнули первые кинжалы, как появился посланный Богом этот тамплиер. Спасение в последнюю минуту. Как Бог вызволил Даниила из ямы со львом, так брат Адриан избавил меня из лап этих убийц. Одному мавру – о, Боже, он был таким огромным, что не прошел бы через ту дверь! – он единым ударом сломал руку. Другого поднял высоко, точно знамя. Он бросил его через окно, за которым бесновалась свора диких собак. Не хотел бы я оказаться в его шкуре! Третьего же он схватил двумя пальцами за ноздри и рывком оторвал ему нос от верхней губы. Клянусь честью, никогда прежде я не видел ничего подобного! С того дня я знаю, почему рыцари Храма считаются непобедимыми. Пойдемте, друзья, выпьем со мной за моего спасителя!

Они опустошили кружки. Потом один из скототорговцев поинтересовался:

- Хотел бы я знать, какие дела нашлись у тамплиера в таком неблагонадежном месте и в столь неподходящий час?

- Я тоже спрашивал его об этом, – засмеялся лекарь. – И знаете, что он мне ответил?

- Да, что он там делал? – крикнул Орландо. Доктор взглянул на него с усмешкой.

- Да вы хитрец! Я не могу освежить вашу память, потому что вы ничего мне не сказали. Когда я спросил вас, вы ответили: «Pisces imitar».

- Что это значит? – не понял скототорговец.

- «Поступим как рыбы», которые, как известно, немы. Так же нем и тамплиер, находящийся при выполнении тайных поручений ордена. Возможно, это была частная миссия. Или пассия. Женщины Александрии чертовски очаровательны. Простите мою дерзость. Пойдемте, выпьем со мной! Мне кажется, что все это случилось как будто вчера. И одновременно с тем – во времена Петра и Павла. На другой день я посадил вас на корабль, который должен был доставить вас из Александрии на Крит. Знаете, брат Адриан, что вы тогда при прощании…

Орландо судорожно пытался осмыслить услышанное.

Итак, в начале июля Адриан отправился из Александрии на Запад. Он находился на дороге домой. Десять недель спустя был убит Людовик Кельгеймский. Десять недель – срок достаточный, чтобы перевалить через Альпы. Но что это доказывает? Вряд ли из этого неопровержимо следует, что Адриан был убийцей. Что же должно все это означать?

Доктор говорил без умолку. Его жирные от еды губы складывались в «А» и «О». Когда они соединялись в звуке «М», то напоминали свернувшуюся улитку. Как пузыри в бурлящей каше лопались «П» и «Б». Орландо узнал все, не задавая вопросов. Позже, на обратном пути, он мог перебирать в памяти все сказанное за этим ужином.

Ночью ему снился сон:

Он стоял на горе и смотрел на пустыню. Вдали он различил крохотную точку, которая как насекомое двигалась к нему. Когда она приблизилась, он различил рыцаря в развевающемся плаще. Копыта его коня подымали к небу клубы песка, точно брызги фонтана. Этот рыцарь был Адриан. Орландо позвал его по имени. Но как громко он ни кричал, тот не услышал его. На расстоянии вытянутой руки брат пролетел мимо, быстрый как стрела и в тоже время медленный как призрак, будто поток времени превратился в густую пену.

Ни кровинки не было на его лице, он был бледен, словно мертвец.

- Подожди! – крикнул Орландо. – Постой! Куда ты держишь путь?

Но уже издали Орландо услышал голос Адриана. Он произнес только одно слово, похожее на «Аламут».

Орландо проснулся. Он не мог больше заснуть. Слово не выходило у него из головы: АЛАМУТ.


* * *


После трехдневной передышки они сменили перины монастыря на седла своих рысаков. Три дня пути до Каора оба тамплиера ехали в обществе лекаря. Он знал дорогу и был занятным рассказчиком.

-Люди глупее скота, – разглагольствовал он, – сперва они жертвуют своим здоровьем, чтобы получить деньги. Потом жертвуют свои деньги, чтобы вернуть здоровье. Поверьте мне, глупость – эти тоже болезнь. Единственная болезнь, при которой не страдают ни пораженный, ни его окружение. Vivat morbi! Male se habet medicus, nemo si male se habuerit – «Да здравствует болезнь! Плохо же придется врачу, если все будут чувствовать себя хорошо».

- Какая из всех болезней самая тяжелая? – поинтересовался Захария.

- Врачи. Medico tantum hominem occidisse sum-ma impunitas est. «Только врач может загнать человека в гроб и не быть наказанным».

- Что нужно делать, чтобы остаться здоровым? – Жить воздержанно.

- Сытый хвалит голод, – сказал Орландо, и Захария добавил:

- Вы, однако, не следуете этому хорошему правилу.

Лекарь рассмеялся:

- И толстяки выполняют свою богоугодную миссию в этом мире. Бог благословляет их, чтобы доставить радость бедным червякам на кладбище.


Около полудня они подъехали к бедной деревушке, которая лежала у дороги, будто ее выбросила вышедшая из берегов река. Ямы на улице были очень глубокие. Утки купались в них. Девочка гнала перед собой осла. Заметив рыцарей, она бросилась бежать – пугливое босоногое дитя в слишком большом платке, который на бегу слетел у нее с головы.

Уже издали они заслышали дикие крики, крики животного, переходящие в высокий дискант.

- Мы прибыли вовремя, – крикнул Захария, – они закололи свинью.

- Это не свинья, – возразил лекарь. – Это женщина.

Они пришпорили коней. Крики доносились из лачуги, из трубы которой в апрельское небо поднимался черный дым. Орландо первым вбежал в низкую дверь. Еще раньше, чем его глаза привыкли к задымленной темноте, он услышал сзади голос лекаря: '

- Спрячь свой молот! Здесь не убивают, а рожают.

Под железным котлом горел коптящий огонь. Перед ним на стуле сидел мужчина. Он обхватил сзади молодую женщину. Перед ней на полу стояла на коленях девушка. Она разводила бедра роженицы в стороны.

Густо заросшие волосами руки мужчины давили на упругий живот, точно змеи, которые хотят задушить свою жертву. Женщина закричала так, что Орландо заткнул уши.

- Стойте! Прекратите! – приказал лекарь. – Вы убьете ее.

Он снял с огня горшок со свиным салом и намазал себе руки, затем засунул жирные пальцы в лоно женщины. А после обратился к новоиспеченному отцу:

- Ты же крестьянин! Разве тебе не приходилось принимать теленка или ягненка? Что вы, черт возьми, за растяпы? Разве в деревне нет ни одной поливальной бабки?

Девушка ответила:

- Старая мамушка в прошлую зиму умерла от оспы.

Лекарь придвинул стул. С помощью мужа он поставил роженицу на колени на стул. Она оперлась руками о спинку.

-Ты давал ей что-нибудь? – спросил целитель у мужа.

- Спорынью с горячим отваром мандрагоры.

- Когда?

- Недавно. Отвар еще не остыл.

- Нужно, по крайней мере, час, чтобы спорынья ослабила судороги, – сказал лекарь. Он смочил тряпку в горячей воде и обвязал голый живот женщины. – Это беспроигрышный способ определить, начались ли уже роды. Если боль утихла, то у тебя есть еще время.

Женщина снова начала кричать и хныкать. Ее голос звучал болезненно, надрывно и бессильно. Широко раскрытые глаза напомнили Орландо взгляд животного на бойне.

- Нам нельзя терять ни минуты. На, возьми эту миску! – приказал лекарь мужчине. – Ну, давай же!

- Я не понимаю…

- Помочись в этот горшок.

Мужчина сделал, что от него требовали. У него тоже не оставалось сил. Лекарь взял горшок и поднес к губам женщины.

- Выпей! Все!

С отвращением она отвернула лицо к стене. Лекарь схватил ее за волосы, повернул голову обратно и заставил выпить теплую мочу до последней капли.

Орландо почувствовал, как у него все переворачивается внутри. Он выскочил наружу, где прислонился к стене побелевший от тошноты Захария.

- О, Боже, – простонал он, – tristis est volupra-tum exitus. «Печален исход всех страданий».


В тот вечер они ночевали в приходе святого Мартина в Брив-ла-Гайард. Священник велел заколоть в их честь молодую козочку. Вино было таким крепким, что его разбавляли водой, отчего лекарь возмущенно отказался. И подобно тому, как вечером после битвы обсуждают подвиги минувшего дня, здесь речь пошла, конечно, прежде всего, о тяжелых родах и их благополучном завершении.

- Выпьем за маленького человечка, которому мы сегодня помогли появиться на свет. Пусть его земные дни будут приятнее, а смерть не так мучительна как рождение.

Лекарь залпом осушил свой бокал и облизал с пальцев жир жаркого. Орландо подумал о том горшке с салом. С каким трудом он прогонял воспоминания! Захария, похоже, чувствовал то же самое, потому что сказал:

- Вот уже целый день я хочу спросить вас: зачем вы заставили женщину пить мочу ее мужа?

- Что пить? – переспросил священник, который решил, что не правильно понял.

- Вы не ослышались, – рассмеялся лекарь. – Уменя не было выбора. Для церкви и знахарства хороши все средства, которые ведут к исцелению..

- Даже если помогает нечто отвратительное?

- Чем отвратительней, тем лучше. Уповивальных бабок имеется целая книга рецептов с такими микстурами. Эти recueils de secrets – чистейшее пойло из падали, кала и всевозможных дьявольских нечистот, служащие все одной цели, а именно, вызвать рвоту, а с ней и роды.

- Какая мерзость, – проговорил священник. Лекарь поднял свой кубок с вином к свету и возгласил:

Вино с мочою в том едины,

Что истину в себе хранит

Их запах, цвет, их вкус и вид –

Что кровь лозы, что желчь урины.

Matula, стакан урины скажет врачу о состоянии здоровья человека больше, чем все другие признаки. При просмотре мочи различают двадцать цветов, от ut vellus cameli («как шкура верблюда») до «кардинальского красного» и от «цыплячьего желтого» до ut cornu unicomi («черного как рог носорога»). Они говорят не только о наших страданиям, но и наших характерах. Если моча красноватая и жидкая, то человек вспыльчивый и худой, это холерик. Моча белая и густая, она говорит о холодной натуре, это флегматик.

- Как это все ужасно! Лекарь возразил:

- Naturalia поп sunt turpia. «Что естественно, то не постыдно». Держал кто-нибудь из вас в руках послед? Отвратительного вида мягкая, как студень, мясная масса, которую стыдливо зарывают под навозную кучу, так что многие даже не догадываются об ее существовании. Самки зверей сжирают свой послед. Это жадное пожирание плаценты свойственно всем животным, и травоядным и хищникам, диким и домашним животным. Мудрец Авиценна писал в Canon medicinae, что для роженицы, пожалуй, нет лучшего лекарства, чем ее собственная плацента.

- Как можно есть свое собственное мясо? – сказал Орландо.

Священник перекрестился и добавил:

- Много колдуний среди повивальных бабок. Никто не обладает такой властью над женщинами наших мест как повитухи. От всех страданий и для любых удовольствий лона у них найдется трава. Они составляют приворотные зелья, мази для плодовитости и яды против нежелаемого дитяти. Они управляют не только будущей жизнью, но и уже погасшей, потому что обмывают покойников по старому языческому ритуалу. Они держат в своих руках оба конца нитей жизни. В них живет змий из Ветхого Завета.

- Змея Эскулапа, – поправил лекарь.

- Все ли женщины кричат так ужасно, когда разрешаются от бремени? – поинтересовался Захария.

- Все. Крик в родах так же обычен как кудахтанье кур. Крестьяне в Бретани говорят «Собак, петухов и рожениц можно услышать в любом месте». В действительности они больше надрывают глотку, чем свое лоно. В пыточной камере вопят не так громко как в постели роженицы.

- Платон высказывает в своих трудах мнение, что матка – это зверь, который существует в теле женщины самостоятельно, как глисты. Что вы думаете об этом? – спросил священник.

- Матка действительно, кажется, подчиняется собственной воле. Это знали еще греки. На языке

Платона она называется «истерия». Истеричные женщины – это женщины, которые управляются настроением своей матки. И какая женщина не такова? Некоторые принимают матку за своего рода лягушку, другие чаще за рыбу. В Париже ее называют museau de tauch, «глотка линя». В Шампани говорят, что она крот. Прожорливость этой твари раскрывается прежде всего при половом акте. Тогда жадно и быстро открывается пасть, чтобы заглотить сперму. При этом она дрожит и трепещет, точно рыба, которая заглотила жирного червя и сосет его.

- Область тьмы и ужаса, – сказал священник, – источник грехов, змеиный клубок и клоака.

Лекарь добавил:

- Начало жизни, святая колыбель человечества.

- Святым называете вы место, где скапливаются самые грязные и зловонные выделения тела, между задним проходом и мочевым пузырем. Разве сама матка – не клоака? Не выделяет ли она нечистую испорченную кровь женщины, если та не беременна?

- Симон Маг учил: «Матка – это настоящий рай, в котором человек свободен от всех грехов, как в первые дни творения. Изгнанием оборачивается рождение».

- Симон Маг был отцом гностиков, еретиком. Лекарь возразил:

- Матка – не только первый кров каждого человека, включая святых, она был первым местом обитания Спасителя, который пробыл там девять месяцев, прежде чем начать свой путь во имя нашего спасения.

- И все же нет более действенного яда, чем кровь менструации. Все, чего касается женщина в период менструации, должно испортиться. Молоко превращается в простоквашу, тесто для хлеба не поднимается, мясо тухнет, мед засахаривается, вино киснет, лекарства теряют целительную силу. Собаки могут взбеситься от этих испарений. Даже одно прикосновение или взгляд нечистой обладает разрушающим действием. Плиний пишет в Naturalis Historia: «Достаточно одного единственного взгляда менструирующей женщины, чтобы лишить зеркало блеска. Мечи теряют свою остроту.»

- А мужчины утрачивают силу, – рассмеялся лекарь.

- Нет, ни в коем случае, – воскликнул священник. – В каждой деревне вы найдете рыжие плоды разврата.

- Какие плоды? – спросил Захария.

- Рыжие лисы, красные головы, подобные обожженному кирпичу, огненные ведьмы.

Лекарь объяснил:

-Дети, зачатые в период менструации, рождаются с рыжими волосами.

- С родинками, веснушками и язвами, – добавил священник. – Рыжеволосый ребенок – позорное клеймо своих родителей. Посмотрите сюда. Мой отец обошелся с моей матерью как скотиной, когда у нее были месячные. Красное исчадие греха воплощает все дурные качества человеческой породы. По праву говорят: не верь рыжему. Даже, у Иуды были рыжая шевелюра и борода. Никакая женщина так не жадна и испорчена, как рыжая лиса. Она – настоящее животное.

- Вас послушать, так можно решить, что вы не считаете дочь Евы человеком, – засмеялся лекарь.

Священник ответил:

- Gallina поп est avis, uxor поп est homo. «Курица не птица, женщина не человек».


Когда на следующий день они скакали по долине реки Дордонь, Захария спросил:

- Действительно ли сексуальность так порочна, как проповедовал тот священник?

Лекарь ответил:

- Полуврач навредит больше здоровью, чем не врач. Полусвященник навредит больше, чем никакой священник. Этот поп ничего не знает об удивительном, непреходящем цикле жизни, в котором должно произойти одно, чтобы возникло другое. Зерно принесет плоды лишь в том случае, если будет посажено. Семя мужчины нуждается в плодородной земле женщины. Глупец – тот, кто позволит себя убедить в том, что земля грязная. Бог хотел, чтобы его творения плодились, потому что только размножение гарантирует выживание. По этой причине он сделал так, чтобы мы при выполнении такого важного задания испытывали радость. Любовь – приманка, полная удовольствий, оргазм – благодарность Бога за совместную работу по сохранению своих видов, тяжелое, полное боли и небезопасное смелое предприятие, как мы уже видели.

- Почему мы болеем? Почему мы должны умирать? – спросил Захария.

- Ты умираешь не потому, что болен; ты умираешь потому, что живешь. Жизнь – болезнь, чью боль на каждую ночь унимает сон. Исцеляющим средством является только смерть.

В Каоре перед собором святого Этьена они попрощались. Лекарь сказал:

- Бог да пребудет с тобой, Адриан.

Да, подумал Орландо, пусть Бог будет с Адрианом!

После они разъехались в разные стороны света, каждый навстречу своей судьбе.

На каменном мосту через реку Ло Орландо придержал коня. Он бросил в глубину камень и крикнул: «Аламут!»

- Что ты там кричишь? – спросил Захария. – «Аламут»? Что это значит?

- Dies diem docet. Время покажет!


* * *


Брат Бенедикт был единственным в Ордене, кто хотя и был посвящен, но не носил плащ тамплиера. Он гладко брился, и у него были длинные волосы как у знатного господина. Кто его не знал, мог принять его за юнкера, гражданина свободного города, за купца или теолога. У Бенедикта было много ролей. И ни одна не была героической. Он ненавидел насилие, был пуглив, но умел жалить ядовитой насмешкой. Когда старый Жирак, римлянин родом, в споре утверждал, что Иисус в действительности тоже был римлянином, Бенедикт возразил: «Верно. Только итальянец на такое способен – воображать свою мать девственницей. И только итальянская мать считает своего сыночка Богом».

Бенедикт Лебон выглядел бескровным. Невзрачная внешность обеспечивала ему важное преимущество. Противники недооценивали его. Он владел полудюжиной языков и обладал редким даром логически мыслить и распознавать сложные взаимосвязи там, где их никто не предполагал. Учитель Муснье говорил о нем: «Он – как Святой дух, внешне незаметный, но действует неотразимо».

Из большого зала писарей библиотеки его очень скоро перевели в коллегию документов, отдел, который требовал от своих сотрудников почти гениальных способностей. Речь шла ни о чем ином как о мастерской фальсификаторов, в которой ловко подделывались письменные права и наличность имущества.

Они стряпали императорские печати, папские привилегии, античные чернила, и пергаменты; копировали подписи, ставили их под освобождением от налогов; лепили дарственные и завещания.

Никогда Бенедикту не пришло бы на ум использовать свою деятельность во вред. Разве не протекала она на службе Богу и Ордену? Если дела и обстояли не так, как они должны были идти по справедливости, то они проводились согласно порядку, подобно тому, как лечат болезни и облагораживают виноградные лозы.

Однако его особое дарование заключалось скорее в выискивании достойного фальсификации дохода духовного лица. Постепенно он превратился в разъездного агента по тайным поручениям. Добрую службу ему сослужили знание языков и понимание человеческой природы, а также его беспокойный характер, из-за которого он не задерживался на одном месте подолгу. А вот мыши приводили его в панику.

И тем удивительнее должно показаться, что его назвали Mus microtus – Землеройка. Хотя некоторое внешнее сходство и угадывалось, но обязан этим прозвищем он был не своей внешности, а манерой работы. Как и у землероек, полем его деятельности было подземелье. Армия шпионов при всех важных дворах и коллегиях кардинала добывала ему сведения. Важные миссии он выполнял самостоятельно. В таких случаях он неделями отсутствовал на поверхности, рыл, собирал и выныривал вновь только после того, как решал задачу.


Как обычно, его путь проходил через Шартр. Бенедикта впечатлила толкотня на стройке собора. Едва погасли последние звезды, как рабочие выползли из своих убогих жилищ, ровно мертвые из гробов в день Страшного Суда.

Их тела источали пар на утреннем морозе. Армия работяг. Двадцать, тридцать из них изо всех тащили сил бычьи повозки. Колеса ухали под грузом квадратных глыб. Монах подгонял их: «Вперед! Вперед! Этого хочет Бог!».

Фигуры привидений, добела запудренные пылью, размешивали в деревянных бадьях строительный раствор. Стук резьбы по камню был таким оглушающим, что разговаривать можно было только криком.


- Так я представляю себе ад, – прокричал Бенедикт.

- Пусть никто этого не услышит! – ответил брат Якопо, который сопровождал его. – Ты находишься в преддверии рая. Здесь не действует Ога et labora – «молись и трудись»! Здесь это называется Ога est la-bora – «труд есть молитва». Для них это одно и то же. Перед тем как поутру приняться за работу, они получают святое причастие. Кто осмелится переступить стройку, без предварительной исповеди, изгоняется как богохульник.

Здесь люди не только из Шартра. Они спешат из всех близлежащих деревень, они жертвуют все, что имеют, приносят в дар Божьей Матери силу своих мускул. Сюзерены отдали свою арендную плату и оброк. Даже епископ и каноники отказались от церковной десятины. Монастыри обеспечивают пропитанием ораву работающих людей, женщины делают из шерсти одежду и заботятся о больных. Даже хворые и калеки вносят свою лепту в ревностной молитве.

Два монаха провели мимо плачущего человека, чье лицо было обернуто влажным льном.

- Выглядит зловеще. Что с ним произошло? – спросил Бенедикт.

- Едкая известь.

- В оба глаза?

- У него был только один.

- О Боже, как ужасно!

- Дева поможет ему. Разве Иисус не исцелял слепых?

- В любом случае, он увидит сияние Небесного Иерусалима, – сказал монах и перекрестил увечного.

- Эта стройка – поле боя, – сказал Бенедикт.

- Верно, брат. Уже двадцать лет они строят этот собор. Знаешь, сколько человеческих жизней унесено за это время? Больше четырехсот. Четыреста убитых, раздавленных, разбившихся насмерть, а ослепших и покалеченных не сосчитать. Какое жертвоприношение людей! Сравнимо только с ослеплением ветхозаветного Авраама, который готов был принести в жертву Богу своего единственного сына. Ты видишь там наверху деревянный кран на краю башни? Оттуда в день Непорочного зачатия – о mater dolorosa – сорвались два плотника с лесов. Тому, что был помоложе, еще удалось схватиться за водосток. Дергаясь как рыба на леске, он висел над пропастью. Священник прочитал несчастному последнее причастие ех distatus. Все наши молитвы возносились к небу, но ничья мольба не достигла цели. Головой вниз он упал на каменные плиты. А другие ломают ноги. Гробовщик, который выстругает еще и костыли, взял себе шесть подмастерьев. Если так пойдет и дальше, то едва ли хватит людей, чтобы при освящении наполнить огромный неф этой церкви. На днях я слышал, как говорил один кровельщик: «Ад не внизу. Он там, наверху, в небе».

- Разве правнуки Адама не были наказаны смешением языков за то, что захотели построить башню до самого неба? Почему же этот собор возносится так высоко?

«Я спрошу Магистра», – подумал Бенедикт.

Когда спустя два дня его позвали к Магистру, тот поинтересовался:

- Ты был в Шартре, брат Бенедикт. Как идет строительство?

- Как при возведении Вавилонской башни.

- Еще ни разу, – сказал Магистр, – ни разу в Священной Римской империи не возносились в небо столь высокие храмы, как в наши дни.

Пьер де Монтегю остановился возле одной из географической карт, которыми были украшены стены его кабинета. Бенедикт узнал знакомые очертания Франции.

- Большие стройки одна за другой: Ньон, Санлис, Лион, Париж, Пуатье, Суассон, Бурж, Шартр, Руан, Реймс, Ле-Ман, Амьен. Чертежи для Бивио и Страсбурга готовы. И это только самые главные соборы. Однако еще удивительнее количества и размера этих построек их чудесная архитектура. Все до сих пор существующие стили состояли из античных элементов: греческих колонн, римских арок и куполов. Наша архитектура – принципиально новая. Никогда прежде не видано было подобных форм и конструкций. Своды новых огромных помещений несут отнюдь не толстые громоздкие колонны. Союз каменных нервюров, нежных, как былинки, невесомо устремляется в небо. Стены растворяются в окнах, широких, как двери амбара, и выше, чем самые высокие оборонительные башни. Оконные переплеты подобны брабантским кружевам. Их заполняют разноцветные стекла, светящиеся, подобно бабочкам. Масса прежних стен перешла в мощь и силу. И что за силы!

- Почему эти новые здания так высоко возносятся к небесам? – спросил Бенедикт. – Какая польза от того, что неф церкви будет выше пятидесяти или ста локтей? Все равно в такой храм не войдет больше людей.

- Эти постройки – нечто большее, чем помещение для собрания верующих.

- Да, конечно, это храмы Бога, – сказал Бенедикт; – Но действительно ли потребны Богу такие залы?

- Не Богу, а нам необходимы эти новые помещения.

- Нам, христианам?

- Нет, нам, тамплиерам! – перебил его Магистр, и добавил: – Мы полагаем, что это мы создаем наши постройки, а в действительности постройки создают нас С архитектурой дело обстоит так же, как и с религией. Первоначально изобретенная человеком, она преображает всех, кто живет в ней. Это происходит неосознанно, потому что нас в большей степени создает наше окружение, нежели какое-либо доступное пониманию учение. Человеческая личность, то, чем человек является в действительности, формируется в первые три года жизни, и потому мы позднее не можем вспомнить столь важное для нас время.

Магистр остановился у какой-то модели. Он рассмотрел ее с любовью и спросил Бенедикта: –

-Ты ведь уже стоял в одном из этих новых соборов? Какое величие! Тот, кто хоть раз видел его, больше никогда не останется прежним. Non sum qualis eram. Эти храмы – плавильный котел для новых людей. Это – возвышающиеся к небу монументы, созданные в начале новой эры, выдуманные и воплощенные нами. Лишь немногие в состоянии понять, что здесь происходит на самом деле.

Пройдет менее ста лет – и по всей Европе поднимется свыше семидесяти соборов. Это будут самые огромные постройки со времен египетских пирамид. Их залы наполнят человечество невероятным рвением. В блеске огромных окон, сквозь которые проходит солнечный свет, они воочию увидят рай. Как сможет сомневаться тот, кто видит собственными глазами небесное сияние!

Этот поток цвета разольется по людям, которые в своих унылых буднях не знают других цветов, кроме как серой грязи, коричневых дров, известковой пены и булыжника.

Ставший каменным Небесный Иерусалим сотворен из света Святого Духа. Подобно тому, как философский камень претворяет свинец в золото, так эти священные залы изменят природу людей. Это – мистерия величия для всего народа. И мы поведем за собой нового человека, мы сделаемся его вождями. И Virgo paritura – «Дева, которая родит», – Шартра возложит на себя корону. На вершине северной башни будет прикреплено солнце, на южной – будет сиять полумесяц. Бафомет! Nihil in intellectu, quod non ante in sensu. «Ничто невозможно постичь разумом из того, что раньше не было воспринято чувством».

Магистр забыл о своем собеседнике и говорил сам с собой, воскрешая видение.

- Прости мне это отступление, брат Бенедикт. Я переутомился, и услышанное здесь не относится к делу, которое мы хотели с тобой обсудить. Сенешаль ожидает тебя. Он расскажет тебе о поручении.


* * *


Оба тамплиера шли друг за другом по узкому берегу. На другой стороне Сены двое рыбаков тянули лодки вверх по течению. От мороза у них вырывались изо рта клубы пара.

- Как ты наверняка знаешь, брат Бенедикт, – говорил сенешаль, – большую часть своей жизни герцог Людовик посвятил службе империи. Эта деятельность обрекала его на долгие, дальние путешествия вплоть до Сицилии и даже вверх по Нилу. В своих немецких землях он останавливался очень редко. Несмотря на это его, должно быть, очень любили подданные. Когда он попал в плен к нидерландскому союзу князей, подданные его выкупили за десять тысяч гульденов.

- Такое случается не часто, – сказал брат Бенедикт.

- Он пользовался неограниченным расположением у императора. Тот назначил его не только регентом королевства, но и опекуном своего первенца. Отношение между Кельгеймцем и принцем, похоже, не были слишком хорошими. Принц Генрих постоянно жаловался своему отцу на строгость герцогской опеки.

- Но это еще не причина для убийства, – засмеялся брат Бенедикт.

Сенешаль кивнул и продолжил:

- Как ты знаешь, между императором Фридрихом и папой Григорием действительно существовали жестокие разногласия. Причина тебе известна: император прервал свой крестовый поход – из-за черной оспы, как он объяснил, или из-за политических соображений, в чем его обвинил Рим. Григорий наложил на него церковное отлучение, что однако не помешало императору в следующем году объявить свой собственный крестовый поход. Произошел разрыв между императором и папой. Герцог Людвиг принял сторону папы. После всего, что император Фридрих для него сделал, это был, конечно, совершенно некрасивый поступок.

- Вот вам и мотив, – воскликнул брат Бенедикт.

- Respice finem! Не торопись, – предостерег сенешаль. – Как ты знаешь, закончился этот крестовый поход успешно. Фридрих получил Святые места по договору с египетским султаном и основал королевство Иерусалим. Какое чудо! Папа и император помирились! Таким образом, не стало больше причины убирать с дороги Людовика. И все же Кельгеймец был заколот спустя два года.

Бенедикт сказал:

- Как сильно ненавидел император герцога!

- Глупости, – отрезал сенешаль. – Почему он должен был его ненавидеть? Он очень хорошо знал: Людовик принял сторону Рима только ради того, чтобы извлечь из этого политическую выгоду, которая не навредила императору, но усилила власть Людовика в Баварии. Император сам умел ловко расставлять капканы в подобной области. Он заключал или расторгал союзы с папством и халифами, когда это шло на пользу его делу. В высшей политике – как в шахматной игре. Король и епископ – фигуры на одном поле. На какой ход решаюсь я – дело не герцога, а логики. Ненависть или желание отомстить за нарушение доверия – такое давнее… К тому же предательства как такового, возможно, и вовсе не было… Нет, такое не соответствует уравновешенному характеру Фридриха. Убийство регента не принесет ему ни одного преимущества. Напротив, это сильно повредит ему.

- Почему же? – спросил Бенедикт.

- Потому что подозрение в постоянном подстрекательстве к убийству должно пасть в первую очередь на него. Ты сам читал об этом в хрониках баварских монастырей. Никто не может назвать убийцу, но все предполагают, что стоит за всем император.

- Итак, вы думаете, что император не имеет ничего общего с этим кровавым событием? Но почему, в таком случае, я должен провести расследование в этом направлении?

-Я не сказал, что император Фридрих не связан с этим делом. Я убежден, что он вовлечен в это убийство, но не как исполнитель, а как жертва.

-Жертва? – Бенедикт повторил последнее слово сенешаля, словно неправильно расслышал его.

- Основной принцип древнеримского права гласит «Is fecit, huic prodest. Сделал тот, кому это выгодно».

- С чего мы начнем?

- С Хагена фон Хальберштедта. Он был в качестве секретаря магистра Тевтонского ордена у императора в Святой земле; старый вояка, который умеет обращаться с оружием так же хорошо, как и с пером. Прежде всего, он всегда страдает от нехватки денег. С него-то мы и начнем.


Как обычно перед турниром отслужили раннюю мессу. За духовным подкреплением последовал завтрак на свежем воздухе. Потом герольды призвали к оружию.

Брат Бенедикт стоял возле рыцарей сеньора и наблюдал за суетой оружейников и слуг, которые оседлывали благородных лошадей для поединков; повсюду слышались ржание, бряцание оружия, проклятия, приказы, молитвы. На вершине стены пиликали музыканты. Ветер уносил мелодии прочь как шелуху. Турниры в майские дни были подходящим поводом предъявить свое благополучие всему миру. Каждый жаждал продемонстрировать объект собственной гордости. Нигде больше не обнажали дамы свои бюсты с таким бесстыдством, как здесь. Ни по какому другому поводу панталоны господ не были так узки, а полукафтанья так плотно не облегали талию.

Оба соперника при первом заезде разбили друг о друга свои копья, но никому не удалось при этом выбросить другого из седла. Тяжело дыша, со взмокшей от пота шкурой, кони вздыбились под туго натянутой уздой.

Новый сигнал. Атака. С невероятной мощью они столкнулись. Деревянные обломки взметнулись, пролетели застежка шлема, железная перчатка. Перевернувшись высоко в воздухе, выбитый из седла рыцарь рухнул на землю. Его конь запутался передними ногами, упал, вновь поднялся и был пойман парой пажей.

Победитель купался в рукоплесканиях. Проигравшего унесли на носилках. Юный рыцарь, который стоял возле Бенедикта, опершись о барьер, проговорил:

- Он рискнул всем и все потерял.

- У него осталась жизнь, – возразил Бенедикт.

- Это почти то же самое, – засмеялся рыцарь. – Как ты, возможно, не знаешь, брат, (мне почему-то показалось, что ты рыцарь-монах), выбитый из седла проигрывает победителю свое оружие вместе с доспехами и конем. Это сумма, на которую можно купить три крестьянских двора с землей, всем скотом и слугами. Некоторые гордые рыцари после проигранного турнира незаметно пробираются к евреям, чтобы заложить отцовское наследство.

Фанфары сообщили о следующем участнике турнира. С поднятым копьем он выехал на арену. Герольд крикнул:


Вот рыцарь Лутц из Вазаланда,

Готовый здесь затмить Роланда.

Глядите, дамы, рыцари, пажи!

Он в одеяниях Венеры – своей госпожи

.


Еще ни разу не видел Бенедикт такого странного человека. На маленьком тонконогом коне мужчина в панцире производил впечатление великана. Поверх своих железных доспехов он надел длинное прозрачное девичье платье, которое обвивало его как паутина. Позади его шлема развивалась белокурая коса.

- Между Кельном и Шербуром нет турнира без его участия, вернейшего вассала госпожи Венеры, – сказал юный рыцарь. – Женщины боготворят его.

Во второй раз зазвучали фанфары. Герольд доложил:


Вот прибыл Хаген фон Хальберштедт

С ним крыса, красная и жирная, – как раз на обед.


Конюхи засмеялись. Как это там, в известном стишке Освальда фон Волькенштейна:


Ах, дружок, спеши ко мне, Испугалась я во сне

Крысы серой, крысы гадкой.

Я от страха как в огне,

Поскрипи со мной кроваткой.


Хаген фон Хальберштедт выехал на огромном вороном под вышитой серебром попоной. Его щит с гербом действительно изображал жирную красную крысу с длинным хвостом. Рыцари обратились с приветствием к верхним рядам зрителей, где под цветным шатром разместились гости здешнего графа. Потом они трапом поскакали к барьеру, который разделял противников. Украшенный разноцветными лентами, он достигал коням до закованной в броню груди. Теперь противники разъехались по разным концам барьера. Тридцать двойных шагов разделяли их. Забил барабан. Опустились забрала. Все смолкли.

Стало так тихо, что отчетливо слышался скрип железного шарнира на верху стены. Для обоих противников солнечный мир погрузился в темноту подземелья. В маленьком прямоугольном разрезе для глаз виден был только противник.

Первый гром фанфар. Всадники опустили копья. Их концы трепетали как языки змей. Бока коней дрожали. Каждый нерв был напряжен до предела, две стрелы на натянутом луке. Второй сигнал!

Крик сотни глоток. Как два охотничьих сокола, кинулись рыцари друг на друга. Молотами застучали по земле копыта. Святая матерь Мария, помоги! Грохот и хруст, будто сломались тысячи костей. Дикий крик. Зрители вскочили. Лутц фон Вазаланд держал в железной перчатке только древко своего копья. Его противник лежал возле барьера лицом в песке. При падении его щит сломался. Два оруженосца склонились над ним. Подбежали слуги, освободили своего рыцаря от доспехов.

Когда они сняли с головы шлем, стоящие рядом зрители завопили от ужаса. Им предстало отвратительное зрелище. Лицо и волосы рыцаря были залиты желтой мозговой массой. Правда, после более детального врачебного исследования выяснилось, что это всего лишь содержимое желудка.

Очнувшись от обморока, отважный рыцарь самостоятельно взобрался на подведенного к нему коня и ускакал прочь с перекошенным от боли лицом. Мысленно он осыпал жуткими проклятиями пробегающих мимо зевак и свою несчастливую судьбу. Вассал госпожи Венеры был награжден гирляндами цветов, шлейфами и многообещающими взглядами прелестниц.


* * *


Бенедикту пришлось выждать три дня, пока граф поправится достаточно, чтобы принимать посетителей. Как почетный гость граф жил на верхнем этаже южного флигеля сразу возле балкона. Вид, открывающийся отсюда, поистине захватывал дух. Хаген фон Хальберштедт сидел у окна на стуле с высокой спинкой. Его белесое лицо, как карстовый склон, было изъедено глубокими морщинами. Оно выражало железную волю, своенравие и высокомерное презрение по отношению ко всему и каждому.

Бенедикт дал ему понять, что Орден готов хорошо заплатить за определенную информацию. Граф уверил, что всегда испытывал огромное уважение к тамплиерам, однако добавил:

- Больше к людям, нежели к самому ордену. Бенедикт прямо спросил:

- Вы были с императором в Святой Земле?

- Вы правы.


- Вы были секретарем магистра Тевтонского ордена Германа фон Зальце? Расскажите мне немного от тех доблестных днях.

- Они были более удивительными, чем доблестными. Святые места достались нам без жаркой битвы. В манифесте императора записано: «Благодаря благосклонной судьбе и переговорам нам удалось то, чего не добился оружием ни один могущественный властитель».

- Успех в редком случае является плодом благосклонной судьбы.

- Это была его заслуга. Императора Отлученный папой, отстраненный от правления и приговоренный к смерти, император нажил себе немало врагов, однако и множество друзей. В лагере под Яффой его войско голодало. Отрезанные от тылов и снабжения военачальники стремились действовать: «Чего мы ждем? Забить барабаны! Поднять знамена! Мы завоюем себе все необходимое!». Но Фридрих остановил их. Ни один меч не вынули из ножен. Не одна капля кровь не запеклась на копьях. В письме к султану, которое император продиктовал в моем присутствии, было сказано: «Мы переплыли море не для того, чтобы завоевать Вашу страну. Земли, которыми Мы владеем, обширнее любых территорий, которыми владеют все прочие земные правители. Мы здесь для того, чтобы заключить с Вами договор о проезде паломников к Святым местам. Мы не должны больше проливать кровь Наших подданных».

-Очень необычно для крестоносца, который прежде одобрял завоевание Святой земли мечом.

- Мы тоже так подумали, – сказал граф. – Император, который свободно говорит по-арабски, вел личные переговоры с визирями. Они обменивались приглашениями и почестями. Султана аль-Камиля завалили подарками: янтарь, жемчуг и рубины, бобровые и медвежьи шубы, грифы из императорского питомника, но, прежде всего, девушки, бледные, белокурые и голубоглазые, каких аль-Камиль любил. И ученым духовным советниками султана император также выказал уважение, ведя с ними научные беседы.

- Научные беседы? – переспросил Бенедикт, – Что еще за научные беседы?

- Они обсуждали математические проблемы^ А кроме того – совершенно обыденные вещи. Помнится, в одном случае дискутировался вопрос, почему палка, поставленная в воду, выглядит так, будто она сломана.

- О таких вещах император говорил с неверными?

- В том время как его войско голодало в бездействии.

- Разве такое возможно?

- Так же спрашивали и его военачальники. Фридрих стал им чужим. У него осталось только несколько доверенных лиц. К их числу относились лангобардский граф Томас фон Ареццо и Герман фон Зальце. Благодаря последнему я наблюдал эти события в непосредственной близости от них. Император встречал неверных не как врагов, а как друзей. Ах, что я говорю! Он вел себя так, будто был один из них. Он носил их одежду, говорил на их языке, ел их пищу, слушал их музыку и спал с их девушками. Мы все с замешательством установили, что он не притворяется. Общение с этими псами действительно оживляет и радует его. Зальце он сказал: «Я люблю их изысканный образ жизни и получаю духовное удовлетворение от бесед и стихов».

Он писал аль-Камилю: «Почему мы должны разрывать друг друга, как звери? Разве мы оба не восхищаемся душой и хорошим вкусом? Не выгоднее ли длянас всех получать удовольствие, обмениваясь красивыми вещами вместо того, чтобы разрушать их?».

- Так написал император?

- Я читал это своими собственными глазами. Никто не понял его. В феврале 1229 года, за четыре дня до Петра Первопрестольного, случилось невероятное. Запад и Восток по-братски протянули друг другу руки. Император Фридрих поклялся именем Христа и всех святых. Султан поклялся бородой пророка, что съест мясо своей левой руки, если он нарушит священный договор.

- Какой триумф христианства! – воскликнул Бенедикт.

- Нет, не христианства. Высший пастырь христианства сделал все, что было в его власти, чтобы помешать этому договору.

- Что вы имеете в виду?

- Император надеялся, что его успех смягчит папу. Но Рим не признал триумфатора. Как кающийся грешник, должен был ползти к кресту проклятый, униженный неудачей. Были перехвачены письма, в которых папа Григорий сообщает султану, что тот окажет ему огромную услугу, если не выдаст Фридриху Святые места.

- Это неправда!

- Это правда. Я видел позорные писульки собственными глазами.

-О, боже! – застонал Бенедикт. – Homo assimilatus est iumintis insipientibus et similis factus est illis.

- Что вы говорите?

- «Человек уподобился неразумным животным. Он стал их точным образом».

- Но суждено было случиться еще более худшЬ-му. Когда Рим не смог помешать этой бескровной победе, все церковные кафедры провозгласили Фридриха вне закона. Папа объявил его еретиком и князем преисподней, который торгуется с врагами Христа, вместо того, чтобы бороться с ними, как это подобает императору, который дал торжественное клятву завершить священную войну Креста.

- Но разве не вели переговоры с неверными папский легат Пелагий и Готфрид Бульонский во время Первого крестового похода?

- Григорий был возмущен тем, что проклятый Римом достиг того, что не удалось крестоносцу, получившему благословение понтифика. Так велика была ненависть святого отца, что он даже решился на подлое убийство. Через Великого магистра тамплиеров в Иерусалиме он передал тайную весть неверным. «Император будет следовать как пилигрим в определенный час с небольшим сопровождением к месту крещения Господня на левом берегу Иордана. Лучшего случая подкараулить и убить его может не представиться».

- Как можете вы так спокойно выдвигать невероятные обвинения в адрес Рима и моего Ордена? – закричал Бенедикт.

- Султан аль-Камиль переслал это письмо Фридриху. Ниже он приписал: «С отвращением к гнусному предательству рыцарей Вашего халифа в Риме, передаю Вам этот ужасный пергамент. На нем печать

Великого магистра тамплиеров. Прочитав его, Вы поймете,что Вам следует опасаться скорее не врагов, а своих собственных людей».

Граф встал. Воспоминание взволновало его. Хромая, он подошел к окну.

- Хотите знать, брат Бенедикт, как отреагировал император на это письмо? Он рассмеялся. Никогда прежде – да и потом тоже – я не слышал, чтобы человек так страшно смеялся. Его смех отразился во всех комнатах, громом полетел по коридору, он метался вверх и вниз по лестницам, он вырвался через открытые окна, будто хотел разрушить все земные империи. Ни одно животное не может производить столь зловещие звуки. Только человек – только он один смеется. Вечером того же дня он сказал в моем присутствии Герману фон Зальце: «Этого я им никогда не забуду. За это они заплатят, папа и тамплиеры».


Никогда не изгладится из памяти Орландо тот день, когда он впервые увидел море. Они скакали по горному склону, а море лежало внизу, бесконечно широкое, огромное чудовище, которое тянулось к небу, серебристо-серое, будто одетое в железные доспехи.

Не делая остановки, они галопом спустились к берегу. Волны с грохотом неудержимо катились к всадникам. Задумчиво они наблюдали это мощное движение. Наконец, Орландо слез с коня. Он скинул одежду и вошел в пенящийся поток, потрогал его пальцами, насладился им обнаженной кожей, попробовал на вкус и наконец окунулся. Захария по-

смеивался над ним:

- Как море? Теплое? Будьте осторожны, кум, а то рыбы откусят вам хвост.

Когда Орландо выбрался на берег, Захария crtpo-сил его:

- Зачем ты это делаешь? Он ответил:

- Недостаточно видеть. Есть вещи, которые нужно потрогать, попробовать на вкус, ощутить всецело и без остатка. К ним относятся море, лошади и женщины.

-А ты уже пробовал женщин на вкус и на ощупь? – спросил Захария.

Орландо оставил без ответа его вопрос. Вместо этого он столкнул товарища с коня и затрясся от смеха, когда тот промокший насквозь бросился бежать.


За день до Пятидесятницы оба тамплиера сели в гавани Нарбонны на генуэзский корабль, прибывший из Карфагена, который ждал попутного ветра в Александрию.

На борту расположилась пестрая толпа: среди путешественников были крестоносцы из Нормандии и еврейские купцы, посланники из Византии и мальтийские монахи, а также рабы – наверняка для плантаций сахарного тростника на Кипре. Имелись здесь также мавры из Андалузии, египетский доктор и белобородый Каб-аль-Ахбар, арабский ученый-правовед с учеником.

Гемини и Захария получили место для сна по середине корабля, сразу за грот-мачтой, где толчки волн чувствовались меньше всего. Наконец, спустя два дня, поднялся ветер. Парус на рее забился, словно знамя. Корабль срывался с якорных цепей. Его доски трещали и скрипели. Паруса были опущены, шкоты натянуты. Приказы и проклятия щедро раздавались над палубой. К небу возносились молитвы, потому что нигде больше человек не находится так в руце Божьей, как на суде, в пустыне и на море.

Западный ветер уверенно погнал корабль вперед. Он равномерно поднимался и опускался, как волнуемая дыханием грудь. На расстоянии видимости берега они проплыли мимо впадения Саоны. Ночью они заметили горящие огни Марселя, а пятью днями позднее прибыли в Геную. Остановка была недолгой – спешили воспользоваться попутным ветром. Бочки с солониной и питьевой водой быстро погрузили на борт, а с ними – вяленое мясо и древесный уголь.

Рано утром путники увидели по правую руку горы Корсики. Они распознали Эльбу и нашли укрытие возле латинского берега, потому что корсиканцы – отпетые пираты. Горе тому, кто попадется к ним в руки!

На отмелях близ Сардинии ветер стих. Корабль замер на гладкой воде, точно птичий помет на зеркальном стекле.

-Тирренское море – ровно охочая до мужчин шлюха, – сказал капитан. – К кому она раз попадет в кровать, тот не скоро от нее избавится.

Он показал на Восток.

- Вот там, прямо за горизонтом, – остров Капри. Там на целый год задержался Одиссей. Греки болтают – Боже, прости их, все они лжецы! – будто его одурманила волшебница Цирцея, но я говорю вам: это все проклятое безветрие.

- А не превратила ли в свиней эта Цирцея Одиссея и его людей? – спросил старый торговец-еврей, всем своим видом демонстрируя то отвращение, которое вызывала у него одна только мысль о возможности быть превращенным в самую нечистую из всех тварей.

-Я бы предпочел стать свиньей, чем евреем, – засмеялся юный крестоносец.

Старик еврей торжественно сказал:

- Да сбудется твое желание.

Теперь засмеялись все, в том числе и христиане. Разговоры вообще были единственным развлечением на борту. По вечерам, которые наступали рано, в огромные латунные котлы высыпали древесный уголь, а вокруг собирались путешественники. Хотя христиане, мусульмане и иудеи проводили свои молебны и принимали пищу, строго соблюдая разделение, но вечерняя компания неизменно оказывалась изрядно перемешанной. Теснота корабля и, прежде всего, согревающее пламя объединяли врагов и друзей, правоверных и еретиков.

В один из таких вечеров старый Каб-аль-Ахбар показал на раскаленные угли и сказал:

- Замерзающие почитают тепло огня; живущие в темноте, ищут для себя свет. Иные же пользуются созидательной силой пламени: переплавляют руду в железо, а из глины делают посуду. Каждый из использующих огонь прав, но каждый почитает только часть целого. Нечто подобное происходит и с религиями. Бог – это огонь. Христиане, мусульмане и иудеи ищут его близости. И каждый верит, что один всецело владеет истиной божественного пламени.

- Как можешь ты, ученый, говорить такое! – возмутился мавр, которого звали Кривой Глоткой, потому что его лицо было плоским как у густеры. – Разве не начинается каждый правоверный молебен со слов: «Нет Бога, кроме Бога, а Мухаммед – пророк его»?

- Забудьте о вашем лживом пророке. Преисподняя отступников ему уже уготована! – выкрикнул мальтийский монах. – Христос, сын Божий, сказал: «Кто не верит в Меня и Моего Небесного Отца, тот подвергнется вечному проклятию. Есть только одна единственная и неделимая истина».

- Сын Божий – сын плотника, – засмеялся Кривая Глотка, – зачатый юной девой и рожденный в хлеву! Или было наоборот: рожденный девственницей и зачатый в хлеву?

- Вероятно, это был ослиный хлев, – подхватил и молодой мавр. – О нет, теперь я вспомнил. Это был свинарник.

Мусульмане и евреи хохотали. Несколько христиан схватились за оружие.

- В Ломбардии существует поговорка, – сказал капитан. – «Если тебе дорога жизнь, то не сражайся на корабле, на горе и на женщине».

И он добавил угрожающе:

- Кто затеет здесь ссору, отправится за борт, и да поможет мне Бог, все равно какой!

Корабельный плотник, просоленный всеми ветрами карлик на деревянной ноге, отвлек внимание на себя, высыпав в огонь ведро сосновых щепок. Искры брызнули во все стороны, подобно лаве извергающегося вулкана. Те, кто сидел близко к огню, опалили свои бороды. Запахло как на день Мартина, когда палят гусей. Когда шквал негодования смолк, плотник поднялся, чтобы рассказать небылицы. Он поведал о мапапутках с молочно-белой кожей, морских девах на западном побережье Африки, которые завлекают моряков своей грудью, страстные, точно горячие кобылицы. При лунном свете мужчины переполняются столь неукротимым желанием, что бросаются в воду и летят навстречу своей гибели, словно мотыльки на огонь.

После сего он перешел к повествованию о каракатицах, что обитают в Китайском море. У них восемь рук, каждая длиной в двадцать локтей и толщиной в ляжку жирной негритянки. По ночам они проскальзывают через люки корабля. Горе спящему моряку, который им достанется. Они высосут кровь у него из вен. Бледного как морская пена находят его мертвым в гамаке.

- Что вы думаете о новом оружии, об аркубалисте?

- Вы имеете в виду арбалет? – Да, арбалет.

- Это правда, что его лук так силен, что человеку не натянуть его одной рукой?

- Как же может лук быть хорошим, если его нельзя натянуть? – спросил еврей.

- Он натягивается железными рычагами. Его стрелы длиной всего в ладонь, но пробивают любые железные доспехи на расстоянии двухсот двойных шагов.

- Боже милостивый и милосердный! – воскликнул еврей. – Это конец всем войнам. Кто захочет рисковать своей жизнью перед таким ужасным оружием?

- Папа наложил анафему на новое оружие на Латеранском соборе, – сказал франконец. – Его признали ars mortifera diavoli («орудием дьявола, приносящим смерть») и deo odibilis («ненавистным Богу»). Кто использует арбалет против людей, тот совершает смертельный грех. Ему уготовано вечное проклятие.

- Это хорошо, – одобрил арабский ученый.

- Это плохо, – поправил его ученик. – Потому что на языке Рима это означает: нельзя использовать проклятое оружие против христиан. Только своих единоверцев христиане считают людьми, потому что только христиане – как они полагают – обладают бессмертной душой. Против язычников, еретиков и некрещеных можно использовать это оружие, не задумываясь и без смущения, как при охоте на диких зверей.

- А верно ли, – спросил торговец из Рума, – что для аркубалиста существуют особые стрелы для охоты и войны?

-Да, такие есть.

- И чем же они отличаются?

- Железными наконечниками. Военные стрелы оставляют более тяжелые раны. Их использование на охоте считается бесчеловечным.

Мавр заметил:

- Вы, христиане, – профаны в искусстве жизни, но в искусстве убивать вы превзошли всех.

- Важнее оружия человек, который его использует, – произнес Каб-аль-Ахбар. – Ничто так непобедимо, как человек, который готов отдать свою жизнь.

- Все ли воины должны быть готовы к смерти в бою? – спросил оружейник из Таррагоны.

- Конечно, – ответил арабский ученый, – любые воины принимают смерть в расчет. Они очень точно оценивают свои возможности и надеются на Божью помощь. Они убеждены, что счастье на их стороне. Они обладают ловкостью, подобно канатоходцам. Среди воинов и акробатов не может быть места шарлатанам. Да какой шарлатан отважился бы пройти над пропастью, если, несомненно, понимает, что при этом может размозжить себе голову? И все же находятся федаи, смертники, добровольно идущие на смерть, горящие факелы, которые озаряют своим светом весь мир, жертвенные свечи на алтаре правоверных, мученики.


Внимайте мне, друзья.

О подвиге поведаю вам,

лишь жемчуг, бесценный, редкий

подобен ему…


Вы знаете героическую песнь об ассасинах? Персидский поэт написал ее. Она сообщает об убийстве принца Квизил Арслана. Двое федаи были посланы заколоть недостойного.

Прикрыв глаза, старик начал петь, монотонно и заунывно. То не было обычным пением. Оно звучало как речитатив священника, торжественно и незнакомо.


Внимайте мне, друзья.

О подвиге поведаю вам,

лишь жемчуг, бесценный, редкий

подобен ему…

Хвалу и славу и тысячи благословений

Заслужили оба ассасина

Один был Хасан,

Готовый отдать свою жизнь.

Другой был Мансур.

Горел, как факел, этот муж.

Они искали и нашли свою жертву.

Кинжал мести впился в горло предателю.

Копье правосудия разорвало его сердце.

И грязная душа негодяя

Отправилась в ад,

согласно воле Аллаха.

И восемь слуг его

Испили чашу смерти до дна.

Не стало ли выше и краше небо

от поступка этих двоих?

Лишь бесстрашный

среди себе подобных будет

могущественней всесильного владыки,

Пусть правит тот тысячным войском!

Погибнет и всесильный!

Всему начало, всему конец

на своем месте и в свой срок.

Аллах акбар!


* * *


Гемини и Захария следовали завету тамплиеров «Favete Unguis! Facta loquimtur!» – «Береги язык! Пусть за тебя говорят дела!» Недаром у человека два уха и только один язык. Привыкшие жить по правам Ордена оба тамплиера ложились спать уже вечером. Поэтому они бодрствовали за некоторое время до восхода солнца.

Эти часы между полночью и началом дня принадлежали только им. Только рулевой, впередсмотрящий на носу корабля да крысы тоже не спали в этот час. Гемини ненавидел крыс. Голохвостые серые твари сновали в темноте. Огромные желтые зубы, всегда обнаженные для укуса, придавали их мерзким мордам выражение злобной усмешки. Ничто не знало от них спасенья. Они разгрызали обувь на спящем, ели канаты такелажа вместе с парусом и даже портили доски корабля из твердого дерева. Они сжирали вонючий рыбий жир ламп и не пренебрегали фекалиями и рвотой. Но ужаснее всего было то, что они повсюду оставляли свой помет – на всех предметах, будто метили территорию.

Хотя провиант хранился в закрытых бочках и ящиках, сухие бобы и горох, изюм и финики, но, прежде всего, зерно было так изгажено липким пометом крыс, что никто уже не утруждался убрать грязь. Если этих исчадий ада били, то они испускали высокий крик, похожий на птичий. Евреи обливали их крутым кипятком. Крестоносцы развлекались тем, что накалывали их на копья. Среди мусульман ходил слух, будто христиане варили и ели крыс

Каждый раз, оставаясь в одиночестве, Орландо пытался установить внутреннюю связь с Адрианом. Он сидел неподвижно на корме корабля и прислушивался к себе, пока глубоко сердцем не воспринимал голос своего брата-близнеца. Как обычные дети играют в прятки, так он играл с Адрианом в чтение мыслей, искусство, которым владели только они вдвоем. Когда они ложились на траву и наблюдали за плывущими облаками, то один спрашивал другого: «О чем я думаю?» Спрашивающий загадывал какой-то предмет, а другой должен был его распознать. Если они рассказывали по утрам свои сны, то им казалось, будто они пережили в своих фантазиях одно и то же. В них жили одинаковые мысли и чувства, одинаковые образы и голоса. Они были похожи друг на друга как отражение и оригинал. И, как это случается с человеком и зеркалом, они были подобны, но не одинаковы. Поэтому у каждого имелись свои свойства, склонности и предпочтения, сильные и слабые стороны. Адриан был напористым, Орландо – задумчивым. Способность Орландо надолго погружаться в раздумья всегда удивляла старшего брата Адриан был старше только на несколько ударов сердца, но он был перворожденным. Орландо никогда не смог компенсировать это преимущество, которое было зафиксировано даже при крещении: Адриан и Орландо, Альфа и Омега, начало и конец.

Адриан всегда был впереди, и Орландо следовал за ним. Именно Адриан пожелал стать тамплиером. Орландо помнил это хорошо. Был день Вальпургии, в который Альфонс Восьмой ежегодно устраивал большой турнир. Более ста рыцарей прибыло со своими слугами. Еще ни разу в жизни не видел Орландо столько сверкающего оружия и доспехов, столько гордых гербов и знамен. На верхних ярусах галерей расположились прекрасные дамы могущественных родов.

Лишь неделю назад Адриана и Орландо посвятили в рыцари. Это был первый турнир, в котором они могли принимать участие. Восемь копий сломали они о своих соперников, когда произошло ужасное. Противником Орландо стал граф Ортега да Сантандер, посвященный в рыцари в один день с близнецами. Он казался моложе прочих благородных юношей. Черные волосы по-девичьи мягко лежали на плечах. Щеки горели от честолюбия и жажды боя. В качестве шлема у него был шалер с подвижным забралом и планкой, защищающей челюсть. Чересчур быстро они поскакали друг на друга. Орландо почувствовал тяжелый удар в правое предплечье, который чуть не выбил его из седла. На какое-то мгновенье он поверил, что ранен, а потом увидел перевернувшегося в воздухе противника. Копье Орландо попало ему в забрало и сломалось. Потребовались все силы слуги, чтобы выдернуть наконечник и древко. И только потом удалось снять шлем. Зрелище оказалось ужасно.

Это был первый и последний турнир Орландо.

В тот же вечер Адриан сказал:

- Мы научились всему, что должен уметь рыцарь. Достаточно для начала, но маловато для того, чтобы успеть состариться. Рыцарь без земли – как медведь без леса. Он годится только для пляски на рыночной площади. У меня нет желания прислуживать какому-то сеньору. Я хочу стать тамплиером. Разве существует более свободный человек, чем тамплиер?

Когда они попросили Орден принять их, им было по восемнадцать. Рекомендательное письмо Альфонса Восьмого и знание арабского языка открыли им все двери.

Обычно тамплиеров воспитывают с детского возраста. Но один раз Орден уже отходил от правил для рыцарей-монахов и ремесленников-монахов. Адриан решился стать первым, а Орландо – последним. Несмотря на разные задачи и непохожую одежду – Адриан носил белый плащ и красным крестом на левом плече, Орландо синее платье – они подчинялись единому уставу Ордена, который имел особые предписания даже для таких, казалось бы, несущественных вещей, как исподнее. Итак, им было разрешено носить только одну шерстяную рубашку на голом теле, требование, которое давалось Адриану особенно тяжело. Привыкшие к арабским тканям Андалузии, они страдали от «кусачей» шерсти бретонской овцы.

Адриан применил все свое искусство убеждения, чтобы отговорить брата стать синерубашником. Орландо ответил ему одной фразой из Овидия:

- «Militem aut monachum facit desperatio». – «Солдатом или монахом становятся от отчаяния». Если уж мне суждено стать одним из них, то я не хотел бы быть обоими.

- Но почему кузнецом? Почему, черт возьми, кузнецом? – взывал к его разуму Адриан. – Ты умеешь читать и писать, говоришь на трех языках. Почему не хочешь войти в духовную элиту, к которой принадлежишь? Орландо ответил:

- У святого Бернарда есть высказывание, которое мы оба очень любили. «Вы найдете больше знаний в буках и дубах, нежели в книгах. Звери, деревья и камни хранят знание, которое не в состоянии поведать никакой ученый».

И добавил:

- Как у кузнеца у меня будет лошадь. Мне легче удастся отказаться от женщин, если я буду общаться с лошадьми. В гривах лошадей обитает честь, как сказал Мухаммед. Ему принадлежит строка «Кто забудет красоту коней из-за женской привлекательности, никогда не будет счастлив».

В самых ранних воспоминаниях детства перед ним стоял конь, огромный, как Троянский. Он едва умел ходить и делал свои первые в жизни шаги, держась за руку кормилицы. И вдруг – это гигантское существо, высокое, точно гора Орландо высоко подкинули, усадили на мягкий, теплый круп. Он запустил в гриву руки и почувствовал себя бесконечно большим и свободным. То была любовь с первого взгляда. Все детство он провел в конюшнях. В его волосах всегда торчала солома.

-Ты пахнешь лошадью, – говорил отец, когда брал gro на руки, и это радовало его, потому что не было ничего приятнее, чем аромат теплого лошадиного тела В женских волосах никогда он не находил такой защищенности, как в конской гриве. Никогда человеческие руки и губы не бывают так мягки и чувственны, как ноздри кобылиц. Они будили в нем эротические чувства – задолго до того, как он догадался, что существуют женщины.

Но лошади были не только чуткими товарищами. Разве существуют более сильные создания, чем они? Они тащили телеги с поклажей, которые не удалось бы сдвинуть даже сотне людей. Без коней не было бы земледелия и торговли, ни крепостей, ни городов. Кто доставил бы резчику камень или плотнику – тяжелые балки?

Но больше, чем сила их разгоряченных тел, восхищало мальчика их духовное превосходство. Благодаря коням возникло благородное сословие. Король обладает могуществом благодаря своему войску, а войско всегда будет настолько быстрым и сильным, насколько хороша его кавалерия. Все зависит от лошадей – и триумф, и поражение.

Существовало время, когда Орландо был абсолютно убежден в том, что кони попадают на небеса. Они, несомненно, обладают бессмертной душой. Они неизмеримо возвышаются над любым скотом, который мог заколоть и съесть человек. Не попадают ли на небо даже женщины? А ведь конь – в том Орландо никогда не сомневался – гораздо важнее для чести мужчины, нежели женщина.

Так Орландо сделал свой выбор в пользу лошадей, а Адриан – меча.

Они присягнули Ордену и дали обеты целомудрия, бедности и послушания. Самым главным требованием было безоговорочное послушание, даже до смерти. Чаще всего нарушалось требование целомуд-


рия. Ведь мог же стать тамплиером женатый рыцарь, если он завещает половину своего состояния ордену?

Обет бедности распространялся только на каждого тамплиера в отдельности, но не на Орден в целом, чье богатство считалось несметным. Адриан и Орландо тоже принесли отцовское наследство Ордену.

- Мы богаче чем все короли и халифы и папство, – бывало шутил Адриан, когда они хлебали из деревянных плошек пресную пшенную кашу в своих кусачих шерстяных рубахах. В день своего отъезда он съязвил: «Я считаю суровые дни, оставшиеся до Аль-Искендерун». Потому что тамплиерам было разрешено на Востоке одеваться и есть по-арабски.


Две недели длилось безветрие. Но вдруг накануне дня Святого Иоанна море очнулось. На поверхности появилась рябь. И тронутый бризом синий горизонт превратился в сверкающее серебро. Тревожно бились маленькие волны о нос корабля, постепенно увеличиваясь. Длинные волны катились к путникам, предвестники шторма. Быстро убрали все паруса, кроме маленького штормового паруса на грот-мачте. Пугающая тишина во


Содержание:
 0  Ожерелье голубки : Э Хайне  1  вы читаете: продолжение 1 : Э Хайне
 2  продолжение 2    



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.