Приключения : Исторические приключения : Глава 4 : Дмитрий Хван

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17

вы читаете книгу




Глава 4

Герцогство Померания, Штеттин.

Ранняя осень 7143 (1635).


В начале сентября король Польши Владислав в Штеттине, столице герцогства Померании, негласно встречался со шведским канцлером Акселем Оксеншерной. Этот представитель знатной княжеской фамилии Швеции, генерал-губернатор, а теперь и канцлер королевства определял шведскую политику с момента гибели короля Густава Адольфа. Жена погибшего шведского короля, по всеобщему убеждению высшей знати Швеции, управлять королевством не могла. Аксель добился того, чтобы короновали ребёнка, а сам в это время, по сути, правил страной.

Оксеншерна весной этого года во Франции после многочасовых переговоров с кардиналом Ришелье праздновал свой успех. На стороне его королевства в войну вступила Франция, порвав все связи с Габсбургами. Теперь грохотавшая в Европе война окончательно потеряла свою религиозную окраску, так как и французы, и их противники австрийцы, испанцы, баварцы и прочие были католиками. Отвлекая на себя главные силы врагов Швеции, французы давали Оксеншерне возможность разобраться с поляками. Только вступившая в войну Франция, теперь являвшаяся союзником как Швеции, так и Польши, до этого момента сумела предотвратить назревавшую войну между сторонами по истечении Альтмаркского перемирия. Через год после того, как истек срок перемирия с Польшей, никто не мог поручиться, что Владислав IV, примирившийся с царем Михаилом Фёдоровичем, не попытается отобрать шведскую корону у малолетней Кристины. Оксеншерна, заинтересованный в мире с Польшей, вынужден был пойти на значительные территориальные уступки Речи Посполитой, отказавшись от завоеваний Густава Адольфа в польской Пруссии. И в сентябре, при посредничестве французов в лице дипломата Клода д'Аво, обретавшегося при польском дворе, шведы и поляки заключили новое перемирие в Штумсдорфе.

И вот теперь король Польши сам искал встречи с ним, надеясь решить свои проблемы. Что это были за проблемы, канцлер прекрасно знал: получившие недавно звонкую оплеуху от московитов, поляки искали помощи от нового союзника.

Начав со взаимных комплиментов, король и канцлер не спеша перешли к сути переговоров. Король Польши Владислав описал возросшую мощь Московии и её притязания на польские коронные земли, намекнув, что после Речи Посполитой Москва непременно обратит свой алчный взор на шведские лены в Ингрии и Карелии. Владислав предложил совместными усилиями в ходе осенней кампании захватить Полоцк и Смоленск польскими силами, а Новгород и Архангельск силами шведскими, тем самым вынудить царя Михаила к тяжёлому для него миру.

– Несомненно, что в русских мы имеем неверного, но вместе с тем могучего соседа, которому из-за его врождённых, всосанных с молоком матери коварства и лживости нельзя верить, – обстоятельно проговорил Оксеншерна.

– Но который, вследствие своего могущества, страшен не только нам, но и многим своим соседям, как мы это очень хорошо помним, – быстро добавил Владислав.

– Но, – продолжил канцлер, – сейчас шведские войска находятся в Европе. На московских окраинах наших солдат нет. Лишь гарнизоны крепостей да местные ополчения.

– Канцлер! – умело изображая искреннюю обиду, воскликнул Владислав. – Да многого от вас и не потребуется. Необходимо лишь обозначить ваши намерения, дабы отвлечь силы московитов.

– Ваше величество, но вы же не можете дать мне гарантии того, что в ответ на наши манёвры московиты не обрушатся на наши окраины! Ведь так? А на их месте я бы так и поступил. Да не забывайте, как мы наживаемся на русском хлебе!

– Польша тоже может продавать Швеции свой хлеб, – несколько напыщенно произнёс Владислав.

– Какова будет ваша цена? Русские просят по пять-шесть рейсхталеров, вы можете давать такую цену? – Аксель прищурился, внимательно ожидая ответа короля.

Владислав понял, что произнёс лишнее.

– Вы же перепродаёте хлеб в Амстердаме по семьдесят пять рейхсталеров, выгода всё равно будет велика, – попытался убедить канцлера король.

– Но и разница цены велика, а Швеции нужно золото. И чем больше, тем лучше. Русские дают лучшие цены.

«Вот упрямый осёл!» – мельком подумал Владислав.

– Что же, вы, канцлер, весьма мудро заботитесь о выгодах своей торговли, – кивая, согласился с Оксеншерной король.

– Как и вы заботитесь о благополучии Польши, ваше величество, – ответил взаимностью Аксель.

– Вы отказываетесь помочь Польше в борьбе с Московией, канцлер? – неожиданно сбросил маску благодушия поляк.

– Да, ваше величество. В нашем положении это невозможно. Хотя я и поддерживаю ваше желание поквитаться с московитами, поддержать вас войсками я не могу. Хотя… – помедлил Оксеншерна.

– Что вы имеете в виду? – ухватился за соломинку король.

– Если вы поможете Швеции в Европе, скажем, в борьбе с Данией. Но не сейчас, а позже, когда мы одержим победу над имперцами.

– Польша сможет расправиться с Московией и одна! – сверкнул глазами Владислав. Оксеншерна удивлённо приподнял одну бровь. – Я заплатил татарам и полковникам разбойных казаков, они помогут нам, – пояснил король.

Незадолго до этой встречи, умело использовав гордыню польских магнатов, Владислав получил на руки немалую сумму, которую он потратил на то, чтобы нанять в Венгрии и германских землях солдат, правда изрядно подорожавших в связи с бушующей в Европе войной. Однажды получив оплеуху под Смоленском, Владислав хотел раз и навсегда решить проблему Московии, а именно сделать то, что не смогли его предшественники и он сам ранее, – посадить в Москве на трон нужного человека, а лучше всего себя самого.

– Всё же предлагаю вам не спешить и подождать, вместе мы сможем больше! – убеждённо воскликнул канцлер Швеции.

Владислав упрямо покачал головой.

И вот польские армии и более мелкие отряды подступили к отнятым Москвой у Речи Посполитой два года назад городам.


Царство Московское, Полоцк.

Сентябрь 7143 (1635).


Полоцк сопротивлялся армии Владислава почти неделю. На седьмой день поляки, прорвавшись через пролом в стене Верхнего замка, в короткой и кровавой схватке уничтожили русский гарнизон. В бою погиб и сын воеводы Прозоровского Иван Семёнович, который возглавлял группу стрельцов, пытающихся прорубить себе дорогу из крепости. Несмотря на отчаянную удаль и поначалу сопутствующую смельчакам удачу, Прозоровского остановили у самых ворот замка, подняв на копья. Лишь несколько стрельцов сумели спастись из Верхнего замка, среди них и вологжанин Онфим Быков, сумевший в вечернем сумраке спрятаться на берегу Полоты под раскидистой ивой.

Наутро Онфим, сбросив стрелецкий кафтан, решил пробираться к дому, в вологодские веси. Там, помнил он, позапрошлым летом людишки баяли, что-де можно было с семейством своим по Студёному морю отправиться в далёкую землю, где течёт великая река, из великого озера выходящая, где земля родит обильные хлеба, а крестьянина никто не забижает. Для этого надо было лишь к Белому озеру прийти да слово молвить старосте Беловуку из Михайловки.

Гарнизону пока ещё державшего оборону Нижнего замка этой ночью было предложено сдаться и, при сохранении своего оружия, уйти прочь от Полоцка. Утром стрельцы после нескольких часов раздумий при развёрнутых знамёнах и барабанном бое вышли из своей крепости. Поляки пропустили их до Витебской дороги, где на растянувшуюся колонну с флангов набросились венгерские и немецкие наёмники. Атаковавшие обречённых воинов солдаты раскалывали колонну, окружая группы стрельцов, чьи мушкеты, согласно уговору, неснаряжённые лежали на телегах, уничтожали полоцкий гарнизон по частям. Через пару часов всё было кончено. Добив последних раненых московитов, уцелевшие в сече венгры и немцы приступили к привычному для наёмников мародёрству. Нанятые за немалые деньги в Европе солдаты срывали с павших перстни, кресты и ладанки, потрошили карманы и снимали зерцальные доспехи боярских детей. Считаные единицы из стрельцов уцелели в этом побоище, притворившись мёртвыми или лежавшие без сознания.

Витебск был сдан без боя, гарнизон, заранее извещённый о приближении польской армии, скорым маршем ушёл в Смоленск. Защищать город, где только начали насыпать вал, было бессмысленно. К Смоленску же стекались и более мелкие отряды из окрестных городишек. Только в этом городе можно было выдерживать долгую осаду, ожидая помощи от царя, а то и отбить все попытки взять русский город. Древний многострадальный Смоленск, в очередной раз обложенный врагом со всех сторон, воеводой которого был назначен сам князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Князь Пожарский прилюдно дал клятву: не сдавать Смоленска ляхам да оборонять город до последнего стрельца, ожидая помощи.

Из Северских земель тоже шли недобрые вести: польско-запорожские отряды атаковали северские города – Стародуб, Почеп, Новгород-Северский, Глухов и Рыльск. К концу первой недели осады Стародуб и Рыльск ещё держались, остальные крепости были захвачены врагом. Юго-восточнее крымчаки и казаки атаковали недостроенную ещё белгородскую оборонительную черту, правда, безо всякого успеха, а их отчаянные попытки прорваться на Русь пресекались с великим для них уроном. Даже недостроенная до конца черта, состоящая из валов, засек и крепостей, представляла для кочевников непреодолимую преграду. Несмотря на успехи, из Каширы уже шли несколько стрелецких полков на помощь засечникам.

Тем временем воевода Прозоровский в Москве собирал рати для выручения Смоленска, ожидая подхода нижегородских, казанских и прочих полков и ополчений.


Польско-русское порубежъе, Мстиславлъ.

Конец сентября 7143 (1635).


Гетман Калиновский оценивающе смотрел на московские полки, изготовившиеся к обороне на склоне урочища, который местные жители называли телячьим рвом. Леса и заболоченная местность окружали урочище с двух сторон.

«Московитам не убежать», – отметил Калиновский.

Правду сказать, некоторое опасение у поляка вызывали рогатки и составленные вкруг повозки, за которыми находились стрельцы, – уж больно хорошо московиты использовали эту защиту, с успехом отбиваясь от врагов. Но сегодня Калиновский был уверен в победе – его войско больше московитского раза в три, да ещё полк немецких наёмников в резерве.

– Нам известно, что московиты стоят тут четвёртый день лагерем. Они нас ждут, пан Калиновский, – подошёл поручик немецких наёмников Мартене.

– Вы думаете, они хорошо подготовились, поручик?

– Это ясно как божий день.

– Меня смущает лес, окружающий позиции врага. Не приготовили ли они нам какой-нибудь сюрприз?

– Что они могут приготовить? Ещё один полк стрельцов, спрятанный между деревьев? Ваши солдаты их легко перебьют в схватке!

Мартенс пожал плечами:

– Вашими пушками, пан Калиновский, надобно бить по рогаткам, стараться разбить или поджечь повозки. Тогда основное дело будет за вашими гусарами, мы же пройдёмся железным кулаком, утверждая победу.

– Так и будет, – кивнул гетман.

Четырьмя пушками, что были у поляков, удалось довольно быстро разбить несколько повозок, стрельцы же, поднимая раненых, медленно пятились к склону. Покуда не кончился порох для пушек, Калиновский приказал стрелять по рогаткам, чтобы гусары смогли ворваться в проходы и устроить резню. Удалось и это, в нескольких местах рогатки были размётаны, а московиты тем временем уходили далее, изредка стреляя по гарцующим близ рогаток всадникам.

«И правда, засаду готовят, проклятые схизматики!»

– Дозвольте атаковать московитов, пан Калиновский! – Подскакавшему к гетману на взмыленном жеребце капитану Качмареку не терпелось обрушиться на сбившихся в несколько толп стрельцов.

– Думаю, нас ждёт засада, капитан. Видно, что московиты нас заманивают, они не могут быть столь тупы.

– Могут, пан гетман, ещё как могут, – обнажив ровные белые зубы, весело рассмеялся Качмарек.

– Мартенс, готовьтесь! Пойдёте за нами! – Гетман, хлестанув коня, решил действовать напрямую. Даже если московитский военачальник и задумал какую-то хитрость, грубый напор панцирных гусар решит исход его хитрости, превратив её в польскую доблесть.

Командовавший двухтысячным отрядом стрельцов московский дворянин Никита Самойлович Вельский от нетерпения дрожал всем телом. Сунутся ли ляхи за рогатки? От этого зависел исход этого столкновения, долго им тут не просидеть. Отряд в четыре сотни казаков, разделённый надвое, ожидал своего часа, скрытый в лесу, что рос вокруг урочища, в коем расположился отряд Вельского. Там же, меж деревьев, был спрятан козырь Никиты Самойловича – восемь пушек, снаряжённых картечью. План Вельского был довольно прост: заманить поляков за рогатки и расстрелять их из пушек, после чего в дело вступят казаки и стрельцы.

– Идут! Идут, окаянные! – радостно хлопнул в ладоши Андрей, главный пушкарь отряда Вельского, и побежал к своим ребятам.

Пушки, до сих пор скрытые начинающей желтеть листвой, теперь выкатывали на опушку леса. Сейчас жерла смотрели на группы отходящих назад стрельцов. В этом месте, саженях в ста от позиции пушкарей, урочище прорезал неглубокий, но обрывистый овраг, тянущийся полукругом и верхом своим сужающий поляну. Так что если план Вельского сработает, то поляки сгрудятся тут гурьбой, а тогда восемь картечных выстрелов сделают свою убийственную работу. И вот поляки подались на его уловку!

Вельский, оставив коня, кинулся в лес, к пушкарям.

– Андрей, готовься! Идут, сукины дети! – крикнул он пушкарю.

– Охолони, князь, вижу, – спокойно ответил Андрей, примериваясь глазом к каждой пушке. – Иди, не мешай, я сам ведаю, когда стрелять надобно.

Никита отступил, нисколько не сердясь на своего пушкаря. От него сейчас зависело всё, а князю следовало лишь обеспечить ему…

Нежданно послышалась возня, лязг железа и вскрики из зарослей низкого кустарника справа от пушек. Там была пара десятков стрельцов и московский боярин Пётр Опалёв.

– Немцы! – хрипло гаркнул выбежавший из кустов стрелец, прижимающий изувеченную руку к груди.

– Обошли, сволочи! – Вельский побледнел, вся его затея с пушками превратилась в дурно разыгранную партию, где опытный шулер обставил начинающего игрока.

– Сзывайте сюда всех! Надо отстоять пушки! – крикнул Вельский.

На его крик сбегались стрельцы и некоторые казаки, что были неподалёку, основная их часть дожидалась условленного сигнала – орудийного залпа.

С хрустом ломались ветки, разрывая кустарник, на опушку продирались немецкие наёмники поляков. Мушкетёры дали слитный залп, отчего упали несколько стрельцов, а остальные ринулись в сечу.

Поручик Карл Мартенс, согласовав с Калиновским место возможной засады, повёл своих людей лесом, забирая правее, он надеялся выйти в спину предполагаемых московитов. Однако его люди встретили лишь человек двадцать стрельцов, прятавшихся в густом кустарнике. В скоротечной сшибке, вырезав этот отряд врага, немцы неожиданно вышли на притаившихся у опушки пушкарей. Ему стало всё ясно: самонадеянный военачальник московитов решил заманить гусар Калиновского на узкое место и смести их картечью. Неплохой план, подумал Карл, но он не учёл опыта наёмника, иначе как бы Мартенс воевал уже пятнадцать лет, а на нём лишь несколько царапин?

– Залп! – Семеро солдат разрядили свои мушкеты, остальные бросились на московитов. – Убивайте пушкарей к чёртовой матери! – вопил Мартенс.

Легко угадав среди московитов их главного, Карл кинулся на него. Молодой парень, явно поставленный командиром не за военные заслуги, а по чину, неожиданно оказался сильным противником. Мартенс хоть и немного устал, но владел саблей неплохо. По крайней мере, он сам так считал, но и этот упрямый московит, закусив губу, остервенело дрался, не давая Карлу совсем никакого манёвра. На лбу у противника уже выступила испарина, такие мелочи замечаешь сразу, да и движения московита стали чуточку медленнее, тяжелее.

«Тоже устаёт, схизматик. Пора заканчивать с ним. – Карл позволил себе отступить на шаг и попытаться выхватить саксонский пистоль. – Что такое?!»

Неожиданно тяжесть пистоля, лёгшего в ладонь, пропала, а рука дёрнулась вверх. Карл с изумлением кинул взгляд на руку: вместо ладони торчал обрубок, посередине которого красовалась розовая косточка с выступившими крупными каплями крови. Снесённая же напрочь кисть с пистолем валялась под ногами Мартенса. Карл удивлённо посмотрел на молодого московита, но тот уже рубанул его сабельным лезвием по лицу. Свет померк в глазах наёмника.

«Проклятая бойня». – Мартенс рухнул на колени и потом навзничь с рассечённым лицом, с которого толчками выплёскивалась горячая кровь на сапоги убитого его товарищем московита-пушкаря. Никита тем временем упокоил ещё одного немца и ранил ещё двоих. Бок о бок с ним рубились его стрельцы, умело орудуя страшными в сече бердышами.

Показались казачьи шапки со стороны кустарника, откуда вышли немцы.

– Поднажми, братцы! Казачки с нами! – кричал Вельский.

Со стороны поляны доносились мушкетные выстрелы – стрельцы палили в приближающихся поляков. Те, сдерживая коней, медленно приближались к московитам, держась на расстоянии, безопасном для них. Пули, летевшие со стороны стрельцов, были не столь опасны. Калиновский ждал, пока на опушке появятся наёмники.

– А вот и они! Марш, марш! Atakujcie!

Гусары, выкрикивая здравицы Деве Марии, устремились в проделанные пушками проходы в укреплениях московитов. Стальная лава устремилась на стрельцов.

– Андрей, как ты, братец мой? – с великой жалостью Никита Самойлович смотрел на своего пушкаря.

Тот, кряхтя и прижимая глубокую рану на боку, откуда не переставая сочилась тёмная кровь, командовал несколькими чудом уцелевшими пушкарями и стрельцами, их заменившими.

– Гусары скачут, князь! – закричал стрелец, срывая с себя наспех надетые доспехи убитых немцев.

Остальные также надевали свои кафтаны. Поляки, купившись на маскарад стрельцов, устремились в атаку. Вельский бросился редколесьем к заранее приготовленным позициям стрельцов на склоне урочища. Бородачи напряжённо стояли с готовыми к бою пищалями за рогатками, дополнительно выставив и укрепив копья.

«Андрей, на тебя лишь надёжа», – думал Никита, судорожно сжимая эфес окровавленной сабли. Конная лава приближалась, стрельцы подобрались. Бледные, решительные лица с суровыми и обречёнными взглядами. У узкого места поляки смешались.

«Ну что же ты, Андрей!» – чуть не взвыл Вельский.

– Давай же, – вмиг пересохшим горлом засипел князь.

Поляки тем временем стали выбираться из сужения, и тут с опушки, находившейся в десятке-другом саженей, от пушек в это людское и конное столпотворение полетели рои картечи. Кусочки свинца разрывали тела коней и людей, пробивая латы, вырывая целые куски плоти. Послышался дикий вой расстреливаемых поляков и жалобное конское ржание. Несколько мушкетных выстрелов с позиций пушкарей и снова залп пушек.

– Братцы, за мной! – зычно крикнул Вельский, увлекая стрельцов.

Гиканье и далёкий казачий свист заставили сердце Никиты сжаться от нахлынувшей на него радости. Это была победа. Первая его победа!

Окружённые, смешавшиеся поляки не смогли дать никакого отпора, пытавшиеся добраться до пушкарей спешившиеся гусары сметались со склона опушки, мушкетными залпами и копьями стрельцов, а налетевшие со спины врагов казаки избивали пытающихся бежать.

«Как курица в ощип», – последняя мысль промелькнула в голове гетмана Калиновского, прежде чем удачливый казак снёс её ловким ударом сабли.

Всё было кончено.

Умершего пушкаря Вельский похоронил там же, где он и испустил дух, до конца командуя стрельбой, – на светлой опушке леса.

Отряд князя, собрав богатые трофеи, уходил по берегу Сожи к Ростиславлю, чтобы там, встретившись с другими отрядами, двигаться к обложенному врагом Смоленску. В очередной раз судьба кампании решалась у стен древнего города.

Ростиславль оказался занят врагом. Как рассказали окрестные крестьяне, отряд литовского шляхтича Телецкого вошёл в город безо всякого приступа. Ночью небольшой стрелецкий гарнизон, убоявшись огромного количества костров, горевших в стане литовского отряда, ушёл в сторону Смоленска. А отряд боярской конницы, оказывается, стоял в небольшой деревеньке к востоку от города. Князь Вельский немедленно послал туда людей, приказав готовить пушки, – с его артиллерией разбить невысокие деревянные стены крепостицы было несложно. Ростиславль Никита обложил со всех сторон, благо городок был мал и большого труда это не составило. Воевода решил не просто взять город, но и уничтожить его гарнизон.

– Начинайте бить из пушек! – дал команду пушкарям Никита.

Целью были выбраны проездные ворота с надвратной башней, которая, судя по её ветхому виду, и так недолго бы простояла. Так и получилось: уже с третьего удачного попадания ядра одна из створок ворот с треском провалилась внутрь, разлетевшись на доски, вторая же криво повисла на петлях. Стрельцы шумно восприняли этот успех пушкарей.

Вельский, давший отмашку пушкарям, дабы те не тратили покуда ядра и порох, в наступившей тишине услышал тяжёлый и мерный топот сотен копыт. Далеко разносившийся по промёрзшей земле гул предвещал появление русской панцирной кавалерии. Как выяснилось в разговоре с Дмитрием Щептиным, отряд в три с половиной сотни воинов собирался два месяца в Можайске и Дмитрове.

Щептин с радостью согласился влиться в войско князя Никиты Вельского, чихвостя главу стрелецкого гарнизона, бывшего ранее в городе и ушедшего к Смоленску, за малодушие. Что же, подкрепление московитов не прошло незамеченным со стен крепости, а постоянные перемещения сотен казаков создавали у литвинов впечатление большого числа конницы у осаждающего город противника. После обеда обстрел стен крепостицы возобновился. Литовцы, ожидая штурма, пытались заделать брешь в воротах и появившиеся в стенах проломы. Но Никита Самойлович не желал немедленного штурма, стрельцов своих жалея.

«Нечего у стен столь жалкой крепостицы головы стрелецкие класть. Оные у Смоленска большую пользу окажут», – думал князь.

– Калите к вечеру ядра! – приказал пушкарям Никита.

«В темноте суматохи больше, авось Литва спробует уйти». Вельский по наступлению темноты произвёл в войске некоторые манёвры.

Так и случилось. Ночью свет горящей в нескольких местах городской стены и низких башенок не дал возможности литвинам уйти из города незамеченными. Вельский был готов к такому развитию осады Ростиславля. Как только стемнело, он немедля произвёл заранее оговоренное сосредоточение стрельцов в местах, где прорыв осаждённых был наиболее вероятен. И не прогадал. Поэтому бегство отряда шляхтича Телецкого, предпринятое в нескольких местах, полностью провалилось и превратилось в бойню. Гарнизон совершал прорыв не единым кулаком, способным на удачу, а растопыренными пальцами, каждый из которых встречали залпы стрелецких мушкетов и пушечная картечь.

Довершили разгром казаки и боярская конница, посекшие и втоптавшие врагов в мёрзлую землю. Во втором своём сражении Вельский потерял лишь несколько человек убитыми да малое количество раненых. Наутро, приказав жителям города хоронить убитых, князь отвёл войско на отдых чуть выше Ростиславля и оттуда отослал в Москву гонцов с подробным описанием своих побед над ляхами и литвою.


Забайкалье, южные отроги Яблонового хребта.

Сентябрь 7144 (1636).


– Дальше ещё хребет, уже покруче! – тоскливо воскликнул Ким, отирая струящийся со лба пот.

Отпустив еловую лапу, он присел на траву, чтобы дождаться остальных. Дыхание его сбилось, и Серёга, улыбаясь карабкающимся на сопку товарищам, пытался его восстановить, надувая щёки.

«Старею, что ли?» – Уже вставая, Ким огляделся: внизу, по более пологому склону, тащились кони, обвешанные поклажей да зычно понукаемые казаками и крестьянами.

Экспедиция на Амур ушла из форта Баргузин, что на байкальском полуострове Святой Нос, в середине лета 1636 года – в привычном для ангарцев исчислении лет. В составе экспедиции было четыре группы. Первая, под руководством бывшего енисейского казака Матвея Корнеева, насчитывала шестнадцать человек, в том числе и Игната с Баженом. Вторая группа, самая многочисленная, состояла из двадцати крестьян под началом Яробора, сына усольского старосты Всемила. Тунгусы, умелые стрелки из луков и ружей, входили в группу сына Баракая, новокрещёного Петра. Морпехи Саляева составляли группу прикрытия и разведки, находясь, вместе с некоторыми тунгусами, чуть впереди и по сторонам от идущего каравана.

Крестьяне, по выражению Саляева, были хозвзводом экспедиции, они же отвечали за два десятка лошадей, выменянных у бурятского племени, кочующего в степи неподалёку от устья Селенги, на партию отличных копий, сабель и множество наконечников для стрел, а также на несколько небольших зеркал и котлов для приготовления еды. Вождю кочевья также пришлось подарить и красный казацкий кафтан, сшитый специально для Бекетова и нечаянно попавший старику на казавшиеся подслеповатыми глаза. Но теперь не люди, а выменянные кони были нагружены под завязку. Помимо провианта, они везли инструменты, а также необходимый минимум стройматериалов, таких как гвозди, скобы и прочее.

В походе за каждым казаком и крестьянином было закреплено оружие – новейшей системы однозарядное гладкоствольное ружьё, стреляющее картечью. Каждый участвующий в походе сдавал зачёты по оружию сначала Сазонову, а потом Саляеву, и только тогда получал в личное пользование «ангарку», как назвали это чудо создатели.

– Ничего, за тем хребтом мы должны на Шилку выйти. – Подошедший к Киму Саляев сверялся с картой, посматривая на компас.

– Уж лучше бы привал сообразили, – хмыкнул Сергей.

– Ладно, сопли распускать не будем, пошли! – Ринат, хлопнув Кима по спине, стал спускаться с сопки, забирая вправо на пологую сторону.

Он хотел переговорить с Сазоновым и Бекетовым о дальнейшем маршруте. Ринат предлагал начальникам экспедиции разделить отряд после их выхода на берега Шилки. Казаки с крестьянами, сделав плоты, должны были сплавиться по Шилке до слияния её с Амуром, где немного далее по течению устроить форт Албазин на даурском берегу великой реки. А морпехи верхом на конях проследуют берегом, впоследствии переправившись к остальным.

Бекетов неожиданно легко согласился на этот план. А Сазонов задумался:

– Быстрее-то оно быстрее получится. Нежели мы все вместе тащиться берегом будем. Но, Ринат, безопасность отряда – вот главное!

– Алексей, безопасность на реке почти стопроцентная. Шилка широка, а если скорбные умом туземцы будут к нам на пирогах, или что там у них, подгребать с гнусными намерениями, то вона – мужики берданками отшмаляются.

Сазонов посмотрел на солнце и с некоторым сомнением произнёс:

– Сегодня, может быть, успеем те сопки перевалить, а у Шилки отдохнём. Потом плоты…

– Можем не успеть, майор. Да и кони уставшие, это людям проще по горам скакать, – озабоченно проговорил Бекетов.

И в тот же миг впереди, среди сопровождавших лошадей крестьян, раздался треск ломаемых кустов и яростный звериный рёв. Сразу последовали вопли людей, испуганные всхрапы лошадей и тонкое ржание одной из них.

– Никак медведь?! – вскрикнул Бекетов.

Саляев, с каменным лицом срывая винтовку, помчался на крики. Но слитно раздавшиеся выстрелы заставили смолкнуть ревевшего хищника. Когда Ринат пробрался сквозь толпу к поверженному хозяину тайги, на его разбитой картечью кровавой морде уже хозяйничали мигом собравшиеся мухи. Саляев огляделся: караван втянулся по узкому проходу между сопками, стиснутому к тому же с обеих сторон густым кустарником, поэтому лошади шли одна за другой. Люди же находились с разных концов каравана, Ринату стало ясно, почему косолапый напал. Здесь, в тайге, бродили ещё не пуганные человеком звери, современный мишка к лошадям и людям за километр не подойдёт.

– Молодой да резвый, жир нагуливал перед спячкой, – раздавались голоса вокруг.

– Что с лошадьми, Яробор? – Ринат, сплюнув, спросил у стрелявшего парня.

– Одну задрал, вона бьётся, сердешная. Кишки ей выпустил, паскуда. – Не сдрейфивший в момент нападения хищника парень показал Саляеву на бьющуюся в конвульсиях лошадь с распоротым брюхом, которая билась мордой со стекленеющими глазами по земле да сучила копытами, не находя в них опоры.

– Добейте, – бросил Ринат. – Нехрен ей мучиться. Зато мяса поедим сегодня.

– Да и медвежатина оно дело, особливо лапа у него вкусная, – тут же проговорил Яробор, прилаживаясь обухом к голове обречённой лошади.

Мужики тут же стали оборудовать стоянку отряда, распрягая лошадей, кто-то пошёл за дровами, а кто-то уже готовился свежевать обе туши.


Амур, верхнее течение реки. Начало октября.


Амурская земля. Величественная река и бесподобной красоты берега. Стеснённый в верховьях скальными породами и преодолевающий многие перекаты, далее Амур разливается широко и величаво. Сопки по берегам, буйно поросшие дубняком, кажутся будто сглаженными рукой неведомого великана. Изредка почти отвесно спускаясь к прохладным, шелестящим водам Амура, они показывали своё каменное нутро, осыпаясь светло-коричневой породой. Река усыпана многочисленными низменными островами с широкими песчаными пляжами, берега в основном широки и удобны для стоянки плотов.

– Как испанцы какие… – произнёс тихонько Васин, сидя у костра.

– Чего? – не понял Саляев. – Какие испанцы?

– Ну, понимаешь, навроде как мы теперь первопроходцы этих мест, как испанцы на Амазонке. – Огромный, как медведь, сержант с пудовыми кулаками сейчас оглядывал жёлтые сопки с явным чувством удовольствия.

– На Амазонке скорее португальцы были, – улыбаясь, ответил Ринат. – Олег, ты, братуха, чего, не насмотрелся ещё на всё это? Или у тебя это осеннее? Ты бы смотрел лучше, чтобы в тебя стрелой не пустили из-за соседнего валуна.

– Пошёл ты, Саляев, – беззлобно отбрехнулся сержант, оправляя шапку, – вечно ты всё опошлишь.

Саляев в ответ лишь хмыкнул и предложил Олегу нанизанный на шпажку кусок жареной рыбы.

У другого костра Бекетов и Сазонов обсуждали дальнейший путь экспедиции. Поначалу планировавшийся к постройке форт Албазин уже был отметён. Сазонов предложил Петру Ивановичу держать путь к слиянию Амура и Уссури, показывая путь по карте. Бекетов, поначалу поражавшийся качеству карт ангарцев, больше вопросов не задавал, приняв это как должное. Да и ответов-то, по сути, не было.

– Сколько дён итти будем, Алексей? – спросил Пётр Иванович.

– Не знаю точно. Сказать сейчас это невозможно, мы же не можем знать, что завтра будет.

Назавтра ангарцы снова пустились в путь, плоты держались северного берега, где верхом двигались морпехи. Изредка попадались следы пребывания человека – кострища, останки снастей и ветхие лодки, кости животных и разного рода никчёмная утварь. Несколько раз на реке встречались лодки, но они быстро уходили, не пытаясь сближаться с флотилией ангарцев.

– Стало быть, чужаков тут не любят, – протянул Сазонов, когда очередная пара лодок, увиденная им издалека, ушла в островную протоку.

– А где их любят, чужаков-то? – буднично ответил Матвей, почёсывая бороду.

С берега донёсся свист – морпехи сигнализировали о замеченных ими людях.

– Правьте к берегу, будем знакомиться с местными, – приказал Сазонов.

Плоты стали забирать влево, один за другим упираясь в шуршащий песок побережья. Саляев показал на вьющиеся дымки прикрытого осенним лесом поселения. Скоро вернулся Васин, уже сбегавший с парой бойцов на разведку, – понаблюдал за посёлком со склона невысокой сопки.

– Типичная деревня оседлого народа, домов под пару десятков. Невысокий земляной вал, идёт кругом по границе посёлка, две башенки у входа в селение. Ворота вроде есть, но сейчас открыты.

– Сколько народу примерно там? – спросил Сазонов.

– Под полторы-две сотни будет, – уверенно ответил Олег.

– Ну что, идём знакомиться, – вздохнул Сазонов.

– А может, дальше поплывём, Алёша? Зачем нам эта деревня? – озабоченно протянул Бекетов.

– Пётр Иванович, нам всё равно необходимо дать о себе знать. Кстати, Яробор, Матвей, своим людям объявите сразу: ничего у туземцев не отбирать, не задирать, на баб их не пытаться залезть. Короче, белые и пушистые, пока я не скажу иного. А кто ослушается – вона, Васин разбираться будет.

– Майор, чего говоришь-то, нешто мы не знаем оного? – с немалой обидой ответил казак.

– Матвей, родной, за тебя я уверен, а за казачков – не очень, не все там из твоих людей. Так что не обижайся. Яробор, ясно?

Юноша коротко кивнул.

Лошадей снова загрузили поклажей, и ангарцы неспешно двинулись к посёлку. Сазонов остановил людей на широком поле со следами сельскохозяйственных работ.

– Пашут, значит, землицу-то, это хорошо, – довольно сказал Бекетов.

Наконец их заметили. На валу забегали фигурки людей, потрясавшие копьями, а со стороны леса в посёлок метнулась группа женщин, под охраной нескольких мужчин, за которыми в проёме вала тут же были установлены ворота, представлявшие собой связанные друг с другом колья. Посёлок явно готовился к осаде. Сазонов критично посмотрел на вал и изготовившихся на нём людей и дал команду располагаться лагерем.


Верхний Амур. Октябрь 7144 (1636).


На амурские берега постепенно опускалась ночь. Воздух наполнялся прохладой, а с реки задул неприятно холодный, пронизывающий ветер, заставивший шуметь ветвями окружающие поле деревья. На валу селения амурцев один за другим зажигались факелы, в свете которых маячили фигурки туземцев. Из посёлка то и дело слышались резкие властные крики и следующие за ними общие вопли десятков глоток.

– Надевайте бронь, братцы! – вскричал вдруг Бекетов.

– Рано ещё, Пётр Иванович, – возразил немного погодя Сазонов, указывая на отодвигаемые ворота в проходе вала.

Две фигуры, держащие в руках факелы, вышли из-за отодвинутого от прохода заграждения. На валу тут же загорелись десятки факелов – амурцы наблюдали за своими товарищами, готовые ринуться к ним на выручку, случись что с ними. Двое амурцев тем временем неспешно приближались к лагерю ангарцев. Обернувшись, Сазонов заметил, как напряглись его воины. Алексей всех успокоил:

– Спокойно, парни, они хотят поговорить. Это хорошо, это значит, что они не дикари.

Амурцы, меж тем дойдя до середины поля, встали, видимо ожидая, что и к ним подойдут.

– Пётр Иванович, пойдёмте поговорим. Эй, Петька! – окликнул майор крещёного тунгуса. – Давай с нами!

Троица ангарцев не спеша шествовала к ожидающим их амурцам. Один из них оказался глубоким стариком, а второй, напротив, юношей. Старик амурец начал говорить на своём языке, растягивая слова. Сазонов, встретившись взглядами с Бекетовым, недоуменно пожал плечами. Они оба за годы, проведённые на Ангаре, более-менее сносно научились разговаривать на языке ангарских тунгусов, но сейчас он не понимал ни слова. Точнее, знакомые слова он уловил, но не более.

– Ты чего-нибудь понимаешь? – негромко спросил Алексей у тунгуса.

– Немного, товарищ майор, – кивнул ангарец, – сейчас попробую.

Пётр, учтиво перебив старика, задал ему вопрос, тот ответил. Сазонову показалось, что амурец даже улыбнулся краешками губ. Лицо же тунгуса просияло.

– Да, я понимаю его. Это дахур хайлар, его зовут Тукарчэ, он староста этой деревни.

Старик опять начал говорить, уже более эмоционально, кивая на Сазонова и Бекетова. Потом он попытался что-то начертить на твёрдой, остывшей земле, но, видя непонимание, бросил это занятие. Затем он снова заговорил с Петром. Тунгус обернулся к русским:

– Он спрашивает, откуда вы. Что говорить?

– Так и скажи, как есть. С Ангары! – быстро ответил Сазонов.

Пётр заговорил со стариком, а тот после нескольких фраз снова попытался начертить что-то, по-видимому опять безуспешно. Тукарчэ прошипел ругательство сквозь прореженные ряды крупных жёлтых зубов.

– Алёша, он чертёж землицы своей пытается нам обрисовать? – повернулся к Сазонову атаман.

– Сейчас я ему свой чертёж нарисую, – негромко ответил майор, поглядывая на шипящего амурца.

Сазонов расстегнул планшет и, поправив руку юноши, державшего факел, расправил общую карту Восточной Сибири. С помощью тунгуса Петра Алексей принялся убеждать Тукарчэ в необходимости смотреть на бумагу, а не пытаться опять что-то начертить на земле. Благодаря крепким ругательствам и азам актёрского мастерства удалось убедить старика в том, что голубая лента средь зелени тайги и есть его Амар. Сазонов пояснил старику их путь с Ангары. Подслеповато щурясь, амурец водил пальцем по карте, покрытой плёнкой. Поглядывая на русских, амурец что-то спросил у тунгуса. Бекетов вопросительно кивнул Петру, тот пояснил:

– Спрашивает, добрые ли вы люди и чего вам надо на Амаре?

– Скажи, люди мы добрые, даже очень, ну ты знаешь, – рассмеялся Алексей. – Скажи, что ничего дурного мы не замысливаем. Что нам ничего не надо от них, разве что познакомиться.

Пётр начал говорить со стариком, тот слушал и кидал внимательные взгляды на русских.

– Он хочет посмотреть на наших людей, товарищ майор.

– Пусть смотрит, – переглянулись руководители экспедиции.

Амурец, освещая себе путь почти прогоревшим факелом, поковылял к ангарцам. Казаки смотрели на старика хмуро, равнодушно, крестьяне более заинтересованно, но скорее из чистого любопытства. Морпехи же улыбались, приветствовали хайлара незамысловатыми фразами, помахивали руками. Некоторые даже подмигивали. Тукарчэ оглядывал сидящих меж русскими тунгусов и с удивлением отметил, что орочоны-эвенки, большей частью совсем молодые воины, нисколько не смущаясь разговаривали с длинноносыми ангарча на незнакомом в этих краях языке. Вот они дружески похлопывают друг друга по плечам, смеясь явно хорошей шутке. Один из эвенков, с держащейся на его губах улыбкой, поворачивается к старику Тукарчэ и с интересом смотрит на него. Амурец видит, что на шее у орочона висит тот же оберег, что и у тех бородатых и высоких людей, чьи лица прежде старейшина Умлекана никогда не видел. Скрещенные полоски металла на шёлковом шнурке. Но когда он спросил одного из эвенков на том языке, на котором говорил с ангарским толмачом, ему тот ответил.

– Эй! Ты служишь у длинноносых. Тебя заставили? Взяли из посёлка? – решил развеять свои сомнения Тукарчэ.

– Я дружинник князя Ангарии, его воин. У меня лучшее оружие, и эти люди, – орочон обвёл рукой вокруг находящихся рядом с ним товарищей, – это все мои друзья.

«Не врёт, а значит, этим ангарча можно верить?» – думал старик, покачивая головой.

– Кстати, Пётр Иванович, вы не знаете, почему эвенков тунгусами зовут? – негромко спросил Сазонов, наклоняясь к уху атамана.

– Не ведаю оного, Алёша, – пожал плечами Бекетов.

Тукарчэ обошёл лагерь ангарцев, после чего, подойдя к Сазонову, пригласил его, по словам Петра, в свой посёлок.

– Пётр Иванович? – спросил майор.

– Да-да, Алексей, пошли, – кивнул Бекетов.

– Олег, давай за старшего. Яробор, ты тоже смотри в оба, мало ли что!

– Товарищ майор, всё будет в порядке, – пробасил Васин, хлопнув сына усольского старосты по плечу.

Когда ангарцы подходили к валу в свете, отбрасываемыми горящими на нём кострами и факелами, Алексей заметил торчащие кое-где из склона вала стрелы и законченность башенки при входе в посёлок. Мужчины, встретившие их, были напряженны и усталы, на многих были окровавленные тряпки, закрывавшие раны.

– Похоже, на ихнюю деревню нападали, и совсем недавно, – проговорил Бекетов Сазонову.

– Так и есть, ясно, чего они опасались. А Тукарчэ вышел посмотреть только потому, что мы не сходны с его врагом, видимо. Отчаялся, старикан.

Гости прошли в дом, который представлял собой сложенное из брёвен и жердей строение с очагом посредине жилого пространства. Домишко был довольно ладно выстроен, тунгусам, с их неказистыми шалашами, было далеко до амурцев. Ангарцев пригласили за расстеленные в углу помещения циновки, старик устало опустился рядом, за ним пристроился юноша. Принесли горячее питьё, а потом и нехитрые закуски.

Сазонов с интересом смотрел на Тукарчэ. Он заметил, что амурец с плохо скрываемой грустью посматривает на юношу, даже скорее с жалостью. Наконец, отослав паренька, старик начал говорить. Оказалось, что юноша был его внуком.

– Я же говорил, – шепнул Алексею Бекетов, ранее угадавший родственные связи этой парочки.

Пётр продолжал переводить речь Тукарчэ. Селение называлось Умлекан, одно из поселений даурского рода аула, что жили в этом и ещё двух селениях поменьше. Они были подчинёны князцу Сивкаю, который приходился племянником Тукарчэ. После неожиданной гибели Сивкая на охоте власть в роду захватил его младший брат, что являлось нарушением традиций, так как старшинство в роду переходило к сыну Тукарчэ. Кутурга, младший брат Сивкая, обманом заманив сына Тукарчэ на встречу, подло убил его, покрыв себя и род свой позором. А теперь он требовал подчинения от старого Тукарчэ и его внука – Шаралдая. Естественно, Кутурга и не рассчитывал на то, что они подчинятся ему, он должен был убить обоих и тем самым убрать последних претендентов на власть в роду. Но Умлекан выстоял, отбив несколько штурмов воинства Абгая и уничтожив немало его людей.

– А что же ты боишься, Тукарчэ? Вы же выиграли сражение, – удивился Бекетов. – Если придут ещё раз, опять прогонишь.

Старик же только покачал головой.

– Он обещал зимой привести воинов князя Бомбогора, – горестно проговорил амурец. – Мы не справимся с ними. А бежать нам некуда: если мы выйдем из Умлекана, Абгаю сразу же дадут знать об этом. Он нас нагонит и убьёт.

– А кто такой Бомбогор? – спросил Сазонов.

– Князь солонов.

– А он чей кыштым? – задал следующий вопрос майор.

– Он не кыштым, это у него кыштымы! Он правит на Амуре многими родами. Воюет с даурами или князьями других солонских и дючерских родов.

– Пётр Иванович, думаю, ниже спускаться по Амуру нет смысла. Останемся тут на зимовку? – склонился к атаману Алексей.

– А сдюжим этого Бомбогора-то? – тихо ответил Бекетов.

– А чего нам не сдюжить? Народу много, зарядов полно! Да и леса на острог навалом.

– Ну добро, остаёмся.

Тукарчэ терпеливо дожидался, пока эти странные пришельцы с Ангары поговорят.

«А огненного боя у них много, даже у всех эвенков есть это оружие. Надо бы перетянуть их на свою сторону. Видимо, они не злы, а ведь можно и ещё задобрить, у нас много свободных женщин и скота», – размышлял Тукарчэ.

– Тукарчэ!

Старик встрепенулся.

– Разрешишь нашим людям остаться у тебя в селении на зиму?

Амурец аж закрыл глаза от восторга.

– Но Умлекан будет атакован многими воинами, и уже скоро, – осторожно предупредил старик.

Гости уверили его, что чем больше воинов, тем лучше, в толпу проще стрелять. Шансов попасть больше.

«Глупые люди, ведь чем больше врагов, тем гуще летят и их стрелы», – заключил Тукарчэ, но пришельцам выказал радость.

– Как у вас с припасами на зиму? – деловито осведомился майор.

Оказалось, что запасов на зиму в Умлекане более чем достаточно. А в связи с тем, что при осаде уже погибли двадцать шесть воинов и четыре женщины, а также в соседний посёлок уведены шестнадцать женщин и детей, то запасов…

– Запасов хватит! – рубанул Тукарчэ.

Сазонов удовлетворённо кивнул:

– Хорошо, я смотрю, ты мужик справный. А расскажи-ка ты мне о своём хозяйстве?

Тукарчэ улыбнулся и начал подробно рассказывать. По его словам выходило, что у дауров было развитое сельское хозяйство и скотоводство. Его люди сеяли пшеницу, рожь, овёс, ячмень, гречиху, просо, коноплю и горох. Из хлеба умели курить вино, из конопли – жать масло и выделывать ткани и верёвки. Развито было огородничество – Сазонов с восторгом узнал, что, судя по описанию амурца, возделывали дауры и бахчевые. Из скота наличествовали у дауров коровы, свиньи, бараны, разводили они и лошадей. Полно было птицы.

– Да и землица тут добрая, как на Ангаре, – заметил Бекетов. – Хозяйство вести можно, дабы отсель дальше идти встречь солнцу на припасах добрых.

– Верно мыслишь, Пётр Иванович.


Ангарское княжество, Ангарск.

Ноябрь 7144 (1636).


Столицу княжества накрыл белым одеялом первый снег, разом превративший Ангарск в какой-то швейцарский или баварский городок начала девятнадцатого века. Крытые черепицей одно– и двухэтажные аккуратные, кажущиеся игрушечными домики, стоящие правильными рядами, мощённые камнем мостовые и площадь в центре, заборчики и крылечки, колокольчики при дверях. В окнах занавески, на окнах резные наличники, кошка на подоконнике мягкой игрушкой неподвижно наблюдает за прохожими, неуловимо для стороннего взгляда провожая их движением больших внимательных глаз. Один из них – пожилой тунгус в кожаном фартуке, картузе и в варежках – совершал свой ежедневный моцион с тачкой, в которой стояло два больших, крытых крышками ведра. Золотарь обходил утром все дома, чтобы собрать у жителей содержимое наполнившихся за ночь и утро горшков, и терпеливо ждал, покуда ему передадут следующий. Хатысма всегда был молчалив и бесстрастен, несмотря на ежедневные попытки жителей заговорить с ним, но работу свою он выполнял исправно – селитряные ямы были под присмотром.

За стенами ангарского белокаменного кремля раскинулся небольшой пока посад, щербато шедший правильными лучами от укреплённого центра города. В направлениях угадывались будущие улицы. И если внутри стен жили в основном те, кто попал на берега Байкала, прошедши через аномалию, то посад был населён крестьянами и немногими тунгусами, владеющими нужным ангарцам ремеслом, как, например, целая артель, занимающаяся обработкой шкурок пушных зверей и выделкой кож. Отдельно стояло небольшое здание, имевшее неофициальное название «сельсовет», где решались общие вопросы и проблемы, стоящие перед жителями кремля и посада.

Староста Тихомир, с помощью Карпа избавившийся от робости перед ангарцами, весьма умело управлял крестьянами и был на хорошем счету у князя. На пологом холме, за частоколом посада, стояла церковь Святого Илии – вотчина отца Кирилла, вне церкви звавшегося Карпом. Церковь окружала каменная стена, да и сама она напоминала небольшой форт – приземистая и скупая на архитектурные излишества, построенная в стиле старых европейских церквей. Россияне поначалу не баловали отца Кирилла своим присутствием на его службах, но постепенно втягивались, то ли из интереса, то ли от скуки. Священник с немалым удивлением одёргивал некоторых своих прихожан из числа жителей кремля, которые упорно складывали пальцы щепотью вместо истинного двуперстия. Изумлённый Карп выслушивал объяснения окормляемых о том, что щепотью православные пользовались всегда. Конец непониманию положил Соколов, который вместе с Кабаржицким объяснил людям, что в этом мире ещё не было церковной реформы патриарха Никона и отец Кирилл справедливо требует соблюдения канонов.

Вечером Соколов заглянул в церковь. Было необходимо поговорить с отцом Кириллом, дабы священник более не нервничал, да и вообще – чтобы не зародилось в нём семя сомнения о том, такие уж ангарцы православные люди, как себя называют. Пройдя через прохладный от каменной кладки придел церкви, Вячеслав вошёл в алтарную её часть, где по телу тут же разлилось приятное тепло, идущее от десятков свечей. Карп, как показалось Соколову, не видел вошедшего, и Вячеслав хотел было уже учтиво кашлянуть, как от алтаря донёсся тихий голос стоявшего спиной к нему отца Кирилла, зажигавшего очередную свечу:

– Вечер добрый, Вячеслав Андреевич, князь Ангарский. Доселе не баловал ты меня посещением своим церкви Божией. Неужто сподобился ты, князь, приобщиться к таинствам веры? Токмо щепоть не сбирай тремя перстами, неверно се.

Вячеслав сильно смутился, священник с надеждой смотрел на него своими пронзительно-голубыми глазами, которые, казалось, видели его изнутри.

– Нет-нет, я помню, что двумя перстами себя осенять нужно. Отец Кирилл, я хотел поговорить с вами. Вы, как человек сильный духом и мудрый, должны меня выслушать и поверить мне. Хотя понять это тяжело и не каждый человек это сможет, наверное. Начну с того, что расскажу вам, кто мы, собственно, такие.

– Обожди, князь! Пройдём ко мне в комнатку. – Нахмурившись, Карп увлёк Вячеслава за собой в тёмный коридор.

Соколов долго рассказывал Карпу о том, как Вячеслав и его люди попали на берега Ангары, о том, что ангарцы – это люди из грядущего. Рассказал о том, почему они путаются, находясь в церкви, – о реформах патриарха Никона, которые раскололи и церковное общество Руси, и гражданское, принеся немало потрясений и бед. Священник слушал внимательно, лишь изредка просил пояснить какой-либо вопрос. Было видно, что отец Кирилл потрясён безмерно, но сдерживал свои эмоции усилием воли. Попросил он и разъяснить смысл церковных реформ, из-за которых царские войска более семи лет осаждали Соловецкий монастырь – место, где сам будущий патриарх-реформатор принял постриг.

– Эка! На кой ляд Исуса звать Иисусом? Нешто с двумя буквицами ладнее будет? А щепоть-то эта на что? Отцы наши и деды испокон века двуперстие складывали! А ежели кажный патриарх будет по своему разумению порядки новые вводить, будет не лучше латынства окаянного! Кто же тут раскольник?! – сокрушался раскрасневшийся священник.

– Греков это идея, а не только самого Никона, – вставил Соколов.

– Да уж, ромейцы на славу постарались, ежели ты говоришь, что православные старого обряда аж в… Как ты сказал? В Боливею ушли от новых порядков!

Вячеслав кивнул.

Несколько минут Карп сидел тихо, потом встал и, немного поскрипев половицами своей светёлки, снова сел. Попил воды и негромко начал говорить:

– Спасибо тебе, Вячеслав, что доверил мне тайну великую о себе и людях своих, о грядущем. Никто сего вовек не вызнает, не выдам. А с людьми твоими я ласков буду в учении их, дабы смогли они в лоно церкви нашей православной без помех войти.

– Спасибо, что выслушал. Пойду я, отец Кирилл. – Соколов встал со стула, поднялся и Карп.

– А ты подумай ишшо, об чём сказал я тебе, князь, – напомнил Вячеславу священник, когда тот уже открывал дверь.

– О том, что нас само провидение послало? Возможно, ты прав, Карп. – Соколов улыбнулся священнику и закрыл за собой громоздкую дверь.


Вечер следующего дня.


Соколов, щурясь от огня, прикрыл заслонку на печи и вернулся к столу, сев в застеленное шкурами кресло. Матусевич сидел за столом, методично истребляя орешки и сушёные ягоды, запивая их компотом. Один из его людей – капитан Павел Грауль, окончивший в своё время институт военных юристов, был приглашён на беседу с Соколовым, как человек, лучше всех в его группе разбиравшийся в истории Русии.

– Игорь, вот ты в церкви двуперстием пользовался без проблем, как и твои люди, а наши сплошь путались. Выходит, у вас церковной реформы не было?

– Была попытка, Вячеслав Андреевич, но она провалилась. Не в последнюю очередь из-за влияния иерархов из крупных монастырей, например Соловецкого, – ответил за майора Грауль.

– Мы с Павлом уже много раз анализировали ход истории Русии и России, – заговорил Кабаржицкий, – развилка появилась после выигранной Москвой Смоленской войны. Вскоре последовала вторая война с поляками, которую поляки быстро проиграли и, сохранив войско, ушли от Смоленска. После чего через десяток лет, после того как ситуация в Европе устаканилась, Швеция и Польша навалились на Московию, а британцы шакалами подсуетились в Поморье и Приобье.

– Так что же, всё-таки наше письмо повлияло сильно?

– Повлияло, чего тут такого теперь? Вы своим появлением на Байкале изменили свою историю, превратив её в нашу, а мы, соответственно, уже изменили и свою, появившись тут. Это уже факт, – постучал пальцами по столу Матусевич, с улыбкой глядя на нервничавшего Соколова.

– Неизбежный факт? – спросил Вячеслав.

– Да вы не волнуйтесь, Вячеслав Андреевич. История уже изменена, и она будет изменяться дальше, после того, как я вам и вашим товарищам ещё весной обрисовывал незавидную судьбу Ангарии. А значит, у вас неизбежно появится желание показать себя миру. Или вы хотите, как ольмеки, раствориться в лесах? – Матусевич посмотрел на князя, на секунду отвлёкшись от выуживания кедровых орешков из стоящей на столе чашки.

– Ну уж не как ольмеки! Павел рассказывал мне о Владиангарской крепости, которая в будущем стала музеем освоения Ангары, – запротестовал Кабаржицкий.


Ангарское княжество было известно в Русии. По поводу его образования учёными выдвигалось несколько версий. Официальная заключалась в том, что Ангарию основали казаки, бежавшие с Енисея от власти воевод, чтобы основать своё общество более справедливое, по их мнению. Остальные версии обсуждались, о них писались диссертации, спорили и даже выпустили пару книг, но эта проблема занимала не многие умы, а была уделом профессиональных историков, чаще всего сибиряков. И если версия об автохонности ангарцев в Сибири ещё могла быть обсуждаема учёными в свете нахождения в Центральной Азии и на юге Сибири древних захоронений и мумий людей европейской внешности, то версия о волынском князе Вячеславе Соколе была осуждаема наукой, и лишь несколько человек верили в свои идеи. Будто бы сбежавший из византийского плена полумифический князь, освободив множество славянских пленников, ушёл в Сибирь, пройдя Персию и Туркестан, и основал на берегах великой реки своё княжество.


– Кстати, а на месте вашего Новоземельска находится детский санаторий, один из наших товарищей, будучи ребёнком, отдыхал там с мамой. Он вспомнил то место, когда мы весной уходили с Байкала на Ангару. Помнит он и о старой колокольне, стоящей на высоком холме, – добавил Грауль.

– Выход аномалии? – переглянулись ангарцы.

– Несомненно, что он самый. Но надстроена ли колокольня специально над аномалией или церковь там поставили, ничего не зная об особенности того места? – внимательно глядя на Соколова, сказал Грауль.

«Так, значит, сдулось наше Ангарское княжество. Сгинули-таки без следа. Зачем тогда всё это, зачем пытаемся добиться большего?» – думал в это время Вячеслав, массируя виски, а в животе предательски разливался холод.

– О чём задумался, Вячеслав Андреевич? – с участием спросил Матусевич.

– Так. Игорь, нам надо всё хорошенько продумать. Я не хочу, чтобы люди будущего не знали о нас. Мы должны оставить свой след в истории, иначе какой смысл вообще трепыхаться, если потомки даже не знают, что было на берегах Ангары.

– В вас заговорило честолюбие, это очень хорошо, – улыбнулся Матусевич.

– Нужен выход на более сложный уровень. Контакты не только с Русией, но и с другими странами. Кстати, насколько я помню, Ангария не участвовала в контактах с кем-либо, кроме Русии и Халхи. Возможно, были торговые связи и с маньчжурами, с Кореей, так как в их летописях сохранились упоминания о бородатых ангарча, после чего косяком пошли известные в нашей истории казачьи походы в Даурию. Из базы в Якутске.

– А что у нас с Якутском? – встрепенулся Кабаржицкий. – В нашей истории его основал Бекетов, а он сейчас на Амуре.

– Якутск обязательно поставит кто-то другой, вместо Бекетова, если ещё не поставили – в нашей истории он уже стоял как небольшой острог к 1638 году. То есть у вас, а уже и у нас два года. Вы же не можете остановить продвижение казаков в Сибирь. Это сейчас пока оно слабое и практически отдано на откуп самим казакам да немногочисленным присланным из Русии чиновникам. А вот потом остановить их будет сложно. Вас, то есть нас, поглотят, как и получилось в нашем мире, – снова заставил задуматься ангарцев Матусевич.

– Да, это понятно. Ладно. – Соколов решительно хлопнул ладонями по коленям и встал с кресла.

Следующие несколько дней, вместе с привезённым из Белореченска профессором Радеком, верхушка Ангарии вырабатывала стратегии – и краткосрочные, и на перспективу. Упор в краткосрочных делах строился на сотрудничестве с енисейским воеводой, для чего привлекался Иван Микулич. Было необходимо через воеводу наладить канал для доставки людей в княжество. Золота на это все единогласно решили не жалеть. Насчёт казачьего проникновения вопрос также решался жёстко: до сих пор всех, кто проникал во владения Ангарии, лишь отгоняли выстрелами. Обычно казаки не приближались для того, чтобы помериться силами. А на Ангаре вблизи Владиангарска так вообще не показывались. А вот на Лене их партии уже были замечены. Впредь, решили ангарцы, небольшие отряды казаков было предложено по возможности, конечно, брать в плен и доставлять для расселения в посёлки.

Особое внимание уделили Амуру, но тут выводы решили делать только после того, как вернутся ушедшие к великой реке товарищи. Кабаржицкий напомнил, что на Амуре русские сталкивались с маньчжурами и столкновения эти были в конечном итоге, несмотря на героизм и выносливость казаков, не в их пользу. В первую очередь из-за того, что отряды казаков настроили против себя поначалу по-доброму встретившие их местные народы – дауров, дючеров и солонов. Доходило до того, что дауры сами называли русских братьями и хотели перейти под руку московского государя, да только бездумный грабёж отдельными отрядами казаков поселений амурцев заставил тех не сотрудничать с русскими, а уходить от них или в леса, или под маньчжуров. А уходя, они лишали самих казаков припасов, мест отдыха, таким образом казаки сами лишали себя опорных баз в регионе, который изначально был против маньчжуров. Местные князья воевали с маньчжурами, правда, весьма неудачно. Казалось бы, вот она, удача, – помоги тем, кто тебя благосклонно встретил, победи вместе с ними общего врага да не обижай новых друзей, и всё будет хорошо. Но нет, алчность человеческая выше этого.

Ситуация с оружием наконец-то разрешилась, будучи до этого неясной, – Радек с Соколовым ранее никак не могли прийти к единому мнению. Радек хотел сделать универсальное гладкоствольное ружьё, опытную партию которых вручили амурской экспедиции. Соколов же настаивал на нарезной винтовке. В целях экономии времени и материала решено было сосредоточится на гладкостволе, а позже решать сложные вопросы, связанные с нарезами. Пока у ангарцев производились ружья с шарнирным затвором, сделанным по подобию снайдеровского. Было также несколько различного вида ружей, сделанных ангарцами в единичных экземплярах, – пара вариантов с игольчатым затвором, которые стали лишь головной болью для их обладателей. Игла была очень уязвимой частью механизма, она быстро ржавела и часто ломалась, поэтому у бойца были с собой запасные ударники. Столь же часто выходила из строя и спиральная пружина. После небольшого числа выстрелов в игольной трубке накапливался пороховой нагар, мешавший игле свободно двигаться. А от постоянной чистки дульце игольной трубки постепенно расширялось. После опыта с игольчатыми затворами стало окончательно ясно, что необходимо введение унитарного патрона с латунной гильзой и шарнирного затвора по типу Снайдера.

На производство стволов пока хватало стали обсадных труб из большого бурового комплекта. Их перековывали в полосы и обвивали вокруг оправки, сваривая швы кузнечным методом. Но это не могло продолжаться вечно – надо было наладить получение собственно стали. Домницы уже удовлетворяли потребности Ангарии в железе. Стало быть, остро встал вопрос о развитии производства стали на Илиме, в районе современного Железногорска. Там и должны были ставить проектировавшийся Радеком и его специалистами мартен. Это стало проблемой, решение которой откладывать было нельзя, поскольку получение стали было залогом дальнейшего развития ангарского социума. Пришлось пойти на то, чтобы во всех поселениях выискивать людей, а в первую очередь рабочих и специалистов, чтобы сформировать группу для начала освоения илимских руд.

– А что у нас по связи? Николай Валентинович, связать Белореченск и Ангарск через Усолье надо обязательно. А там и до Иркутска дотянуть! Проволоки хватит? А аппаратуры? – оторвался от бумаг Соколов.

– Проволоки пока хватает. А радиоаппаратуры должно хватить на какое-то время, для голосовой связи, ну а потом морзянку можно будет использовать, – ответил Радек. – Пока ждём весну, от нового года будет многое зависеть.

– Думаю, всё-таки не смогут заставить людей о нас забыть? – после некоторой паузы спросил Радека князь, обращаясь, по сути, к самому себе.

– Если в истории мира Матусевича мы сидели на Ангаре и не рыпались, то ошибок повторять мы не будем. В том числе и с наследственностью власти.

Грауль с Кабаржицким составили закон о престолонаследии, где были подробно описаны все возможные варианты наследования власти. Во многом сей документ повторял указ Павла Первого, принятый им в день своей коронации, дабы государство не было без наследника, дабы наследник был назначен всегда законом самим, дабы не было ни малейшего сомнения, кому наследовать. Разговаривая с Павлом Граулем о русских династиях, Владимир поражался тому, как, казалось бы, скромная, по сути, попытка помочь своему отечеству обернулась вдруг сменой династии, превратив Михаила Романова в заурядного временщика типа Бориса Годунова или Василия Шуйского. Вступив на престол в 7153 году, или в более привычном Владимиру 1645-м, Вельские, в отличие от Голштейн-Готторп-Романовых, не успели отпраздновать своё трёхсотлетнее правление. А ещё у Вельских практически не было ни единого по-настоящему династического брака с западноевропейскими монаршими фамилиями, а вот со славянами Европы браки начались уже с союза Петра Фёдоровича, сына Фёдора Вельского, с Миланой – дочерью черногорского властителя, епископа Мердария, который после этого прекратил искать помощи для борьбы с османами от Ватикана и отозвал послов из Римской курии.

Но правление их не сильно отличалось от правления дома Романовых, даже Петербург появился на Балтийском море. Но исходя из того, что даже Грауль не знал, в честь кого назвали этот город, Владимир предположил, что тут руку приложил кто-то из ангарских потомков. Но место для Петербурга было выбрано не в устье Невы, а в устье Двины. Так немецкая Рига стала Петербургом – главным русским портом на Балтике, что автоматически меняло этнический состав Прибалтики, ставшей из балто-немецкого региона славяно-балтским.

Но это всё было потом, а в ближайшем будущем Московию ждало лишь очередное противостояние с Европой. Опять кровь и слёзы, да опять возрождение. Свой Пётр Первый появится в Московии после первого царя династии Вельских. По смерти Фёдора Самойловича трон займёт его сын, без дозволения поляков, которые хотели контролировать престолонаследие в Московии. Безуспешно склоняя первого Вельского к католичеству, поляки хотели следующим царём поставить одного из Гедиминовичей, чтобы в будущем проделать с Московией то же самое, что и с Литвой, – династически и религиозно связать её с Польшей. Однако молодой наследник престола Пётр Фёдорович Вельский, подняв московский люд против поляков, изгнал их из столицы и с благословения патриарха был объявлен царём Московским. С трудом выиграв несколько сражений у поляков, он отстоял своё право на самовластие.

– А что же шведы, не вмешивались? – спросил Соколов.

– Нет, они наблюдали, ожидая взаимоистребления русских и поляков. Да и вообще, шведы, после первых же попыток Петра Фёдоровича проверить их на прочность, ушли и из Новгорода, и с Белоозера, оставив себе лишь Кольский острог и земли саамов и корелы да право контроля архангельской торговли. Но из Архангельска их потом, с помощью англичан, прогнали, – пояснил Павел.

– Войск не хватило контролировать такую большую территорию, – констатировал Кабаржицкий, на что Матусевич лишь кивнул.

– По всему выходит, что мы должны помочь Петру Фёдоровичу в начале его борьбы с поляками и шведами. А взамен… – начал было Кабаржицкий.

– …Взамен потребуем легитимизации нашего государства! – закончил мысль Соколов.


Содержание:
 0  Ангарский Сокол : Дмитрий Хван  1  Глава 2 : Дмитрий Хван
 2  Глава 3 : Дмитрий Хван  3  вы читаете: Глава 4 : Дмитрий Хван
 4  Глава 5 : Дмитрий Хван  5  Глава 6 : Дмитрий Хван
 6  Глава 7 : Дмитрий Хван  7  Глава 8 : Дмитрий Хван
 8  Глава 9 : Дмитрий Хван  9  Глава 10 : Дмитрий Хван
 10  Глава 11 : Дмитрий Хван  11  Глава 12 : Дмитрий Хван
 12  Глава 13 : Дмитрий Хван  13  Глава 14 : Дмитрий Хван
 14  Глава 15 : Дмитрий Хван  15  Глава 16 : Дмитрий Хван
 16  Глава 17 : Дмитрий Хван  17  Использовалась литература : Ангарский Сокол



 




sitemap