Приключения : Исторические приключения : Запретный город Néfer, le Silencieux : Кристиан Жак

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  72  74  76  77

вы читаете книгу

Древний Египет времен правления Рамзеса II Великого. Поселок мастеров: гончаров, ваятелей, художников, называемый Местом Истины, охраняется надежнее, чем многие тайны фараона. Люди, украшающие гробницы Долины Царей, живут по своим законам, не любят чужаков и хранят секреты более древние, чем сами пирамиды. «Охочих до тайн Места Истины немало, и среди них хватает таких, что хорошо заплатили бы за любые откровения на этот счет». Есть и такие, кто готов пролить кровь невинных ради малейшей возможности прикоснуться к тайному знанию. И те, кто готов жертвовать счастьем, любовью, жизнью, защищая обитель. Так, однажды ночью гибнет охранник запретного селения. И уже ничто не может остановить странных и страшных, загадочных и непредсказуемых событий, безумных страстей и невероятных последствий преступления…

Роман посвящается мастерам. Места Истины, которые не только хранили тайны «Дома Золота», но и умели обращать эти тайны в дела рук своих.

Кристиан Жак

«Запретный город»

Роман посвящается мастерам. Места Истины, которые не только хранили тайны «Дома Золота», но и умели обращать эти тайны в дела рук своих.


Предисловие

Весь свет восхищается шедеврами египетского искусства — пирамидами, храмами, гробницами, скульптурой, живописью. Но кто же сотворил все эти чудеса, столь удивительные по красоте и силе духовного воздействия?

Во всяком случае, их строили не толпы рабов и не скопища подневольных поденщиков, но своего рода братства, не слишком многочисленные и состоявшие из людей, бывших в одно и то же время и жрецами, и ремесленниками. Эти мастера не считали, что дух есть нечто несовместимое с натруженными руками, и составляли своего рода элиту, служившую фараону.

К счастью, по чистой случайности, мы располагаем хорошо сохранившимися документами одного из таких братств, которое на протяжении примерно пяти столетий — с 1570 по 1070 г. до н. э. — существовало в одном из селений Верхнего Египта, скрывая свои тайны от непосвященных.

Имя у этого селения было необыкновенное: Место Истины, по-древнеегипетски — «Сет Маат». В этой обнесенной высокими стенами деревне посреди песчаной пустыни, вдали от всякой цивилизации, были свой суд, свой храм и свой некрополь. Ремесленники жили семьями и родами, но находились на особом положении, благодаря важности исполняемой ими миссии: они творили обители вечности для фараонов в Долине царей.

Сегодня остатки Места Истины можно увидеть, побывав на западном берегу Фив, в местечке, которое называется Дейр эль-Медина: здесь сохранились фундаменты домов, образующих улочки, некогда населенные мастеровыми, живописцами, скульпторами и жрицами богини Хатхор. Селение располагало также резервуарами для питьевой воды, зернохранилищами, мастерскими и даже училищем.

Я пытаюсь воскресить живших здесь замечательных людей, воссоздать их приключения, их повседневный быт, их искания красоты и духовности в мире, казавшемся подчас враждебным и грозным. Защита Места Истины была делом далеко не простым, а самых невообразимых козней и ловушек хватает в любое время и повсюду, тем более если речь идет о такой бурной эпохе, в которой разворачивались события, описываемые ниже.

Пролог

Близилась полночь. Сначала старший мастер, а следом за ним и девять подчиненных ему мастеровых покинули Место Истины и начали, в свете полной луны, подниматься по крутой узкой тропинке.

На возвышенности, окруженной со всех сторон пустыней, стояло селение строителей Великого фараона, обнесенное стенами — чтобы проще было хранить тайны высокого ремесла. Укрывшись за глыбой известняка, Мехи позволил себе издать еле слышный, но рвущийся из груди радостный вопль.

Вот уже много месяцев младший предводитель колесничих пытался разузнать хоть что-нибудь о членах этого тайного братства, мастера которого на протяжении столетий высекали гробницы в Долине царей и цариц и украшали их стены рельефами.

Но в точности и наверняка никто ничего о них не знал — кроме Рамсеса Великого. Селение мастеров управлялось собственными властями, и судили селян свои законники, и эти власти повиновались только самому царю и еще первому из царских верховных сановников — визирю.

Мехи не было нужды тревожиться насчет своей службы в войске: военачальники с самого начала заметили многообещающего юношу и сулили ему блестящее будущее; но братство… — Как можно забыть, что его туда не приняли, как он ни просился? А что до войска… Что войско? Там все в порядке. Его взяли в колесничие, а боевые колесницы слыли самым лучшим оружием фараона, и, значит; те, кто сражался на них, были самыми отборными воинами. Значит, сочли, что он достаточно хорош, чтобы служить царю вместе с лучшими из лучших. Так что останься он в войске — а он останется, — ему не придется долго дожидаться повышения по службе.

В сердце рождалась злость, и день ото дня она становилась все сильнее: проклятое братство унижало его и отравляло его жизнь, мешая радоваться своей неслыханной удачливости.

Так что надо было выбирать: или постараться выведать тайны Места Истины и суметь распорядиться ими к своей вящей выгоде, или же сокрушить эту будто бы неприступную твердыню со всеми ее людишками, столь гордящимися своим особым высоким положением. Чтобы не испортить собственное будущее, нельзя было позволить себе ни единого неверного шага и допустить, чтобы его в чем-то заподозрили. Однако в эти последние дни он как-то заколебался. Да кто они такие — эти пресловутые «служители Места Истины»? Пусть их так пышно величают верховные власти, но не попусту ли они хвастают своими сокровенными умениями? А что, если все это только глупые выдумки, а то и умышленный обман? Ну да, Долина царей — но уж ее-то так стерегут, что никому хода нет. А стоят ли того трупы властителей, обездвиженных смертью? От которой, кстати, никому не уйти.

Но все же он продолжал сидеть в засаде, прячась за скалами, окружавшими запретное селение: Мехи надеялся, что ему удастся высмотреть какие-нибудь тайные обряды, о которых не велено говорить; но все его потуги оказывались пустой затеей. По крайней мере, пока.

Но в эту ночь наконец, кое-что начало происходить!

Десять мужчин гуськом, друг за другом, поднимались по кряжу холма, медленно шагая на запад, вдоль утеса, к перевалу, близ которого виднелись сложенные из камней хижины — там мастера ночевали в определенные дни в году. Но на этот раз вереница не стала здесь задерживаться, а продолжила движение по дороге, которая вела в Долину царей.

Душевное смятение не помешало Мехи заметить груду щебня и осторожно обойти ее: осыпающийся камень выдал бы его. Он помнил, что все удобные высоты заняты дозорами стражи, охраняющей запретную долину. Мехи в любое мгновение мог расстаться с жизнью. Свирепые охранники превосходно владели своими луками, и этим сторожевым псам было строго-настрого велено стрелять без предупреждения во все, что шевелится.

Но на входе в священную долину, где, с тех пор как утвердилось Новое царство, почивали мумии фараонов, стражники расступились, давая дорогу десяти служителям Места Истины.

Сердце колотилось, но Мехи углядел местечко, откуда он мог бы наблюдать за происходящим, оставаясь при этом незамеченным. Он метнулся по крутому склону, и там, за укрывшей его плоской каменной глыбой, его взору открылось нечто невероятное.

Старший мастер отошел от своих товарищей и, приблизившись ко входу в гробницу Рамсеса Великого, положил наконец на землю свою ношу, с которой не расставался на всем протяжении пути из деревни. Что-то закутанное в белое покрывало. Только теперь он развернул ткань и убрал ее.

Камень.

Оказалось, что это просто камень, правда ограненный. Каменный куб. И этот камень сиял таким ярким светом, что во вратах, ведущих в обитель вечности ныне царствующего фараона, стало белым-бело. Солнце воссияло в ночи и стерло все тени.

Десятеро долго стояли над камнем, потом старший приподнял его с земли и велел двоим своим подручным отворить врата гробницы. Сам он вошел первым, остальные — за ним, благо дорогу освещал камень.

Мехи на несколько минут застыл в оцепенении. Не сон ли это? Братство в самом деле обладало баснословными сокровищами, ему была ведома тайна света, он своими глазами видел камень — какие еще нужны доказательства?! Нет, это не обман и не сказки. Камень явно был создан не богами, но самими мастерами, и уж они-то нашли ему применение. А что, если они и взаправду умеют делать золото? Ходят упорные слухи, что у них есть потайные мастерские и там у них груды, кучи, горы этого рукотворного золота…

Непостижимые, необъятные просторы открылись мысленному взору молодого воина. Вот, стало быть, откуда берутся несметные богатства и невероятная удачливость Рамсеса Великого. Истоки этого счастья — здесь, в Месте Истины. Вот почему братство живет столь обособленно, вдали от мирской суеты, спрятавшись за высокими стенами.

— Что ты здесь делаешь?

Мехи поспешно обернулся и увидел перед собой стражника-нубийца с палицей и кинжалом.

— Я… я заблудился.

— Это место запретное, — объявил чернокожий страж. — Как тебя зовут?

— Я из личной стражи царя, и у меня тайное поручение, — нахально заявил Мехи.

— А почему мы об этом не знаем?

— А вам и не надо знать… И никому знать об этом не следует.

— С чего бы это?

— Мне поручено проверить, как охраняется Долина царей. В самом ли деле все сделано для того, чтобы сюда не мог проникнуть ни злодей, ни лазутчик? Твое счастье, страж: ты доказал, что смотришь во все глаза.

Нубиец замялся:

— Начальник меня бы предупредил.

— Ты что, не понял, что иначе нельзя было?

— Пошли к начальнику. Просто так отпустить тебя я не могу.

— Ну я же говорю, что дело свое ты знаешь.

Светила полная луна, Мехи дружелюбно улыбался, и нубиец не только успокоился, но даже приткнул свою увесистую дубинку за пояс.

Стремительно, словно гадюка-песчанка, молодой воин метнулся вперед и изо всей силы ударил стража головой в живот. Бедняга опрокинулся на спину и покатился по склону, пока не упал на плоскую каменную площадку, обрывавшуюся противоположным краем в долину.

Рискуя свернуть себе шею, Мехи подполз к своей жертве. Хотя голова у стража была разбита, сам чернокожий еще дышал. Подобрав острый камень, юноша раскроил несчастному череп.

Потом хладнокровный убийца немного подождал. Убедившись, что нубиец никогда больше не встанет на ноги, Мехи поднялся на вершину холма и окончательно поверил в свою удачу. Удвоив бдительность, он поспешил прочь от запретного места.

Такая волшебная ночь! Ее чары выветрили из головы юноши все заботы и мысли. Кроме одной-единственной: как проникнуть в тайну Места Истины?

Но надо же с чего-то начинать… Раз уж в селение ему не попасть, придется добывать вожделенные сведения как-то иначе. Что-нибудь да придумается.

Оно того стоит. Если все получится — должно получиться! — какое блистательное будущее его ожидает! Душегуб, не забывая об осторожности, позволил себе погрузиться в грезы: все тайны и все богатства братства должны принадлежать ему. Ему и только ему!

1

Спешить в поле, как только спадет вода нильского разлива, сеять, чтобы потом жать и убирать урожай в хранилища, которые надо заранее подготовить и очистить, И эта вечная война с вредителями, которые так падки на то, что не им предназначено: в амбарах — грызуны, у реки — бегемоты. А без воды что вырастет? Вот и копай канавы, подводи воду, следи, чтобы под рукой всегда наготове были нужные орудия. Ночью, как бы ни клонило в сон, надо плести веревки. А еще за стадом глядеть кто-то должен: скот жиреет от взгляда хозяина, а где скотина, там и сбруя, и повозки, и бороны, и плуги, и все требует ухода, это чини, то латай, одно выкидывай, другое обновляй. Так вот и ковыряйся на своей делянке и трясись до самой могилы: уродилось ли зерно, не пала ли скотина. Других мыслей тебе не положено. Да и недосуг думать о чем-то еще… Но Жар-то как раз думает о другом. Ему уже давно обрыдла вся эта рутина.

В тени смоковницы,[1] выросшей там, где обрывались возделанные поля и начинались пески, Жар наслаждался заслуженным отдыхом — он шел домой с пастбища, где присматривал за семейным стадом, и решил вздремнуть на свежем воздухе. К своим шестнадцати годам Жар вымахал под метр девяносто — да еще раздался в плечах — и давно уже понял, что такому здоровяку, каким он уродился, ни к чему хлопоты о хозяйстве — об этой своей родной земле! Довольно того, что на ней потел его отец, а до него дед, а еще раньше прадед.

Почти каждый день — не только сегодня — он, если выдавалась свободная минута, спешил к этой смоковнице, чтобы рисовать на песке зверей. Для этого занятия он выбрал подходящую палочку и заострил ее. Рисовать… Вот на что ему не жаль ни сил, ни времени. Только глядеть, как из-под твоих пальцев появляется зверь: собака, осел или тысячи других тварей.

Жар умел видеть и замечать. И все увиденное копилось в сердце, а оно — опять же, если выдавалась свободная минута, — отдавало приказы руке, и та рисовала на песке линии, становившиеся очертаниями образа, в котором жизни было побольше, пожалуй, чем в самой жизни. Еще мальчиком он мечтал о папирусе, красках, и чтобы было стило, а лучше не одно… Но он был сыном пахаря, и отец только хмыкал под нос, когда сын заговаривал о таких глупостях.

Одно было место на этом свете, одно-единственное, куда хотел бы попасть Жар, — Место Истины. Что творится там, за высокими стенами, ограждающими селение, он понятия не имеет. Да и кто об этом знает? А знает, так не скажет. Но он знал, что там собраны лучшие рисовальщики царства и им доверено украшать гробницу фараона.

Нечего было и надеяться, что сына земледельца могут принять в это сказочное братство. И все же юноша не отказывал себе в удовольствии помечтать: в самом деле, ты отдаешься своему призванию и тебя нимало не волнуют повседневные тяготы и хлопоты — что может быть лучше?

— Что, Жар, прохлаждаешься?

В словах незваного гостя слышна была ядовитая издевка. Издевка не издевка, но неприязнь и желание обидеть уж точно. И яд этот прогнал сон наяву. Окликнувшего звали Простаком, и было ему лет двадцать. Рослый такой молодой человек, поигрывающий мощными мышцами. Из одежды на нем была только набедренная повязка. Рядом с Простаком скалился, как полоумный, его младший брат по прозванию Коленище. Тому едва пятнадцать исполнилось, но весу в нем уже было килограммов на десять больше, чем в старшем брате, — не зря же он каждый день уплетал жирные лепешки и сладкие пироги.

— Шли бы вы себе, а?

— А что, это дерево разве твое? Ваша земля досюда не доходит.

— Да глазеть на вас охоты нету.

— Так и мы бы на тебя плевать хотели. Только вот спросить тебя кое о чем надо.

— А в чем дело?

— А то ты не знаешь… Ночью где шатался?

— А тебя что, порядок блюсти приставили?

— Нати — ты такое имя слыхал?

Жар ухмыльнулся:

— Спасибочки. Приятно вспомнить.

Простак шагнул вперед:

— Урод поганый! Девчонка замуж за меня собралась… А ты, козел, совсем оборзел… И ночью…

— Так она сама меня нашла.

— Еще и врешь!

Жар вскочил на ноги:

— Еще во вранье меня винить будешь!

— Из-за тебя я женюсь не на девочке.

— Знаешь что? Если бы у этой Нати была бы хоть капелька мозгов, она бы за тебя не пошла.

Братья потрясли у него перед носом кожаным бичом. Оружие, конечно, примитивное, но, ничего не скажешь, грозное.

— Слушайте, вы, — заговорил Жар, — мы с Нати чуток позабавились, что было, то было. Так природа захотела… Но раз уж вам так приспичило, могу пообещать, что больше с ней путаться не стану. Если честно, я без нее запросто перебьюсь.

— Он еще тут выкобениваться будет! — зарычал Простак. — Ты нам больше девок портить не будешь, понял?! Ишь, губы раскатал…

— Надоели вы мне, дураки, но связываться с вами я не хочу. Мне пора на пастбище возвращаться.

Коленище кинулся на Жара, воздев над головой правый кулак. Но юноша успел отскочить, и нападавший со всей силой ударился о дерево головой. Рухнув на землю, он недвижно застыл.

Простак на миг оцепенел, а спохватившись, взмахнул бичом, целя Жару в лицо. Но тот перехватил его правую руку повыше локтя. Раздался зловещий хруст, и Простак, взвыв, уронил бич на землю.

Ни единой капельки пота не выступило на лбу силача. Жар дрался с пяти лет и умел за себя постоять. Он хорошо осознавал свою немалую силу и потому не любил лезть на рожон. Но и на попятный не шел. Жизнь, она как-то подарками не балует. Его-то уж точно.

Шевельнулась в голове мыслишка: вернуться на пастбище к вечеру — там и молочко, и хвороста навалом. И тут же подступил комок к горлу — ох, до чего ж тошно.

А завтра сулит оказаться еще хуже, чем сегодня, еще тусклее, еще тоскливее, еще беспросветнее, и молодой человек будет мало-помалу терять душу, чувствуя, что кровь в жилах словно бы затвердевает и течет все медленнее. Ну что для него такое этот клочок земли, на котором гнут спины члены его семьи? Это отец грезит о спелости зерна и молоке тучных коров, соседи завидуют его преуспеянию, а соседские девушки заглядываются на Жара — как же, наследник столь славного хозяйства, да еще такой могучий: наверняка он приумножит унаследованное достояние и сильно разбогатеет, дочери селянина и не остается ничего иного, как мечтать об удачливом муже-земледельце, которому она нарожает кучу отпрысков и уж те обеспечат чете сытую, благополучную старость.

Тысячи и тысячи других были бы счастливы такой долей, а Жар только нос воротил. Предначертанная судьба казалась ему горше темницы. Забыв про быков, которые без него, чего доброго, отвяжутся и выберутся из загона, юноша шагал прямо в пустыню, не сводя глаз с вершины горы. Она нависала над западной окраиной Фив, богатейшей египетской столицей, близ которой был воздвигнут и священный город Карнак со множеством величественных храмов во славу бога Амона.

Там, на западном берегу, в Долинах царей, цариц и знати, располагаются богатые гробницы, обители вечности. А еще — великолепные храмы фараонов, и среди них — Рамсессеум, святилище Рамсеса Великого… И творят такие чудеса мастера Места Истины… Не про них ли сказано, что они трудятся рука об руку с богами и под их началом и покровительством?

В сокровенном сердце Карнака, как и в самой смиренной молельне, божества изрекают свои речи, но кто разумеет сказанное ими? Вот Жар, к примеру. Он разгадывает этот мир, рисуя на песке, но ему недостает знаний. А несведущий далеко не продвинется.

Как это несправедливо, и у Жара сил нет терпеть такую обиду. Почему богиня, скрывающаяся на Закатной вершине, говорит с мастерами Места Истины и почему она остается немой, когда он взывает к ней, моля об ответе? Горе, придавленной солнцем, нет дела до его одиночества.

Чтобы отомстить, он так точно, как только мог, нарисовал на песке эту самую гору, а потом стер рисунок ногой. Словно бы одним махом уничтожая и гору, и обитающую на ней немую богиню, и свое раздражение.

Но гора-то осталась целехонькой. Нетронутая, огромная, неприступная. И Жар, такой могучий силач, почувствовал себя ничтожным и бессильным. Нет, дальше так нельзя.

На этот раз отец его выслушает.

2

Выходец из дальней Нубии Собек служил в страже с семнадцати лет. Рослый, сильный, великолепно сложенный юноша прекрасно владел палицей, и начальство очень скоро обратило внимание на способного чернокожего. Поначалу его определили в пограничную стражу, и застава в пустыне помогла ему проявить свои замечательные качества: он задержал добрых два десятка разбойников, в том числе троих особенно опасных — эти кочевники-бедуины безнаказанно грабили караваны и ловко уходили от правосудия. Пока на их пути не встал Собек.

Так что продвижение по служебной лестнице оказалось стремительным: в двадцать три года он получил назначение на пост начальника стражи, защищающей Место Истины. По правде говоря, должность эта не такая уж и завидная: ответственность — неподъемная, и ошибаться нельзя. Никто из непосвященных не должен проникнуть в Долину царей, и ни единому любопытствующему нельзя нарушать покой селения мастеров, — стало быть, Собек обязан не допускать никаких происшествий. Под страхом неминуемого наказания, которое, если что, незамедлительно наложил бы визирь — верховный сановник царства.

У нубийца была маленькая каморка в одном из укреплений, ограждавших вход в Место Истины. Читать и писать он умел, но терпеть не мог возню с бумагами, и потому всю отчетность за него вели подчиненные. Низенький столик и три табуретки — вот и вся казенная мебель, а еще казна брала на себя расходы по побелке стен, стирке одежды воинов и поддержанию порядка в помещениях.

Собек навсегда запомнил то время, с которого началась его служба на этом месте. Как он обходил все холмы и высоты, громоздящиеся над запретными площадками, и в сумерках, и когда знойное солнце стояло высоко в небе. Он досконально изучил каждую тропку, каждый кряж и каждый камешек, каждый утес и не уставал обследовать вверенную ему территорию. Всяк, застигнутый в недолжном месте и в неурочный час, бывал незамедлительно схвачен и сразу же подвергался допросу, после чего неудачника препровождали на западный берег, где строгий суд спешно выносил суровый приговор.

День начинался с докладов дозорных. На требование доложить о дежурстве дозорные, как правило, отвечали: «Никаких происшествий, начальник!» Но в это утро дозорный первого поста даже не пытался скрыть своей озабоченности.

— Скверное дело, начальник.

— Что случилось?

— Один из наших воинов найден мертвым, начальник. Еще ночью.

— Нападение? — встревожился Собек.

— Не похоже… Виновных мы не обнаружили. Не угодно ли взглянуть на мертвеца?

Собек оставил свою комнату и направился к телу вслед за подчиненным.

— Череп расколот, рана на виске, — подвел он итог беглого осмотра.

— Упал, удивительного тут мало, — решил страж. — Это было его первое дежурство, местность он знал еще плохо. Поскользнулся на камушке и покатился под откос. Не в первый раз такое случается и, увы, не в последний.

Собек расспросил остальных дозорных: никто ничего странного в ночи не заметил. Похоже, что и в самом деле просто несчастный случай…

— Что ты тут делаешь, Жар? Почему не на пастбище?

— С этим покончено, отец.

— Что ты такое несешь?

— Не буду я твоим наследником.

Сидя на циновке, селянин разложил перед собой волокна папируса, из которого делали желтоватые свитки для письма. Он, понятно, собирался сплести из этих волокон веревку.

— С чего это ты?

— Да тоска страшная все твое хозяйство.

— Ну, это ты сотню раз объявлял… Понимаю: не нагулялся еще. Молодой потому что. Мне вот и в голову ничего такого не приходило, — я знал, что надо трудиться, не то семью не прокормить. Я осчастливил твою мать, я вырастил четверых детей, трех твоих сестер и тебя, и у меня вот эта усадьба и славный кусок ухоженной земли в придачу… Неужто за это я не заслуживаю доброго слова? А когда я умру, ты не обнищаешь и будешь меня благодарить до конца своей жизни. Ты хоть знаешь, что нынешний год превосходен, ибо разлив был полноводным? Урожай будет богатым, а подати не вырастут, потому что я договорился со сборщиками налогов о послаблении. И ты все это хочешь порушить?

— Я собираюсь изменить свою жизнь.

— Громкие слова. Брось. А коровы останутся голодными — ты про это подумал?

— Коровы травку щиплют и без меня. Да и замену мне ты легко найдешь.

От смятения и тоски голос отца надломился:

— Что ты задумал, Жар?

— Буду рисовать и писать красками.

— Но ты же земледелец и сын земледельца! Какой прок затевать то, чего не будет и быть не может?

— Судьба у меня такая.

— Ох, сынок, дурной огонь жжет тебя изнутри. Туши его скорее, не то сгоришь.

Сын печально улыбнулся:

— Не обманывайся, отец.

Селянин схватил луковицу и надкусил ее.

— Что собираешься делать? Вот прямо сейчас?

— Попрошусь в братство Места Истины.

— Ты совсем рехнулся!

— Думаешь, не гожусь?

— Годишься, не годишься — откуда я знаю? Но ты в самом деле ума лишился… И ты понятия не имеешь, что за житье у этих мастеровых — не жизнь, а мука и горе горькое! Храни тайну, служи тайне, то запрещено, этого нельзя, никакой воли… А начальство — знаешь какое злющее?.. Каменотесы каменной крошкой дышат, руки ломит усталость, а потом и ноги начинают болеть, а там и спина разламывается… И умирают от изнурения! А что ваятели! Долбить камень долотом не легче, а много горше, чем рыхлить землю мотыгой. Они вкалывают и по ночам, да еще глаза портят — светильники-то убогонькие. И так день за днем — не передохнуть.

— Здорово ты Место Истины знаешь!

— Люди рассказывали… А ты что, мне не веришь?

— Люди разное болтают. Слухом земля полнится, да только все слухи — ложь.

— Не хватало еще, чтобы собственный сын меня учил! Я тебе что, враг? Дурного я тебе не посоветую. Нрав-то у тебя вон какой вздорный — ты меня слушать не хочешь, как же ты сможешь это… ну, дисциплину ихнюю блюсти?! Ты же, если что не по тебе, сразу бунтовать. Трудись на земле, как я, как предки наши, и будешь счастлив. Повзрослеешь — сам будешь смеяться над своими детскими бреднями.

— Тебе меня не понять, отец. Давай не будем переливать из пустого в порожнее.

Селянин отшвырнул свою луковицу.

— Ладно. Ты — сын мне. И должен слушаться.

— Прощай.

Жар повернулся к отцу спиной. Тот обернулся, оглядел утварь, схватил первое, что под руку подвернулось, и огрел свою кровинушку по широченной спине.

Сын медленно повернулся.

То, что отец увидел в глазах юного великана, так его испугало, что он готов был, кажется, вдавиться в стену, к которой прижался спиной.

Низенькая женщина выскочила из чулана, служившего ей укрытием, и ухватилась за правую руку своего могучего сына.

— Не смей! Не для того я тебя под сердцем носила, чтобы ты на отца руку поднимал!

Жар обнял мать:

— И ты туда же, мать. Ты тоже меня понять не хочешь. Я на тебя не обижаюсь. Успокойся, я ухожу и возвращаться не собираюсь.

— Уйдешь из дома, — подал голос ободренный поддержкой отец, — наследства лишу.

— Твоя воля.

— Обнищаешь. С голоду помрешь.

— Мое дело.

Покидая отчий дом, Жар задержался на миг на пороге, зная, что больше сюда не вернется.

А вступив на дорогу через поле с колосящимися хлебами, юноша глубоко вздохнул. Перед ним открывался новый мир.

3

Вот и кончились возделанные поля. Дорога через пески вела Жара к Месту Истины. Ни палящее солнце, ни безводная пустыня юношу не пугали. Одно было у него на сердце: поскорее дошагать до запретной деревни и постучаться в ворота: а ну как откроют.

Близился вечер. На тропе, утоптанной подкованными копытами ослов, никого. На ослах доставляли воду, съестные припасы и все прочее, что могло понадобиться братству, так что его мастерам не было нужды покидать свое село и они могли спокойно работать «вдали от глаз и ушей».

Жар любил пустыню. Ему нравилась ее безжалостная мощь, и он чувствовал, как ее душа колеблется в такт с его душою. Он мог целыми днями без устали шагать по пустыне, и каждое прикосновение босых ступней к горячему песку было ему только в радость.

На этот раз, однако, зайти далеко ему не удалось. Помешало самое первое укрепление на подходах к Месту Истины. Жар понимал, что где-то тут за дорогой следят, не смыкая глаз, дозорные, и попробовал свернуть вправо. Но наткнулся на стражей там, где не рассчитывал. Засекли все-таки.

— Стой!

Юноша застыл как вкопанный.

Тот из лучников, что выглядел чуть старше, нубиец, подошел к Жару. Второй остался стоять поодаль, натянул лук и направил его на путника.

— Ты кто?

— Зовусь я Жаром и хочу постучаться во врата Места Истины.

— А пропуск у тебя где?

— Нету.

— За тебя кто-то поручился?

— Никто.

— Ты что, насмехаться надо мной вздумал, малый?

— Я — рисовальщик и хочу работать в Месте Истины.

— Здесь прохода нет, места — запретные, понимать должен.

— Хочу обратиться к какому-нибудь мастеру. К ремесленнику. Пусть испытает, на что я способен.

— А у меня приказ. Если ты немедленно не уберешься с глаз долой, я тебя задержу. За сопротивление царской страже.

— Но я же не хочу ничего дурного… Позвольте мне… Пусть бы меня испытали…

— Убирайся отсюда!

Жар обвел глазами ближние пригорки.

— И не вздумай искать лазейку. Там-то уж точно не пройдешь. Пристрелят тебя.

Жар молниеносно представил себе картинку: вот он валит стража ударом с правой и тут же падает на землю, уворачиваясь от стрелы и не оставляя второму воину времени натянуть лук по новой. А потом пробиваться к воротам. Но сколько еще лучников придется убрать, прежде чем он доберется до входа в селение?

Злясь, он пошел по той же дороге назад.

Дойдя до места, где лучники уже не могли его видеть, он нашел камень и уселся на него. Кто-то же когда-то появится на этой тропе. И, глядишь, станет понятно, как все-таки добраться до этой деревни.

Мать Жара все глаза выплакала, рыдая часами, как. Ни старались дочери ее утешить. Отец же думал о том, что придется нанимать батраков, и не менее чем троих, чтобы заменить юного исполина. Разъяренный отец никак не унимался: злость на неблагодарного сына не проходила, поэтому он отправился к писцу, чтобы продиктовать распоряжение о наследстве. Объявив свое решение неумолимым и окончательным, селянин заявил, что, согласно закону, он лишает своего сына Жара всяких прав на наследство и передает эти права супруге своей, каковая будет вправе распорядиться унаследованным имуществом по своему усмотрению. Буде же супруга его умрет прежде его самого, то имущество, разделенное на равные части, унаследуют три его дочери.

Но и переписав завещание, земледелец не успокоился — уж очень крепко обидел его сыночек. Унизил. Посмеялся. Над отцом родным посмеялся. Но раз уж Жар рехнулся, надо его образумить. А лучше всего привести его в чувство может только власть, бесспорная и неоспоримая. Царская.

Вот почему отец бунтаря пошел затем к распорядителю общественных работ, придирчивому и недоброму на язык писцу, который день ото дня становился все сварливее. Этот чиновник, занимавший место очень хлопотное и далеко не благодарное, давно добивался, чтобы его перевели в город, на восточный берег, но, как ни пускался он во все тяжкие, любые козни и хлопоты кончались ничем, и он так и торчал в здешней дыре. Ему полагалось следить за порядком в оросительной сети, то есть заставлять население в месяцы, предшествовавшие разливу Нила, чистить каналы и укреплять насыпи и плотины, расходуя на эти работы как можно меньше казенных средств. Добровольцы встречались ему почему-то не очень часто, и потому приходилось объявлять общественные работы обязательными и предписывать домовладельцам и хозяевам усадьб и поместий отрабатывать положенное число часов; за эти тяготы казна расплачивалась разовым сокращением податей. Споры с обложенными повинностью селянами затягивались донельзя, отнимали попусту силы и сильно докучали.

Поэтому, увидев папашу Жара у своего дома, писец приготовился к очередному потоку жалоб и стенаний, перемежаемых выкриками и обвинениями.

— Я тебе надоедать не стану, — с порога объявил земледелец, — но ты мне должен помочь.

— Какие вопросы! — отозвался чиновник. — Только учти: закон есть закон, и он нелицеприятен, пусть мы с тобой много лет как знакомы. Если землевладельцы станут увиливать от общественных работ, не понимая, что без них никак нельзя, то вся польза от разлива пойдет насмарку, а там и до крушения Египетского царства рукой подать.

— Да я не спорить с тобой пришел. Про сына поговорить хочу.

— Так твой сын освобожден от общественных работ.

— Он бросил хозяйство.

— Чего ради?

— А то я знаю… Говорит, рисовальщиком буду. Жалко-то как: мой бедный сын ума лишился.

— Говоришь, он уже не глядит за твоим скотом и не пасет его?

— То и говорю!

— Дурость какая!

— И мать его как просила, и я сам. Без толку. Ушел.

— Плеткой поучить маленько. А лучше — палкой. Глядишь, и поумнеет.

Земледелец только головой покачал:

— Рад бы. Но ты же знаешь, какой он здоровенный… И если что, сразу кулаки в ход. Веришь ли — на меня замахнулся.

— Сын поднял руку на отца! — с чувством воскликнул чиновник. — Да такого в суд волочь надо — пусть влепят ему так, чтобы мало не показалось!

— Нет, я лучше придумал.

— Скажи.

— Раз уж он мне теперь не настоящий сын и раз уж он ушел из дому, чего ради ему такие послабления? Ну, освобождение от общественных работ…

— Уж на работы-то я его призову. За мной дело не станет.

— Можно и еще лучше сделать.

— Как?

Ходатай понизил голос.

— Этого бездельника надо проучить как следует… Я не прав? Если его хорошенько наказать, то мы спасем его от куда худших выходок. А если мы пустим дело на самотек, то мы же и виноватыми окажемся. А малый пропадет.

Писец спорить не стал.

— Что предлагаешь?

— Положим, ты послал Жара на обязательные работы. А он идти не хочет… Это же неповиновение власти, так? И ты вправе вызвать ватагу молодцов, и те потащат его в темницу, а там-то уж он скоро и образумится.

— Это можно… Сделаем. А что мне за это будет?

— Дойную корову приведу.

У чиновника рот наполнился слюной. Такое богатство, можно сказать, маленькое сокровище — за сущую безделицу.

— По рукам.

— Ну и, понятное дело, пару-другую мешков с зерном добавлю. Надо спасать Жара. Надо, чтобы Жар вернулся в хозяйство.

4

Что-то сырое и мокрое, как лягушка, проползло по его лбу, и Жар поспешил открыть глаза.

Рыжий пес обнюхивал чужака, но нападать на него, похоже, не собирался. Солнце еще не зашло, но вечерний ветерок уже принес речную прохладу на западную окраину Фив и на дорогу, идущую к Месту Истины.

Молодой человек потянулся было к животному, чтобы погладить охристую шерсть, но собака, услыхав цокот подкованных копыт, отскочила в сторону. Сотня ослов мерной поступью продвигалась к деревне мастеров. Возглавлявший процессию седой человек явно знал дорогу как свои пять пальцев и прекрасно управлялся с четвероногими.

Жар восхищенно глядел на проходящий караван. Этим людям, в отличие от него, не надо было бояться охраны и укреплений.

Чуть приотстав от каравана навьюченных ослов, шагали вереницей водоносы. В правой руке каждый из полусотни носильщиков держал палку, которой отбивал ритм и заодно отгонял змей; на левом плече водонос удерживал на весу длинное и тяжелое коромысло, к каждому концу которого было приторочено по большому бурдюку, вмещающему несколько… нет, очень много литров воды.

Рыжая собака побежала к своему хозяину, тому самому человеку преклонных лет, который, как понял Жар, и был главным вожатым каравана.

Молодой человек поднялся во весь рост:

— Вам помочь?

— Это же моя работа, сынок… Недолго, правда, уже осталось. Вот поднакоплю еще немного деньжонок и смогу вернуться к себе домой, в Дельту Нила. Боюсь, нечем мне тебе за помощь заплатить.

— Не важно.

Ношу на плече Жар почти не чувствовал — легче гусиного перышка. А гусь — священная птица бога Амона.

— И так каждый день?

— Ну да, мальчик. Мастерам Места Истины не след страдать от нехватки чего бы то ни было. Тем более воды! Первая, самая важная, поставка — с утра, но бывают и другие, днем. Если понадобится что-то незаурядное, нанимаем дополнительных носильщиков. И в помощниках у Места Истины не мы одни: на мастеров трудятся белильщики, прачки, хлебопеки, пивовары, мясники, лесорубы, ткачи, дубильщики и невесть кто еще, фараон требует, чтобы его мастера наслаждались полнейшим благополучием.

— А в самой деревне ты бывал?

— Нет. Мы, водоносы, опорожняем принесенные нами бурдюки в большой резервуар в виде чаши — он перед северным входом в селение. Есть еще одна такая же огромная чаша — у южной стены. А потом жители Места Истины ходят к ним за водой — с кувшинами.

— А кого пускают за ограду?

— Только братию — село, оно для мастеров братства. Помощники остаются снаружи. Но почему ты об этом спрашиваешь?

— Хочу вступить в братство и стать рисовальщиком.

— Вот, значит, зачем ты воду носить подрядился.

— Я хочу постучаться в главные ворота, вызвать какого-нибудь мастера и объяснить ему…

— И не думай! Ох какой это народ — хорошо, что ты их не знаешь. Они неразговорчивы и гостей не привечают, да и повадки твои наверняка придутся братии не по вкусу. Ты очень рискуешь. И еще хорошо, если тебя только бросят на несколько месяцев в темницу. Учти, что стражи знают в лицо каждого водоноса…

— А ты сам с кем-то из этого братства хоть раз разговаривал?

— Бывало, что словом-другим перекидывались. Про погоду. Или, там, про родню — как здоровье, и все такое.

— А про работу свою они тебе ничего не рассказывали?

— Эти люди блюдут свои тайны, мальчик, они давали клятву, и никто из них не нарушит свои обеты. А если кто-то чересчур распускает язык, его немедля изгоняют из братства.

— А как же они набирают новичков?

— Новеньких в братство принимают очень редко. Послушай меня лучше, оставь свои мечтания. Забудь… Да и что хорошего — торчать взаперти и гнуть спину день и ночь во славу фараона?! Подумай хорошенько, и поймешь, что житье у этих мастеров не такое уж и завидное. Ты вон какой богатырь, небось от девчат проходу нет. Погуляй себе всласть, а потом, через пару-другую лет, женись на какой-нибудь посмазливее, да не очень сварливой. И нарожает тебе молодуха детей, а достаток ты запросто наживешь — поди, плохо? Не воду же тебе на горбу тягать до конца дней своих…

— Неужто они там, в селе, без женщин обходятся?

— Есть и женщины, и ребятня при них, только и они, как и их мужья, связаны обетами Места Истины. Еще удивительнее, что болтушек среди них не бывает. Даже их мужья словоохотливее.

— Ты их хоть видал?

— Пару раз.

— Ну и как они? Личиком-то вышли?

— Да ничего себе попадаются… Но ты, вижу, настырничаешь.

— Ладно, ты скажи, а право выходить из селения у них есть?

— Все, кто живет в деревне, вольны покидать ее и возвращаться в нее. Они свободно разгуливают по дорожке от самого Места Истины до первого укрепления. Они вроде бы даже до восточного берега добираются, но это не мое дело.

— Слушай, мне с каким-нибудь мастером потолковать надо!

— Для начала тебе следовало бы разузнать, что братия считает красивым, а что — хорошим. Пустословов и без тебя хватает. Смотри, вот эти твои замашки, ну… манеры… С таким, как ты — каков ты теперь, — и разговаривать никто из братства не станет.

— Ты про укрепления говорил… Сколько их?

— Пять. Их еще называют «пятью стенами». Мимо сторожевых постов мышь не проскользнет, поверь мне, тем более что и на холмах — дозоры, за которые отвечает новый начальник стражи. Зовут этого человека Собеком, он нубиец, на его счету много подвигов. Почти все его люди — из его же племени, и они преданы начальнику до мозга костей, и никто не смеет ему перечить. Иначе говоря, к ним не подступиться и они неподкупны. Дозорные так боятся Собека, что немедля же выдают всякого, кто только попробует их подмазать.

Жар решил: надо просочиться всеми правдами и неправдами через первое укрепление, а там, глядишь, кто-нибудь из сельчан подвернется.

— А что, если ты прикинешься захворавшим, а я пускай буду твой свояк, которого ты позвал на подмогу — воду-то кто-то нести должен, так? Неужто стража не войдет в твое положение?

— Надо подумать. Только все равно ты далеко не зайдешь.

Когда они добрели до первого укрепления, Жар понял, что расклад пока в его пользу. Дозорные сменились, прежних лучников не было видно, значит, узнать его было некому.

— На тебе лица нет, — вместо приветствия сказал черный страж пожилому водоносу, повисшему на руке юного богатыря. — Что с тобой стряслось?

— Да вот, обессилел… Потому и пришлось звать на подмогу этого парня. Спасибо, что он не отказался.

— Родня твоя?

— Племяш.

— Ручаешься за него?

— Мне скоро придется оставить эту работу. Лета. И здоровье не то. А он… может, он меня и заменит.

— Ладно. Пускай вас на втором посту проверяют.

Первая победа! Упорство окупается. Если удача его не покинет, то он дойдет до самой ограды, а там уж хоть какой-нибудь мастер да попадется.

Второй пост оказался придирчивее, а третий уж совсем лютовал. Но все же стража не заподозрила пожилого водоноса в притворстве. Все понимали: срывать поставки воды непозволительно, да и ни один страж не спешил покидать свой пост и отнимать ношу у якобы занемогшего водоноса; впрочем, они вряд ли имели на это право. Так что охранники, покочевряжившись, в конце концов пропускали болящего пожилого водоноса и его молодого помощника.

Четвертый дозор почти не обратил на них внимания, и обязательный досмотр почти не отнял у них времени. Но перед последним, пятым, укреплением на дороге воцарилась суматоха. Работяги из помощников кинулись развьючивать ослов и таскать корзины с хлебами и глиняные сосуды с овощами, сушеной рыбой, мясом, фруктами, оливковым маслом и благовониями.

Люди переругивались, сетовали, что продвижение застопорилось, хихикали… Страж дал знак водоносам, и они принялись переливать воду из своих бурдюков в громадный глиняный кувшин — эта необъятная посудина заворожила Жара. Что ж это за гончар сладил такой огромный сосуд? Как ему это удалось?

Вот какое чудо еще на подходе к Месту Истины поразило молодого человека.

5

Коренастый мужчина окликнул Жара:

— Чему ты так дивишься, а, парень?

— Как это слепили такой здоровенный горшок?

— Есть один такой мастер. Гончар из Места Истины.

— А как он смог с такой громадиной управиться?

— Много хочешь знать, парень.

Лицо юноши просветлело: это — мастер из деревни, сомневаться не приходится!

— Я не попусту любопытствую! Я хочу стать рисовальщиком и вступить в братство.

— Ах так?.. Ну, отойдем, поговорим.

Крепыш отвел Жара в сторону, подальше от пятого, и последнего, укрепления, туда, где начинались ряды мастерских, в которых трудились канатчики и ткачи. Указал на глыбу у подножия каменистого холма: мол, садись.

— Что ты знаешь про Место Истины, мальчик?

— Очень мало. То есть, считай, ничего… Но думаю, что мне надо прожить жизнь свою именно в этом месте.

— А с чего это ты так думаешь?

— Я только одно занятие люблю. Рисовать. Хочешь, покажу?

— Меня на песке нарисовать сможешь?

Подобрав угловатый кремень, Жар, не сводя глаз со своего натурщика, стремительно набросал контуры человеческого лица.

— Гляди… Ну что скажешь?

— Способный ты. Учился где-нибудь?

— Негде было! Мой отец — земледелец, а я — единственный сын. Но я всегда рисовал, всегда, когда выдавалось время. Но мне знаний не хватает, а где я их найду? Только здесь! И еще я рисовать красками не пробовал. А хочется — рисунки красками живее.

— Да, не обижен ты ни честолюбием, ни дарованиями… Но этого вряд ли довольно, чтобы тебя допустили в Место Истины.

— А что еще нужно?

— Знаешь что? Я попробую найти какого-нибудь человека, который сможет тебе помочь.

Жар ушам своим не верил. Окупается, значит, не только упрямство, но и дерзость! За считанные часы он перенесся из одного мира в другой. Мечты сбываются!

У длинного ряда мастерских, вытянувшихся по эту сторону высоких стен, окаймлявших селение и казавшихся совершенно неприступными, юноша заметил какие-то непонятные деревянные постройки — такое легкое сооружение, похоже, можно было в миг собрать. Или разобрать.

Крепыш перехватил его взгляд.

— Не все помощники трудятся здесь изо дня в день… Есть и такие, которых доставляют сюда лишь в случае особой нужды. Вот эти разборные бараки — для них.

— А ты — не из их числа?

— Я — прачечник. Работка та еще, грязищи… я тебе скажу! Мне и бабское тряпье стирать доводится: глянул бы ты на эти пятна и потеки! Срамота! И в этой запретной деревне тоже таких свинюх навалом. Как и во всякой другой — всё одна беда.

И коренастый прямым ходом двинулся к пятому укреплению.

У Жара дух перехватило и ноги отнялись.

— Зачем?.. Ты куда?

— А ты что, думаешь просочиться в Место Истины без спроса и допроса? Иди за мной, я тебя не подведу.

Молодой человек пересек порог сторожевого укрепления, поеживаясь под издевательским взглядом лучника-нубийца, прошел через темный коридорчик и оказался в тесной конторке со столом, за которым восседал величественный чернокожий воин, мощный и хорошо сложенный. Как сам Жар.

— Приветствую, Собек, — затараторил коренастый прачечник. — Вот, лазутчика тебе привел. Он умудрился незамеченным миновать пять дозорных постов. Один водонос помог. Надеюсь, будет награда, достойная оказанной услуги.

Жар крутанулся и метнулся к двери.

Двое лучников-нубийцев кинулись на него. Но Жар двинул одному локтем в лицо, другому — коленкой в пах. И был бы таков, не вздумай он схватить прачечника за подмышки и поднять его над головой.

— Ты меня продал! И дорого за это заплатишь!

— Не губи меня! Я только выполнял приказ!

И тут же Жар почувствовал на пояснице, напротив почки, острие кинжала.

— Довольно! Ну-ка отпусти его, — приказал Собек. — И успокойся. Не то распрощаешься с жизнью.

До юноши дошло, что нубиец не шутки шутит, и опустил прачечника на пол. Тот сразу же кинулся наутек, забыв о награде. Лишь бы от греха подальше.

— Надеть на него наручники, — приказал начальник местной стражи.

Руки в деревянных колодках, ноги связаны. Но когда Жара бросили на угол стола и он сильно ударился головой о стену, из его горла не вырвалось ни единого звука.

— Ишь, стойкий какой, — хмыкнул Собек. — И до чего же настырный. Кто тебя сюда послал?

— Никто. Я хочу стать рисовальщиком и присоединиться к братству.

— Рассказывай… Лучше ничего придумать не мог?

— Правду говорю! Истинную правду!

— Ага! Истинную! Так тебе и поверили… будто бы у такого народца бывает правда или истина… Доложу тебе, что здесь много таких перебывало, как ты. И покруче тебя. И все они быстро сознавались во лжи… Советую вести себя разумнее… Не то… Ты мне не веришь?

— Я не вру!

— Скорее уж, скажу я тебе, ты ловок и смекалист.

А мои подчиненные никуда не годятся. Они будут наказаны, а ты… ты мне расскажешь, кто тебе платит, откуда ты тут взялся и зачем ты здесь.

— Я — сын земледельца, и я хочу поговорить с каким-нибудь ремесленником из Места Истины.

— И что ты ему скажешь?

— Что хочу стать рисовальщиком.

— Заладил… Какой же ты настырный… Не нравится мне этот разговор… Не испытывал бы ты моего терпения, не то гляди… Оно не бесконечное.

— Я не могу сказать ничего другого. Потому что это правда.

Собек потер подбородок.

— Ты должен понять, мой мальчик: мои обязанности состоят в обеспечении совершеннейшей безопасности Места Истины. Любыми средствами и способами, которые только могут понадобиться и в которых я прекрасно разбираюсь — лучше, чем кто-либо другой. И отношусь к своему делу с предельной серьезностью. Ибо мне не все равно, что обо мне думают.

— Но почему мне нельзя поговорить хоть с одним мастером? — дернулся было обездвиженный юноша.

— Потому что я не верю твоим россказням, малыш. Историю ты сочинил волнительную, за душу берет, ты сметлив — не спорю. Но она совершенно неправдоподобна. Ни разу не видел, чтобы желающий присоединиться к братству таким вот образом представал пред вратами селения, дабы предъявить свое прошение о приеме.

— У меня нет покровителя, никто за меня не поручался, и все надо мной лишь насмехаются, потому что у меня только одно желание! Позвольте мне поговорить с каким-нибудь рисовальщиком, и я ему все докажу.

На мгновение Собек вроде бы заколебался.

— Нахальства у тебя хватает, но со мной такие штучки не проходят. Охочих до тайн Места Истины немало, и среди них хватает таких, что хорошо заплатили бы за любые откровения на этот счет. Вот и тебя подослал этакий любознательный… И ты мне скажешь, как его зовут, этого твоего благодетеля.

Уязвленный Жар попытался вырваться, но узы были надежны и прочны.

— Вы ошибаетесь, я докажу вам, что вы ошибаетесь!

— Заметил, что, как зовут тебя, я пока не спрашиваю? Потому что знаю: ты соврешь. Ты и вправду очень упрямый, и задание, с которым ты тут появился, наверняка важности первейшей. До сих пор мне попадалась рыбешка помельче… С тобой дело куда серьезнее. И если ты расскажешь все и по порядку, знаешь, ты избежишь многих неприятностей. Уверяю тебя.

— Рисовать, писать красками, знакомиться с мастерами… Ничего иного не хочу.

— Поздравляю, дружок. Ты, кажется, ничего не боишься. Обычно мне так долго не сопротивляются. Но ты мне все равно все расскажешь, даже если троя кожа прочнее слоновьей шкуры. Можно было бы тянуть из тебя признания помаленьку и потихоньку. Но сдается мне, есть смысл сделать тебя посговорчивее, а свою задачу — полегче. Недельки две поскучаешь в темнице, в одиночной клетушке потомишься — вот язык и развяжется.

6

Молчун уже долго странствовал по Нубии, побывав на многих золотых рудниках, других копях и каменоломнях и посетив немало святилищ, воздвигнутых Рамсесом Великим. Побывал он и в двух великих храмах в Абу-Симбеле, в которых почитали Рамсеса и его любимую супругу Нефертари, ушедшую так рано. Жил Молчун в оазисе, но целыми неделями блуждал по пустыне один, не страшась диких зверей.

Казалось бы, Молчуну, как наследнику династии мастеров Места Истины, предначертана судьба ваятеля, творящего статуи божеств, сановников, знатных людей и мастеров братства, дабы не обветшало и не прервалось предание, восходящее к временам великих пирамид.[2] Входя во все более почтенные лета, он обретал бы все больше даруемых ему — или налагаемых на него? — полномочий, в то же время делясь мудростью со своим преемником.

Но было одно не упомянутое до сих пор обстоятельство: требовалось «внять зову». Мало родиться от отца-мастера, мало быть хорошим ремесленником: чтобы перед тобой распахнулись врата братства, ты должен услышать некий зов. Все мастера Места Истины именовались «внявшими зову».[3] И каждый знал, что речь идет о чем-то неизреченном, о чем-то таком, для чего в языке людей нет имени.

Молодой человек знал, что, лишь в действительности услыхав зов, он сможет надеяться на ответную любовь своего ремесла. Притворством здесь ничего не добьешься. Он вообще не умел ни врать, ни обманываться: только вот этот обязательный зов ему никак не удавалось услыхать. За то, что с его губ редко срывались слова, его прозвали Молчуном — и по иронии судьбы сама душа его оказалась погруженной в полнейшее безмолвие.

Отец и верховные руководители братства решили, что Молчуну остается только одно: он должен постранствовать по внешнему миру и, если богам будет угодно, он наконец, сподобится услышать зов.

Но молодому человеку очень не хотелось жить вдали от Места Истины, от места, не похожего ни на одно другое, селения, в котором он родился и вырос, воспитываясь в строгости, на которую, впрочем, он нимало не обижался. Возвращаться было нельзя, и Молчун страдал от тоски: вот и еще один день пропал без толку, и ничего, кроме блуждания призрачной тенью.

Была надежда на Нубию, на величественные зрелища, которыми так богата эта страна: вот еще один день странствий — и что-то сдвинется в душе, а впечатления сложатся в стройную картину, и он сумеет услыхать столь необходимый ему таинственный зов. Но ничего не менялось, и он оставался лишь бродягой, который невесть зачем слоняется вдали от родных мест, переходя от одной маловажной мастерской к другой, совсем уж незначительной, и безо всякой пользы хватаясь то за одну, то за другую безделицу.

Он думал еще, что в Нубии выветрится память и о Месте Истины, и о почитаемых им учителях; но как ни старался он позабыть родину, воспоминания о ней по-прежнему тревожили, нет, непрестанно терзали его душу. С тем он и вернулся в Фивы, где поспешил устроиться в строительную артель, подрядившуюся возводить дома близ Карнакского храма.

Владельцу этой артели перевалило за полвека. Он хромал после неудачного падения с высокой кровли. Овдовев, хозяин воспитывал единственную дочь и терпеть не мог болтунов и зазнаек. Потому сдержанность замкнутого Молчуна пробудила во вдовом отце некоторые надежды. Никак себя не выпячивая, тихий парень показывал достойный пример для подражания своим товарищам. Но тем он не особенно приглянулся: уж очень совестливый, да еще сверх меры работящий — и до того правильный, что даже скучно — скулы сводит. Довольно было уже того, что он оказывался рядом — и все изъяны и пороки его соработников становились заметнее и выпуклее, словно высвечиваемые ярким лучом дневного света.

Если бы не новый рабочий, вряд ли артель сумела бы закончить дом в два этажа за месяц до намеченного срока. Заказчик лучился довольством и не только не скупился на похвалы хозяину артели, но и посулил ему предоставить заказ еще на два дома.

Товарищи ушли по своим делам, а Молчун остался чистить инструмент и другую строительную утварь по привычке, которую он перенял у одного ваятеля, еще в Месте Истины.

— Пива кувшин мне должны скоро привезти. Свежего, — обратился к нему хозяин. — Как насчет кружечки в моей компании?

— Не хотел бы ввергать вас в расход.

— Не бойся, не разорюсь.

Хозяин и работник уселись на циновке в бараке, в котором строители укрывались от зноя пополудни, во время длительного перерыва на отдых.

— Ты не такой, как все, Молчун. Откуда ты родом?

— Из мест неподалеку.

— А родня у тебя есть?

— Кое-какая.

— Не хочешь — не говори, кто ж тебя заставит… А сколько тебе лет?

— Двадцать шесть.

— Самое время остепениться, осесть. Ты про это не думал? В людях я кое-что понимаю. Вот ты и работаешь без устали, и не упускаешь случая научиться чему-то новому. И еще: ты любишь свое дело, а на это мало кто способен. Из-за работы ты даже про все остальное забываешь. А вот это не очень-то умно… Надо позаботиться о будущем. Я старею, кости болят и суставы тоже, и спину ломит, еле ноги волочу. Пока ты не нанялся ко мне, я искал помощника, который бы мало-помалу брал на себя мои заботы по строительству. Но, знаешь, хорошего заместителя еще поискать: он и работником хорошим должен быть, и человеком надежным. Кому попало такое дело не доверишь. Что, если ты станешь у меня помощником?

— Нет, хозяин, начальником родиться надо. Не гожусь я.

— Ты не прав, Молчун. Из тебя славный распорядитель получится. Уж я-то вижу. Ну, ладно, надоедать тебе не буду… Но ты… подумай хотя бы насчет моего предложения.

Молчун покачал головой.

— И еще у меня к тебе маленькая просьба. Дочка моя теперь в саду, отсюда час ходу, это на берегу Нила. Ей горшки нужны, ну, такие — рассаду высаживать. Может, навьючишь осла и отвезешь ей эти посудины?

— Конечно.

— Не даром, понятное дело.

— Выезжать прямо сейчас?

— Если ты не против… Имя моей дочери — Ясна.[4]

Хозяин подробно описал дорогу, так что плутать Молчуну вряд ли придется.

Осел двинулся медленной уверенной поступью. Молчун проверил, равномерно ли распределен груз по обе стороны ослиного хребта, и, убедившись, что ноша ослу под силу, зашагал рядом. Сначала были переулки, потом началась проселочная дорога, вившаяся вдоль череды белых домиков, перемежавшихся огородами.

С севера подул приятный ветерок, предвещая наступление мирного вечера. В домах соберутся все домочадцы, кто-то всей семьей отправится в гости к соседям, чтобы потолковать о том, что произошло днем, и обсудить все до мельчайших подробностей. Или послушают какого-нибудь сказителя и будут смеяться или ужасаться его байкам и сплетням.

Молчун вспомнил о предложении хозяина, на которое он уже ответил отказом. На этом свете есть только одно место, где он хотел бы осесть и — как это сказал хозяин? — остепениться. Только вот этот треклятый зов услыхать надо. Через несколько недель он уже будет далеко отсюда. Он двинется на север и там продолжит свою кочевую жизнь.

Порой у него возникало искушение солгать. То есть кинуться со всех ног в селение, объявить, что зов наконец, услышан, и врата братства распахнутся перед ним. Но селение не зря называется Местом Истины… Над ним царствует Маат, и установления богини — хлеб насущный, изо дня в день питающий сердца и умы, а ловкачи всегда бывают разоблачены. «Ты должен ненавидеть обман, и ничто не может оправдать обман, ибо обман разрушает слово, — вот как его учили. — Ибо сие отвратительно Богу. Встал обман на пути, и потеряно направление, и путешествие невозможно, а цель — недостижима. Отправляющийся в море с обманом не пристанет к берегу, его корабль не придет в гавань».

Ну нет, Молчун никаких сделок не заключал и в соглашения не ввязывался. Пусть он и не смог вернуться в Место Истины, он не изменил своему долгу, был верен принятым на себя обязательствам. Утешение слабое, это да, но он хотя бы уцелел.

Сильное течение будоражило воды Нила, синие, как небо. Скатиться с крутого берега, нырнуть — и не выплыть, даже не пытаясь вынырнуть, чтобы с благодарностью принять в награду скорую смерть на дне. И забыть о существовании, лишенном всякой надежды… Вот единственный зов, который смог услышать Молчун. И лишь одно мешало ему принести себя в жертву Нилу: ему доверили дело, а он всегда достойно справлялся с любыми поручениями. Вот когда и с этой работой будет покончено, то на обратном пути можно будет освободиться от всех уз и воспользоваться великодушием могучей реки, которая перенесет его душу в потусторонний мир.

Осел сошел с проезжей дороги, свернул влево и уверенно направился к саду, укрытому за стенами. Должно быть, четвероногое не впервые следовало по этому маршруту, коль дорога так прочно запечатлелась в ослиной памяти.

В благодатной тени деревьев — гранатового, рожкового и еще какого-то дерева, которое было Молчуну незнакомо, — цвели васильки, нарциссы и ноготки. Но что красота цветов перед несравненной красотой юной женщины в белом одеянии?.. Чистом, безупречном, непорочном… Встав на колени, она высаживала рассаду.

Тесьма на белокурых волосах не мешала их свободе, и вьющиеся локоны падали на плечи девушки. Профиль своим совершенством заставил Молчуна вспомнить о Хатхор: в Месте Истины у него на глазах один мастер творил изваяние этой богини. А стан красавицы был гибок, как ствол стройной пальмы на ветру.

Под чавканье осла, с хрустом жевавшего чертополох, Молчун, словно бы наблюдая за собой со стороны, думал, что еще мгновение — и он лишится чувств, потеряет сознание, упадет в обморок, умрет, лишь только незнакомка обернется и взглянет на него голубыми, как летнее небо, глазами.

7

— Осел, кажется, знакомый, — улыбаясь произнесла она, — а вот вы… вас я в первый раз вижу.

— Я… я привез глиняные сосуды. Меня ваш отец попросил.

Молчун был видным мужчиной: стройное, хорошо сложенное тело… Но вот прическа слегка подкачала. Хотя… Каштановая шевелюра оставляла открытым широкий лоб над серо-зелеными глазами, благодаря которым лицо, одновременно и открытое, и серьезное, выглядело живее.

— Благодарю вас за труды, но вы… вы, похоже, чем-то озабочены.

Молодой человек кинулся к ослу, продолжавшему свое пиршество, и поспешно стал вынимать глиняную посуду из плетеных корзин.

Никогда не достанет ему смелости взглянуть на нее еще раз. Что за чары даруют женщине такую красоту? Ее черты так чисты, загорелая кожа такая гладкая, загар такой ровный, руки и ноги так гибки и стройны, а свет, исходящий от всего ее существа, столь ослепителен, что весь ее облик превращается в сновидение, в колдовской сон, в пьянящее марево… А подобные грезы вечно не длятся. Если он до нее дотронется, она исчезнет.

— Все ли цело? — спросила она.

И голос, он тоже волшебный! Исполненный свежести ароматных плодов, сладостный, благозвучный, как самая приятная музыка… Но слышна в этих звуках и твердость, и влаги прохлада… журчание воды животворной. Из чистейшего источника.

— Надеюсь…

— Вам помочь?

— Нет, что вы… Я сам вам все отнесу.

Когда Молчун переступил через порог садовой калитки, раздался лай и откуда-то выскочил огромный черный пес. Собака, встав на задние лапы, положила передние незнакомцу на плечи, а потом уверенно и даже истово лизнула его в глаза и уши.

Руки у Молчуна были заняты, и потому он почел за лучшее не шевелиться.

— Вот это да! — удивленно и даже с каким-то восхищением сказала Ясна. — Черныш вас принял. Знаете, он вообще-то недоверчивый. И такой бдительный, что даже давних знакомых не часто к себе подпускает.

— Приятно слышать.

— А как ваше имя?

— Молчун.

— Какое необычное…

— Ничего особенного в истории его появления нет.

— Но все равно расскажите. Мне интересно.

— Боюсь нагнать на вас скуку.

— Пойдемте дальше в сад.

Черныш соизволил наконец, опуститься на землю и встать на все четыре лапы, и Молчун смог последовать за юной женщиной. Вытянув заостренную морду с могучими челюстями, виляя длинным закрученным хвостом и быстро мигая светло-карими глазками, пес, поблескивающий короткой шелковистой шерсткой, затрусил рядом со своей хозяйкой.

— С ним, — сказала Ясна, — мне совсем не страшно. Ничего не боюсь, если он неподалеку. Он и быстрый, и очень смелый.

Молчун опустился на корточки перед цветами, лепестки которых оттенком своим напоминали золото.

— Никогда не видал ничего подобного, — признался он.

— Это хризантемы, и они не только милы и радуют взоры. Эти великолепные цветы еще и очень полезны, потому что из них получают снадобья, помогающие при воспалениях, разгоняющие кровь и смягчающие боль в пояснице.

— Вы целительница?

— Пока нет, но у меня была возможность кое-чему научиться у Нефрет — а это целительница славная и необычайная. Она после кончины моей матери заботилась обо мне, хотя у нее хватало своих дел, и очень ответственных. Перед тем как Нефрет перебралась на покой в Карнак, вслед за своим мужем — его имя Пазаир, и он, пока не состарился, служил визирем у фараона, — она передала мне многие из своих секретов. И вот теперь я применяю эти знания, чтобы уменьшать страдания близких. А здесь, в саду, я люблю размышлять и еще разговаривать с деревьями. Вы, чего доброго, подумаете, что я с ума сошла, но я верю, что у растений есть свой язык и они разговаривают. Только, чтобы они хоть что-то сказали человеку, надо, чтобы человек показался им смиренным и не гордым.

— Чародеи в Нубии уверены в том же.

— Вы были в Нубии?

— Несколько месяцев. А что это за дерево? С такой серовато-коричневой корой и округлыми листьями, зелеными и белесыми?

— Стиракс. Он дает мясистые плоды, но куда важнее драгоценная мазь: ее делают из желтоватой густой смолы, выступающей из надреза на стволе дерева.

— Мне больше нравится рожковое дерево: густая листва и плоды со вкусом меда. Оно словно бы воплощает сладость жизни, ибо всегда остается приятным и всегда готово даровать радость, как бы ни допекал зной и сколь бы свирепы ни были иссушающие жаркие ветры.

Черныш улегся у ног молодого мужчины, который теперь и шевельнуться не мог, не потревожив пса.

— Вы мне так и не объяснили, откуда у вас такое необычное имя.

— Если я уважаю свое имя, то мне незачем говорить вам лишнее.

— Неужели это такая великая тайна? — удивилась Ясна, вдавливая в разрыхленную землю горшок, призванный защитить молодые побеги. Когда побег разрастется, окрепшие корни расколют обожженную глину, а потом то, что останется от горшка, мало-помалу смешается с землею.

Никогда еще желание промолчать не бывало у него сильнее, но мыслимо ли отказать Ясне?

— Я вырос в деревне мастеров. Она называется Место Истины, а мой отец работает там ваятелем. Когда я родился, мать и отец дали мне тайное имя, которое я не вправе открывать кому бы то ни было до тех пор, пока я сам не стану ваятелем. До того времени я должен молчать, наблюдать, слушать и слушаться.

— И когда же придет этот великий час?

— Никогда.

— Как… Почему?

— Потому что я не стану ваятелем. Судьба распорядилась иначе.

— И… что вы намерены предпринять?

— Не знаю.

Ясна укрепляла стенки лунки вокруг рожкового дерева, чтобы вода, та, которой будут это дерево поливать, и та, которая будет просачиваться из оросительной канавы, удерживалась в ней и не пропадала попусту, но добиралась бы до самых глубоких корней.

— Поэтому вы и работаете у моего отца? Рассчитываете задержаться у него подольше?

— Он предложил мне стать его помощником.

— А про Место Истины вы ему говорили?

— Нет… До вас я никому о себе ничего не рассказывал. И о своем прошлом тоже. Сегодня оно мертво, и умерло оно навсегда. Ни одной тайны мастеров я не знаю, и, стало быть, я — просто рабочий, такой же, как прочие работяги.

— Вам очень обидно, да?

— Не подумайте только, что я хочу чего-то несусветного… Мне бы лишь… Но… какая разница? Спорить с тем, что есть — бесполезно, умнее принимать то, что предложено. То, что дарует жизнь.

— Не рано ли вам говорить такое? Я о том, что… вы же еще так молоды.

— Я… я… боюсь вам наскучить.

— А помощником отца станете?

— Ваш отец очень добр ко мне, но я не справлюсь с такими обязанностями. И мне придется огорчить его. Я откажусь.

— Вы себя недооцениваете, по-моему. Отказаться всегда успеете, вы бы подумали сначала… А пока… помогите-ка мне.

Девушка оглянулась на собаку: та поспешно открыла глаза и поднялась с земли. Она заранее угадывала все желания своей хозяйки, и той почти не было нужды отдавать команды или кричать на животное.

Вызволенный Молчун смог, наконец, сойти со своего места и принялся помогать, старательно подражая всем движениям девушки. Давно уже ему не было так хорошо: на душе покой, а привычная тревога делась невесть куда. Просто глядеть на эту молодую женщину — уже счастье. По крайней мере, думать про свои беды и печали совсем не хочется.

Получив положенную долю похлопываний по спине и поглаживаний за ухом, Черныш снова улегся в тени.

— Еженощно, — заговорила Ясна, — тьма пытается поглотить свет. Но свет отважно сражается и доблестно отражает нападение. Если встречать восход солнца на горе Восхода, то наблюдатель обязательно заметит бирюзовую акацию, отмечающую торжество воскресшего света. Дабы насладиться его красотой, довольно лишь знать, куда смотреть, чтобы его увидеть. Вот мысль, которая руководит мною, когда на долю мою выпадают суровые испытания. Красота жизни не на нас опирается и не от нас зависит, однако же пребывает она и в нашей способности познать ее.

Молчун, затаив дыхание, с обожанием глядел на Ясну, ловко управлявшуюся с растениями: движения изящные, точные, все спорится будто само собой. И как же здорово на нее глядеть.

Увы! Всему приходит конец. И вот уже вся рассада оказалась под надежной защитой из обожженной глины. Повода задерживаться больше нет. Стало быть, надо возвращаться.

— Руки можно ополоснуть в канаве, — предложила девушка.

Царские землемеры, мастера по землеустройству, водоотводу и орошению, равно как и селяне, занятые на общественных работах, толк в своем деле знали и работали на славу: возделанные поля и сады походили на клеточки живого тела, соединенные густой сетью оросительных каналов и узеньких канав, по которым, как по кровеносным сосудам, текла вода жизни.

Стоя на коленях рядом с Ясной, Молчун дышал благовониями, которыми она умастила себя, смешав ароматы жасмина и лотоса. И коль скоро обманывать и обманываться он не умел, он понял, что влюбляется, нет, что уже влюбился. Влюблен. Отчаянно, до безумия.

8

Собек очень не любил официальные приемы, но его присутствие на празднике стражи было обязательным. Подобные мероприятия, ежегодно устраивавшиеся на западной окраине Фив, служили удобным поводом для объявлений о повышении по службе, о переменах в управлении, а также для торжественных проводов товарищей, отслуживших положенный срок и уходящих на заслуженный отдых. По такому случаю всегда закалывали нескольких свиней и выносили кувшины с красным вином. За счет визиря и от его имени, кстати.

Нубиец обращал на себя всеобщее внимание, и немудрено: такого исполина трудно не приметить. Блюстители правопорядка в общем и целом такие же люди, а значит, тоже проявляют любопытство. Вот и теперь несколько гостей попытались разузнать у него хоть что-то о сокровенных тайнах Места Истины. Ну и неизбежные подначки: мол, как там женщины в славном селении, а? Небось хороши? А в постели? Кончай прибедняться: какая устоит перед чарами ладного и могучего чернокожего?

Собек пил и ел, то есть выпивал и закусывал, и пропускал треп служивых мимо ушей.

— Судя по всему, новая должность тебе по вкусу, — подкатился к нубийцу писец, отвечающий за общественные работы. Этого сварливого зануду Собек на дух не переносил.

— Пока не жалуюсь.

— Слушок ходил про несчастный случай со смертельным исходом. Вроде бы кто-то из твоих подчиненных…

— Новичок на холмах дежурил. Место еще не знал и свалился с высоты. Дело закрыто.

— Жалко парня… Так радостями фиванскими и не побаловался… Вот тебе и награда за службу… Одни неприятности… Я вот тоже одного малого никак изловить не могу. Сын земледельца, а от общественных работ уклоняется.

— Бывает. И должно быть, нередко.

— Ошибаешься, Собек. Эта повинность налагается на всех, и кары для отлынивающих суровы. А молодец как сквозь землю провалился. Хотя как такого не приметить? Косая сажень в плечах, а нахалу и шестнадцати лет не исполнилось.

Собек, чтобы поскорее отвязаться, задал пару вопросов, и писец описал юношу, очень похожего на давешнего лазутчика, который сейчас куковал в одиночке.

— А иных правонарушений за этим бездельником не числится? — спросил нубиец.

— Жар с отцом повздорил, и тот хотел бы хорошенько проучить сыночка, прежде чем вернуть его в хозяйство. Одна незадача: малый пустился в бега… Тоже правонарушение, верно?.. Ох, влепит ему суд по первое число…

— А братья его на что? Сами проучить не могут, так хоть бы показания какие…

— У Жара только сестры.

— Смешное дело… С каких это пор единственного юношу в семье гонят на общественные работы?

— Твоя правда, но мне пришлось чуток подправить закон — уж очень отец его просил, а у меня с тем старая дружба. Иной раз и не на такое пойдешь…

Те несколько дней и ночей, которые узник протомился в одиночке на хлебе и воде, не укротили Жара, который теперь снова стоял перед Собеком.

— Ну, парнишка, дозрел? Скажешь мне правду?

— Правда не меняется.

— Немало я видывал упрямцев, но ты особенный тип даже среди этого народца! Кремень! В другое время я допросил бы тебя так, как я умею. Но тебе повезло. И очень повезло.

— Вы мне наконец, поверили?

— Я на твой счет кое-что выяснил: твое имя — Жар, и ты — уклонист. Отлыниваешь от общественных работ.

— Но… это же… так не бывает! Я… Мой отец — земледелец, а, кроме меня, других сыновей у него нет.

— Что единственные сыновья этой повинности не подлежат, я тоже знаю. Но у тебя неприятности, мой мальчик, ох какие неприятности. На твое счастье, писец, отвечающий за общественные работы, в моих друзьях не числится, да и само это дело вне моих полномочий. И мой тебе совет: уматывай. Вали отсюда, поживее и подальше от этих мест. И о тебе скоро забудут.

Стройка застыла: пополудни подкрепившимся рабочим полагался дневной отдых. В такую жару они все равно много бы не наработали. По своему обыкновению, Молчун уединился, оставив в бараке четырех своих товарищей — сирийца и троих египтян.

— Знаете, что было вчера? — спросил сириец.

— Небось ничего хорошего. Разве что лишнюю работенку придумали, — лениво отозвался самый старший, пятидесятилетний египтянин, поглаживая живот, раздувшийся от выпитого крепкого пива.

— Новенький горшки отвозил. Хозяйской дочке.

— Ври больше! Хозяин за дочуркой своей смотрит в оба и никого к ней не подпускает. А она, говорят, такая красотка. Двадцать три года, а еще не замужем. Болтают, что она колдунья и тайны трав ведает.

— С чего бы мне трепаться попусту? Говорю вам: новичок горшки отвез.

— А чего ж! Значит, угодил хозяину.

— Из этого гада слова клещами не вытянешь. Только вкалывает. И как? И быстрее, и справнее, чем все мы. И к хозяину подлизывается… Тот уже ему в рот глядит. И еще начальником его над нами поставит, помяните мое слово!

Пузатый египтянин надул губы.

— Коли уж старшой нужен, то пусть выдвигает меня. Я и так всех вас старше. Летами.

— Дошло до него, ага… Наконец-то! Этот ловкач обвел тебя вокруг пальца. Так что командовать будешь не ты. Ты будешь его слушаться.

— Он шустрый, видали какой? И нас погонять станет. Чтобы не отставали… Загоняет так, что мало не покажется! Но чего это мы пускаем такое дело на самотек? Неужто эта стройка нам все мозги высушила? Что скажешь, сириец?

— Убрать его пора.

— Легко сказать…

— Потолковать с ним надо. На том языке, который ему понятен. Завтра, когда он на базар отправится.

Молчун покончил с формовкой сотни больших кирпичей и разложил их поверх камней, предназначенных под цоколь дома, который надлежало построить для семейства одного военного. Сыну ваятеля из Места Истины сотворить такое — детская забава. В ранней юности Молчуна завораживало производство кирпичей самой разной величины, и он научился отливать их самостоятельно и даже делать под них формы.

— Здорово у тебя получается, — одобрительно произнес подошедший хозяин.

— Никто над душой не стоит. Да и не спешу я.

— Ты знаешь и умеешь куда больше, чем показываешь другим, я прав?

— Зря вы так думаете.

— Ладно, это меня не касается… А о моем предложении подумал?

— Дайте мне еще немного времени.

— Хорошо, сынок. Лишь бы тебя другой хозяин не переманил…

— Да вы что…

— Шучу. Я тебе верю.

Молчун понял замысел хозяина: он свел его с дочерью, чтобы, польстившись на нее, нужный работник постарался бы на ней жениться, а там, глядишь, он и на должность помощника согласится, ну и будет, как миленький, вить семейное гнездышко. В итоге Молчун окажется прикованным к семейному предприятию.

Хозяин — мужик что надо. И кто же ему поставит в вину заботу о будущем дочери? Молчун нимало на него не обижался. Да и что ему козни да происки — с ним эти номера не проходят. Да ну? Может, оно так и было бы, если бы он не запал на эту Ясну. Ладно, он влип, втюрился, как последний остолоп. Лучше сказать, влюбленность лишила его рассудка. И все равно будущее, уготованное ему вероятным тестем, хуже темницы, на которую и глянуть-то страшно, не то что войти в нее. Пусть ему и не понятно, как он сможет жить без этой молодой женщины.

Только из-за нее, светлого лика ее и сияния всего ее светоносного существа, не бросился он в Нил, чтобы подвести черту под своими напрасными блужданиями. Но разделяет ли она его чувства? Ничто на это не указывает. А жениться только в угоду ее отцу?.. Нет, он не обязан. Да и нельзя так, наверное.

Как признаться женщине в любви? В любви до того сильной, что можно… ну… ужаснуться? Молчун прикидывал и так и этак, как к ней подступиться. Тысячи подходов придумал, один смешнее другого. Да что тут думать: закопать эту самую любовь поглубже и рвануть, как и собирался, к Дельте поближе. На север. И там ему будут сниться сны о несбыточном счастье.

В комнатушке, которую отвел ему хозяин, Молчун ворочался с боку на бок, а сон никак не шел. Если бы он знал, что делать… Но даже если он додумается до хорошего решения, покоя оно ему не принесет. Не будет больше покоя, никогда… Родное село, бесконечные скитания, голубые глаза Ясны, речные воды… Все смешалось в его голове. Как у пьяного.

Жить ради нее, служить ей, не расставаться с ней и не желать ничего лучшего… Да ведь лучше-то и быть ничего не может… так ведь? Разве это не выход? Однако же все приедается, и что, если после женитьбы все — сойдет на нет? И она затоскует? И расставание, а то и одиночество вдвоем, что куда хуже, станет еще горше.

Выбора не было.

Завтра утром он оставит начатую работу и сделает вид, что отправляется на рынок за съестными припасами. И оставит Фивы навсегда.

9

Жар сел на паром, сочтя за лучшее поболтаться какое-то время на западном берегу, не теряя при этом из виду свою цель: найти какого-нибудь мастера из Места Истины и уломать его, чтобы он взял опеку над Жаром. Или пусть поможет как-то иначе. Через недельку он перемахнет через Нил вплавь и попробует подобраться к деревне иным путем, выбирая холмы повыше.

Паром причалил в самой гуще рынка: торг шел на немалой площади, занимавшей добрый кусок речного берега. Продавали мясо, вино, оливковое масло, зелень, овощи, хлебы, сладкие пироги, фрукты, пряности, рыбу, одежду, сандалии. Торговали по большей части горластые женщины, ловко управлявшиеся с весами. Дородные тетки и разбитные молодухи восседали на складных стульчиках и отчаянно торговались, время от времени освежаясь сладковатым и мягким на вкус пивом, сосуды с которым были укутаны в солому — от зноя, иссушавшего самую луженую глотку.

Глаза разбегались — такое обилие красок. И звуков, И еды. Жар вдруг почувствовал, что отчаянно проголодался. Не диво: в узилище еще не такой аппетит нагуляешь, Ох, до чего ж ему захотелось похрустеть перышком зеленого лука, пожевать сушеного мяса и завершить пиршество пышными пирогами. Но платить-то чем? Нечего ему предложить взамен.

Не остается, стало быть, ничего иного, кроме как попытаться утянуть длинный хлеб, постаравшись, чтобы и булочник не заметил, и сторожевой павиан не накинулся: этот приписанный к страже умный зверь натаскан на ловлю воров и больно кусает за икры всякого разоблаченного злоумышленника, так что тот далеко не убежит.

Вот вдова вздумала выменять мешок с зерном, предлагая за него штуку ткани. Но зерноторговец объявил тряпку никуда не годной, и завязался спор, точнее, бестолковая свара, и никто не знает, когда и чем она кончится. Молодая мать, милашечка такая, прижимая младенца к груди, хотела получить за свою свежую рыбу кувшинчик, а продавец груш расхваливал свой роскошный товар.

Жар пробирался через толпу, надеясь дождаться того мгновения, когда кто-нибудь из торгующих пирогами отвлечется или отвернется. Но на глаза попался еще один сторожевой павиан, который, как человек, уселся на землю и, как заправский страж, следил за зеваками.

— Тебе хорошо, и я тоже доволен! — восклицал кладовщик какого-то знатного человека, только что купивший у торговца благовониями остроконечный пузырек с миррой.

Жар решил отойти от обезьяны-стража подальше: этот павиан как-то очень уж бдительно поглядывал в его сторону, чего доброго, привяжется. В животе творилось невесть что, но он стал пробираться к выходу с рынка вслед за молодым мужчиной. Тот нес мешок с овощами и плодами и выглядел немногим старше его самого. Зато Жар был много крепче. Вскоре незнакомец свернул в заулочек, обсаженный с обеих сторон пальмами.

Вдруг за спиной этого мужчины появились трое других, зашагавших за ним по пятам. Жару стало любопытно, и он увязался за странной четверкой.

В конце переулка трое скопом накинулись на первого. Сириец врезал ему по почкам, а двое других повисли на руках согнувшегося от боли юноши и повалили его на землю.

Сириец поставил ногу на затылок упавшего.

— Мы тебя сначала немножко поучим, а потом, малый, ты уберешься из города. Такие, как ты, здесь не нужны.

Молчун попытался повернуться, но сильный удар ногой в бок заставил его вскрикнуть от боли.

— Не дергайся. Рыпнешься — затопчем.

— А как насчет меня? И со мной разберетесь? Эй, вы, доходяги пуганые!

Метнувшись к сирийцу, Жар схватил его за шею и шмякнул о стену. Приспешники сирийца попытались было отбиться от молодого силача, но тот сначала разбил одному нос, двинув в него головой, а потом ткнул локтем в живот второго.

Молчун попробовал подняться, но из глаз посыпались искры, и он рухнул на колени. Между тем Жар, орудуя обоими кулаками, добил сирийца. Его сообщники кинулись было наутек, но место побоища окружили стражники, возле которых разгуливал, грозно щеря зубы, давешний павиан.

— Ни с места! — скомандовал один из стражей. — Вы задержаны. Все вы.

Когда Молчун очнулся, солнце давно уже стояло высоко в небе. Лежа на животе, откинув одну руку в сторону, тогда как другая рука лежала на постели, он чувствовал приятную теплоту в пояснице, где-то возле почек.

Чья-то ладонь, такая нежная, осторожно втирала мазь в его терзаемое болью тело. И вдруг сознание вернулось, и молодой человек понял, что он совсем голый, а растирает его нагое тело Ясна.

— Не шевелитесь, — потребовала она. — Мазь не подействует, если ее не впитают ушибленные места.

— Где я?

— В доме моего отца. На вас напали трое рабочих, и от побоев вы потеряли сознание. Они задержаны, и вас тоже приведут в суд, когда их будут судить. Вы проспали почти сутки без перерыва, потому что я напоила вас успокаивающими снадобьями. А мазь составлена из белены, болиголова и мирры. Она вам поможет: раны быстро затянутся.

— А тот, кто бросился мне на помощь…

— Юноша? Он тоже задержан.

— Это несправедливо! Он жизнью ради меня рисковал, а…

— Стражники говорят, что он не в ладах с законом.

— Поскорее бы мне подняться, а то я не смогу дать показания в его пользу.

— Слушание назначено на завтра, суд будет вершиться от имени визиря. Отец подал жалобу, и она была незамедлительно принята к рассмотрению ввиду тяжести правонарушения. Поэтому вам нужно, просто необходимо встать на ноги. И как можно быстрее. Так что поворачивайтесь-ка на спину.

— Но я…

— Ладно вам, мы уже давно не дети и ложная стыдливость ни к чему.

Молчун закрыл глаза. Ясна покрыла мазью его лоб, левое плечо и правое колено.

— Они, те, которые на меня напали, требовали, чтобы я убирался прочь. И насовсем ушел из города.

— Об этом не тревожьтесь. Их осудят и приговорят к суровому наказанию. А отец наймет других работников. И он даже еще больше, чем прежде, надеется, что вы согласитесь стать его помощником.

— Боюсь, что артель не обрадуется…

— Зато отец в восторге: вы так много знаете и умеете. Он не знает, что вы воспитывались в Месте Истины, а я вашу тайну не выдала.

— Благодарю, Ясна.

— Хочу попросить вас об одолжении… Когда вы примете окончательное решение, мне бы хотелось первой узнать об этом.

И она укрыла его льняной простыней, благоухавшей ароматами трав фиванских полей.

Молчун встрепенулся:

— Ясна, я, конечно, вам сказал бы…

Лучистые голубые глаза глядели на него с бесконечной нежностью, но он не смел ни прикоснуться к ладони молодой женщины, ни признаться ей в своих чувствах.

— Сколько я работаю, я всегда выполняю чьи-то распоряжения. Приказы должен отдавать более сведущий, а я… Думаю, что не смогу распределять задания между другими работниками… Меня тоже надо понять…

— Так, значит, вы отказываетесь?

— Пока что у меня только одна забота: помочь юноше, бросившемуся мне на помощь. Если бы не он, меня, быть может, на этом свете уже не было бы.

— Вы правы, — согласилась она, но в голосе ее звучали разочарование и печаль. — Именно о нем вы должны теперь думать.

— Ясна…

— Прошу прощения, у меня много работы.

Недоступная, неприступная. Как легки ее шаги!

И вот она ушла.

Молчуну хотелось броситься за ней. Вернуть ее, удержать. Сказать ей, что он, конечно, тупица. И потому не знает, как раскрыть ей свое сердце. Затворившиеся врата вновь не отворятся. Никогда-никогда, нечего и надеяться. Какой болван! Ну почему он не обнял Ясну, не взял ее на руки, не осыпал все ее тело поцелуями? То-то бы она… что? Удивилась бы, наверное. Вот бы произвел впечатление на девушку… А… бестолковому все без толку.

Мазь действовала; боль мало-помалу утихала. Но теперь ему было жаль, что недруги не довели свой зловещий замысел до конца. На что ему жизнь, если он глух к зову любимого дела и не в состоянии соединиться с любимой женщиной?

Как только его спасителя признают ни в чем не виновным и отпустят на волю, Молчун исчезнет.

10

Судья, назначенный визирем для разбора текущих дел, оказался мужчиной в летах и, похоже, был человеком многоопытным. Его просторное одеяние держалось на двух широких бретелях, сходившихся чуть ниже затылка на шее, охваченной золотым ожерельем, к которому была подвешена статуэтка богини Маат.

Маат была представлена в облике сидящей женщины со знаком жизни в руке. Ее голова была увенчана высоким пером, Маат — это Истина и Закон. Кому же, как не ей, покровительствовать судам?

— Под покровительством Маат и во имя фараона, — скороговоркой провозгласил судья, — заседание суда объявляется открытым. Да вдохнет истина в ноздри людей жизнь и да изгонит зло из тел человеческих. Обязуюсь судить беспристрастно, сиречь убогого так же, как и могущественного. Приведите сюда зачинщиков свары, случившейся в переулке близ рынка.

Сириец и оба его приспешника и не думали отпираться и лишь умоляли суд о милосердии. Суд в составе четырех писцов, ткачихи, отставного воина и толмача приговорил троицу к пяти годам принудительных работ. В случае повторного нарушения закона преступникам будет воздано втрое.

А когда перед заседавшими предстал Жар, он даже головы не склонил. Ни строгая обстановка суда, ни суровый вид судейских не произвели на него, кажется, никакого впечатления.

— Твое имя — Жар, и ты утверждаешь, что помогал жертве нападения.

— Так оно и есть.

Стражи подтвердили показания юноши, после чего суд выслушал заявление Молчуна.

— Меня ударили в спину: напавшие заставили меня уткнуться лицом в землю. Я не мог оказать ни малейшего сопротивления, и, если бы мне на помощь не пришел этот юноша, я, возможно, был бы уже мертв. Выступить в одиночку против троих — это необычайно смело.

— Суд ценит его благонамеренность, — одобрительно кивнул судья, — однако присутствующий здесь писец, отвечающий за общественные работы, подал на Жара жалобу, обвиняя его в уклонении от работ.

Чиновник, сидевший в первом ряду зрителей, удовлетворенно осклабился.

— Отважный Жар заслуживает снисхождения суда, — просительно заговорил Молчун. — Неужто ему нельзя простить эту ошибку юности?

— Закон есть закон, а общественные работы нужны для блага Египта.

И тут вышел Собек-нубиец:

— Как начальник стражи Места Истины, я должен поддержать ходатайство Молчуна.

Высокопоставленный законник насупил брови.

— А каковы доводы, оправдывающие столь неожиданное вмешательство в судопроизводство?

— Почитание закона Маат, коему всем нам должно повиноваться. Будучи единственным сыном селянина, Жар по закону освобожден от общественных работ.

— В донесении писца обстоятельство это, столь весомое, никак не оговорено, — заметил судья.

— Значит, донесение его лживо и сочинитель должен понести подобающую кару.

Ухмылка сползла с губ чиновника.

Жар ошарашенно уставился на нубийца. Вот уж никогда бы не подумал, что какой-то вертухай, верный пес закона и — как это у них называется? — блюститель порядка станет за него заступаться.

— Нерадивый чиновник да будет схвачен! Жару же да будет возвращена свобода. И тотчас же, — приказал судья.

Молчун слушал приговор, но смысл слов, в которые было облечено решение суда, доходил до него с трудом, ибо мысли его были далеко: он уже долго, не отрываясь, вглядывался в статуэтку Маат, украшавшую грудь судьи.

Место Истины — удел Маат, нет места на этом свете лучше из всех тех мест, где отправляется правосудие. Ибо там учат тайне, открывающейся в деяниях мастеров, получивших посвящение в «Доме Золота»… Вот куда Молчун не мог попасть. До сего дня.

И вот, когда он созерцал богиню, его сердце открылось.

Статуэтка росла, она стала совсем огромной, заполнила все помещение суда… Вот она пронзила потолок, устремляясь к небу. Теперь она была немыслимо громадной и простиралась до края вселенной и далее и жила светом.

И Молчун увидел родную деревню — ее дома, мастерские, храм. И услышал зов: глас Маат повелевал ему вернуться в Место Истины и творить, следуя предначертанному пути.

— Сколько еще раз должен я повторять? — услышал он раздраженный голос судьи. — Я спрашиваю: удовлетворены ли вы? Молчун, вы что, оглохли?

— Да-да, конечно. То есть нет… То есть да… Я слышу! И я удовлетворен.

Медленно выходя из здания, в котором проходил суд, Молчун не сводил глаз с Закатной вершины, покровительницы Места Истины.

— Я хотел бы с тобой потолковать, — сказал ему Жар — но ты как будто не в себе. На тебе лица нет.

Молчун все еще был во власти услышанного наконец зова и потому не сразу признал своего спасителя.

— Прости меня, я так тебе обязан. Не знаю, как и благодарить. Еще вопрос, остался бы я цел, если бы не ты…

— А, брось! Шел себе мимо — гляжу, такое дело. Чего ж не встрять?..

— Любишь драться?

— Ну, если в селе живешь, умей постоять за себя. Бывает, не глянешься кому, а то и просто из-за ничего привяжутся.

— А где ты живешь?

— На западном берегу. Но с этим покончено. Завязал я с семейным хозяйством. Напрочь. Слушай, пить до смерти хочется. Как ты?

— Разве что пива свежего… Не против?

Молчун купил целый кувшин, и оба устроились под тенистой пальмой, росшей на крутом берегу.

— Так почему ты из дома ушел?

— Да в земле не хочу ковыряться — тоже мне отцовское наследство. Не по нраву мне это достояние предков.

— А чем жить будешь? Чего хочется?

— Знаешь, душа одного просит: рисовать. И на свете есть только одно место, где бы меня испытали и сказали, гожусь ли я, и где бы мне дали то, чего мне недостает. Это — Место Истины. И я пробовал даже туда пролезть, но… куда там! И все равно я эту затею не брошу… Иначе и жить незачем!

— Ты, Жар, еще такой молодой. Все у тебя может перемениться. Сто раз еще передумаешь.

— Ну уж нет, от этого мне не избавиться! С детства, сколько себя помню, я гляжу на зверей, на селян, на писцов… И рисую все это. Хочешь, покажу?

— Давай.

Жар пошарил под пальмой, нашел сухую веточку и начертил на земле невероятно похоже лицо судьи, его золотое ожерелье и статуэтку богини Маат.

Впервые в жизни Жару стало как-то не по себе. Никогда прежде не сомневался он в своей одаренности и только смеялся, если кому-то его наброски приходились не по вкусу. Но теперь… Теперь он с тревогой ожидал, что скажет старший товарищ. Такой тихий и спокойный.

А Молчун все медлил с ответом.

— Пожалуй, неплохо вышло, — наконец заговорил он. — У тебя врожденное чувство меры и рука очень уверенная. Это точно.

— Так что? Думаешь… правильно я решил?

— Думаю, да.

— Ух ты! Я — свободный человек, и я — рисовальщик!

— Но тебе еще многому стоило бы поучиться.

— Обойдусь! — отмахнулся Жар. — До этого дня никто мне не помогал, я сам научился. И дальше сам буду разбираться!

— А чего же тогда ты так рвешься в братство служителей Места Истины?

До желторотого художника дошло, что его устремления противоречивы, и его словно бы кнутом огрели.

— Потому… потому что там мне дадут рисовать и писать красками день напролет и не будут приставать с другими делами.

— Так, значит, тебе все-таки кое-что нужно?

— Я им докажу, что я лучше их!

— Вряд ли тщеславие поможет тебе открыть ворота братства.

— Какое еще тщеславие! Просто мочи нет терпеть: жжет хуже огня! Я должен туда попасть, и я пролезу, и плевать, какие помехи они еще придумают.

— Пыла-то у тебя хватает, но, наверное, еще что-то нужно.

Жар поднял глаза к небу:

— А у меня не только пыл. Знаешь, меня словно бы позвали и этот зов такой могучий, что нет сил ему противиться, так что я просто не могу оставить свою задумку. Место Истины — вот мое настоящее отечество, и жить я должен только там… Или нигде. Нет, тебе меня не понять.

— А по-моему, я тебя понимаю.

Жар широко открыл огромные удивленные глаза.

— Да, ты мне сочувствуешь, верю. И не спорю. Но ты меня старше и опытнее и потому просто не понимаешь, что во мне все горит и клокочет. А ты умеешь сдерживаться.

— Дело в том, — признался Молчун, — что Место Истины — мое родное селение.

11

Жар вцепился в плечи Молчуна с такой силой, что тот испугался, как бы его новый юный друг не переломал ему кости.

— Не верю! Быть того не может… Издеваешься!

— Если бы мы были знакомы чуть дольше, ты бы знал, что нет у меня такой привычки.

— Если так… Ты должен знать, как попасть в Место Истины!

— Это даже труднее, чем ты думаешь. Чтобы принять нового мастерового, нужно согласие всех мастеров братства, фараона и визиря. И предпочтительнее быть в кровном родстве с семейством ваятелей или рисовальщиков.

— А как же они набирают народ со стороны?

— Если кого и принимают, то только из мастерских, обслуживающих великие храмы, такие, как в Карнаке. Смотрят, как человек работает, и после испытательного срока, который обычно затягивается надолго, решают, годится ли он.

— Хочешь мне доказать, что у меня ничего не выйдет… Но я не передумаю.

— А еще, чтобы предстать перед приемным судом — так именуется собрание, решающее, открывать ли врата братства перед искателем, — надо, чтобы за тобой не числилось долгов, а при себе ты должен иметь кожаный мешок, складное сиденье и столько мебельного дерева, чтобы из него можно было смастерить кресло.

— Целое богатство! И немалое!

— Примерно столько новичок зарабатывает за семь месяцев. Это доказательство того, что он умеет работать.

— Но я — рисовальщик, а не столяр!

— У Места Истины свои требования, и не тебе менять установленные правила.

— Что еще?

— Ты уже все знаешь.

— Но ты, ты-то почему ушел из своей деревни?

— Всяк волен уйти из нее, когда захочет… Да я по-настоящему в нее и не входил.

— Что ты такое говоришь?

— Меня там вырастили, выучили, я знавал людей необычайных, и мои родные думали, что я ваятелем стану.

— А ты не захотел?

— Не в том дело, — ответил Молчун, — но, знаешь, я ловчить не умею. Я соответствовал всем требованиям, и я хотел и дальше жить там, но мне не хватало самого главного: я не слышал зова. Вот почему я пустился в странствия: надеялся, что в дороге мой слух в конце концов отворится.

— И что… отворился?

— Как раз сегодня, на суде, после долгих лет напрасных блужданий. Многим я тебе обязан, Жар, и как отблагодарить тебя, не знаю. Не спаси ты меня в том закоулке, меня бы не вызвали в суд и, значит, я не услышал бы зова. Жалко, но помочь я тебе не могу. Всякий должен пройти свой путь в братство в одиночку. Если желающему попасть в селение кто-то помогает, его прошение отвергается.

— А ты сам… тебя-то наверняка примут?

— Если бы… Конечно, меня знают, и, наверное, кое-кто из знакомых выскажется в мою пользу. Но их заступничество не обязательно перевесит мнение тех, кто будет против.

— Расскажи мне все, что знаешь о Месте Истины.

— По мне, село как село. Таких деревень полно. Но это потому, что я не посвящен ни в одну из тайн братства.

— А когда ты туда собираешься?

— Завтра.

— А это… ну, мешок, стул, дерево?

— Свое добро я оставил на сохранение. У знакомого.

— А пропуск… пропуск тебе не нужен, правда?

— Это да. Меня пропустят через все пять укреплений и позволят предстать перед приемным судом. А вот дальше могут и не пустить.

— Ты уже зрелый мужчина, да еще и с первого взгляда видать, что терпеливый. Твердый, как кремень, и спокойный, как гора… Братство небось только таких, как ты, и принимает.

— Самое главное: услышать зов и убедить тех мастеров, которых выбрали в приемный суд, что ты действительно его услышал.

— Я этого добьюсь. Во что бы то ни стало.

Молчун положил руки на плечи Жара.

— Я желаю этого тебе от всего сердца. И даже если судьба нас разлучит, свой долг перед тобой я никогда не забуду.

Если бы не тот осел, который давеча перевозил горшки, Молчун вряд ли нашел бы сад Ясны. Тем более, что поднялся ветер с юга, взбаламутивший Нил так, что река пошла огромными волнами. В воздухе витали тучи пыли, а летевший отовсюду песок сыпался на животных, людей и дома.

Молчун миновал старика, укрывшегося от стихии в хлеву вместе с двумя дойными коровами, потом нашел ту самую тропинку и разом испытал и покой, и муку. Успокаивало то, что он услышал зов и в нем открылись такие силы, о которых он и не подозревал: он теперь, совсем как Жар, рвался поскорее добраться до Места Истины и познать все тайны и таинства братства. Мучило же то, что если он убедит приемный суд в своей избранности, то потеряет любимую женщину.

Бешеные порывы ветра рьяно подметали сад, но он был пуст. Молчун с волнением поглядел на цветы, которые еще недавно высаживала Ясна, а он ей помогал. Как бы ему хотелось наблюдать вместе с ней за тем, как они будут расти, как они зацветут, а потом и увянут. Но зов Маат и Места Истины звучал столь властно, что ослушаться было невозможно. Ему предстояло вновь обрести утраченную родину и постичь ее таинства.

Стереть пустые годы, забыть сомнения… Молчун словно бы прошел через черную ночь, такую беспросветную и долгую, что не верилось в то, что этот мрак когда-то кончится. Но как иначе он оказался бы на пороге нового приключения? И это выпавшее на его долю испытание обещает нечто невообразимое, сказочное…

— Не меня ли вы ищете?

Ясна. На плечи накинута шерстяная шаль. Вид озабоченный.

— Я в шалаше от бури пряталась, — объяснила она. — Но вас ждала. То есть надеялась, что вы сегодня придете.

— Я обещал вам, что если приму решение, то сразу же сообщу об этом вам, а уж потом кому-то еще. Хочу сдержать слово.

— Помощником отца вы не будете — я угадала?

— Так оно и есть, но причина тому совсем особенная, и мне хотелось бы объясниться…

Голубые глаза молодой женщины остались печальными.

— В этом нет нужды. Не трудитесь.

— Выслушайте меня, я вас очень прошу!

Он подошел к ней совсем близко, но она не отстранилась.

— Знаете что?.. Можно, я вас на руки возьму?

Ясна не ответила, но и не пошевелилась. Молчун бережно прикоснулся к ней, так, словно бы она была такой хрупкой, что любое небрежное движение могло ее сломать. Молчун слышал, как колотится его сердце. И как сильно бьется сердце у нее.

— Я люблю вас всем своим существом, Ясна. Вы — первая женщина в моей жизни, и другой у меня никогда не будет. И я вас так люблю, что мне никак нельзя причинять вам страдания.

Она замерла у него на руках, сосредоточенно переживая счастливое мгновение.

— Чем же ты меня огорчишь, Молчун? Или испугаешь?

— Я услышал зов Места Истины, и я должен ему повиноваться. Если меня не примут, я стану никчемным человечишкой, а моя жизнь будет разбита. Если же меня примут, то я останусь в деревне мастеров и буду жить вдали от мира.

— Ты твердо решил?

— Я услышал зов, Ясна, и он так же силен, как и моя любовь к тебе. Если бы я мог забыть одно или другое, я бы это сделал. Но я не хочу ни обманывать, ни обманываться.

— Женишься там? На одной из деревенских?

— Никогда. Займу один из домов для безбрачных и буду думать о тебе каждый день.

— Затворником станешь?

— Я мог бы иногда выходить из Места Истины и видеться с тобой… Но на что нам еще и эта мука?

— Обними меня.

Два тела слились воедино, страстно и нежно.

Обнявшихся приняло под свою сень рожковое дерево, ветви которого были такими густыми, а листва до того плотной, что порывы резкого южного ветра в это укрытие не проникали.

Оберегал их и Черныш. И пока они любили друг друга в лучах выглянувшего наконец солнца, пусть уже закатного, пес держал сторожевую стойку и оставался начеку.

12

Решить три простенькие задачки — и Жар будет хозяином раскладного стульчика, мебельного дерева и кожаного мешка. Сиденье можно купить, только вот платить-то ему нечем. Дерево дал бы отец, но Жар не станет кланяться человеку, к которому он не питает ни любви, ни уважения. Никогда. Мешок проще всего украсть, но ведь и изловить могут. Это бы ладно, но узилище вместо Места Истины? И тогда уж точно прощай надежда. Хуже того, вдруг спросят его мастеровые на этом их приемном суде: где ты взял все это добро? Как его нажил? И что? Врать-то, наверное, нельзя. Точно нельзя: поймают на вранье — ворота захлопнутся. Перед самым носом. Навеки.

Остается одно: Жар должен работать, чтобы заработать на эти причиндалы. Дались они им… Семь месяцев пахать… Как же долго! Дрыхнуть меньше надо — глядишь, и управишься поскорее, И сможешь раньше предстать перед братией.

Наткнувшись на пожилого человека, прикорнувшего на табуретке, Жар бесцеремонно прервал его отдых.

— Дедуль!.. Прости, что разбудил… Дорогу к дубильщикам знаешь? Где они живут?

— А чего ты там забыл, сынок?

— Работу ищу.

— Ремесло-то уж очень вонючее… Поискал бы чего получше!

— Ну, это мое дело.

— Кому что нравится, милый… Шагай на север, а как выйдешь из города и минуешь пальмовую рощу — она будет у тебя по левую руку, — так двигай прямо, а там унюхаешь. Нос тебя не обманет.

Старик так здорово растолковал дорогу, что Жар без труда нашел дубильщиков. Огромные чаны с мочой, навозом и дубильным раствором для смягчения кож издавали жуткое зловоние, немилосердно терзавшее Ноздри молодого человека. Тут же, на складах, громоздились груди шкур — овечьих, козьих, бычьих, кожи газелей и других животных, обитавших в пустыне. Прилавки были завалены поясами, ремнями, сандалиями и другими носильными вещами.

Взгляд Жара упал на великолепный кожаный мешок.

— Ищешь чего? — окликнул его плохо выбритый человек лет пятидесяти.

— Работу.

— А что умеешь?

— В земле копался. Пахал, пас скот, все такое.

— А чего ж урожай собирать не остался?

— Так захотелось.

— Учтивости в тебе мало, вот что.

— А вы — хозяин?

— Может, и так… Но не по нраву мне, как ты на мой мешок из кожи пялишься. Я вот, по правде, думаю, что работать тебя и палкой не загонишь, ты просто прикидываешь, чего бы утянуть, и потому высматриваешь товар получше.

Жар улыбнулся:

— Неправда ваша… Мне страсть как хочется у вас поработать.

Дубильщик щелкнул пальцами.

Из мастерской, где разминали кожи и обрабатывали их солью и дешевым растительным маслом, вышли двое. Низколобые. Зато широкогрудые.

— Эй, мальцы, проучите-ка этого сопливого… Не вздумайте его жалеть! А сам он… кому он пожалуется? Да его и слушать никто не станет: обчистить нас вздумал.

Мордатые «воспитатели» довольно оскалились: и позабавятся, и хозяину угодят. И глядишь, кое-что сверху перепадет от его щедрот. Но Жар уже летел на того, кто поближе. И хрясь ногой по тяжелому подбородку: пусть парнишка заглянет хоть на миг в мир иной. Пускай полюбуется: там небось получше, чем здесь. Его ошарашенный приятель попробовал было изобразить что-то вроде атаки. Но здоровенные кулачищи лишь попусту месили воздух. И как-то вяло они его гоняли. А вот Жар, он с первого раза достал правой дубовый затылок здоровяка, и тот поспешил опуститься на землю подле первого.

Побелевший хозяин полез под прилавок.

— Бери что хочешь и уходи туда, откуда пришел!

— Я хочу честно заработать на мешок из кожи. Получу его и уйду.

— Тот, на который ты глаз положил, вещь роскошная… Я тебе что-нибудь по более сходной цене подберу.

— А мне и нужна роскошная вещь. Только уговоримся, хозяин: для меня никаких перерывов на отлит и никаких ограничений на рабочий день. Нельзя мне без толку время тратить: получу свой мешок — и ходу. Где меня поселишь?

— Пошли…

Дубильщик только дивился: до чего ж жилистый парень! И работящий. Встает с зарей, ни на что не жалуется… Не будь его, сколько народу нанимать пришлось бы… Не работяг, так подмастерий. И учится как быстро — уже никто лучше его не растянет кожу на деревянных трехногих козлах.

Пораженный тем, как легко парню дается ремесло, хозяин лично показал ему, как втирать в кожу сало и растительное масло, чтобы получить выделанную кожу высшего качества. Прием этот вообще-то был большой тайной и спасал заготовку от иссыхания и, стало быть, порчи.

Как-то вечером, когда все работники разошлись по домам, хозяин подошел к Жару.

— Ты как-то товарищей своих сторонишься.

— Каждому свое. Охоты копаться здесь всю жизнь у меня нету. Так что и друзьями обзаводиться незачем.

— По-моему, зря ты так… Это ремесло не такое уж и скверное, как ты думаешь. Вот смотри…

— Это же стручок акации.

— Из таких стручков получается дубильный состав. Такой же добывают и из коры акации. Самый лучший, потому что если кожу обработать таким составом, то она потом годится для самых лучших, самых дорогих вещей. Кожаный мешок превосходный можно сшить, а то и кое-что получше…

— Мне только мешок нужен.

— Однажды мне заказали чехол, в котором, как говорили, хранитель храмовых тайн Карнака станет держать свои папирусы. Сущее чудо, пускай скромное, но я его смастерил вот этими руками… Хочешь, так я тебе такую же штуку сделаю. Вдобавок к той, которой я расплачусь с тобой за твои труды.

— Вместе с мешком?

— Ясное дело.

— А с чего это вы так подобрели?

— Не зря тебе дался этот мешок. Конечно, кто на него глянет, зажмурится, чтобы не ослепнуть. А вместе с чехлом ты будешь просто неотразим. И потом, я на тебя надивиться не могу. Сколько живу, такие, как ты, мне еще не попадались. Стал бы моей правой рукой — и, считай, будущее обеспечено. У меня в доме только дочки, а нужен наследник.

— Мне только мешок нужен. Ну и от чехла не откажусь. Но оседать я здесь не собираюсь.

— Еще передумаешь.

— И думать нечего.

— Поживем, малыш, поглядим…

Чтобы выспаться и восстановить силы, Жару хватало трех, от силы четырех часов сна. В дубильню он являлся первым, а уходил из нее последним, ночевал в хижине, которую сам же и соорудил из камыша. Стояло жаркое время года, а льняное покрывало, которое ссудил ему хозяин, было очень грубым и толстым, так что обстановка для отдыха была не очень подходящей.

Уже давно стемнело, а Жар только-только добрался до своего логова. И вдруг почувствовал, что в шалаше он не один.

— Эй, кто здесь?

Под покрывалом что-то зашевелилось.

Сдернув покрывало, Жар обнаружил под ним голую девицу, неловко пытающуюся прикрыть ладонями груди и низ живота. Ни красоткой, ни дурнушкой назвать ее было нельзя, так, серединка на половинку, ни то ни се, лет этак двадцати от роду.

— Ты кто?

— Своячка твоего хозяина… Я тебя в мастерской приметила. И до того ты мне глянулся, что терпения не хватило… Ну мочи не было удобной минуты дожидаться. Знакомиться, там. И все такое.

— Ты очень правильно придумала, красавица моя.

Перевернувшись на спину, она потянулась обеими руками к молодому человеку, освобождавшемуся от набедренной повязки.

— Мне как раз стало чего-то не хватать, — объявил он гостье. — Так что ты вовремя.

Она приняла его богатырское тело с нетерпеливой жадностью распаленной кошки.

Хорошее ремесло, виды на будущее, благосклонность хозяина, а еще вот эта, которая сама откуда-то взялась, и как бы хозяйка, и не совсем недотрога, и вроде бы на все согласная… Чего еще надо этому Жару?

13

Когда Молчун объявил отцу Ясны, что уходит, тот так рассвирепел, что посулил потащить несостоявшегося помощника в суд: дом-то, который они подрядились строить, еще не готов.

Поразмыслив о своих обязательствах и взвесив, что хорошо, а что — не очень, Молчун согласился, что не дело бежать из Фив, не развязавшись со всеми договорами и уговорами.

Хозяин сразу же успокоился и предложил Молчуну присесть.

— Прости меня, я погорячился.

— У вас на то были причины: даже если я буду строить в одиночку, и то мы успеем сдать работу к сроку.

— Почему ты не хочешь стать моим помощником и жениться на моей дочке?

— А она вам не говорила?

— Нет, но я же вижу, что она затосковала. А какая еще может быть тому причина, если не ты?

— Ваша правда, я люблю вашу дочь.

— Нуты даешь! Совсем ничего не понимаю! Она нос воротит, что ли? Так я ее обломаю.

— А если она вас не послушает?

— Пусть только попробует!

— Не мучайтесь, я все решил и не передумаю.

— Ну почему, почему такое упрямство?

— Потому что я собираюсь вступить в братство Места Истины.

— Так ведь… это же невозможно! С чего ты взял, что тебя примут?

— Я вырос в этой деревне мастеровых.

— Вот оно что… Потому-то ты и работаешь не так, как другие! И переубедить тебя, я вижу, не сможет никакой веский довод.

— Вообще ничто не сможет.

— Знаешь, мне тоже тоскливо стало… Но у нас еще есть время для радости. Почему бы нам не прожить эти оставшиеся дни счастливо? Вот и будем жить счастливо, все мы, втроем. Закончишь этот дом, Молчун, и уйдешь.


Дней за пятнадцать Жар наработал столько, что другому и за три месяца не управиться. Никто из рабочих не умел дубить кожи лучше, чем он, и потому ему на выделку доставались те, на которые был самый большой спрос, а еще хозяин доверял ему самые дорогие заготовки. Хозяин знал, что совестливый юноша семь раз отмерит и лишь затем возьмется за нож, так что на подготовку уходило даже больше времени, чем требовалось. Всегда выбрасывая едва завонявшее масло, юноша уже этой своей тягой к совершенству обеспечивал все более высокое качество, и даже из заурядных кож у него получались такие сандалии, которые мог себе позволить разве что крупный землевладелец.

Изогнутым ножом он вырезал из выделанной и совсем мягкой козьей кожи тонкие ремешки. Потом они будут натянуты крест-накрест и закреплены металлическими поясками. И молоденький военачальник сможет горделиво щеголять своим новеньким щитом.

— Так это ты тот самый новенький?

Голос резкий, спесивый, властный. Но Жар и бровью не повел. Знай себе кроит кожу дальше.

— С тобой младший предводитель говорит, а военачальники не терпят, когда к ним поворачиваются спиной.

— Я заказчиками не занимаюсь… Обратитесь к хозяину.

— Но мне-то ты нужен. Верно, это ты и есть — и силен, как дикий годовалый бычок, и кто иной смог бы одним махом уложить пару грубиянов? А те двое драться умели.

— Обошлось без меня… Они просто стукнулись друг о друга.

Мехи схватил Жара за плечо и силой повернул его к себе.

— Смеяться вздумал надо мной, малый! Смотри у меня.

— А ну отпустите!

В черных глазах юного богатыря воин увидел такое, что не только разжал хватку, но и отступил на шаг назад.

Жар увидел перед собой небольшого, довольно невзрачного человека, круглолицего, с иссиня-черными волосами, словно приклеенными к черепу. Губы толстые, руки-ноги пухлые, тело крупное и крепкое. Воин вроде был уверен в себе, но глазки-то бегали. Хотя глядели очень высокомерно.

— Ты дерзнул обвинить меня в нападении?

— Я всего лишь прошу не унижать меня.

— Ладно тебе, парнишка. А где мой щит?

— Как раз им я и занимаюсь.

— Покажи.

Жар послушался.

— Надо бы гвоздиков еще понабивать. И пластинок металлических наклепать. Щит мне нужен не абы какой, а прочный. Чтобы удар самого лучшего воина был ему нипочем. И чтобы все завидовали.

— Постараюсь.

— А поменять ремесло не хочешь? Косая сажень в плечах — таких в войско сразу берут. Без разговоров.

— Не тянет как-то.

— Зря ты так: военная служба — это знаешь какие права! А льготы какие!

— Это вам там хорошо. А мне так вряд ли.

— Ты такой молодой, дружок, а до чего ж верткий. И такой необузданный! Послужил бы немного под моим началом, я бы тебя посговорчивее сделал. Поумнеешь чуток, ищи главную казарму в Фивах. Скажешь там, что за тебя предводитель Мехи ручается. А пока поторопись с моим щитом. Завтра с утра к тебе придет один боец от меня. Отдашь готовую вещичку ему.

Как только воин ушел, появился хозяин:

— Хорошо потолковали, а, Жар?

— Мы что, друзья с ним, что ли?

— Ой, парень, этот Мехи, говорят, немалая шишка. А хочет раздуться еще больше… Лезет вверх со страшной силой, шагает по головам, пыжится… Слушок пошел, что скоро совсем в большие начальники выбьется. Новая должность, высокий чин… А что с его щитом? Готов?

— Если вас это так беспокоит, ночью доделаю.

— Пойми меня… Лучше с этим Мехи не ссориться.

— Завтра к вечеру за мной ничего не останется. Я закончу все дела, за которые вы мне обещали кожаный мешок.

— Знаю, знаю… Поговорим.

Проснувшись, Жар увидел, что свояченица хозяина во сне перевернулась на живот. Он залюбовался было ее впечатляющим тылом, припоминая довольно разнообразные радости, которых не жалела для него эта обширная, такая щедрая область молодого женского тела, но в глаза уже били яркие лучи восходящего солнца. Пронзив камышовую перегородку, они ярко высветили два предмета на полу.

Жар потрогал обе вещи. Приподнял. Опустил на землю. Качество! Лучше не бывает.

— Доволен? — прозвучал ехидненький голосок уже открывшей глаза, но еще не совсем проснувшейся подружки.

— Настоящие чудеса. Пусть малые.

— Как мои грудки?

— Если тебе так хочется, то, пожалуй.

— А эти штуки тебе хозяин подарил?

— Ошибаешься, радость моя. Я их заработал.

— А жениться когда?

— А хочешь?

— Еще бы. Дубильня-то тебе в наследство достанется.

Жар растопырил пятерню и от души влепил по ягодицам возлюбленной.

— День начался… Не поняла еще?

— Ну давай, спеши к хозяину. И потом бегом ко мне. Только скорей, — залепетала она томным, срывающимся, задыхающимся голосом.


Молчун покинул стройку на заре: дом для фиванского пирожника был готов. И заживет в нем этот торговец лакомствами со своей второй женой и двумя детьми. Договор, стало быть, выполнен, и он вправе покинуть восточный берег. Сядет на паром, а потом по знакомой дороге зашагает к Месту Истины.

Сто раз, нет, больше хотелось ему кинуться со всех ног в тот сад. Чтобы увидеть Ясну в последний раз. Чтобы попрощаться. Но бередить рану? Боль разлуки станет еще мучительнее.

Молчун пробовал с головой уйти в работу, чтобы только не думать о Ясне. Но ее светлый лик не покидал его, даже глаза закрывать нужды не было. Удерживаться от разговоров с нею тоже испытание почти невыносимое, так что самое время покинуть город. Потянет еще немного, несколько считаных часов, — и у него просто недостанет духу уйти.

Свежий ветерок, такой нежный и душистый, — утро только-только занялось. Паром, под завязку набитый торговцами, резво пересекал Нил, благо ветру помогало течение. Заспанные пассажиры нехотя продирали глаза и готовились добрать недополученный отдых уже на суше.

Молчун первым соскочил на берег и начал подниматься по крутому, но короткому склону. И вдруг остолбенел.

Ясна! Под пальмой сидела Ясна.

Он направился к девушке и протянул ей руку, помогая подняться.

— Я иду с тобой, — объявила она.

14

Дубильщик выронил надкусанную корку хлеба и побежал за Жаром.

— Ты куда?

— Я все отработал, ты мне заплатил, и я могу уйти.

— Экая дурость! Что, свояченица моя тебе не угодила?

— Филейные части у нее — обалдеть! Не спорю. А умишко — как у воробья.

— И моим наследником не будешь?

— Ты ж не такой старый, чтобы совсем оглохнуть. Я получил то, чего хотел, и, как договаривались — ты же слышал! — ухожу. Своей дорогой.

— Одумайся, Жар!

— Прощай, хозяин.

Уже позабыв про дубильню, молодой человек теперь ломал голову над тем, как раздобыть древесину для кресла. Можно выменять ее, посулив отдать прекрасный чехол. Мешок бы остался… но как-то не хочется разбивать такую прекрасную пару. И потом… вдруг этот чехол станет лишней гирькой на его чаше весов? Когда он доберется наконец до Места Истины…

Хорошо бы наняться к какому-нибудь столяру. И вкалывать, как у дубильщика, без продыху. Чтобы время не пропадало.

Солнце еще только подбиралось к зениту, а юноша уже стоял перед хозяином мастерской, в которой трудилось добрых два десятка подмастерий и столько же опытных и битых жизнью мастеров; мебель они делали незатейливую, но крепкую. Хозяин, на вид лет шестидесяти, твердо стоял на крепких ногах и рукой на себя еще не махнул, судя по щеточке усиков над верхней губой. Гостя он встретил без восторга.

— Зовут как?

— Жаром.

— Что умеешь?

— Был земледельцем. И дубильщиком.

— Прогоняли?

— Сам уходил.

— Чего так?

— Это мое дело.

— Это и мое дело, мой дорогой. Не будешь отвечать, шагай себе дальше.

Жар так бы и врезал этому горлохвату: с чего это он затеял допрос? Да еще так свысока цедит слова.

— Отец только и знает, что в земле ковыряться, и даже по сторонам глядеть ленится. А тот дубильщик, на которого я работал, лишь выгоды ищет, а никакого размаха. Я бы мог стать наследником хоть у одного, хоть у другого. Но решил поискать себе наставника получше.

Щегольские усики удивленно поползли к хозяйскому носу.

— Это ж сколько тебе годков?

— Шестнадцать. И гляньте, какие у меня плечи широченные. Берете меня или мне искать счастья в другом месте?

— Чего же именно ты хочешь?

— Отработать, и как можно скорее, столько урочных дней, чтобы хватило на оплату столярного дерева, из которого можно будет смастерить кресло.

— А знаешь, сколько стоит эта древесина?

— Лодырю — месяцев пять неспешной работы. Чтоб не перетрудиться. А мне так и месяца многовато.

— Что, спать совсем не будешь?

— А чего попусту валяться? Чтобы выспаться, много времени не надо. Я у дубильщика это понял.

— А потом?

— Получу то, что хочу, — и ноги в руки.

— А освоить ремесло как следует не хочешь?

— Больше мне сказать нечего. Решать вам.

— Ходят тут всякие разные, смеются над нами, простаками… Слушай, распоряжаюсь здесь я, и твердолобые мне ой как не по душе. Пообещаешь слушаться, так можно и попробовать.

— Можно приступать?

— Раз тебе нужно дерево, ты сам его и срубишь. Мой дровосек научит тебя орудовать топором.


Ясна и Молчун медленно продвигались к Месту Истины, шагая мимо полей с колосящимися хлебами. Иногда попадались пальмовые рощи или рощицы из нескольких смоковниц.

— Это же не просто село, — втолковывал ей Молчун. — Тебя туда не пустят.

— А если под одним кровом поселимся? Как муж с женой.

Он остановился, но только чтобы взять ее на руки.

— Если ты захочешь… Ты в самом деле этого хочешь?

— А ты что, сомневался?

Никогда еще небо не бывало таким ярким, таким чистым, таким сияющим. Но Молчун знал, что счастье недолговечно.

— Другие жен


Содержание:
 0  вы читаете: Запретный город Néfer, le Silencieux : Кристиан Жак  1  Предисловие : Кристиан Жак
 2  Пролог : Кристиан Жак  4  2 : Кристиан Жак
 6  4 : Кристиан Жак  8  6 : Кристиан Жак
 10  8 : Кристиан Жак  12  10 : Кристиан Жак
 14  12 : Кристиан Жак  16  14 : Кристиан Жак
 18  16 : Кристиан Жак  20  18 : Кристиан Жак
 22  20 : Кристиан Жак  24  22 : Кристиан Жак
 26  24 : Кристиан Жак  28  26 : Кристиан Жак
 30  28 : Кристиан Жак  32  30 : Кристиан Жак
 34  32 : Кристиан Жак  36  34 : Кристиан Жак
 38  36 : Кристиан Жак  40  38 : Кристиан Жак
 42  40 : Кристиан Жак  44  42 : Кристиан Жак
 46  44 : Кристиан Жак  48  46 : Кристиан Жак
 50  48 : Кристиан Жак  52  50 : Кристиан Жак
 54  52 : Кристиан Жак  56  54 : Кристиан Жак
 58  56 : Кристиан Жак  60  58 : Кристиан Жак
 62  60 : Кристиан Жак  64  62 : Кристиан Жак
 66  64 : Кристиан Жак  68  66 : Кристиан Жак
 70  68 : Кристиан Жак  72  70 : Кристиан Жак
 74  72 : Кристиан Жак  76  74 : Кристиан Жак
 77  Использовалась литература : Запретный город Néfer, le Silencieux    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap