Приключения : Исторические приключения : Проклятая шахта.Разгневанная гора : Хэммонд Иннес

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26

вы читаете книгу

ПРОКЛЯТАЯ ШАХТА


Глава 1. «АРИСЕГ» ПРИХОДИТ В КОРНУОЛЛ

В матросском кубрике было жарко от соседнего машинного отделения. И тем не менее меня пробирала дрожь, когда я поставил стакан и снова потянулся за бутылкой. Свет от лампочки без абажура больно бил в глаза. Я снова наполнил стакан. Алкоголь, спускаясь по горлу, обжигал внутренности, но теплее мне не становилось. Мне казалось, что я промерз до костей. У нас над головой грохотали по палубе сапоги. По соседству в гамаке шевельнулось чье-то тело, человек всхрапнул, повернулся на другой бок и снова затих. Гамак, повинуясь движению судна, раскачивался, словно на нем лежала кипа соломы. От застарелого запаха немытых тел, смешанного с парами коньяка и синего табачного дыма, у меня слезились глаза.

– Сколько времени? – спросил я.

Во рту у меня пересохло – он напоминал мне пыльную пещеру, в которой, словно мохнатая заячья лапа, болтался язык. Из горла вырвались хриплые неестественные звуки, когда я задал вопрос.

– Твоя уже спросила, сколько время, две минуты назад.

– Ну и что, и опять спрашиваю, – грубо сказал я.

Черт бы побрал всех этих итальяшек. С какой стати я должен пить с итальянцем? Зачем Малигану понадобилось брать в команду итальянцев? Но англичане не желают со мной нить, так их растак. Эгг пил со мной только потому, что он уже напился и был готов пить дальше с кем угодно. А может, ему нравится смотреть, как из моего нутра выглядывает страх? Он смеется надо мной. Я вижу это по его черным глазам.

– Сколько времени, черт тебя подери? – заорал я.

Он вытащил из кармана большие серебряные часы и повернул в мою сторону позолоченный, богато украшенный циферблат. Четверть четвертого. Если расчеты Малигана верны, скоро покажется английский берег. Вечером, когда садилось солнце, справа по борту был виден Бишопский маяк.

Эгг сунул часы в карман и снова взялся за стакан. Он пил шумно, чмокая и отдуваясь. Его толстые мокрые губы блестели при свете качающейся лампочки. Он улыбался, а глаза его следили за мной. О чем он думает? Что происходит под этим круглым бритым черепом? Жестокие губы, карие глаза, точно такие, как у собаки, как у страстной женщины, – холодные глаза.

– Будь ты проклят! – заорал я. – Чему ты улыбаешься?

Я чувствовал, что во мне вскипает злость, вытесняя озноб и страх, все тело разбухает, расширяется, и тесный кубрик уже не может его вместить. Веки его дрогнули, и, когда я заглянул ему в глаза, они были широко раскрыты, так что я мог заглянуть в самую глубину, в самое его гнилое нутро. А он просто смотрел на меня своими широко раскрытыми жесткими глазами.

Злость моя улетучилась, и мне снова стало холодно.

– Черт бы побрал всех итальянцев, – услышал я собственный шепот.

Интересно, сколько времени я уже пью? И что все это значит? Да не все ли равно? С Италией я покончил. Передо мной лежит Англия, вот она, впереди, в темноте, которая простирается за стальной обшивкой судна.

Человек, который давеча ворочался в гамаке, перевернулся на спину, вытянул руки и сел, протирая со сна глаза.

– Что, снова надрался, Эмилио? – спросил он итальянца. – Господи, неужели никогда не остановишься? – Он нагнулся, чтобы посмотреть на бутылку. – Никак коньяк? Где ты его раздобыл? Спорим, залез-таки в какой-нибудь ящик. Итальянец улыбнулся:

– Хочешь выпить, Раппи?

– Не возражаю, – усмехнулся тот. – Но Бог тебе в помощь, если шкипер дознается, что ты запустил руку в груз. Малиган не стесняется, когда нужно разобраться с теми, кто залез к нему в карман. Ладно, ладно, знаю, что ты ловко орудуешь ножом, но у него-то пушка, разве не так?

Лицо итальянца расплылось в усмешке, обнажившей прекрасные белые зубы.

– А разве синьор Малиган не на палубе? Он сюда не заходит. Слишком здесь воняет. – И он беззвучно засмеялся.

– Ну что ж, это твои похороны, приятель. – Раппи сбросил ноги на пол и вылез из гамака.

Он застегнул брюки и крепко прижал ладони к животу, словно проверяя, все ли там в порядке. У него была грыжа, потому-то его и называли Раппи. [Rappi – сокращенное от rupture {ам) , произносится как «рапче») – грыжа.] Он был худой и костлявый, лицо у него было как у черепахи, а адамово яблоко на тощей шее двигалось вверх и вниз при глотании. Редкая седая двухдневная щетина покрывала грязную морщинистую шею и подбородок. Он достал эмалированную кружку и налил в нее до половины из бутылки.

– Посмотрите-ка на этого самоубийцу, который готов выложить все свои денежки, и неизвестно, что за это получит. – Он вытер рот рукавом своей фуфайки и посмотрел на меня сверху вниз, раскачиваясь в такт движению судна. – Посмотрим, хватит ли у тебя духу сойти на берег, а? – Он насмехался надо мной, ничуть не скрывая. – Почему ты не остался в Италии? Там самое место таким, как ты. Ну ладно. Я знаю, почему ты смылся из Неаполя. Как только британская армия оттуда ушла, итальяшки начали придираться И я их не обвиняю. Ты только и умеешь, что драпать, было бы только от чего.

Меня снова охватила злость, даже застучало в висках. Я грохнул стакан на стол и вскочил на ноги. Он был такой жалкий, ничтожный замухрышка. Какое он имел право надо мной издеваться? Я чувствовал, как у меня сжимаются кулаки. Одним ударом я мог бы размозжить его о стенку этого кубрика.

– Правильно, ну давай, бей меня. – Его водянистые глаза смотрели на меня снизу вверх. – Что, даже на это духу не хватает? – издевался он, видя, как я опустил руку. – Да нет, не ударишь, Малигана боишься. В этом все и дело. Ты ведь всегда чего-нибудь боишься, верно?

– Откуда ты знаешь, почему человек боится? – крикнул я.

– А вот и знаю, – огрызнулся он. – Что, я не был в армии, что ли? Три года перед войной, а потом Дюнкерк и через пустыню – в Аламейн. Виноват я, что ли, что заработал грыжу и меня вышвырнули?

– Ты действительно послужил, – сказал я.

– Защищал свою страну, как всякий порядочный человек, вот что я делал. Был в чине капрала, когда брюхо меня подвело.

– Ладно, – сказал я. – Защищал свою страну, значит. А посмотри сейчас на себя – шестеришь на контрабандиста, мерзавца, который разбогател в войну – возил спиртягу из африканских портов, пока ты потел в своей пустыне.

– Ну и что, надо же человеку жить, как ты думаешь? – Он отхлебнул из стакана, перекатывая коньяк во рту, словно обыкновенное полоскание. Потом проглотил – кадык его при этом отчаянно дернулся – и с шумом выпустил воздух. – Что скажешь, Эмилио? Человеку нужно чем-то жить, верно? Как ты думаешь, что предложило мне это долбаное Министерство труда, когда меня уволили, как непригодного к службе? Работу на шахтах! А у меня кила величиной с ворота, которую я заработал на службе отечеству. Поднял дуло зенитной пукалки, вот так-то. А теперь посмотри на меня и скажи, похож я на красавчика? Но права у меня есть, такие же. как и у всякого другого. Вот я себе и сказал: Чарли, говорю, тебе нужна работа, чтобы не надрывать брюхо, ты ее заслужил, пока защищал свое отечество. – Он внезапно придвинулся вплотную ко мне: – А ты-то что о себе воображаешь? Кто ты такой, что обзываешь меня шестеркой и рэкетиром? Что ты собираешься делать, когда сойдешь на берег, ну-ка, давай отвечай.

– У меня есть приятель в Пензансе, – сказал я; его насмешливая рожа не позволяла мне промолчать. – Написал мне, что можно получить работу.

– И сказал, что Том Малиган может переправить тебя в Англию, да?

– Откуда ты знаешь?

– Откуда знаю? Да ты не первый, кого мы везем из Италии, вот откуда. Если твой приятель свел тебя с нашим шкипером, значит, работа, которую он тебе приготовил, ничуть не лучше, чем та, которую мы делаем на «Арисеге». Ты хоть представляешь себе, как живут людишки, подобные тебе, в Англии? У тебя нет ни удостоверения личности, ни продкарточек, в глазах властей ты не существуешь. Ты просто накипь, которая живет за счет черного рынка. И если хочешь послушать моего совета, то, как только окажешься на берегу, двигай прямехонько в Лондон. Самое безопасное место для таких, как ты. И прямиком на скачки или собачьи бега. Смешаешься с толпой жуликов и спекулянтов, которые постоянно там ошиваются, и никто тебя не тронет – до поры до времени. – Он рыгнул и подтянул живот.

Я снова сел на свое место. Господи, как я себя ненавидел! Я чувствовал, что слезы жгут мне глаза, и закрыл голову руками, чтобы не было видно, как мне паршиво и одиноко. Вдруг меня тронули за плечо, и голос Раппи, из которого вдруг ушла вся прежняя грубость и резкость, произнес:

– Ладно тебе, парень. Не обращай на меня внимания. Вот встретишься с родными, и тебе сразу станет легче.

Я покачал головой, жалея, что он изменил тон, – лучше уж продолжал бы издеваться.

– Нет у меня родных, – сказал я.

– Неужели никого? Ну и дела, чтоб я сдох. Это погано. Но друзья-то есть?

– Нет, – сказал я. – Только вот этот парень из Пензанса. Понимаешь, я уехал из Англии, когда мне было четыре года. Единственное, что я помню об Англии, – это тот момент, когда мы стояли на палубе парохода, увозившего нас в Канаду. Отец показал мне береговую линию. Она была похожа на серое размазанное пятно на горизонте. Только это, и еще когда от нас ушла моя мать – вот и все мои детские воспоминания. Мы жили в Корнуолле, место это называется Редрут. Там я и родился.

– Но если ты жил в Канаде с четырех лет, почему, черт возьми, ты не пошел в канадскую армию?

– В Канаде я долго не задержался. Когда умер отец, двинул в Австралию, на золотые прииски. Мне тогда было двадцать лет, я был шахтером, как и отец. Вскоре после начала войны меня отправили в Англию. Но Франция пала, в войну вступила Италия, и нас задержали в Порт-Саиде, там я и попал в части Уэйвела. Так я впервые оказался в Англии, с тех пор как уехал оттуда в возрасте четырех лет.

Черт бы него побрал, и зачем я все это ему рассказываю? Почему он перестал надо мной насмехаться? Это было легче переносить. Я начал ругаться скверными словами. Это был бессмысленный набор слов, я перестал себя жалеть, и слезы высохли.

– Тебе надо было вернуться в Канаду, приятель, – сказал он. – Там никто не стал бы задавать тебе вопросы.

– Я не мог попасть на пароход, – объяснил я ему и протянул руку за бутылкой, чтобы налить себе еще.

– Не нужно тебе больше пить, – посоветовал он мне. – Ты скоро сойдешь на берег, и тебе нужно сохранить трезвую голову.

Но я не послушался, налил полный стакан и выпил залпом.

Послышались шаги, кто-то спускался но трапу. Дверь отворилась.

– Эй, Прайс! Шкипер тебя зовет! – крикнул невысокий коренастый малый по прозвищу Шорти [Коротышка(англ)].

– Иду, – отозвался я.

Он пошел назад по трапу, и его сапоги снова протопали по железной палубе по направлению к рулевой рубке. Незакрытая дверь качалась взад-вперед в такт движению судна. Я еще немного выпил и встал на ноги. Свободные от вахты матросы качались в своих гамаках. Стальные стены, грязные и облезлые, опускались и поднимались, опускались и поднимались. У меня над головой качалась ничем не защищенная лампочка, вызывая головокружение. Итальянец за мной наблюдал. Его глаза, словно прикованные к моему поясу, сверкали, как горящие угли. Я подтянул брюки, и мои пальцы впились в тело, когда я после нескольких неудачных попыток нащупал наконец пояс с деньгами у себя на животе.

– Что ты на меня уставился? – рявкнул я.

– Та-ак, ничего, signore, – ответил он, и его глаза снова помягчали и обрели отсутствующее выражение.

– Врешь, – сказал я.

Он пожал плечами, развел руки и слегка улыбнулся – олицетворение оскорбленной невинности и покорности.

Я сделал шаг по направлению к нему:

– Так вот почему ты со мной пьешь! Хотел меня напоить и ограбить?

Он шарахнулся от меня, съежившись от страха, отразившегося в его карих глазах.

– Шел бы ты лучше к шкиперу, приятель, – сказал Раппи, хватая меня за рукав.

А мне вдруг захотелось ударить итальяшку, стукнуть хотя бы раз, просто чтобы показать, что я думаю обо всей этой проклятой породе. Но потом я сообразил, что все это ни к чему. Сколько ни бей, их натуру не изменишь, не сделаешь их менее жадными, менее жестокими. Он не виноват. Он неаполитанец, и таким его сделали грязь, нищета и разврат его родного Неаполя.

Я пожал плечами и пошел на палубу, на воздух – чистый, здоровый воздух. Ночь была тихая и темная, паруса, отчетливо выделявшиеся на черном бархатном фоне неба, чуть колыхались, словно крылья бабочки. Ниши навигационные огни отражались в воле, словно масляные пятна. Фок-мачта нашей маленькой шхуны мерно раскачивалась, а ее снасти поскрипывали и стонали всякий раз. когда паруса наполнялись ветром. Я двинулся в сторону кормы, вглядываясь в еле заметную белую полосу кильватера, которая тянулась за судном, спешащим к берегу. Время от времени с правой стороны пробегал луч маячного прожектора; сзади был другой маяк, но он находился за самым горизонтом, и его вспышки были скорее похожи на северное сияние. А еще один маяк размеренно мигал впереди слева, его заслоняли утесы, которые отчетливо вырисовывались при каждой вспышке.

Терпкий запах смолы и мокрого от морской воды такелажа осущался особенно остро после спертой атмосферы кубрика. Я полной грудью вдыхал соленый воздух, направляясь к рулевой рубке. Ни о чем думать я не мог: казалось, будто железный обруч сжимает мой мозг. Я споткнулся о свернутый канат и ухватился за поручни, глядя на гладкую черную поверхность воды, о которой я скорее догадывался, чем видел ее. Я чувствовал за бортом длинные плоские волны, качающие нашу шхуну, и вглядывался в темную береговую линию, которая проявлялась всякий раз, как в нашу сторону мигал маяк. А потом снова глядел на спокойную колышущуюся поверхность воды. Она казалась такой спокойной, такой манящей, в то время как берег, темные очертания которого все приближались, таил в себе опасность и неопределенность.

Я встряхнулся и пощупал пояс на животе. У меня устали глаза И сам я безумно устал, сил не осталось буквально ни на что. Подобное ощущение я уже испытал, это было возле Кассино, когда патруль… Я вздрогнул и быстро направился к рубке.

Там было тепло и светло. Шорти стоял у руля. Он смотрел вдаль, в черную ночь, бросая время от времени взгляд на чуть светящийся компас. Малиган стоял, склонившись над картой; в руках у него был циркуль Когда я вошел, он поднял голову. Это был худой, тщедушный человечек, у него было острое личико, пронзительные голубые глаза и заячья губа – он был похож на хорька. Глядя на него, трудно было ожидать, что он может чем-то или кем-то командовать, не говоря уже о судне. Но стоило посмотреть ему в глаза, как сразу становилось ясно, что с ним шутки плохи, а язык у него был такой, что впору двум здоровенным мужикам, в особенности когда он гонял своих матросов. Его голос, пронзительный и резкий, как звук острой стальной пилы, действовал гораздо убедительнее кулаков. Матросы боялись его языка и этих его глаз мелкого злобного животного. Он, бывало, разговаривает с человеком спокойно и ласково, словно котенок, но стоит ему найти слабое место, как тут же начинает работать его страшный язык, наполняя несчастного страхом и ненавистью.

Судно качнуло, и я ухватился за край стола, на котором лежали карты. Малиган смотрел на меня. Он ничего не говорил, просто стоял и смотрел, в то время как его уродливые губы кривились в саркастической улыбке.

– Ну, зачем вы меня звали? – спросил я. Мне было трудно выдержать его взгляд. – Берег уже близко?

Он кивнул:

– Мы находимся вот тут. – Он указал место на карте. – Справа у нас маяк Лонгшип. Мы высадим тебя у Уитсенд-Бей, к северу от Сеннена. – Он продолжал говорить со своим странным шотландским акцентом, объясняя мне местоположение, называя различные ориентиры на берегу. Но я не слушал. Как можно что-нибудь понять, когда человек говорит с полушотландским-полуфранцузским акцентом, а у тебя в голове шумит от выпитого коньяка так, что кровь стучит в висках? Тон его внезапно изменился, и резкие ноты проникли наконец в мое сознание.

– Что скажешь насчет платы? – Вопрос повторился несколько раз, резко и отрывисто, словно лай.

– Я ведь уже заплатил, когда взошел на борт в Неаполе, – напомнил я. Что ему надо? Я пытался сосредоточиться на том, что он говорит. – Я заплатил вам пятьдесят фунтов английскими деньгами, и это вдвое больше того, что вам следует.

– Может быть, может быть, – отозвался он, продолжая пристально смотреть на меня. – Ты заплатил мне за проезд до Англии. Но ничего не заплатил за то, чтобы тебя высадили посреди ночи в самой пустынной части побережья. А это противозаконно. Это опасно, и я не собираюсь рисковать просто так, мне желательно кое-что за это получить.

– Послушайте, Малиган, – сердито начал я, – вы согласились перевезти меня в Англию за пятьдесят фунтов. Вы знали, чем рискуете, когда назначали плату. Так выполняйте же свои обязательства.

Он продолжал смотреть на меня со своей страшной, кривой улыбкой:

– Ну .что же, если тебе так угодно, будь по-твоему. Мы доставим тебя в Кардифф, это и есть Англия, как было условлено. Спустим тебя там на берег. Однако должен тебя предупредить: порядки у них там строгие, и если ты не знаешь, как и что…

– Довольно, Малиган. – сказал я и протянул руку, собираясь схватить его за шиворот и как следует встряхнуть, чтобы он не валял дурака.

Но он увернулся и отскочил назад, обнажив гнилые зубы в злобной усмешке. Правую руку он держал в кармане. Я заставил себя успокоиться. Не годилось ссориться с человеком, от которого зависела моя безопасность.

– Говорите вашу цену, – сказал я. – Даю вам еще десять фунтов.

Он покачал головой и рассмеялся.

– Нет уж, цену назначаю я, или мы следуем в Кардифф, – отрезал он.

– И сколько же вы хотите? – спросил я.

– Сто тридцать фунтов, – ответил он.

– Сто тридцать целковых! – Я задохнулся от возмущения. – Но ведь это… – Я запнулся.

Он смеялся. Я видел это по его глазам.

– У тебя останется ровно двадцать фунтов.

– Откуда вы знаете, сколько у меня денег?

– А ты сам мне сказал прошлой ночью. Ты напился и хвастался, рассказывал, что можно сделать с такими деньгами, плевать ты хотел на всякие ограничения, удостоверение личности да продуктовые карточки. Ну что же, жалко будет, если полиция не попользуется. – Тут его голос изменился, сделался жестким и безапелляционным. – Сто тридцать целковых, вот моя цена за шлюпку, которая доставит тебя на берег. Хочешь – соглашайся, не хочешь – как хочешь.

Кровь стучала у меня в висках. Я чувствовал, как напряглись мускулы. Между нами стоял столик с картами. Я опрокинул его ногой. Но когда я потянулся к нему, от отпрянул, оскалив зубы, и выхватил из кармана револьвер. Это остановило меня на секунду, но потом мне вдруг все стало безразлично. Пусть стреляет, если ему так хочется. Я откинул голову назад и захохотал. Виноват был, конечно, хмель, который бродил у меня в голове. Я это знал, но мне было все равно. Я просто стоял и смеялся над этим тщедушным человечком, который скорчился в углу своей собственной рубки и целился в меня из своей жалкой пукалки. Я увидел страх в его глазах и двинулся к нему. Если бы он выстрелил, я бы, наверное, и не почувствовал – до такой степени меня окрылило ощущение собственной силы. Но он не выстрелил. Он колебался. В ту же секунду я вышиб пистолет у него из руки и схватил его за горло. Пальцы моих обеих рук встретились, когда я сжал его шею, приподнял и встряхнул, словно крысу.

– Ну, что скажешь насчет шлюпки, которая доставит меня на берег, а? – услышал я свой собственный крик и раскаты хохота.

Я приподнял его, так что его глаза оказались на одном уровне с моими, и заглянул в них. Они были так близко, что создавалось впечатление, будто смотришь в окно. Я видел, что он боится. Это меня радовало, и я снова встряхнул его, так что кости у него затрещали. Я ухватил его правой рукой за пояс, собираясь вышвырнуть в окно рубки.

И в этот момент меня что-то ударило. Я почувствовал взрыв невыносимой боли в самом основании черепа. На мгновение у меня в глазах отразилась четкая картина рулевой рубки. Руки мои ослабли под тяжестью его тела, и его лицо приблизилось к моему. А потом ноги у меня подкосились, в глазах потемнело, и я рухнул наземь.

Следуюшее, что я почувствовал, была вода у меня на лице. Холодная и соленая. Я снова окунулся в небытие. Плыл в полной темноте. Я боролся, бил руками и ногами, чтобы выплыть на поверхность. Снова вода в лицо и холодный ночной воздух. Я глубоко вздохнул, так что больно стало в легких. В темноте мелькнул луч света, и я снова стал куда-то погружаться. На этот раз я не сопротивлялся, позволил себя окутать удушливой мгле. Это было так спокойно, так приятно. Однако желание жить вернулось ко мне снова, и я стал барахтаться, стараясь выбраться наверх. Вот высунулись руки и сжали что-то твердое, ломая ногти. Я ухватился покрепче и продолжал бороться, чтобы вернуть ускользаю шее сознание. Это было что-то круглое, деревянное. Оно приподнялось, а потом снова опустилось, прищемив мне пальцы.

– Он приходит в себя, шкипер, – послышался голос откуда-то сверху. Это был Шорти.

– Башка у него как у носорога, – отозвался голос Малигана. – Ты его двинул так, что я был уверен: черепушка у него треснет, а он и в отключке-то был всего пятнадцать минут.

Я открыл глаза. Было темно, однако я увидел на фоне звезд согнутые колени. И снова закрыл глаза. Боль была невыносимой. Было такое впечатление, что в голову мне загнали здоровенный ком свинца и он ворочается там, словно его качает волнами. А вот слушать было не больно, и мои уши сообщили мне все, что нужно было узнать. Я слышал равномерный скрип уключин и плеск волн о борта шлюпки. Меня везли на берег. Шлюпку отчаянно болтало, она врезалась носом в волну, обдавая меня брызгами. Я попытался приподняться на локте.

– Лежи-ка ты спокойно, – велел Малиган со своим нарочито шотландским акцентом. – Только шевельнись, и я снова двину тебя по затылку. – Он так близко склонился надо мной, что я почувствовал запах коньяка у него изо рта.

– Ладно, буду лежать спокойно, – выдохнул я. Голос мой звучал слабо, еле слышно.

Я бессильно откинулся на спину. Нервы мои были на пределе, в голове молотом стучала боль. Поднялся легкий ветерок, и за ритмично раскачивающимися плечами Шорти на волнах плясали огни «Арисега». Маленькая шхуна лежала в дрейфе под фотом и стакселем. Она находилась примерно я трехстах ярдах от нас – изящная маленькая тень в слабом свете звезд и вращающегося луча Лонгшипа. Я повернул голову и встретился с взглядом Малигана, который наблюдал за мной. Малейшее напряжение шейных мышц вызывало невыносимую боль в глазах. Я повернулся и оперся на правый локоть, так чтобы можно было смотреть вперед, не поворачивая головы. Малиган угрожающе пошевелил своим пистолетом, который он держал за ствол. Но потом успокоился, поскольку я лежал тихо. Берег казался черной тенью, которая вдруг встала на дыбы и тянется к небу. С каждым взмахом весел он приближался, делаясь все темнее и темнее. Скоро он уже навис над нами, заслонив полнеба своими зубчатыми гранитными скалами, и в ночной тишине стал отчетливо слышен плеск волн, бьющихся о берег.

– Где ты меня высаживаешь, Малиган? – спросил я.

– Именно там, где обещал, – ответил он. – Северная оконечность Уитсенд-Бей. Это примерно в двух милях от Сеннена. А если сразу от берега подняться вверх и пойти прямо вглубь, то вскоре выйдешь на дорогу, которая приведет тебя в Пензанс.

Я ничего не сказал. Черная линия берега была совсем рядом. Мне показалось, что я вижу белую пену прибоя. Я прищурился, пытаясь всмотреться в темноту. Но от этого стало больно глазам, и пришлось их закрыть.

Итак, вот она, Англия, и всего в нескольких милях – место, где я родился. Отец так много рассказывал о Корнуолльском побережье, что мне казалось, я его узнаю даже в темноте. И все-таки странное это было возвращение – высадиться на берег глубокой ночью и остаться в полном одиночестве, не имея ни единой знакомой души.

Внезапно меня охватил страх. Забыв на мгновение про боль в голове, я стал шарить по животу, ища пояс. Вот он, на месте. Нащупал кармашек. Да, он по-прежнему туго набит деньгами. Или не так туго, как раньше? Что, если они меня надули? Они говорят, я был без сознания пятнадцать минут. Вполне достаточно времени для того, чтобы украсть мои деньги.

Я посмотрел на Малигана. Его взгляд был устремлен на меня.

Было ли это игрой света или я действительно увидел в его глазах сардонический блеск?

– Так как насчет платы, Малиган? – спросил я. – Сколько денег ты взял?

– Лежи спокойно! – зашипел он, ухватив поудобнее рукоятку пистолета.

Огромные гранитные скалы были уже совсем близко. Они словно вздыбились, устремляясь высоко в небо. Белая пена прибоя кипела у самых наших ног. Я сунул руку под свитер и стал щупать под нижней фуфайкой, пока не добрался до пояса, надетого на голое тело. Нашел и кармашек. Он был туго набит. Но когда я засунул внутрь пальцы, то вместо хрустящих банкнотов они нащупали обычную бумагу, словно там были ничего не стоящие итальянские лиры. Я посмотрел на Малигана.

– Сколько ты взял? – спросил я его.

Его лицо было так близко к моему, что я видел, как заячья губа раздвинулась, изображая улыбку.

– Взял столько, сколько и собирался, плюс пятнадцать целковых за то неудобство, которое ты мне причинил. У тебя осталась пятерка, и это ровно в пять раз больше того, что ты заслуживаешь.

Пять фунтов! А ведь у меня было две сотни, когда я окликнул его в порту Санта-Лючия в Неаполе.

– Почему же ты не взял оставшуюся пятерку? – спросил я.

Он засмеялся. Это был грубый скрипучий звук, похожий на скрип весел в уключинах.

– Потому что я не желаю, чтобы кто-нибудь начал расспрашивать об «Арисеге». Пяти фунтов тебе на время хватит. Человеку ведь так хочется сохранить свободу. Я бы, конечно, мог всадить в тебя хорошую порцию свинца и вышвырнуть за борт, привязав к ногам какую-нибудь старую железяку, но я не слишком доверяю своей команде. А ты ничего другого не заслуживаешь.

– Откуда ты знаешь, чего я заслуживаю? – Во мне вскипела злость, пересилив даже боль в голове. – Чем ты, интересно, занимался, когда в Африке был Роммель? Шнырял по побережью, свободно заходил в ссверо-африканские порты? Готов поспорить, тогда у тебя не было этого дурацкого шотландского акцента.

Он снова рассмеялся:

– Mais non, ton vieux – je pariais toujour le francais quand j'etals en Afrique1. [ Нет. Старина, когда я нахожусь в Африке, я всегда говорю по-французски.]

– Или по-немецки, – добавил я.

Кто он такой, чтобы упрекать меня за то, что я дезертировал, этот жулик и негодяй, полуфранцуэ-иолушотландец.

Набежала волна, и ее белый гребень лизнул борт шлюпки, замочив мне рукав и брызнув в лицо водой. Мы подошли уже совсем близко к берегу. Я уже видел крутой песчаный откос, переходящий в скалы. Будь они все прокляты! С какой стати я должен отдавать им мои денги?

– Ты знаешь, сколько мне нужно было времени, чтобы заработать две сотни долларов? – спросил я.

– Нет, да и знать не хочу, – услышал я в ответ.

– Два года, – ответил я. – Два года в угольных шахтах возле Флоренции. Почти полмиллиона лир. Да еще за обмен заплатил Бог знает сколько.

– Ну и дурак! – презрительно бросил Малиган. – Мог бы заработать столько же за одну поездку, если бы работал с нужными ребятами в Неаполе.

– А эти деньги заработаны честным образом, – ответил я, украдкой взглянув на него.

Он внимательно за мной наблюдал, по-прежнему держа пистолет за ствол. Он, должно быть, заметил мой взгляд, потому что его рука сжала оружие еще крепче.

Я чуть-чуть переместил руку, так что теперь она оказалась совсем рядом с его сапогом. Потом посмотрел на волны, которые набегали на песчаный берег, впитываясь в песок. Корма шлюпки приподнялась. Мы были уже совсем близко. Отчетливо слышалось, как откатывается волна прибоя. Я повернулся так, чтобы освободить руки. Одно движение – и он окажется в воде, и тогда посмотрим, у кого будут деньги. Мои пальцы скользили по мокрой резине его сапог. Я напряг спину. И в этот момент корма снова приподнялась вверх, и я услышал голос Малигана:

– Хорош, ребята, причаливай. – А потом он посмотрел на меня и сказал: – Mais avec toi, mon petit, je ne cours pas des chances'. [ А что до тебя, малыш, то тут я предпочитаю не рисковать (фр.)]

Рукоятка пистолета поднялась и опустилась. Голова моя треснула, словно разбитое яйцо, и наступила полная темнота.

Когда я пришел в себя, мне казалось, что я лежу в своей койке, мучаясь похмельем. Мне было так уютно, и голова привычно болела. Стало холодно, и я пошевелился, чтобы натянуть на себя одеяло. По никакого одеяла не было. Легкий ветерок шевелил волосы у меня на голове, а ноги были мокрые. В голове стучала боль, а рядом шлепались о берег волны, словно приводя в движение этот молоток у меня в голове. Я перевернулся на спину и открыл глаза.

Звезды наверху в небе начали меркнуть, уступая место бледным лучам утреннего света. Я пошевелил руками и понял, что лежу на песке. В берег ударилась волна, залив мне ноги и снова отозвавшись болью в голове. Я сел, застонав от усилий, и огляделся. Я сидел на желтом песке, вытянув ноги, на самой линии прибоя. Набежавшая из полутьмы волна разбилась белой пеной, залив меня до пояса.

Выкарабкавшись наверх, подальше от надвигающегося прилива, я осторожно пощупал голову. Сквозь спутанные волосы пальцы прощупали огромную шишку над левым ухом и еще одну на самом затылке. Посмотрев на пальцы, я увидел запекшуюся кровь пополам с песком. Какое-то время посидел там на песке, сжав голову руками и пытаясь собраться с мыслями. Я, вероятно, нахожусь в Англии, в Корнуолле, и у меня – да, точно, у меня пять фунтов. Пять фунтов и абсолютно не на что опереться. Ничего себе возвращение в родные края. Меня вдруг охватил ужас, я быстро расстегнул «молнию» на кармашке для денег и достал оттуда пачку бумажек. Это была туалетная бумага, которую туда сунули вместо моих ста пятидесяти одного фунта. Дрожащими руками я перебирал листки в поисках пяти фунтов, которые эта свинья Малиган оставил, по его словам, мне. Один за другим я отделял листки туалетной бумаги и пускал их по ветру. Снова обыскал кармашек для денег. Там было пусто. Потом проверил карманы куртки. Ничего. И наконец в правом кармане брюк я их нашел. Это была жалкая тоненькая пачка сложенных бумажек, мокрых и запачканных. Но Боже мой, как я был счастлив, когда их нашел! После того как я решил, что остался вообще ни с чем, эти пять грязных бумажек казались огромным богатством.

Я положил их в кармашек на поясе и с трудом поднялся на ноги. Я чувствовал слабость, и меня слегка подташнивало. Скалы качались и наползали друг на друга, Я подошел к воде и стал промывать раны на голове, пока их не стало саднить от соли. Потом повернулся и пошел, увязая в песке, вдоль изгиба залива.

Серый холодный рассвет наступал медленно и неохотно, открывая широкий берег залива. Самая дальняя его оконечность выдавалась в море, заканчиваясь нагромождением скал. За этим мысом притаилась деревушка Сеннен-Коув. Задул северо-западный ветер, и на море кое-где появились барашки. Не успел я обойти залив и до половины, как нал горами поднялось солнце – воспаленно-красный диск, едва различимый за низкими облаками, которые появились на небе вместе с рассветом. Прошло несколько минут, и солнце скрылось совсем. Воздух был по-осеннему прохладным. Я остановился и обернулся назад. Черные гранитные скалы, которые я только что оставил позади, были затянуты облаками. Туман густел на глазах и опускался вниз, полностью скрывая северную оконечность залива. В течение всего нескольких минут он окончательно спустился на землю, так что теперь я шел в какой-то серой пустоте, мир сузился для меня до предела – я ничего не видел, кроме песка, и ничего не слышал, кроме шума прибоя. Влажный холод тумана, словно мокрое одеяло, давил на мою сырую одежду, пронизывая меня до самых костей. Так вот она, Англия! Мне вспомнились солнце и голубые небеса Италии. В тот момент были забыты грязь, мухи, нищета, жестокие насмешки итальянцев и даже одиночество. Я горько пожалел, что уехал оттуда.

Глава 2. В ШАХТЕ ДИНГ-ДОНГ

Я потому так подробно описал свое возвращение в родной Корнуолл, что, подобно увертюре к опере, оно самым тесным образом связано с последующими событиями. Поскольку сам я был изгоем, мне неизбежно суждено было оказаться в обществе людей, стоящих по ту сторону закона. В то время, нужно признать, мне казалось, что я являюсь жертвой самых невероятных и трагических случайностей. Однако теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что это были не случайности – все было закономерно, каждое событие было естественным следствием предыдущего. С того самого момента, когда я решил принять предложение Дэйва Баннера вернуться в Англию на «Арисеге», я вступил на путь, который привел меня с ужасающей прямотой в Крипплс-Из. [Название постоялого двора, означает примерно следующее: место отдохновения калеки (англ.)] Возможно, все это напоминает фантастику, но есть ли на свете что-нибудь фантастичнее самой жизни? Меня порой раздражают люди, которые сидят себе в своих уютных креслах и ругают, обвиняют художественные произведения в отсутствии правдоподобия. Я прочел все, что только возможно, начиная от сказок Киплинга и кончая «Войной и миром», – именно таким образом я получил образование, но пока еще не встречал книги более фантастичной, чем рассказы, которые мне приходилось слышать в шахтерских поселках Скалистых гор или на золотых приисках в Кулгарди. И тем не менее я должен признать, что, если бы мне сказали, когда я шел по окутанной туманом дороге в Пензанс, что я прямым ходом направляюсь к самой страшной катастрофе, которая только может произойти на шахте, и, более того, что я окажусь в самой гуще печальной истории безумия и алчности, да еще связанной с моим собственным семейством, я бы никогда этому не поверил. Прежде всего, я был слишком поглощен своими несчастьями. Я так мечтал вернуться на родину. Впрочем, это желание свойственно каждому корнуольцу. Он мечтает о том, как ему неожиданно повезет, он вернется домой и будет хвастаться своим богатством в родном шахтерском поселке и без конца рассказывать о том, где побывал и что с ним случалось. И вот теперь я вернулся в Корнуолл, но как? Бесправным и одиноким, к тому же без пенни в кармане. Не было, мне кажется, человека более одинокого, подавленного и напуганиого, чем я. А вокруг было уже не голубое небо Италии, а глухое безмолвие тумана. На дороге не было никакого движения. Все было мертво, холодно и мокро. Невольно вспоминались старинные байки шахтеров, разные суеверия, о которых постоянно толковали у шахтерских костров. В то время я считал, что все это глупости. Гномы и великаны, Черная Собака, Мертвая Рука и еще масса других полузабытых поверий – здесь, на утопающей в тумане дороге в Пензанс, они казались вполне реальными. Были моменты, когда я готов был поклясться, что меня кто-то преследует. Но это было исключительно плодом моего воображения. Оно же заставляло меня шарахаться от собственной тени, когда солнце вдруг пробивалось сквозь туман.

Беда в том, что я не очень-то себе представлял, как будет выглядеть мое возвращение в организованное общество, не знал, в какой степени буду чувствовать себя изгоем. После четырех лет жизни в Италии начинаешь думать, что организация общества – задача практически невыполнимая и что отдельному индивиду ничего не стоит затеряться в толпе.

Но в Сеннеп-Коув, позавтракав и гостинице под любопытными взглядами посетителей, я зашел в лавочку, чтобы купить карту тех мест. В лавочке царила теплая, доброжелательная атмосфера, там торговали разными морскими диковинками и были выставлены почтовые открытки – грубо выполненные картинки, примитивно иллюстрирующие разные смешные истории, связанные с морем. Мне вспомнился Перт: там тоже можно было встретить такие лавочки.

Молоденькая продавщица разговаривала с мужчиной – судя по старательно расчесанным усам, это был офицер, находящийся в отпуске.

– Это просто невероятно, – говорила она. – Ведь война кончилась три года назад. Здесь говорится, что их чуть ли не пятнадцать тысяч. Вот послушайте: «Их можно встретить на скачках, на черном рынке, среди сутенеров и владельцев ресторанов, они содержат игорные и публичные дома, торгуют спиртным, подержанными автомобилями, подделками под старину и краденой одеждой, – словом, они связаны со всеми разновидностями рэкета в стране. Паразиты – вот как называет их эта газета. Они и есть паразиты. – Девушка бросила газету на стол, так что стало видно заголовок; «Пятнадцать тысяч дезертиров». – Я знаю, что бы я с ними сделала, – добавила девушка. – Собрала бы их всех и отправила на три года в угольные шахты. Вот тогда бы они узнали.

Я купил карту и быстренько убрался из лавки, боясь, как бы продавщица не обратила на меня внимание. Я торопливо шагал по мокрой от дождя улице, и мне казалось, что из-за зашторенных окон за мной наблюдают невидимые глаза, а когда поднимался в гору по направлению к шоссе, мне чудились шаги за спиной. На остановке возле школы группка люден ожидала автобус. Они с любопытством проводили меня глазами, когда я торопливо проходил мимо. Я чувствовал себя прокаженным – настолько были напряжены у меня нервы и настолько я сам себя ненавидел.

До Пензанса я добрался вскоре после полудня – последние три мили меня подвез грузовик, возивший глину для фарфорового завода. В Пензансе был базарный день. Я прошел на набережную, где было довольно много мужчин, одетых почти так же, как и я, – в моряцкий свитер и куртку. Я вдруг почувствовал себя спокойно, в первый раз с того момента, как оказался в Англии.

У пирса стояли дрифтеры и мелкие каботажные суда. Над грязной маслянистой водой гавани вились чайки, вспугнутые грохотом подъемных кранов и визгом лебедок. Туман уже рассеялся, превратившись в легкую золотистую дымку. Улицы начали подсыхать. За Альбертовым пирсом, словно волшебный замок, высилась в лучах солнца гора Сент-Майкл.

Я закурил сигарету и, облокотившись о загородку автостоянки, полез в бумажник, чтобы достать адрес Дэйва Таннера. Когда я разворачивал смятый листок почтовой бумаги, выглянуло солнце, пробившись сквозь облака, и с холма, на котором был расположен город, мне улыбнулись чисто вымытые дождем фасады домов. Мне стало тепло и покойно, и я прочел письмо Дэйва Таннера:

Корнуолл Пензанс, Харбор-Террас, 2, 29 мая Дорогой Джим, я слышал, что теперь, когда армия двинулась на север и заключен мирный договор, дела в Италии идут уже не так гладко, как раньше. Если тебе надоели итальяшки и ты не прочь двинуть в другое место, я могу предложить тебе работу в Англии – и никто не будет задавать никаких вопросов! Податель этого письма, его зовут Шорти, устроит тебя на «Арисег», который берет груз в Ливорно и следует в Англию. Как поживает моя черноглазая сучка Мария? Она все еще в Италии? Не дернула, часом, в Америку рожать бамбинчиков? Если она еще у Паппагалло, передай ей привет, ладно? В Англии сплошные ограничения, все контролируется, но если знать, что к чему, то все точно так же, как в Италии. А я скучаю по солнцу и по синьоринам. Надеюсь, ты воспользуешься случаем и приедешь. Работа в шахте, к тому же рядом с твоим родным домом. Твой старый приятель Дэйв.

Я сложил письмо и снова сунул его в бумажник. Шорти тогда сам принес его мне на шахту. Это было в августе, солнце пекло немилосердно, земля потрескалась, и всюду носились туш пыли. Как не похоже, подумал я, на чистый сверкающий воздух, на влажные мостовые, искрящиеся под лучами солнца. В тот момент моя судьба находилась пока еще в моих руках. Тогда я, разумеется, этого не знал, но достаточно мне было забыть о Дэйве Таннере и попытаться найти работу самостоятельно – нить, тянувшая меня к Крипплс-Из, порвалась бы. И я так близко подошел к тому, чтобы ее порвать. Мне вспомнился «Арисег», вспомнился Малиган, который обманул меня и ограбил. Если Дэйв имеет дело с людьми такого сорта и если слова «и никто не будет задавать никаких вопросов» касаются будущей работы… Это может означать только одно: работа связана с каким-то рэкетом. Я вспомнил самого этого Шорти. Аккуратненький, шустрый, остроумный. Судя по всему, родом из Уэльса. Совсем не похож на человека, который живет строго в рамках закона. На судне он исполнял должность капрала корабельной полиции, однако это не мешало ему иметь свой собственный небольшой рэкет: из Ливорно он переправлял в Чивитавеккиа и Неаполь шелковые чулки, ручные часы и алкоголь, а когда случались рейсы на Север – оливковое масло, сладости и орехи. Я сунул руку в карман и сразу же наткнулся на свои жалкие пять фунтов.

И тут же повернулся и пошел по набережной. В этот момент и было принято фатальное решение. Харбор-Террас находилась позади газового завода, это была узкая улочка, которая начиналась у гавани. Дом номер два, крайний в ряду совершенно одинаковых строений, стоял рядом с каким-то торговым зданием. На окне висели рваные тюлевые занавески, и весь дом носил отпечаток бедности и в то же время респектабельности, что отличает гостиницы во всем англоговорящем мире.

На мой звонок открыла девушка. Ей было лет двадцать восемь, она была одета в желтый свитер и зеленые брюки. Она широко мне улыбнулась, но только губами, серые глаза ее смотрели твердо и настороженно.

– Могу я видеть мистера Таннера? – спросил я. Губы ее сжались, превратившись в тонкую линию.

Глаза прищурились.

– Как вы сказали, кто вам нужен? – переспросила девушка. Ее резкий голос никак нельзя было назвать музыкальным.

– Таннер, – повторил я. – Мне нужен мистер Дэйв Таннер.

– Здесь таких нет, – решительно сказала она и стала закрывать дверь, словно пытаясь скрыться от чего-то страшного.

– Это мой старый друг, – торопливо проговорил я, не давая ей закрыть дверь. – Я приехал издалека для того, чтобы с ним повидаться. По его просьбе, – добавил я.

– Здесь нет никакого мистера Таннера, – упрямо повторила она.

– Но… – Я достал из бумажника письмо. – Это Харбор-Террас? Дом номер два, верно? – спросил я.

Она осторожно кивнула, словно боясь признаться лаже в этом.

– Ну так вот, я получил от него письмо. – Я показал ей подпись и адрес. – Он уроженец Уэльса, – скачал я. – У него темные волосы и черные глаза, и он немного хромает. Я приехал из Италии, чтобы с ним повидаться.

Она, по-видимому, успокоилась, но на лице у нее появилось удивленное выражение.

– Вам нужен мистер Джонс. Его зовут Дэвид, и он слегка хромает, как вы и говорите. Но сейчас его нет, он вышел в море, рыбачит. – И снова у нес на лице появилось испуганное выражение, словно она опасалась, что сказала слишком много.

– Когда он вернется? – спросил я. У меня засосало под ложечкой: очевидно, у него были основания для того, чтобы изменить имя, и мне не понравился испуг, который я видел в глазах этой девицы.

– Он ушел в море в субботу, – сказала она. – А сегодня среда, значит, приедет никак не раньше завтрашнего дня. Может быть, даже в пятницу. Это зависит от погоды.

– Я приду сегодня вечером.

– Это бесполезно, – сказала она. – Он до завтра не вернется.

– Я приду вечером, – повторил я. – Как называется его лодка?

– Вечером приходить бесполезно. Его не будет дома. Приходите завтра. – Она одарила меня широкой неуверенной улыбкой и закрыла передо мной дверь.

Я пообедал жареной рыбой с чипсами и отправился к южному пирсу, чтобы навести кое-какие справки. От старого матроса я узнал, что Дэвид Джонс – шкипер пятидесятипятитонного кеча «Айл оф Мул», который он использует для ловли рыбы. Старик подтвердил, что судно вряд ли вернется в порт раньше завтрашнего дня, а может быть, придет и позже. Но когда я его спросил, где рыбачит «Айл оф Мул», его бледные голубые глаза уставились на меня с любопытством, и он тут же замкнулся; на его лице появилось выражение подозрительности, точно так же, как и у девушки с Харбор-Террас.

– Может, к Бретани подался, а может, поближе где, возле Силлей, – сообщил он мне. – Он же не по селедку, он, понимаешь, добывает макрель да сардину, а ее не враз найдешь. – И он уставился на меня своими глазами удивительной голубизны, словно ожидая, посмею ли я задавать еще вопросы.

После этого я вернулся в город. Было немного больше трех. Солнце скрылось с небес, и снова опустился туман с легкой моросью. Пензанс выглядел мокрым и унылым. Почти до восьми часов, когда в наступающих сумерках я возвращался на Харбор-Террас, я еще мог, у меня еще было время принять самостоятельное решение. В течение нескольких часов была возможность разорвать эту нить судьбы, а потом, при удаче, я мог бы как-нибудь устроиться на судно, направляющееся в Канаду, и ничего не узнал бы о том, что произошло с моей матерью.

Но страх и одиночество – это такая комбинация, которую не всякий человек может побороть. Таннер – единственный человек, которого я знал в этой чужой стране, единственное звено, связывавшее меня с будущим. Что из того, что он занимается темными делами? Я дезертир, и поскольку это ставит меня вне закона, то я, пока нахожусь на свободе, должен зарабатывать свой хлеб тоже незаконными путями. Это было ясно, и с этим я готов был примириться. Труднее было мириться с неопределенностью, с неизвестными трудностями, с которыми придется встретиться, когда я начну как-то функционировать. Я избрал наиболее легкий путь, утешая себя тем, что если не принять предложение Таннера, то потом об этом придется пожалеть.

Итак, только что часы в гавани пробили восемь, я повернулся и пошел мимо газового завода в сторону Харбор-Террас. В свете одинокого уличного фонаря струи дождя танцевали на мостовой узкой улочки и потоки поды лились в придорожные канавы по краям. На этот раз дверь мне открыла женщина постарше.

– Что, мистер Таннер еще не вернулся? – спросил я ее.

Она заметно побледнела и быстро взглянула через плечо на крутую лестницу, которая вела наверх, в темные помещения верхнего этажа.

– Сильвия! Сильвия! – позвала она хриплым взволнованным голосом.

На верхней площадке лестницы отворилась дверь, и в потоке света показалась девушка, с которой я разговаривал днем.

– В чем дело, тетя?

– Тут один человек спрашивает мистера Джонса. Дверь тут же захлопнулась, прекратив доступ свету,

и девушка стала спускаться по лестнице. Она по-прежнему была одета в желтый свитер и зеленые брюки, но лицо у нее было бледное и напряженное. . – Что вам нужно? – спросила она, а потом, не переводя дыхания, добавила: – Он еще не вернулся, я же вам сказала, что он вернется не раньше завтрашнего дня. Зачем вы сюда пришли… снова? – Последнее слово прозвучало как-то нерешительно.

– Я вам говорил, что приду вечером, – напомнил я ей. Тут мой взгляд упал на ее руку. На ней были пятна крови, так же как и на брюках. И в воздухе вокруг нее витал какой-то безличный знакомый запах. Может быть, больницы? Пахло йодом!

Она уловила направление моего взгляда.

– Это один из наших постояльцев, – пробормотала она. – Он порезался стеклом. Простите, мне нужно пойти и забинтовать ему плечо. – Не успела она произнести слово «плечо», как се глаза расширились. В них мелькнуло выражение ужаса, и она сделала быстрое движение к входной двери, чтобы ее закрыть.

Но я отстранил ее и вошел в дом.

– Он ведь вернулся, верно? – сказал я, закрывая дверь. – Он вернулся и с ним что-то произошло? Он ранен?

Девушка бросилась к лестнице и стояла там. Тяжело дыша и загораживая проход, как тигрица, защищающая детенышей.

– Что вам от него нужно? – спросила она чуть слышно. – Зачем вы сюда явились? Ведь все эти разговоры об Италии и о том, что он вас сюда пригласил, – сплошная ложь, разве не так? Сегодня днем вы расспрашивали о нем в гавани. Мне об этом рассказали. Почему?

– Послушайте, я не собираюсь делать ничего плохого. То. что я говорил вам утром, чистая правда. -

Я снова достал из бумажника письмо. – Вот, если вы мне не верите, прочтите письмо. Это ведь его почерк, правда?

Девушка кивнула, но читать сразу не стала. Она смотрела на меня так, словно я дикое животное и она боится отвести от меня взгляд.

– Прочтите, – настаивал я, – и тогда вы, может быть, мне поверите.

Она неохотно опустила взгляд на письмо и прочла его. Затем аккуратно сложила и вернула мне. Она немного успокоилась, лицо утратило напряженное выражение, но глаза были усталые и измученные.

– Эта Мария была его девушкой? – спросила она. Голос у нее был приятный, но чуть резковатый.

– О Господи! – сказал я. – Да ничего подобного. Просто обыкновенная девица из траттории1.

Дверь на лестнице отворилась, и раздался сердитый голос Таннера:

– Что ты там делаешь, черт возьми? Иди сюда и кончай перевязку, пока я не истек кровью. – Его темная фигура резко выделялась на фоне освещенной комнаты. В ярком свете видны были серые купидоны рваных обоев. На них падала его тень. Он был без куртки, в левой руке у него было испачканное кровью полотенце. Волосы были мокрые то ли от дождя, то ли от пота. – Кого там черт принес?

– Все в порядке, Дэйв. – ответила девушка. – Это твой приятель. Сейчас я приду и закончу перевязку.

– Мой приятель? – удивился Дэйв.

– Да! – сказал я ему. – Это я, Джим Прайс.

– Джим Прайс! – Он посмотрел вниз, в темную переднюю. Его лицо было освещено. В нем не было ни кровинки, кости выступали так, что он был похож на карикатурный портрет. – Ничего себе, хорошенькое время ты выбрал для визита, – сказал он и тут же раздраженно добавил: – Так заходи, если пришел. Нечего пялиться на меня, словно я Иисус Христос.

Девушка будто пришла в себя и заспешила вверх по лестнице. Я пошел за ней. Мы вошли в спальню, она захлопнула дверь и занялась перевязкой.

– Что с тобой случилось? – спросил я».

– Так, небольшая неприятность, – неопределенно проговорил он, морщась от боли, в то время как девушка смазывала йодом рану: судя по виду, не что иное, как пулевое отверстие.

– Кто такая Мария? – спросила девушка.

– Рана довольно серьезная. – быстро сказал я.

– Да ничего страшного. Кость не задета, только мышцы. Что ты сказала, Сил?

– Я спросила, кто такая Мария, – сказала девушка и сильно надавила на рану ваткой, смоченной в йоде, отчего у него на лбу выступили капельки пота.

– Просто девка, и больше ничего, – отрезал он, строго взглянув на меня. – Что ты ей наговорил?

– Ничего. Мне пришлось показать ей твое письмо. Она не хотела меня пускать.

– Ах вот что. – А потом, обернувшись к девушке: – Довольно тебе мазать йодом. Теперь перевяжи. Нет, пусть лучше он. А ты достань мне сухое, чтобы переодеться. Потом приготовь чего-нибудь поесть, чтобы я мог взять с собой. – Пока она рылась в шкафу, он сказал мне: – Мы пойдем напрямик через Хи-Мур и Мэдрон. Надеюсь, ты не возражаешь против ночной прогулки?

– Нет, но что все-таки случилось, Дэйв?

– Ничего, – сказал он. протягивая мне руку, чтобы я сделал перевязку. Другой рукой он достал из брючного кармана золотой портсигар и закурил сигарету. На его пальце блеснул перстень с бриллиантом.

Девушка положила на стул возле кровати стопку сухой одежды.

– Теперь приготовь еды, – сказал он, не вынимая сигареты изо рта. – Нам пора двигаться. И поищи-ка там еще один плащ.

На лице девушки застыло угрюмое выражение, она то и дело бросала на меня яростные взгляды, полные ненависти. Когда она вышла, я стал перевязывать его руку.

– Слишком туго, приятель, – сказал он. – Вот так лучше. – Он поморщился, когда я слишком надавил, чтобы завязать бинт. – Ты приехал с Малиганом? – спросил он, начиная переодеваться в сухое.

– Да, – ответил я. – Эта грязная сволочь дочиста ограбила меня, когда доставляла на берег.

– Да ну?

– Тебя это, похоже, не слишком удивляет, – сказал я.

– Чему тут удивляться? Это такой жулик, что пробы ставить негде. – Он быстро обернулся ко мне. – Слушай, ты меня не обвиняй, друг. «Арисег» – это единственное судно, которым мы располагаем на итальянской линии. Я больше ничего не мог сделать. Не всякий шкипер рискнет ввозить в страну дезертиров. – Его губы тронула улыбка. – Я, знаешь ли, нисколько не удивлюсь, если тебе придется снова встретиться с Малиганом.

– Как это? – спросил я.

Дэйв стоял спиной ко мне, надевая рабочие брюки. Он ничего мне не ответил.

– Послушай, Дэйв, что это за работа, которую ты для мне нашел? Ее по-прежнему можно получить?

– Мне кажется, что да, – сказал он, натягивая на себя моряцкий свитер. Когда из воротника показалась его голова, губы его были крепко сжаты от боли, а по лицу катился пот. Он снова сунул в рот сигарету и глубоко затянулся. – Это хорошая работа, в шахте. Я тебе уже говорил?

– Да, – сказал я. – Ты писал об этом в письме. Он кивнул, с трудом засовывая раненую руку в рукав куртки.

– Ну, двинули, – сказал он. – Нам с тобой по дороге. Я тебе все расскажу, пока будем идти.

Он вынул из мокрой куртки портсигар, зажигалку и толстый бумажник и положил все это в карман той куртки, которая была на нем. Быстрым взглядом оглядел комнату и открыл дверь. Он, по-видимому, очень торопился уйти из дома,

Я спустился вслед за ним по лестнице. В темной передней он облокотился о перила и кликнул девушку, которая была на кухне в цокольном этаже.

– Сейчас иду, Дэйв, – ответила она.

В темноте ярко виднелся кончик сигареты. Он то и дело нервно затягивался. Темноту маленькой прихожей слегка рассеивал свет, проникавший с улицы через грязное окошко над входной дверью. На голых ступеньках лестницы послышались, глухо отдаваясь, шаги девушки. Я слышал ее быстрое испуганное дыхание, когда она поднималась по лестнице из кухни.

– Вот тут бутерброды и старый плащ отца, – сказала она, еле переводя дух.

– Слушай, Сил, – сказал Дэйв свистящим шепотом, – мою одежду – ту, что внизу, – сожги. Все как следует убери. Здесь не должно остаться никаких следов того, что я приходил домой, понимаешь? А когда начнут задавать вопросы, говори, что я все еще не вернулся. И последи за тем. чтобы старуха тоже не болтала.

Он повернулся, чтобы идти, но девушка вцепилась в него.

– Как я могу с тобой связаться? – быстро спросила она.

– Никак.

– Но ты вернешься, правда? – в отчаянии прошептала она.

– Ну конечно, – уверил он ее. – Я дам тебе знать. Но запомни: я сюда не приходил. И не говори им, куда я уехал.

– Как же я могу сказать, если и сама не знаю?

– Конечно не знаешь, потому-то я тебе и не сказал. – Он обернулся ко мне. Я видел в темноте его глаза. – Открой дверь и посмотри, есть кто на улице или нет.

Я открыл дверь. Улица была пуста. Дождь все не прекращался. В свете уличного фонаря было видно, как тугие струи плясали на мостовой, а потом с урчанием скатывались в канавы. Я снова повернулся в сторону передней. Девушка прижалась к Дэйву, это было первобытное движение, обнажающее самую сущность страсти. Дэйв смотрел мимо нее в открытую дверь, не выпуская изо рта сигарету.

Увидев, что я кивнул, он высвободился из объятий девушки и шагнул ко мне. Девушка двинулась было за ним. Он обернулся.

– Смотри, чтобы не осталось никаких следов. Сожги все, – приказал он. Потом торопливо ее поцеловал, и мы вышли из дома номер два по Харбор-Террас.

Выходя из дома, я видел, как девушка стояла одна у подножия лестницы. Она смотрела прямо на меня, однако меня не видела. Мне показалось, что она плачет, хотя слез я не видел.

Странное дело, мне даже не приходило в голову бросить Дэйва и попытаться жить самостоятельно. Я не знал, что произошло. Но не получает же человек пулю в руку просто так, из-за ничего. И никто просто так не бросает свою девушку и свой дом, распорядившись предварительно сжечь испачканную кровью одежду, если это не связано с какими-нибудь подозрительными делами. Вполне возможно/что это убийство. Так или иначе, но я уже влип в это дело, и поэтому мне не приходило в голову оставить Дэйва. Может быть, потому, что с ним я был не один, а может быть, потому, что он, как и я, был изгоем. Мне кажется, на свете нет ничего ужаснее одиночества, того одиночества, которое человек испытывает в городе, когда он боится своих собратьев.

Выходя из Пензанса, мы держались узеньких, скупо освещенных улиц. Мы не разговаривали. И тем не менее общество этого невысокого хромающего человека приносило мне неизъяснимое утешение. Наконец мы вышли на шоссе и, поднявшись под дождем на невысокий холм, оставили огни Пензанса позади. На вершине холма я оглянулся и посмотрел назад. Город представлял собой всего-навсего беспорядочное скопление огней, еле различимое за плотной завесой дождя.

– Двигаем дальше, друг, – нетерпеливо проговорил Дэйв, и я понял, что он боится.

– Нам далеко идти? – спросил я его.

– Восемь или девять миль, – ответил он. Мы продолжали шагать вперед.

– В Ленноне мы расстанемся. – добавил он.

– Куда ты направишься? – спросил я.

– На одну ферму. Придется на время скрыться.

– Там что, тоже девушка?

Он усмехнулся, и его зубы сверкнули в темноте.

– Считаешь, что я Казанова?

Мое замечание польстило его тщеславию. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые, неизвестно почему, пользуются успехом у женщин, и ему это нравилось, давая ощущение власти.

– А я? – спросил я у него. – Куда мне идти?

– В Боталлек, – ответил он. – Мне нужно, чтобы ты кое-что там передал.

– Господи! Ведь в Боталлеке работал мой отец.

– Правда? В таком случае тебе следует изменить имя. Давай подумаем… Ты ведь был в Канаде? Послушай, в Канаде есть ирландцы?

'- Сколько угодно.

– А в шахтерских районах?

– Кое-кто есть.

– Отлично. Что ты скажешь насчет фамилии О'Доннел? Хорошая ирландская фамилия, как раз подходит такому здоровому парню, как ты. С этого момента ты Джим О'Доннел, идет?

– Конечно, – сказал я. – Что в имени?

Он саркастически рассмеялся:

– Иногда, понимаешь ли, оно означает ох как много. Он с минуту помолчал. Я знал, что он смотрит на меня, и знал, о чем он думает.

– Когда ты обо мне расспрашивал, ты называл мое настоящее имя? – спросил он наконец.

– Откуда мне было знать, что ты его изменил? – сказал я.

Он что-то проворчал.

– Она не знает, что Джонс – это не настоящее мое имя. Черт тебя побери, ты мог бы сообразить. Да еще показал ей письмо. Девка прямо-таки взбесилась. Она ведь не то чтобы красавица какая и прекрасно это знает.

После этого мы продолжали идти молча, миля за милей, под непрекращающимся дождем. Миновали Хи-Мур, потом Мэдрон. после этого без конца поднимались в гору по дороге, окаймленной кедрами и рододендронами, на вересковую пустошь. Мы никого не встретили. Только машины иногда попадались навстречу, и мой спутник всякий раз отходил в сторону, чтобы не оказаться в свете фар. Он не хотел рисковать, не хотел, чтобы его кто-нибудь видел. На этом длинном подъеме после Мэддена Дэйв стал идти все медленнее и медленнее, так что мне то и дело приходилось его дожидаться. Он тяжело дышал, и хромота его сделалась более заметной. Наверху, на поросшем вереском торфянике, задул ветер, и дождь бил нам в лицо. Было абсолютно темно и тихо, если не считать ровного шелеста дождя.

Скоро я промок до костей. Плащ на мне был старый, и, хотя он был предназначен для человека значительно более высокого, чем Дэйв, мне он был короток и узок – не сходился на груди. Я чувствовал, как у меня по телу под одеждой текут струйки воды. Они начинались на шее, где в надключичных впадинах скапливались две небольшие лужицы, текли ледяными потоками по бокам, соединяясь у чресел, а затем – по ногам в чавкающие туфли.

Дэйв начал волочить ноги и спотыкаться. Скоро мне пришлось его поддерживать, обняв одной рукой. Было ясно, что он далеко не пройдет. Дыхание вырывалось у него из груди резкими всхлипами, он хромал все сильнее и сильнее. Я велел ему остановиться.

– Дай-ка я посмотрю твою руку, – сказал я.

– Ничего там страшного нет, – решительно запротестовал он. – Двигаем дальше. До рассвета мы должны выйти из торфяника.

Но я все-таки достал спички и, поломав две, ухитрился посветить себе на секунду третьей. Весь его левый рукав промок от крови. Смешиваясь с водой, она капала розовыми каплями с кончиков пальцев.

– Руку надо перевязать, – сказал я. – Здесь можно найти место, чтобы укрыться? В сарае, например, или еще где-нибудь?

Поколебавшись секунду, он сказал:

– Ну ладно. Тут впереди будет поворот на Динг-Донг. Это старая горная выработка, и там есть остатки компрессорной, она больше похожа на пещеру. Там мы будем в безопасности.

Мы держались правой стороны дороги и примерно через четверть мили свернули на грунтовую, которая вела в глубь торфяника. Нашими темпами до выработки пришлось идти не менее получаса, и в конце концов мне пришлось практически тащить Дэйва на себе. У него не осталось никаких сил. Дорога превратилась в узкую каменистую тропу. Она вела к небольшому поросшему травой возвышению, на котором едва заметно вырисовывался силуэт каменного здания машинного отделения. Пройдя немного дальше, мы добрались до самой выработки – беспорядочного нагромождения обломков породы. После недолгих поисков Дэйв нашел то, что искал; низкую каменную арку. Это был «замок» – старое помещение компрессорной.

Мы, спотыкаясь, прошли внутрь и оказались блаженно защищенными от ветра и дождя.

Недостатка в топливе не было – всюду в изобилии росли папоротник и вереск – так что в скором времени мы сидели на корточках, совершенно голые, у пылающего костра, а наша одежда была развешана на ветках для просушки. На руку Дэйва я наложил жгут, после чего мы принялись за бутерброды. Я вырывал с корнем целые кусты, к тому же вокруг валялись разные деревянные обломки, так что поддерживать костер было нетрудно. Дым от него мгновенно уносил ветер. Если бы кто-то увидел нас – две совершенно голые фигуры, сидящие на корточках перед жарким пламенем костра, – увидел бы наши тени, которые плясали на каменных стенах, этот человек подумал бы, что время сыграло с ним шутку, повернуло вспять, и ушел бы оттуда в полной уверенности, что оказался во власти писки-гномов, которые вернули его в прошлое, во времена древних бриттов. Но нас никто не видел. Мы находились в самом глухом уголке торфяника, а снаружи лил дождь и свистел ветер.

У самого дверного проема натекла лужа, и я воспользовался этой водой, для того чтобы обмыть руку Дэйва, смыть с нее кровь. Затем перевязал рану. Она больше не кровоточила, так что жгут я снял. Пуля прошла через мягкие ткани предплечья. Серьезных повреждений мускулов не было, поскольку он мог свободно двигать пальцами и кистью и сгибать руку в локте. Я наложил ему свежую повязку, оторвав для этой цели полы от наших рубашек. В процессе работы я начал задавать ему вопросы. Он закурил сигарету и ничего не отвечал.

– Ты, наверное, связался с контрабандистами, ввозил спиртное? – предположил я наконец.

Наши взгляды встретились. Я видел, как плясало пламя в его темных глазах. Он был похож на загнанное в угол животное. Его молчание выводило меня из себя. Мне хотелось выбить у него изо рта сигарету и трясти его до тех пор, пока он не скажет правды.

– Что же произошло? – допытывался я. – Тебя поймали таможенники? Что случилось с «Айл оф Мул»? Понимаю, была, наверное, перестрелка. Ты тоже стрелял?

У Дэйва сузились глаза. Смуглое лицо было неподвижно, в бескровных губах торчала сигарета. Его каменное молчание пугало меня. Мне необходимо было знать. С того момента, как мы вышли из дома на Харбор-Террас, вся моя энергия была направлена на то, чтобы как можно скорее выбраться из Пензанса. Но теперь, когда я стоял на коленях у жарко пылающего костра, пламя которого обжигало мне зад, у меня появилось время на размышления. То, что он рэкетир, не вызывало никакого сомнения. У шкипера рыболовного судна обычно не бывает золотых портсигаров и дорогих зажигалок. На это, конечно, наплевать, а вот если он убийца – это совсем другое дело.

– Дэйв, – сказал я, – скажи мне. ради Бога, ты отстреливался или нет? Кто-нибудь еще… пострадал?

Он все так же смотрел на меня, не отрывая глаз, холодных и жестких. Они напоминали мне глаза пантеры – было в моей жизни и такое, – которая смотрит на тебя с ветки, готовая к прыжку. Я вдруг схватил его и начал трясти.

– Что там у тебя произошло? – заорал я, не узнавая собственного голоса.

Тонкие губы, сомкнутые в твердую линию, дрогнули. Выражение глаз изменилось, теперь они смотрели как бы сквозь меня. Он снова видел перед собою сиену, которая неискоренимо отпечаталась в его сознании, и явно получал от этого удовольствие. Начал даже мурлыкать какую-то мелодию, погрузившись в воспоминания.

– Они непременно хотели открыть крышки люков. Я предупреждал, чтобы они этого не делали. А они не послушались. – Он вдруг уставился на меня, не переставая улыбаться своим мыслям. – Что мне оставалось делать, как ты считаешь? Они были сами виноваты, верно? Я прыгнул в другую лодку, вот тогда и получил эту пулю. А потом они открыли люки. Раздался страшный грохот, и моя лодка пошла ко дну, словно наскочила на мину. Было просто здорово! Только вот лодку было жалко. Это была моя любимая. Ни одну лодку я не любил так, как эту.

– Сколько там погибло людей? – спросил я. Его глаза погасли, мускулы лица отвердели.

– Тебя это не касается, парень. Они были сами виноваты, верно? – Он положил руку мне на плечо. – Не задавай больше вопросов, Джим, – сказал он. – Это я просто так, разболтался. Забудь о том, что я тебе наговорил. – Дэйв стал смотреть на огонь, лицо его разгладилось, и он стал похож на ребенка.

Откинувшись, я сел на корточки перед огнем. Мне было ужасно плохо и холодно, несмотря на то что огонь жег шею. Вспомнились рассказы о пиратах, которые шныряли вдоль этих скалистых берегов, до того как были построены маяки; о том, как эти дьяволы ножами добивали несчастных, которые цеплялись за корабль, пытаясь спастись. То, что сейчас произошло, было не менее ужасно. И я оказался к этому причастным. Несколько часов тому назад я был всего-навсего дезертиром, а теперь замешан в убийстве. Меня бросило в дрожь.

– А как моя работа? – хрипло спросил я. – Она тоже связана с… тем, чем ты занимаешься?

Губы его снова твердо сжались, глаза смотрели жестко. И тем не менее у меня было впечатление, что он втайне улыбается.

– Вижу, ты здорово струсил, – сказал он.

– Конечно струсил, – согласился я, снова обретя дар речи. – Убито несколько человек, и я оказался замешанным в это дело. Я в своей жизни совершил всего один скверный поступок. Сбежал, в то время как мне следовало остаться и быть убитым вместе с другими порядочными ребятами. Я сбежал, потому что нервы у меня были изорваны в клочья после трех ночей патрулирования по минным полям и ловушкам в этом аду под Кассино. Я не мог этого вынести. Но это все, больше я ничего плохого не сделал. А теперь вот приходится скрываться, прятаться в этом проклятом торфянике вместе с… вместе с убийцей.

Его глаза метнулись к моим. Они горели как уголья. Правая рука потянулась к одежде. Я наблюдал за ним. Страшно мне не было, я был словно заколдован. Он пошарил в боковом кармане своей куртки. Потом опустил глаза, и лицо его разгладилось. Сунул руку в другой карман и достал свой портсигар. Закуривая сигарету, он дрожал и, положив портсигар на место, придвинулся поближе к костру. Нагнувшись над огнем, он наблюдал за мной краешком глаза. Он нервничал, не зная, что делать. Сидел так близко к огню, что все тело его, казалось, светилось красным светом. Пристально вглядывался в пламя костра, время от времени сильно вздрагивая. Казалось, что в сердце пламени он пытается разглядеть свое будущее. Я понял, что он испуган.

Молчание становилось напряженным. Я вспомнил, как он протянул руку к боковому карману своей куртки. Может, боится, что я его выдам? Нельзя было предугадать, что он будет делать.

– Ладно, забудем обо всем и немного поспим, как ты на этот счет? – предложил я.

Он поднял голову и медленно посмотрел на меня.

– Знаешь, ведь раньше я никого не убивал, – пробормотал он. Потом отвернулся и снова стал смотреть в огонь. – За всю войну я не убил ни одного человека, даже покойников не видел. Я был в транспортной службе сухопутных войск, все время находился в глубоком тылу. А потом, поскольку раньше я плавал на угольщиках, приписанных к Суонси, меня перевели в части водного транспорта. Это, понимаешь, не я придумал минные ловушки. Это капитан, будь он трижды проклят. Откуда мне было знать, что все судно вспыхнет и взлетит на воздух? Я думал, взрыв просто пробьет борт и оно тихо-спокойно пойдет ко дну. Откуда мне было знать, скажи ты мне на милость? – Дэйв был возбужден, все его тело дергалось, он размахивал руками, словно пытаясь этими движениями снять с себя вину. – Почему ты молчишь? Ты считаешь, что я виноват? Какое ты имеешь право меня судить? Разве ты сам не сбежал, не предал своих товарищей, ты, дезертир вонючий? Есть ли на свете что-нибудь более отвратительное? Правду говорят, что дезертир – это… это… – Он широко раскинул руки, так и не сумев подобрать слово. – Я-то ведь не дезертировал, верно? Я прыгнул в лодку, чтобы спасти свою шкуру. Любой на моем месте сделал бы то же самое. – Он наклонился, опершись на локоть, и впился в меня глазами: – Говорю тебе, я не убийца! – Это был крик отчаяния. А потом он пробормотал: – Клянусь Богом, если ты так думаешь… – Единым гибким движением он вскочил на ноги и схватился за карман куртки.

Я взял себя в руки. Во рту у меня было сухо.

– Сядь ты на место. Бога ради, – сказал я. – Не такое у меня положение, чтобы я мог тебе навредить.

Он колебался, но потом, по-видимому, успокоился.

– Что верно, то верно, – сказал он. – Положение у тебя не такое. – Он улыбался. Это, собственно, была не улыбка. Просто у него раздвинулись губы, показав белые острые зубы. Он сильно напоминал дьявола: все тело красное, горит огнем, зубы оскалены. А позади, на стенах и на потолке, – его огромная изломанная тень. Я провел языком по губам. Он был сухой и шершавый, словно наждачная бумага.

– Сядь, – снова сказал я ему. – Ты весь вздрюченный. Я не могу тебе сделать ничего плохого. Кроме того, мне нужна твоя помощь.

Он ничего не говорил. Просто постоял с минуту, глядя на меня и выдвинув вперед свою темную голову, словно змея, которая раздумывает, ужалить или нет. Потом передернул плечами и направился в угол пещеры, чтобы облегчиться. Вдали от огня его тело снова стало белым. Все это время он не переставал за мной следить. В темноте были видны его глаза, сверкающие, словно раскаленные угли. Потом он вернулся к костру и встал прямо над ним, широко расставив ноги, так чтобы тепло поднималось вверх, растекаясь по всему телу. Он так дрожал, что я подумал, нет ли у него температуры.

Через минуту он снова присел на корточки и стал смотреть на огонь.

– Забавно, какой отпечаток оставляет на человеке его детство, – тихо заговорил он. – Мы жили в Ронда. Отец был шахтером. Он получал два фунта десять шиллингов в неделю, и на эти деньги мать должна была кормить шестерых. У меня было три сестры, я – самый старший. С двенадцати лет я начал работать в шахтах, а к восемнадцати годам выполнял уже работу взрослого мужчины, а был я такой слабый, что после конца смены у меня едва хватало сил доплестись до дому. Когда приходится кормить шестерых, каждому достается не так уж много, к тому же у нас в долине шахты закрывались одна за другой. Когда мне исполнилось восемнадцать, я уже сидел на пособии. Вот и пришлось ехать в Кардифф, где удалось устроиться портовым грузчиком. И очень скоро я уже стал приторговывать всякой всячиной, которую привозили моряки. С какой стати человек должен голодать, если ворюги зарабатывают тысячи фунтов и с ними никто ничего не делает? – Он внезапно резко рассмеялся. – Раз или два я приезжал домой, в Родна. Сказать тебе кое-что? Ребята, с которыми я играл у нас в долине, превратились в настоящих стариков. Стоит ли удивляться, что в стране не хватает угля? Они только сами виноваты, больше никто. – Он пододвинулся поближе к огню. – Сколько лет уже сосут кровь из народа. Почему бы и мне немного не пососать? Если бы я убил тысячу человек, меня бы оправдали, разве не так? – Он вытащил из костра горящую головешку и поднял ее над головой. – Плевать мне на них и на их проклятые законы. – Он вышвырнул пылающую головешку наружу через дверь. Пламя погасло, исчезнув в клубах пара, когда на него попал дождь. – Понял, что я имею в виду? Что такое законы? Их создают не те, кто голодает. Их создают для того, чтобы защитить богатеев. Они мои враги, разве не так? Враги или нет? – Голос его внезапно смолк, и он снова повернулся к огню. – Ну не знал я, что эта проклятая лодка взлетит на воздух!

Я начал замерзать. Одежда моя высохла, поэтому я встал и оделся. Дэйв посмотрел на меня и сделал то же самое. Одевшись, он подошел к выходу, чтобы взглянуть на погоду. Затем снова вернулся к огню:

– Придется нам просидеть здесь всю ночь.

– А как же твоя ферма? – спросил я. – Ты же говорил, что хочешь попасть туда еще до рассвета.

Он резко обернулся ко мне:

– Кто сказал, что я собираюсь на ферму?

– Ты сам сказал, – напомнил я ему. Он подошел ко мне, волоча левую ногу.

– Запомни-ка, друг, – сказал он. – Я никогда тебе не говорил, что собираюсь на ферму. Я ничего тебе не говорил. Ты никогда ко мне не приходил. Ты вообще меня не знаешь. Понятно?

Я кивнул.

Он внимательно посмотрел мне в лицо. Это его, видимо, удовлетворило, и он вернулся на свою сторону костра. Потом закутался в плащ и свернулся калачиком, пододвинувшись к горячим угольям. Через минуту его глаза закрылись, однако я заметил, что он спал, держа правую руку в кармане куртки. Его лицо с закрытыми глазами казалось старым и измученным. В нем ничего не осталось от мальчика, которого я видел в нем раньше.

Я смертельно устал, но, несмотря на то что я тоже лег, завернувшись в плащ, уснуть мне не удавалось. Много часов я лежал, придвинувшись к огню, вспоминая события предыдущего дня и прислушиваясь к ровному дыханию моего спутника. Снаружи по-прежнему лило. Монотонный шум дождя время от времени нарушали порывы ветра, задувавшего в пещеру. Странные тени то и дело мелькали по каменным стенам и потолку, а иногда, когда в костре падало полено, вверх поднимался сноп искр. Боже мой, думал я, ну и в историю я попал! Насколько было бы лучше, если бы я остался в Кассино и дал бы себя убить вместе со всем взводом. Или остался бы живым, но искалеченным, этаким напоминанием о человеческом идиотизме, и пребывал бы в каком-нибудь приюте для калек, которых не смеют показывать публике. А я по крайней мере жив и невредим.

В конце концов я, наверное, все-таки задремал, потому что. когда через минуту, как мне казалось, я открыл глаза, костер почти совсем погас, а внутрь пещеры сочился тусклый рассвет. Было очень холодно, Я встал и вышел наружу. Из свинцового неба все еще лил дождь. Все вокруг представляло собой картину мрачного хаотического беспорядка. Стены надшахтных построек обвалились и, смешавшись с кучами породы, превратились и груду каменных обломков. Я набрал вереска и дров и снова разжег костер. Глаза у Дэйва были открыты, и он лежа наблюдал за мной. Лицо его было бледно, и от этого глаза походили на две терновые ягоды. Правую Руку он по-прежнему держал в кармане куртки.

Двигаясь по пещере, я испытывал неприятное чувство, оттого что он не сводил с меня глаз. От предрассветных холода и сырости я промерз до костей. Это усугубило мою нервозность, и каждый раз, когда я поворачивался к Дэйву спиной, у меня возникало непреодолимое желание быстро оглянуться через плечо. Наконец он тоже поднялся. Правую руку он по-прежнему Держал к кармане куртки и непрерывно за мной следил. Я пытался заглянуть ему в глаза, чтобы понять, что они выражают, но мне это не удавалось. Это были глаза обезьяны – злобные, жестокие и бессмысленные. Наконец я не выдержал и спросил:

– Почему ты на меня так смотришь?

Он слегка пожал плечами, и его губы раздвинулись в неопределенную улыбку. Он закурил сигарету. Я наблюдал за спокойными, уверенными движениями его рук. У него были длинные пальцы и маленькие кисти, это были руки артиста или человека, который живет на нервах и выпивке.

– Я просто пытался определить, можно тебе доверять или нет, – проговорил он наконец. Снова эта улыбка. – Понимаешь, я ведь не так уж много о тебе знаю, верно? Ну, пили вместе в Паппагалло, вот и все.

– То же самое я могу сказать и о тебе, – ответил я, не спуская глаз с его руки, которую он держал в кармане.

– Да, но я-то не держу твою жизнь в своих руках. – Он кивком указал мне на костер: – Может быть, присядешь и расскажешь мне о себе?

Я колебался. Волосы шевелились у меня на голове, когда я встречался взглядом с непроницаемой чернотой его глаз. Я вдруг почувствовал непреодолимое желание завладеть его револьвером, прежде чем он решит им воспользоваться.

– Садись! – Он говорил тихо, однако в голосе его чувствовалась жесткость, которая заставила меня повиноваться без дальнейших колебаний. – А теперь послушаем, что ты расскажешь. – Он сидел напротив меня, по ту сторону костра, то и дело нервно затягиваясь сигаретой. В тусклом свете, который проникал в пещеру, его лицо казалось болезненно искаженным, бледную кожу прорезали глубокие морщины.

Я начал рассказывать ему, как я покинул Англию, когда мне было четыре года, как потом оказался в Оловянной долине в канадских Скалистых горах, как в десять лет начал мыть посуду в местных салунах, а в двенадцать уже работал в шахте. Но он меня перебил:

– Даты мне не нужны. Меня интересует твоя семья, родители. Почему твой отец уехал из Англии в Канаду?

– Моя мать бросила его. – Я сидел, пристально глядя в огонь, вспоминая извилистые тропинки своей жизни. – Ты хочешь узнать о моем детстве и родителях… Отец мой сильно пил. Он пил, чтобы забыться. А мать чувствовала себя очень одинокой. После смерти отца я нашел среди вещей се фотографию. – Я вытащил бумажник и достал из него фотографию матери. Внизу было написано ровным детским почерком: «Бобу от любящей его Руфи Нирн». Я протянул ее Дэйву. – Отец не мог говорить ни о чем, кроме Корнуолла. Он отчаянно скучал по родине. Однако разбогатеть ему не удалось, и он не хотел, чтобы над ним смеялись, если он вернется нищим. Так, по крайней мере, он мне говорил. И еще он боялся, что нал ним будут смеяться из-за того, что от него ушла жена. Она ушла с шахтером из Пензанса. Отец ненавидел и одновременно любил ее без памяти.

Я уже забыл, почему все это ему рассказывал. Я ведь прежде не рассказывал об этом ни одному человеку. Но вдруг, неизвестно почему, в этой старой разрушенной шахте на торфянике, мне показалось, что рассказать об этом необходимо.

– Ничего не могу сказать о валлийцах, – продолжал я, – а вот шахтеров-корнуэльцев можно найти в любой части света. Мало найдется шахт, где не работали бы ребята из Корнуолла. И они всегда стоят друг за друга. Там, в Скалистых горах, отец встретил множество земляков. Он приводил их к нам в нашу лачугу, и они часами толковали о своих шахтерских делах за бутылкой скверного виски, подбрасывая сосновые поленья в печурку, пока она не раскалялась докрасна. А когда не было гостей, он рассказывал мне о нашей родине и шахтах, расположенных вдоль Оловянного побережья. Боталлек и Левант – он работал на обеих шахтах; мне кажется, что я и сейчас не заблудился бы в них – настолько хорошо помню все, что он о них рассказывал. Это был невысокий, хулой и жилистый человек; у него были печальные глаза, и он отличался неутолимой жаждой. Это обстоятельство плюс силикоз привели к тому, что он умер в возрасте сорока двух лет.

– И ты ничего не знаешь о своей матери?

Я подпил голову. Я настолько глубоко погрузился в свои воспоминания, что просто забыл о нем.

– Нет, – сказал я. – Мне было строго запрещено упоминать се имя. Только один-единственный раз, ночью, когда отец был пьян и бушевал как безумный, у него сквозь страшные проклятия вырвалось название Крипплс-Из. Есть такая деревушка недалеко от Сент-Ивс. Я нашел ее на карте. Но я никогда туда не поеду. Он тогда пьянствовал целую неделю. Мне кажется, он что-то узнал, о чем-то услышал. Он умер, когда мне было шестнадцать лет. Думаю, я расспросил бы его о ней, когда он умирал, но с ним случился удар, и он умер, не приходя в сознание.

– Да, это ужасно!

Я посмотрел на Дэйва и увидел, что его глаза полны неподдельной печали.

– Ты так и не узнал, что с ней было потом? – спросил он.

– Нет, – сказал я.

– А теперь, когда вернулся в Корнуолл?

– Нет. – сказал я ему, покачав головой. – Пусть прошлое покоится с миром. Отец этого не хотел, ему было бы неприятно, если бы я пытался узнать. Я его любил, хоть он и был пьяницей.

На губах Дэйва снова появилась его загадочная улыбка. Однако на сей раз она была какая-то другая. Складывалось впечатление, что его действительно что-то забавляет.

– А что, если прошлое не пожелает покоиться с миром?

– Что ты хочешь сказать? – Он пожал плечами и вернул мне выцветшую фотографию.

После этого мы долго сидели молча. Снаружи лил дождь, скрывая под своей свинцовой пеленой заброшенные постройки, это время как груды шлака чуть поблескивали в слабом сером свете. Наконец Дэйв поднялся и потянул носом, словно принюхиваясь к погоде.

– К полудню прояснится, – сказал он, – и тогда ты можешь отправляться. Здесь наши пути расходятся.

– Куда мне идти? – спросил я.

– В Боталлек, – ответил он. – Там спросишь капитана Менэка и отдашь ему вот это. – Он бросил мне золотую зажигалку. – Он поймет, что это я тебя к нему послал. А теперь я хочу немного поспать и советую тебе сделать то же самое.

– А как же твоя рука? – спросил я.

– Да она в порядке, не беспокойся, – сказал он, заворачиваясь в плащ и укладываясь перед горячими угольями костра.

Я еще немного посидел, глядя на дождь, а потом мне захотелось спать, и я задремал.

Когда я проснулся, сияло солнце и в пещере никого не было, я был один. Я вышел на воздух. Торфяник, покрытый вереском, казался теплым и ласковым, а нал развалинами старой шахты, пригретой солнцем, поднимался легкий парок. Кусты дрока золотились на солнце, и вокруг пели птицы. Я позвал Дэйва, но мне никто не ответил. Дэйв ушел.

Глава 3. КРИППЛС-ИЗ

Солнце склонялось к западу, когда я поднимался на Кениджек. Огромные гранитные глыбы чернели на фоне пламенеющего неба, а вереск, покрывавший склон холма, казался черным, оттого что находился в тени. Но когда я, добравшись до вершины, остановился на громадной плоской скале и огляделся, то почувствовал ласковое тепло солнечных лучей, а вереск на противоположных склонах пламенел ярким багрянцем. Внизу, у моих ног, простирался торфяник, доходивший до самой береговой линии, на котором тут и там виднелись старые заброшенные шахты. Казалось, будто какой-нибудь гигант из старинных корнуоллских легенд ступал своими огромными ногами по извилистой линии берега, выискивая каменную глыбу, которую можно было бы шнырнуть в соседа-титана. Море было похоже на поднос из начищенной сверкающей меди. Вдоль горизонта тянулась линия темных грозовых облаков с яркой малиновой каймой. В лицо дул сильный соленый ветер.

Вот, значит, каково это корнуоллское шахтерское побережье. В горле у меня стоял ком. С тех пор как я себя помню, я только и слышал от отца, что рассказы об этой полоске суши в Корнуолле, где он жил и работал до женитьбы. И вот я действительно стою на Кэрн-Кениджек, на этом Воющем Кэрне. Именно отсюда, с этого места, два шахтера видели, как бьются между собой дьяволы.

Прямо подо мной выползали из вереска три тропинки, растопырив свои грязные пальцы в сторону шахтерских домишек, расположенных вдоль береговой дороги. Я сверился с картой, чтобы определить свое местоположение. Вон там, налево, Сент-Джаст, а дальше Боталлек и Боскасуэлл, где родился мой отец, и Тревеллард. Да, а вон там – Пендин, можно было различить крошечный бугорок маяка на линии побережья. А чуть левее, на медном фоне моря, чернели два высоких строения, это – Уил-Гивор. А вон то скопище ломаного камня у подножия скалы – Левант.

Я знал эту береговую линию наизусть, так, словно всю ее излазал в детстве. Мне не нужна была карта, чтобы определить, где Кейп-Корнуолл, а где Кениджек-Кастл. Я почувствовал волнение, когда обнаружил мыс Боталлек и узнал надземные постройки боталлекского рудника. Я мог даже различить отдельные шахты, ориентируясь по развалинам машинного отделения – единственного здания, сохранившего свои прежние очертания в этом хаосе ломаного камня. Рудник уже давно заброшен, но во времена моего отца он был крупным поставщиком олова. Отец водил меня с горизонта на горизонт, описывая каждый штрек в мельчайших деталях, так что теперь, глядя на рудник с высоты Кэрн-Кениджек, я видел все внутреннее устройство рудника таким, как его рисовал отец на пыльном полу нашей лачуги.

Мне вспоминались шахты в Калгурли, рудничные долины Скалистых гор, полные кипучей деятельности, новые здания из бетона, где размешались их заводы. И все это казалось таким современным и безликим по сравнению с этой изрытой полоской берега, где олово добывали люди, оставившие свой след на этих заброшенных торфяниках в виде серповидных улочек разрушенных домов да древних захоронений. Это были шахты, дававшие древним бриттам олово, которое они обменивали на украшения и шелковые ткани у греческих торговцев в Марселе давным-давно, еще в бронзовом веке. Всего пятьдесят лет назад вся эта округа была охвачена кипучей деятельностью – тысячи людей работали под этими зубчатыми скалами и даже дальше от берега, под морским дном. А теперь это заброшено. Работает всего одна шахта, Уил-Гивор.

Красноватый отблеск солнца на вереске начал меркнуть. Огромный красный шар опускался в воду за штормовыми облаками. Я продолжал смотреть, пока не исчезла самая последняя узкая полоска света, а когда взглянул вниз по склону на море, оно превратилось в темную бездну, а верхушки скал и изрытые склоны приобрели мрачный, враждебный вид. Вереск напоминал жнивье, по которому прошелся огонь, а скалы в сгущающихся сумерках приобрели самые причудливые очертания. Вся местность, казалось, дрожала на холодном ветру и как бы возвратилась в свое темное прошлое.

Я пошел дальше, пытаясь выйти на ближайшую тропинку, которая привела бы меня в Боталлек. Но шел медленно, даже, пожалуй, неохотно. Теперь, когда будущее придвинулось вплотную, мне снова стало не по себе. Я пытался себя убедить, что, если работа мне не понравится, я могу спокойно отсюда уйти. Однако в глубине души у меня затаился страх, я боялся, что мне этого не позволят. Вся радость и волнение, вызванные возвращением на родину моего отца, испарились. Возможно, просто оттого, что скрылось солнце, унеся с собой тепло, согревавшее всю эту местность. Все было мрачно, голо, все вызывало уныние. А может быть, меня томило дурное предчувствие.

К тому времени как я добрался до береговой дороги, соединяющей Сент-Ивс с Лэндс-Эндом, почти совсем стемнело. Грозовые тучи, которые только окаймляли горизонт, когда садилось солнце, теперь сплошной черной массой расползлись до половины неба. Вдали сверкали зигзаги молний – единственное указание на то, что там было уже не море, а небо с его облаками и тучами. После каждой вспышки раздавались отдаленные раскаты грома, заглушая рокот моря и вой ветра в телеграфных проводах. На севере вращающийся прожектор маяка Пендин-Уоч прорезал мглу надвигающейся бури.

Я думаю, что во времена моего отца в Боталлеке было гораздо больше домов, теперь же от всего селения осталась только крохотная гостиница, окруженная хозяйственными постройками. На дороге не было ни души, но из открытой двери гостиницы был виден свет и доносились звуки аккордеона и мужские голоса. Они пели песню «Старая серая утка». После смерти отца я ни разу не слышал этой песни. Он очень ее любил и часто пел, в особенности когда бывал пьян. Я нерешительно остановился. Мне не хотелось чувствовать на себе любопытные взгляды обитателей маленькой деревушки. Но нужно было узнать, где живет капитан Менэк, и очень хотелось выпить, чтобы немного подбодриться. Кроме того, мне необходимо было время, чтобы обдумать свое положение.

Когда я вошел, в баре сидели несколько мужиков. Их было человек шесть. Двое играли в кегли – особую разновидность, принятую в Корнуолле, остальные сидели вокруг аккордеониста. Это был дородный седой старик, он пел, не выпуская изо рта глиняной трубки, зажатой в беззубых деснах. Пение перемежалось стуком деревянных кеглей, когда мяч на резинке врезался в их строй. В очаге пылал жаркий огонь, в комнате было тепло, светло и уютно. Я подошел к стойке и заказал пинту пива, кожей чувствуя, что пение почти прекратилось и все смотрят на меня. На полках вперемежку с бутылками и стаканами лежали образцы руды, перемигиваясь со своим отражением в зеркале позади полок. Один из этих образцов, крупный булыжник, напоминающий кусок свинца, представлял собой коренное олово, другой – серный колчедан, который сверкал почище золота. Хозяин вел себя достаточно дружелюбно, и я завел с ним разговор о шахтерских делах. Он был невысок и широк в плечах. Время от времени он покашливал, и этот кашель в сочетании с бледной кожей говорил о том, что он болен силикозом.

Внезапно до меня дошло, что аккордеон окончательно смолк. Пение тоже прекратилось, так же как и стук кеглей. Я быстро обернулся. Никто не разговаривал. Вес смотрели в мою сторону. Меня охватило паническое желание бежать, но ноги словно приросли к полу. Я взял себя в руки. Что они могут сказать по моему виду?

– Почему вы так на меня смотрите? Ответил тот, кто играл на аккордеоне:

– Хочем понять по разговору, кто ты таков. По виду, похоже, иностранец, а говоришь вроде как надо.

– Я с Каналы, – сказал я им.

– Знамо дело, а вот корнуоллская кровь в тебе все равно имеется, – настаивал старик.

Мне стало легче, но как, интересно знать, они это определили? Наверное, потому, что я был воспитан на корнуоллском диалекте и с легкостью мог перейти на этот говор, что и сделал немедленно.

– Знамо дело, – сказал я. – Мой старик работал олово там на Редруте, прежде чем мы подались в Канаду. Он сказывал, что родился в Боскасуэлле, знамо дело, а потом работал на Боталлеке, в самом нутре, пока эту лавочку не прикрыли.

Старик одобрительно кивал:

– А я что говорил? Теперь мне все улыбались.

– Слушал я тебя, парень, и мне вспомнились старые времена, как мы шахтерили в Камборне да в Редруте. Тогда, мне помнится, шахты работали вовсю и в забоях было полным-полно корнуэльцев, что приехали невесть откуда и говорили на всяких чудных заморских языках. А как дела пошли похуже, они враз собрали свои пожитки да и вон. Это было в девяностых. Знамо дело, не было такого места на земле, где бы они не побывали, понимаешь. Чили, Перу, серебряные рудники в Лиме – туда подался старина Дик Травесек, – Кимберли, Ионесбург, Штаты – всюду они работали, всюду, где только есть шахты. А как дела начались у нас дома, они враз и вернулись. Чудная на них была одежа, и привычки чудные появились, а вот говор наш родной они не забыли, так же как и ты, парень. – Старик грустно прокачал головой. – В те времена и деньги были, можно было заработать. Не то что теперь. Папаша мой сказывал, бывали дни, когда только у нас работали штук пятьдесят шахт. А нынче всего одна. – Он вынул изо рта трубку и сплюнул. – Да и то одна механическая работа, и больше ничего. В старые времена сюда возвращались парни грубые, простые. А ты, видать, образованный. – Он посмотрел на меня. – Ты небось работы ищешь, а, парень?

Я ничего не сказал, да он и не ожидал от меня ответа.

– Нынче в наших краях работы для шахтера не найдешь. Разве я не прав, Гардж? – обратился он к хозяину.

– Верно говоришь, Билл. – Хозяин обернулся ко мне. – Тебе наговорят, что у нас в Корнуолле все забои выработаны, – сказал он. – Это неверно. Нужно вглубь идти, глубже, чем они проходят сейчас, при своих машинах. В прошлую войну правительство затеяло некоторые шахты открыть. Одну и сейчас видно, вон там, возле бухточки, позади Кейп-Корнуолла. Это было, когда японцы захватили Малайю. Ну и деньжищ ухлопали там в этой долине. А вышло то же, что и у авантюристов. Только-только добрались до олова, как на тебе! Тут же все и прихлопнули. Потому узнали, что олово можно привезти из Боливии или еще из какого другого места. Когда я был парнишкой, у нас здесь была только медь, ни о чем другом и мысли не было. А когда медь выбрали, шахту закрыли. А под медью-то оказалось олово, да еще какое! Можешь спросить любого из наших ребят, кто на глубине работал. Они тебе скажут то же самое. Есть под медью олово. Я сам видел. Вот только здорово накладно его добывать, ведь в шахтах полно воды, залиты они по самый вход.

– А как же желваки? – спросил я. – Ведь и над водой, наверное, остались богатые участки.

– Работают тут одна или две артели, кое-как перебиваются. Только нет в этом никакого будущего.

– А другие ковыряются у самого входа в шахту, только денежки напрасно тратят, – вставил старик. – У нас в самом Боталлеке есть один такой. Завладел старой шахтой Уил-Гарт, получил над ней контроль. Установил насосы и откачал воду, дошел до уровня ста двадцати саженей. Да все едино – пустая трата денег, и больше ничего. А только наша старушка Уил-Гарт – шахта богатая, это точно. Ее прикрыли в самую депрессию, после того как эти шакалы, тогдашние владельцы, купившие шахты за бесценок, поскандалили меж собой – году в тридцать первом, а может, в тридцать втором. Шакалы-го тоже перетрусили. Думали, слишком много придется тратить на подготовительные работы. Они ведь вообще ни хрена не понимали. Когда работали медь, так не отличали жилы от самородка, знали только, сколько стоит медь на рынке и сколько ее выдают на-гора. А когда дошло до переоборудования для добычи олова, которое лежало глубже, они просто-напросто закрыли шахту и выбросили на улицу две сотни шахтеров.

Но я больше не слушал. Мне в глаза бросился заголовок в газете, которая лежала на стойке. «Загадка брошенного таможенного катера: исчезла команда из четырех человек». Я быстро огляделся. Все они увлеклись спором о будущем горного дела в Корнуолле. Опасаясь, что мой интерес к этой истории будет замечен, я тем не менее потянул газету к себе. После первой же строки у меня появилось ощущение, что мои внутренности наполнились свинцом, но я продолжал читать, полностью отрешившись от посторонних звуков:


«Таможенный катер, который был послан на перехват судна, подозреваемого в перевозке контрабанды, был обнаружен на отдаленном участке побережья недалеко от Мэрезайна. До сих пор не обнаружено никаких следов четверых таможенных служащих, которые составляли команду катера, и таможенная служба в Пензансе заявляет, что не располагает никакой информацией относительно пропавших людей. Рыбак по имени Перси Редклиф, проживающий в Мэрезайне, в доме номер 4 по Хиллсайд, обнаружил судно в шесть часов утра, оно сидело на мели на песчаном берегу. Он немедленно сообщил в полицию. Полиция и таможенная служба осмотрели судно. Они утверждают, что рулевая рубка и правый борт повреждены, как после сильного шторма. Накануне катер несколько раз видели проходящие суда. В последний раз его заметили с военного корвета. Капитан этого судна доложил, что катер находился в пяти милях от Ньюлина и направлялся на юг со скоростью пять узлов; море было спокойно. В данное время ведется расследование по поводу «Айл оф Мул», пятидесятипятитонного кеча, принадлежащего мистеру Дэвиду Джонсу. Предполагается, что это судно могло заметить катер позже, чем корвет. До тех пор пока не будет обнаружено это судно, официальные лица от дальнейших сообщении воздерживаются. Возможно, что прошлой ночью катер столкнулся с другим судном и был оставлен командой. Мистер Редклиф. однако, утверждает в своем интервью, что катер, когда он его обнаружил, был в полном порядке. По его мнению, у команды не было каких оснований покидать судно. Далее он отметил, что, по его мнению, повреждения не явились результатом столкновения. Имена пропавших: Франк Райли…» Я перестал читать и поднял голову. До моего сознания дошли какие-то слова, сказанные одним из мужчин. Теперь говорил хозяин:

– Я так думаю, – сказал он, – старик что-то там прознал.

И тут я понял, что именно вызвало мой интерес.

– Кто, Менэк? – спросил аккордеонист. – Да он просто трехнутый, и больше ничего.

– Верно говоришь, трехнутый, – вмешался один из игроков в кегли. – Тронулся, бедняга, когда убили его жену.

– А потом еще эта женщина, что помешалась, – вставил второй.

– Знамо дело, – объяснил мне хозяин, – она-то просто сиганула вниз с утеса.

– А место какое выбрала – я бы и близко не подошел, особенно ночью, – добавил первый игрок в кегли.

– И я тоже, – согласился старик с аккордеоном. – Всяк испугается, а вдруг да увидишь саму смерть, что приходила за этими женщинами. – И он тихонько засмеялся, как бы про себя.

– Говорите что хотите, – продолжал хозяин, – а все равно он что-то знает. Так или иначе, а он володеет всем этим рудником. Откупил его у другого шакала, вот как я думаю.

– Но зачем же ему понадобилось закрывать шахту? – спросил игрок в кегли.

Хозяин покачал головой.

– Откуда мне знать? – сказал он. – Может, просто хотел володеть, да и все.

После короткого молчания, которое последовало за этими словами, я наклонился к хозяину и спросил:

– Это вы о капитане Менэке говорите?

Он бросил на меня быстрый взгляд:

– Нет, о старике. Капитан Менэк – это его сын. А что? Ты его знаешь?

– Возможно, – ответил я. – Где он живет?

И тут меня ожидал второй сюрприз за этот вечер, потому что хозяин повернулся ко мне и сказал:

– А вот тута, через дорогу, в Крипплс-Из.

– Крипплс-Из? – повторил я.

Он рассмеялся.

– Знамо дело, – сказал он. – Чудное название, верно? Раньше там был паб. Это было еще до меня, тогда еще все работали на Боллеке. А потом рудник перешел в руки Менэку вместе с лицензией.

– Когда это было?

– Дай-ка вспомнить. Верно, сразу после первой войны. Были какие-то разговоры, что он получил рудник от женщины, той самой, которая помешалась и бросилась вниз с утеса. Но ведь он и сам трехнутый, вот о нем и рассказывают всякое. Только не всякому верь. Мало ли чего болтают в нашей деревне. – Он усмехнулся. -Верно только одно: он единственный, кто верит, что в Уил-Гарт есть олово, и хочет его заполучить. Вместе с сыном. Хотя не знаю, что этот сын понимает в олове. Они наняли двух иностранцев, и те у них работают. Мы их почти не видим. Сдается мне, они больше годились бы для каменоломни, чем для шахты. Что они делают, так только вырезают гранитные плиты для тротуаров, и больше ничего. Раз в неделю из Бристоля приходят грузовики, а иногда так из самого Лондона. – Он покачал головой. – Ничего путного у старика не полупится с этой шахтой, я так располагаю.

– Так где же находится Крипплс-Из? – спросил я. Хозяин бросил на меня пристальный взгляд.

– Чуть подальше по дороге, – неопределенно ответил он. – А тебе зачем?

Я замялся, но потом ответил:

– Мне нужно повидаться с капитаном Менэком. -У меня было такое чувство, что все они внимательно меня изучают.

– Не нужно тебе, парень, идти в Крипплс-Из, – сказал старик с аккордеоном, – тем более теперь, в ночное время. Гостей там не больно-то жалуют. – Он улыбнулся, показав беззубые десны и при этом не вынимая трубки изо рта. – А все этот старик. Трехнутый, я говорю, трехнутый и есть. Он рехнулся, когда с его женой случилось это несчастье.

– А что произошло? – спросил я.

– Упала в старую шахту, бедняжка, – сказал он мне. – А что тут удивляться: у нас, где ни плюнь, повсюду старые шахты. Ее нашли на дне. Голова у нее была разбита, а рядом лежала ее собака. Говорят, она как раз собаку и искала. А другие толкуют, будто дело было совсем не так, – таинственно заключил он.

– Как ее звали? – спросил я.

– Звали? Как ее звали, Гардж? – обратился он к хозяину.

– Гарриэт, если я правильно помню.

– Да, теперь припоминаю. Гарриэт Менэк. Она была вдова, приехала сюда из Пензанса. Говорят, у нее были акции Уил-Гарт, она их ему отдала.

– Когда все это было? – спросил я.

– Лет девять, а то и десять назад.

– А он был в то время женат? Старик покачал головой:

– Насколько я помню, нет.

Я почувствовал облегчение. Мне больше не хотелось копаться в прошлом.

– Куда мне идти, чтобы попасть к Менэку? – спросил я хозяина, допивая пиво.

– Как выйдешь отсюда, поверни направо, – сказал он. – Пройдешь ярдов пятьдесят, там будет резкий поворот направо, а ты сворачивай налево, там найдешь тропку. Она приведет тебя в Боталлек. Крипплс-Из стоит на самом рудничном дворе. Ты не ошибешься: там, кроме дома, только одни развалины, и больше ничего.

Снаружи все селение окутала густая тьма и мгновенно поглотила сноп света, который шел из Открытой двери. Дул сильный ветер, из-за его свиста я даже не слышал звука своих шагов по дороге. Молния крутым зигзагом вспорола брюхо облаков, нависших над побережьем. Эта вспышка мгновенно и резко высветлила бурый камень домишек, стоявших вдоль дороги, сделав их похожими на гравюру. Гром трещал близко и гулко, словно кто-то щелкал бичом по небу, замирая над морем, так что слышался только глухой рокот.

Я без труда нашел тропинку. Она шла на запад, в сторону моря, где мощные зигзаги молний отражались в бурных волнах. С каждым моим шагом все громче становился грохот волн, бьющихся о скалы, и вскоре я уже мог различить пену прибоя у подножия Кениджек-Кастла. Гром, подобно гигантскому оркестру, гремел по всему небу, не замолкая почти ни на минуту. Беспорядочные груды камня, которые прежде были надземными постройками, громоздились вокруг, при блеске молнии они казались почти что белыми. Ветер нес мне в лицо мельчайшую водяную пыль, от которой у меня на губах ощущалась соль. Посреди утесов высилось старое здание машинного отделения, словно разрушенная башня древнего замка, а вокруг ярус за ярусом, словно террасы, спускались к морю груды ломаного камня. Это была дьявольская пародия на вавилонские сады, хотя здесь не стали бы расти даже курослеп или чертополох.

Затем при очередной вспышке я увидел уцелевшее неразрушенное здание. Это было уродливое мрачное строение, стоявшее почему-то лицом прямо к ветру. Вот оно четко вырисовалось на мгновение на фоне освещаемых молнией облаков и еще более ярко освещенного моря. И вдруг снова исчезло в чернильной тьме, которая следовала за каждой вспышкой. В следующий раз я увидел этот дом, когда молния вспыхнула у самого горизонта. Он заметно приблизился и был похож на животное, которое припало к земле, чтобы легче было бороться с бурей. Потом молния полыхнула у меня над самой головой. Ломаная стрела ослепительного света вонзилась в холмы, расположенные далеко от моря. Свет и звук, слившись воедино, обрушились на небо, расколов его пополам. В этой вспышке я увидел окна дома, которые светились отраженным светом, белым и мертвым, словно открытые глаза покойника. Фасад был темен, как сама ночь. Возле дома мелькнули остатки сада, жалкие изломанные стебли гортензий и наперстянки, почти сплошь заглушённые чертополохом. Было там и несколько фруктовых деревьев, тощих и чахлых, их длинные ветви метались по ветру, словно пытаясь спрятаться от него, укрывшись в каком-нибудь убежище.

От этого последнего оглушительного удара грома небо как будто бы раскрылось. Дождь полил как из ведра, его плотные струи под мощными порывами ветра нещадно хлестали по скалам и по всему, что встречалось им на пути. Очередная вспышка осветила две строчки вывески над дверью. Облупившиеся слои более поздней краски не могли закрыть старую надпись. При следующей вспышке я смог ее прочесть: «Джеймс Нирн, владелец лицензии на продажу вина, виски и табака».

Нирн. Джеймс Нирн. Странное совпадение. Это ведь не такая уж распространенная фамилия, так же, впрочем, как и название Крипплс-Из. Порыв ветра бросил мне в лицо горсть холодной волы. Я толкнул дверь, но она была заперта. Дверного молотка не было, так что пришлось стучать кулаком. Но мой стук потонул, должно быть, в реве бури, потому что к двери никто не подошел. С крыши на меня потоком лилась вода. Я прижался к двери, продолжая стучать. Вода потекла по шее, проникая под белье. Я весь промок и замерз. При непрерывных вспышках молнии дождь был похож на темную свинцовую занавесь. Яростные порывы ветра швыряли тугие струн через разрушенные рудничные постройки, обваливая их в конце концов на землю.

Я поднял воротник своей куртки и побрел, шлепая по лужам, вокруг дома. В одном из окон с задней стороны из-за шторы пробивался лучик света. Попав ногой в очередную лужу, я подошел и схватился за подоконник. Дождь бил в окно, стекая сплошным потоком по стеклу. Заглянув в шелку, я увидел небольшую комнату с низким потолком, освещенную лампой. Стены были выкрашены блестящей коричневой краской, которая местами облупилась, уступив место веселому голубому цвету; голубая краска, в свою очередь, кое-где облезла от старости и небрежения до самой штукатурки. В очаге, загороженном дешевой викторианской решеткой, весело пылал огонь.

Однако мое внимание привлекла не столько комната, сколько человек, сидящий за столом около камина. У него были широкие плечи и мощный торс. Маленькая, почти квадратная голова, смуглая кожа с морщинками возле глаз и усы. Над широким лбом, прорезанным глубокими морщинами, торчком стояли прямые короткие волосы. В сочетании с высокими скулами они делали его похожим на персонаж из сказок братьев Гримм. Он разговаривал с каким-то человеком, которого я не видел, и одновременно с этим пересчитывал толстую пачку банкнотов, лежащую у него на столе. Возле его локтя стояли бутылка и стакан с какой-то желтоватой жидкостью. Рядом со столом, у стены, виднелся большой сейф. Дверца сейфа была открыта.

Если бы я только знал, кто был его собеседником, я бы ни за что не постучал в окно. Я бы повернул назад и попытался найти дорогу в гостиницу, несмотря на дождь и кромешную тьму. Одного взгляда на этого второго человека, сидевшего в комнате, было бы достаточно для того, чтобы понять, в какую компанию я попал. Мне все стало бы ясно, и я бы немедленно сбежал.

Но я видел только одного человека. Видел только, что он с кем-то разговаривает, а с кем – не видел. Мне было холодно, я промок насквозь, к тому же это было то самое место, куда меня направил Дэйв, и я постучал в окно. Человек за столом поднял голову. Он сощурился, наклонив голову набок, и прекратил разговор, молча глядя на окно. Я снова постучал ногтями по стеклу.

Результат последовал незамедлительно. Человек вскочил на ноги, кинул всю пачку денег в сейф, сунул туда же бутылку и захлопнул дверцу. Сказав что-то своему невидимому собеседнику, он выплеснул содержимое стакана в камин, где жидкость мгновенно вспыхнула ярким пламенем. Затем подошел к окну и отдернул штору. Наши лица, разделенные залитым дождем стеклом, находились примерно на расстоянии фута одно от другого. Глаза у него были встревоженные, а может быть, просто испуганные.

– Кто такой? Что нужно? – спросил он едва слышным голосом.

– Мне нужно поговорить с капитаном Менэком! – крикнул я в ответ.

– Капитан Менэк – это я. Что вам нужно? – подозрительно спросил он.

– Я от Дэйва Таннера.

Я видел, как он вздрогнул. Этот человек был явно встревожен. А может быть, просто много выпил?

– Вы можете меня впустить? – крикнул я. – Здесь холодно и мокро.

Он колебался. Пошарив в кармане куртки, я достал зажигалку Дэйва и показал ему:

– Дэйв велел показать вам эту штуку.

Он бросил на зажигалку быстрый, птичий взгляд, потом кивнул.

– Обойди вокруг дома, я тебя впущу, – сказал он, задергивая штору.

Темнота после освещенной комнаты казалась особенно плотной. Не успел я отвернуться от окна, как ветер швырнул мне в лицо струи дождя. Казалось, дождь колотит по голому телу, настолько промокла вся моя одежда. Я стоял не двигаясь и только дрожал – ничего не било видно, и я просто не знал, куда двинуться. А потом сверкнула молния, и стали видны какие-то пристройки. Когда я подходил, открылась дверь, и в ней стоял Менэк с лампой в руке.

Он закрыл за мной дверь, и я оказался в каморке при кухне с каменным полом, и хотя было по-прежнему холодно, я почувствовал огромное облегчение, оттого что дождь и ветер остались снаружи. Менэк поднял лампу повыше, чтобы получше меня рассмотреть. Он был совсем невысок. Его маленький рост делал еще более заметными мощные широкие плечи. Глаза его сверкали в неверном свете лампы.

– Ты ведь не с «Айл оф Мул», не из его команды? Я покачал головой.

– Я так и думал, – сказал он и продолжал: – Зачем Дэйв тебя послал? И откуда тебе известно его настоящее имя? – Он говорил резко и отрывисто, чуть ли не лаял. Сказывались нервозность и волнение, к тому же еще и привычка командовать.

– Он говорил, что у вас есть для меня работа, – объяснял я. – Я шахтер. Он говорил о работе в шахте.

– Ах вот оно что. – Менэк кивнул, словно ему все стало ясно. – Ты жил в Италии. Ты дезертир. Да, он говорил мне о тебе. – Он произнес слово «дезертир» обыденным тоном, словно дезертир – это профессия, и ничего больше. – Только что прибыл?

– Да, – ответил я. – Вчера.

– Кто тебя сюда доставил? Малиган?

Я кивнул, слишком удивленный, чтобы что-нибудь сказать.

– Давай сюда зажигалку, – сказал он и, когда я ему ее отдал, велел: – Пойдем ко мне в кабинет. Тут у меня один человек, он может удостоверить твою личность, – Он улыбнулся себе в усы и повел меня через большую кухню, где на топящейся плите кипели кастрюли. На стенах поблескивала медная утварь, а перед плитой уютно устроилась крупная овчарка колли. Когда мы проходили, на нас посмотрела девушка, подняв глаза от гладильной доски. Высокая и стройная, она вся раскраснелась от жара плиты.

– Кити, к обеду будет еще один человек, – сказал он, – и приготовь комнату, он будет у нас ночевать.

Девушка бросила на меня быстрый взгляд. Она посмотрела просто так. Я в этом уверен, но стоило ей меня увидеть, как глаза ее широко раскрылись и на лине появилось озадаченное выражение. Продолжая смотреть на меня, она тихо сказала:

– У нас свободна только мансарда.

– Вот и приготовь ее для него, – велел Менэк. Девушка продолжала смотреть на меня, не отрывая глаз.

Я почувствовал себя неловко, неизвестно почему. Девушки часто заглядывались на меня, наверное из-за моего роста. Я ведь довольно высокий парень. Это, верно, их привлекает. В Италии у меня из-за этого случалось немало неприятностей. Но сейчас было что-то другое. Было такое впечатление, что она не может поверить своим глазам.

Она повернулась к моему спутнику, с трудом оторвав взгляд от меня:

– Вы знаете, что говорил ваш отец, – помните, он сказал, чтобы комнату в мансарде не занимали.

– Мне безразлично, что он говорит, – отрезал Менэк. – Если другого места нет, приготовь эту.

Я чувствовал, что девушка не спускает с меня глаз, когда шел вслед за Менэком по сырому холодному коридору. Наши каблуки громко стучали по каменному полу. Менэк поставил лампу на стол и открыл дверь. Я прошел за ним в комнату, в которую заглядывал, когда стоял под окном.

И вдруг я остановился. У камина, держа в руке стакан миски, стоял Малиган. Мы одновременно посмотрели друг на друга, и он мгновенно напрягся, не успев поднести стакан к губам; рот его при этом слегка приоткрылся, и в тот же момент рука скользнула в боковой карман. Так он и стоял, неподвижно и напряженно.

Менэк направился прямо к своему столу.

– Это тот человек, которого ты доставил из Италии? – спросил он Малигана.

– Да. – ответил тот, не спуская с меня глаз.

Не глядя на нас, капитан Менэк сел в кресло и начал развинчивать зажигалку. Я остался стоять у двери. В голове у меня вертелись две мысли: во-первых, я не желал участвовать ни в одном деле вместе с Малиганом. А во-вторых, мне хотелось вернуть назад деньги, которые он у меня украл. Борясь между двумя желаниями – как можно скорее унести отсюда ноги или получить назад свои деньги – я, как болван, неподвижно стоял у двери.

– Этот парень будет работать с нами, – сказал Менэк. – Он шахтер.

Он уже отвинтил головку зажигалки и пытался что-то достать оттуда булавкой. Рядом с ним лежал экземпляр вечерней газеты. Она .была сложена таким образом, что наверху находилась статья о брошенном таможенном катере. Я мог прочесть заголовок со своего места. Менэк достал из зажигалки свернутую в трубку бумажку и расправил ее на столе.

Я вдруг решил, что не хочу иметь с ними никаких дел. Менэк связан с Дэйвом, он каким-то образом причастен к убийству таможенников. А Малиган находится у него на службе. Разве я не видел, как он отсчитывает деньги, чтобы ему заплатить? А Малиган настоящий подонок и контрабандист и к тому же обыкновенный вор. Но, клянусь Богом, прежде чем от них уйти, я получу назад свои деньги. Это ему так не пройдет. Если мне удастся вернуть мои сто пятьдесят долларов, то все будет в порядке. Я смогу заплатить за билет до Канады.

Я посмотрел на Малигана. Он все еще держал руку в кармане, но смотрел при этом на Менэка и думал о том, что тот прочитал в записке. В два прыжка оказавшись рядом с ним, я схватил его за руки, вывернул их, заведя за спину, и одновременно приподнял его нал полом. Он оскалился от боли, заячья губа приподнялась, обнажив черные зубы.

– А ну-ка, Малиган, – сказал я, – отдавай денежки, которые ты у меня украл.

Я услышал скрип стула, когда Менэк вставал на ноги, и отступил назад, все еще держа Малигана над патом и выворачивая ему руки, так что он наконец взвыл от боли. А потом он меня ударил, ударил точно, в низ живота. От невыносимой боли я согнулся пополам, услышав при этом, как Малиган рухнул на пол. Когда боль отпустила меня настолько, что я мог поднять голову, он уже поднялся на ноги и пятился к окну, наставив на меня маленькую черную «Беретту».

– Убери свою пушку, Малиган. Что вы там не поделили? – Голос у Менэка был резкий, повелительный.

В этот момент я снова согнулся от боли, проклиная на чем свет стоит Малигана сквозь сжатые зубы. Сильные руки схватили меня за плечи, аккуратно посадили в кресло у камина и держали за шею, пригибая голову вниз и не давая выпрямиться. Через некоторое время боль прошла, и я перестал ругаться. Мне хотелось выпрямиться, но рука на шее не отпускала. Это была очень сильная рука.

– С чего это ты набросился на Малигана? – Менэк говорил негромко, можно сказать, даже ласково, однако повелительные интонации слышались весьма отчетливо.

Я все ему рассказал, разглядывая сквозь слезы потертую кожу кресла. Его рука отпустила мою шею, и я поднял голову. Малиган все еще стоял у окна. Пистолет он убрал, но глаза его смотрели зло и настороженно.

– Это правда? – спросил его Менэк.

Малиган нерешительно мялся под его начальственным взором.

– Откуда мне было знать, что он будет работать на вас, капитан? – оправдывался он. Вид у него был обиженный и в то же время извиняющийся. – За перевоз я ему назначил пятьдесят, но ведь надо было еще его высадить, а это опасная работа, вот я и взял за нее что мог. Этот парень смутьян, имейте это в виду.

– Ну, там посмотрим, – отозвался Менэк.

– Я не собираюсь причинять вам неприятности,- сказал я. Боль отпустила, и я встал на ноги. – Отдайте мне мои деньги, и я уйду.

– Тебе совсем необязательно уходить, – сказал Менэк, а потом, обращаясь к Малигану, велел: – Отдай ему эти деньги.

Малиган отсчитал нужную сумму, достав из кармана пачку банкнотов.

– Я хочу отсюда уйти, – сказал я Менэку. Тот мгновенно обернулся:

– Ах, ты хочешь уйти? – Глаза у него были серые и жесткие. А под усами показалась улыбка, обнажив зубы. Он подошел к столу и пересчитал деньги. – Сколько, ты говоришь? – спросил он, кончая считать.

– Сто сорок пять, – сказал я. Он кивнул:

– Правильно, вот они. – Он положил деньги в конверт, а конверт убрал в сейф. – Вот они, твои деньги, – сказал он, закрывая дверцу сейфа. – Ты сможешь их получить, как только закончишь работу, ради которой тебя сюда привезли.

– Но…

– Послушай, – остановил он меня, голос теперь был строгий и жесткий. – Ты дезертир. Помимо этого, ты замешан в исчезновении таможенных служащих. – Он сделал заметное ударение на слове «исчезновение».

От этого обвинения у меня перехватило дыхание. Я был так удивлен, что не мог выговорить ни слова. Просто стоял и смотрел на его ухмыляющуюся рожу. Но потом дар речи ко мне вернулся.

– Это же чистое вранье, – сказал я. – Я впервые об этом услышал, когда встретился с Дэйвом и увидел его раненую руку.

Он засмеялся. Это был короткий лающий звук.

– Значит, тебе все известно, не так ли? Ну что же, отправляйся в полицию и расскажи, а там посмотрим, поверят тебе или нет. Наша полиция придерживается консервативных взглядов. До сих пор амнистии для дезертиров не было, и полицейские их не любят. Я-то их использую потому, что мне это удобно, а не потому, что мне нравится их общество. Выйди-ка из этого дома, и ты увидишь, что будет. Каким образом ты очутился в Англии? Ты скажешь, что тебя сюда доставил Малиган, капитан «Арисега». Но так ли это? – Он обернулся к Малигану.

Тот ухмыльнулся:

– В жизни не встречал этого человека, к тому же у меня нет привычки перевозить на моем судне дезертиров.

Менэк снова обернулся ко мне. Он улыбался одними глазами:

– Дэйв Таннер вскоре отправится в Италию на «Арисеге». Но перед этим он оставит мне письменное признание. Там в числе прочих членов команды будет и твое имя с точным указанием примет. Ты слишком высок, при твоем росте тебе будет трудненько выскользнуть из полицейской сети. – Он внезапно улыбнулся, и на этот раз улыбка его была вполне дружелюбной. – Мне жаль, что я вынужден показаться жестокосердным человеком, но лучше уж сразу узнай все как есть. Твоя работа много времени не займет. Закончи ее, а там решай, как тебе угодно, – оставаться здесь или уходить. Плата хорошая, она будет добавлена к тем деньгам, что у тебя есть. Получишь все вместе по окончании работы. А теперь отправляйся в кухню, девушка покажет, где тебе поесть, и познакомит тебя с остальными.

Я колебался. Что, черт возьми, мне теперь делать? Их двое, они за мной следят. Меня все еще не отпустила боль. Я вдруг почувствовал себя слабым и униженным. Похоже, я попался в искусно расставленную ловушку, петля затягивалась, и я уже был абсолютно беспомощным.

– Ну и как? – спросил Менэк.

– Ладно, – пробормотал я и посмотрел на Малигана. – Ну смотри, – сказал я ему, – если нам еще доведется встретиться, то берегись.

– О'кей, mais pour са, je ne passerai pas des nuits blanches'. [Ну, что до этого, то по ночам я обычно сплю (фр.).]

Я повернулся и вышел из комнаты.

Глава 4. КОМНАТА ИЗ ПРОШЛОГО

Я захлопнул за собой дверь и нерешительно постоял в коридоре. Там, в комнате, что-то говорил Менэк. Но его голос доносился до меня сквозь дубовые двери лишь неясным бормотанием. В коридоре было светло, но холодно, и меня сразу же бросило в дрожь, напомнив о том, что вся моя одежда промокла от дождя. Что же, черт побери, теперь делать? Я могу, конечно, уйти прочь из этого дома. Что меня может остановить? Решительно ничего. Вот только… то, что я дезертир. Меня


Содержание:
 0  вы читаете: Проклятая шахта.Разгневанная гора : Хэммонд Иннес  1  Глава 1. АРИСЕГ ПРИХОДИТ В КОРНУОЛЛ : Хэммонд Иннес
 2  Глава 2. В ШАХТЕ ДИНГ-ДОНГ : Хэммонд Иннес  3  Глава 3. КРИППЛС-ИЗ : Хэммонд Иннес
 4  Глава 4. КОМНАТА ИЗ ПРОШЛОГО : Хэммонд Иннес  5  Глава 5. ШТОЛЬНЯ МЕРМЕЙД : Хэммонд Иннес
 6  Глава 6. СОБАКУ ТОЖЕ УБИЛИ : Хэммонд Иннес  7  Глава 7. ВСЛЕД ЗА ПИСКИ-ГНОМОМ : Хэммонд Иннес
 8  Глава 8. БЕЗУМНЫЙ МЕНЭК : Хэммонд Иннес  9  Глава 9. ВЗРЫВНЫЕ РАБОТЫ : Хэммонд Иннес
 10  Глава 10. КАМ-ЛАКИ : Хэммонд Иннес  11  РАЗГНЕВАННАЯ ГОРА : Хэммонд Иннес
 12  Глава 2 : Хэммонд Иннес  13  Глава 3 : Хэммонд Иннес
 14  Глава 4 : Хэммонд Иннес  15  Глава 5 : Хэммонд Иннес
 16  Глава 6 : Хэммонд Иннес  17  Глава 7 : Хэммонд Иннес
 18  Глава 8 : Хэммонд Иннес  19  Глава 1 : Хэммонд Иннес
 20  Глава 2 : Хэммонд Иннес  21  Глава 3 : Хэммонд Иннес
 22  Глава 4 : Хэммонд Иннес  23  Глава 5 : Хэммонд Иннес
 24  Глава 6 : Хэммонд Иннес  25  Глава 7 : Хэммонд Иннес
 26  Глава 8 : Хэммонд Иннес    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap