Приключения : Исторические приключения : 1661 1661 : Ив Жего

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  72  74  76  78  80  82  84  86  87  88

вы читаете книгу

Париж, 1661-й год… Кардинал Мазарини при смерти. Заговорщики похищают из его кабинета папку с секретными документами, а главное — код к таинственному свитку, который оказывается не чем иным, как Пятым Евангелием. Если эта реликвия будет явлена миру, она коренным образом перестроит существующий порядок, перевернет все представления о власти и, возможно, изменит ход истории…

«Опыт подсказывает — все, что кажется невероятным, далеко не всегда обманчиво». Поль де Гонди, кардинал де Рец

Ив Жего, Дени Лепе

«1661»

«Опыт подсказывает — все, что кажется невероятным, далеко не всегда обманчиво».

Поль де Гонди, кардинал де Рец

«Будь у меня в руке все истины, я бы поостерегся раскрывать ее и показывать содержимое людям».

Бернар де Фонтенель

«Мы встречаем свою судьбу на пути, который избираем, чтобы уйти от нее».

Жан де Лафонтен

1

Рим — среда 2 февраля 1661 года, с наступлением ночи

В замке Святого Ангела звонили во все колокола, созывая к вечерне. Ускорив шаги, будто спасаясь от трезвона, человек, продвигавшийся вдоль стены южной башни, свернул к Тибру и устремился вниз по лестнице к берегу реки. Теперь его целиком скрывали метавшиеся от порывов ветра и шквалов холодного дождя ветви ив, росших у самой стены. Франсуа д'Орбэ опустил иолы серого плаща, с которого ручьями стекала вода. Сойдя с последней ступени, он на мгновение замер у подножия лестницы, чтобы глаза привыкли к темноте, надвинул поглубже капюшон, защищавший голову от дождя и ветра, и пошел вдоль поросшего сорняками берега. Чуть поодаль его дожидалась пришвартованная у стены лодка. Д'Орбэ кивком приветствовал кормчего и прыгнул на корму. Кормчий оттолкнул лодку от стены и сел на весла, а его попутчик примостился на доске, закрепленной на корме наподобие банки. Лодку, управляемую умелой рукой, подхватило течением, и она быстро помчалась вдоль набережной, откуда ее почти не было видно. Когда они проплывали под мостом Мадзини, кормчий поднял правое весло, направив лодку к противоположному берегу. Гонимая течением, она устремилась было к глухому парапету набережной, однако в последний миг кормчий повернул лодку носом к каменному туннелю, едва видневшемуся над водой. Лодка ударилась бортом о парапет и остановилась. Опустив в воду руки, кормчий нащупал веревку, прицепил к ней крюк с защелкой и знаком велел попутчику пригнуться.

Двигаясь вдоль веревки, лодка проникла в туннель, высота которого оказалась такой небольшой, что д'Орбэ пришлось лечь на дно суденышка. Лежа, он разглядывал замшелый свод туннеля, прикрывая лицо воротом плаща, чтобы хоть как-то защититься от удушливого смрада.

* * *

Лодка продвигалась вперед уже не так быстро, а окружавший ее мрак становился все гуще. Тишину под гулким сводом туннеля вдруг нарушил голос лодочника:

— Скоро будем на месте, сударь.

Д'Орбэ ничего не ответил; его внимание привлек слабый свет, внезапно пробившийся прямо по ходу лодки. Дышать становилось легче — туннель понемногу расширялся.

Впереди показались пять закрепленных на стене светильников, а напротив них — пирс из белого камня, от которого уходила вверх лестница. Оставив кормчего у пирса, д'Орбэ прыжком выбрался из лодки и, гулко стуча сапогами по вымощенному булыжником полу, направился к лестнице.

Вскоре до него донеслись приглушенные голоса, а еще через мгновение, отодвинув тяжелую портьеру из темного бархата, он оказался у входа в залу, разительно отличавшуюся богатством убранства от убогого подземелья, по которому он только что проплыл. Голый сырой камень уступил место роскошной деревянной обшивке стен, украшенных живописными полотнами и парой огромных венецианских зеркал, в которых бликами отражалось пламя свечей.

Франсуа д'Орбэ удовлетворенно вздохнул, заметив улыбки на лицах шести человек, разом смолкших при его появлении. «Шестеро из четырнадцати, — подумал он, перешагивая через каменный порог. — Шестеро посланцев из Англии, Испании, Италии, Австрии и Польши».

Все сидели в одинаковых больших креслах, обтянутых черной кожей. Спинка одного из кресел была увенчана солнцем из позолоченного дерева, а подлокотники имели форму простертых вперед лап грифона. «Пятеро и один», — подумал д'Орбэ, устремив на сидевшего в этом кресле человека взгляд, исполненный преданности и почтения. Джакомо дель Сарто, верный друг и врач-кудесник. Джакомо дель Сарто, великий хранитель тайны…

— Счастлив снова видеть тебя, Джакомо.

Не сказав ни слова в ответ, высокий сухопарый человек, к которому обратился д'Орбэ, знаком пригласил его сесть. Сняв плащ, д'Орбэ бросил его на кресло и обошел присутствовавших, приветствуя каждого.

— Тысяча извинений за опоздание, друзья. Дорога, однако, выдалась нелегкая.

По-прежнему не говоря ни слова, Джакомо махнул рукой в знак того, что это не столь уж важно, затем наклонился к круглому столу, вокруг которого размещались кресла, и сдернул жесткое полотняное покрывало. Посреди мраморной столешницы обнажился мозаичный рисунок — такое же солнце, только в обрамлении колонн в четырнадцать перемежающихся рядов.

— Теперь, когда наш брат из Парижа с нами, я предлагаю без промедления приступить к главной теме собрания. Кое-кто из вас, конечно, недоумевает, в чем причина такой чрезвычайной поспешности. Быть может, ты все и объяснишь, Франсуа? — добавил он, обращаясь к д'Орбэ.

— Наши сведения по поводу здоровья Мазарини[1] подтверждаются, — ответил тот. — На этот раз он и в самом деле очень плох. Прорицатели напрасно предсказывают ему скорое выздоровление, конец его близок, хотя он и всепервейший министр. Крысы уже шуршат за кулисами, и Париж полнится слухами о том, кто станет его преемником и будет заправлять казной и политикой. После тридцати лет келейного правления Мазарини наконец оказался на грани жизни и смерти. И верный его прихвостень Кольбер[2] уже плетет тайные интриги, чтобы скрыть истоки богатства старого злодея и выставить его праведником… Но не это главное. Куда важнее то, что обстоятельства могут сыграть нам на руку: король юн, эпоха подходит к концу, железная хватка Мазарини ослабла — вот исключительный случай, какого нам, быть может, еще долго не представится. Так воспользуемся же им.

Д'Орбэ смолк, поглощенный внезапной мыслью. Взгляд его скользнул по темной деревянной обшивке стен и остановился на одном из массивных зеркал, мосле чего Д'Орбэ продолжал речь, будто вняв зову собственного зеркального отражения.

— Понятно, было бы куда предпочтительнее, чтобы никто не торопил ход событий, но я верю в наш успех. Надо лишь придержать душевное рвение. После недавнего крушения революции, низвергшей монархию в Англии, и вслед за возвращением Карла II на отцовский престол пожар может полыхнуть опять. Новоявленный король, вне всякого сомнения, пожелает отомстить за смерть отца и учинит гонения на его губителей. Наши братья, участвовавшие в тех событиях, думали, будто возносят наше дело, но всякое здание стоит на земле. Хотя и это не столь важно. Главное — чтобы тот злополучный крах не подорвал наш замысел во Франции.

Один из участников собрания наклонился вперед и показал знаком, что хочет задать вопрос. Джакомо жестом дал ему слово.

— Поговаривают, однако, что в Париже снова оживились фрондеры?

На лице д'Орбэ отразилось сомнение.

— Не верю. Что, по-вашему, больше всего волнует простой люд, когда во Французском королевстве грядет смена властителя? Так вот, друзья мои, народ волнует комедия: весь Париж судачит о новой пьесе господина Мольера, который открывает театральный зал в Пале-Рояле и в доказательство собственного гения обещает порадовать всех новой драмой! Первый министр лежит на смертном одре, и балом правят сторонники и хулители паяца… Впрочем, я воспользуюсь своим пребыванием в Риме и встречусь с одним из героев-предводителей Фронды, архиепископом Парижским в изгнании Полем де Гонди. Я могу снестись с ним без особого труда и узнаю, чем дышат его старые друзья-заговорщики…

Неожиданно заговорил человек, до сих пор хранивший молчание.

— Может, все-таки стоит опасаться, как бы юный французский король, глядя на своего английского кузена, не исполнился собственных честолюбивых помыслов? — спросил он с сильным испанским акцентом.

Д'Орбэ со вздохом поднялся. Половицы заскрипели под его кавалерийскими сапогами. Он остановился возле шахматной доски, лежавшей на игровом столике красного дерева, взял первую попавшуюся алебастровую пешку и принялся вертеть ее между пальцами.

— От коронованных особ всякого можно ожидать… Но юный Людовик больше помышляет о девицах, охоте и музыке, нежели о власти, по крайней мере пока. И ненавидит только заговорщиков и изменников. Поэтому от нас с вами зависит, станет ли он примерять на себя столь неудобные наряды.

Поставив пешку на место, д'Орбэ вернулся к своему креслу и встал позади него. В мерцающем пламени светильников его мокрые волосы, стянутые на затылке бархатной лентой, казались чернее воронова крыла. Стараясь скрыть нетерпение, он выждал какое-то время и продолжал:

— Во всяком случае, братья, иного выбора у нас нет. Мазарини при смерти, и времени начинать все сначала у нас нет. Более того, агония кардинала вынуждает нас поторопиться.

Голос его зазвучал тверже:

— Мы не вправе упускать такой случай, но вместе с тем нельзя допустить, чтобы какое-либо опрометчивое действие нарушило наши планы. Это, собственно, и заставило меня спешно покинуть Францию и просить, чтобы вы срочно собрались. Простите, что не уведомил каждого из вас заблаговременно, но вы сами прекрасно знаете — слишком много курьеров пропало без следа, слишком много секретных кодов было взломано, и поверять важные вести посыльным было бы отнюдь не безопасно.

Д'Орбэ сел в кресло, сцепив на мгновение ладони, потом положил руки на колени и обвел пристальным взглядом лица присутствовавших, не сводивших с него глаз: он старался угадать мысли своих сподвижников. Тишину нарушил камердинер — он вошел, раздвинув другую портьеру, скрывавшую двустворчатую дверь. Слуга обнес членов собрания вином, разлитым в бокалы, которые он держал на подносе, и приветствовал каждого коротким кивком. Дождавшись, когда камердинер закончит церемонию и уйдет, д'Орбэ снова повернулся к шестерым, сидевшим вокруг него.

«Ну вот, — глубоко вздохнув, подумал он, — час пробил».

— Братья, я прибыл затем, чтобы, как велит наш устав, заручиться вашим согласием переправить Тайну, хранителями которой мы считаемся по праву, в то место, откуда вскоре начнем действовать…

Испанец опять его перебил:

— Переправить Тайну — лишь одно дело. Но что произойдет, если мы не успеем найти к ней ключ, который тщетно ищем уже столько лет? События в Англии показали, как опасно ввязываться в какие бы то ни было действия без такой надежной опоры… Может, все-таки не стоит торопиться?

Маленькое собрание на время притихло — присутствовавшие молча смотрели друг на друга. Слышно было, как потрескивает пламя свечи, готовое вот-вот померкнуть. В его зыбких отсветах черты лица великого хранителя обострились еще больше, а фигура казалась совсем иссохшей.

Франсуа д'Орбэ сдержал негодование и мрачным голосом продолжил:

— Братья, вот уже пятьсот с лишним лет мы владеем Тайной и храним свитки, в которых она скрыта. Последний раз мы упустили случай открыть ее миру пятнадцать лет назад, и другой возможности с тех пор нам больше не представилось. Сейчас мы могли бы убедить короля в правомерности наших действий. Вот почему надо постараться найти наконец заветный ключ. Именно поэтому необходимо переправить зашифрованные свитки из Рима во Францию.

Голос его зазвучал еще горячее:

— Но даже если судьба отвратит от нас поддержку короля, я уверен: отступать не следует. Повторяю, другого такого случая может и не быть. Король еще молод и податлив, хотя и потрясен неминуемой кончиной своего наставника. К тому же он доверяет тому, кого мы избрали проводником нашего дела.

Д'Орбэ ненадолго замолчал, чтобы оценить впечатление, произведенное его словами.

— Братья, все эти годы шаг за шагом создавали мы предпосылки к нашей победе. И промедление теперь было бы сродни безрассудству: поверьте, брат наш Никола Фуке[3] сумеет сделать так, чтобы Истина восторжествовала.

В глубокой тишине следующие слова д'Орбэ прозвучали с громким пафосом, точно ритуальная формула:

— Так смею ли я заручиться вашим согласием, братья?

Словно по безмолвной команде опять появился камердинер — на этот раз у него в руках была черная деревянная урна с круглым отверстием сверху. Он водрузил урну на стол, открыл потайной ящичек, спрятанный в подставке, извлек оттуда кожаный мешочек, развязал его и высыпал содержимое на небольшое серебряное блюдо. Черные и белые деревянные шарики с глухим звоном покатились по металлической поверхности.

Обойдя по кругу семерых собравшихся, камердинер поднес блюдо каждому, чтобы тот взял по два шарика — черный и белый. Присутствовавшие по очереди опустили в урну один из шариков, которые сжимали в ладони. Потом Джакомо открыл урну и медленно извлек шарик за шариком. Жестом он пригласил приближенных удостовериться, чем закончилось голосование. На рисунке солнца лежали в одну линию семь белых шариков.

— Да будет так, — проговорил Франсуа д'Орбэ. — Жребий брошен.

2

Париж, дворец Мазарини — воскресенье 6 февраля, утро

Туссен Роз уже два с лишним часа разглядывал разложенные перед ним бумаги. Расположившись в кресле, подаренном ему королевой-матерью Анной Австрийской, личный секретарь Джулио Мазарини сидел спиной к окну в личном кабинете первого министра за изысканно инкрустированной откидной письменной доской массивного секретера, стоявшего у стены. С нескрываемым удовольствием Роз только что извлек из потайного ящика, изготовленного на заказ в Милане несколько лет назад, большую, гранатового цвета сафьяновую папку с накладным гербом кардинала. Он поймал себя на том, что восхищается искусной выделкой кожи и тонким орнаментом стальной застежки. «С чего вдруг его высокопреосвященству понадобились эти бумаги, да еще так срочно?» — спрашивал он себя, поглаживая темно-красный корешок дивной папки. Тем более что прежде даже он, преданный помощник, почти не имел доступа к секретеру. Мысли о болезни первого министра теснились у него в голове, точно нудная, нескончаемая заупокойная молитва.

В это холодное утро в личных покоях Мазарини царил полный покой, что было даже как-то непривычно. Господин предпочитал жить в Лувре, и слуги большей частью отсутствовали: одни последовали за господином, остальным выпал выходной. Огонь в каминах в конце концов потух сам собой. Что ж, надо вернуться к бумагам. Туссен Роз вздрогнул — то ли от раннефевральского холода, то ли в предчувствии скуки от набившей оскомину работы.

Увлекшись чтением пергаментных листков, добросовестный секретарь, ставший с годами, чего греха таить, туговатым на ухо, не услышал, как в переднюю прокрались какие-то люди.

Их было пятеро — все в светло-коричневых полумасках и широких черных плащах. Молча они прошли через комнату, после того как бесшумно открыли двустворчатую дубовую дверь, выходившую на просторную лестницу в библиотеку.

Внизу, у себя в кабинете, Этьенн Балюз, личный библиотекарь его высокопреосвященства, заканчивал писать отчет кардиналу о первых неделях своей работы в новой должности. От важного занятия его то и дело отвлекали голоса посетителей библиотеки, располагавшейся по соседству. Молодой человек еще не успел привыкнуть к скоплению народа в определенные дни. К тому же он никак не мог взять в толк, почему кардинал раз в неделю открывал двери библиотеки перед выдающимися умами Парижа. С досадой оторвавшись от работы, он запустил руку в густую светлую шевелюру, имевшую большой успех у девиц и придававшую его лицу истинно ангельские черты, достойные кисти итальянских живописцев, которых, кстати, в библиотечной коллекции кардинала было с избытком.

На помощь! Горим! Караул!

По другую сторону перегородки крики смешивались с топотом и раскатистым грохотом падавших стульев и кресел. Этьенн Балюз не успел подняться, как из-под двери в кабинет повалил густой дым.

Войдя в просторную читальную залу, библиотекарь сразу понял — пожар, и нешуточный. Сквозь дым он почти не различал противоположного конца залы, зато с изумлением увидел, как языки пламени уже лижут стеллажи.

— Скорей воды… Несите воду! — вскричал юноша, будто не замечавший, как толпа, спасаясь от огня, беспорядочно ломилась к выходу.

Неожиданно одна стена библиотеки со страшным грохотом рухнула прямо в залу, отчего испуганная толпа и вовсе пришла в неистовство. Этьенн Балюз между тем думал только об одном — как спасти легендарную библиотеку.

Юный библиотекарь постарался собраться с мыслями. И уже через мгновение понял, что хотя бы часть самых ценных книг можно спасти от гибели, если поставить людей в цепочку между фонтанчиком во дворе и библиотекой, где пламя разбушевалось не на шутку.

— Ведра! Скорей бегите за ведрами! Несите все, какие найдете! — крикнул Этьенн Балюз гвардейцам кардинала, пробегавшим мимо двери большой залы, откуда валил дым.

* * *

В это время Туссен Роз, удивленный внезапным шумом, поднял голову, оторвавшись от чтения. Крик застрял у него в горле: какой-то человек в черном запихнул ему в рот кляп.

— Свяжите его покрепче, — сказал другой налетчик, черной громадой нависший над беднягой. — Если что, оглушите! И обыщите комнаты — может, он тут не один. Да поживей.

Кровь застыла в жилах у насмерть перепуганного Туссена Роза, когда человек в черном уставился на него странным взглядом: один глаз был зеленым, а другой светло-карим.

Пока сообщники шарили по всему этажу, главарь шайки принялся взламывать ящики массивного итальянского секретера. Орудуя толстым железным прутом, взломщик обращал мало внимания на то, что губит драгоценную облицовку мебели. Он запихнул в спрятанный под плащом мешок все бумаги, которые Туссен Роз так аккуратно разложил сегодня утром. Несчастный секретарь испугался еще больше, когда заметил, что в покои кардинала с нижнего этажа проникает дым.

Дверь распахнулась, и в кабинет влетел гвардеец кардинала. Спешно поднявшись наверх, чтобы предупредить секретаря, солдат на мгновение застыл как вкопанный, увидев опрокинутую мебель и странных людей, беспокойно сновавших по комнате. Застигнутые врасплох внезапным появлением гвардейца, те тоже замерли на месте, прервав свои поиски.

— Ко мне, гвардейцы! Гвард… — только и успел выкрикнуть солдат.

Не проронив больше ни слова, с кинжалом между лопаток он тяжело рухнул на роскошный мягкий ковер. Убийца горделиво стоял в проеме дверей, расставив ноги, руки навытяжку. Среди налетчиков он был самым молодым.

— Спасибо, Малыш, — сказал разноглазый, продолжая взламывать один за другим ящики секретера и перекладывать их содержимое к себе в большой холщовый мешок.

— Не за что. Всемогущий хранит нас. Он и направил мою руку, — по-детски невинным голосом ответил тот, кого назвали Малышом и кто только что с невероятной ловкостью уложил гвардейца на месте.

После его слов Туссен Роз лишился чувств.

— Уходим! — скомандовал главарь сообщникам, снова собравшимся вместе в кабинете Мазарини. — Суматоха нам на руку — ускользнем так же, как пришли. Только не забудьте снять маски, перед тем как пойдем вниз, а заодно и плащи, чтобы не бросаться в глаза.

Не обращая внимания на мертвенно-бледного, так и не пришедшего в сознание Туссена Роза, налетчики в черном прошмыгнули к лестнице, собираясь покинуть покои кардинала. Но, едва оказавшись у подножия лестницы, они наткнулись на гвардейцев, выстроившихся в цепочку и передававших друг другу ведра с водой. Подняв взгляд, капитан гвардейцев сразу понял, что возникшие перед ним незнакомцы вышли из покоев его высокопреосвященства, куда вход посторонним запрещен. Выпустив из рук ведро, он машинально потянулся к шпаге и выхватил ее одним движением.

— Назад! — крикнул главарь шайки и кинулся обратно — вверх по лестнице — вместе с четырьмя сообщниками, не мешкая последовавшими за ним.

— Ко мне, гвардейцы! — рявкнул капитан, готовый ринуться в погоню за беглецами.

— Ни с места! Приказываю всем оставаться на местах. Пожар! Надо потушить огонь… — задыхаясь, проговорил Этьенн Балюз. — Заклинаю, не останавливайтесь! Кардинал не простит!

В коридоре царило полное смятение. Гвардейцы стояли, опустив руки и не зная, кого слушать.

— Трое со мной! Остальные пусть тушат этот чертов пожар! — скомандовал капитан, понимая, что не может оставить библиотекаря.

Между тем неразбериха предоставила людям в черном порядочное преимущество. Не теряя ни секунды, они бросились к верхним этажам, откуда можно было попасть на крышу.

Колокола на новой церкви Сен-Рош, расположенной через несколько улиц от дворца Мазарини, пробили двенадцать ударов, когда четверо из пяти беглецов выбрались наконец на крышу.

— Малыш… где Малыш? — спросил на бегу главарь шайки у своих людей, старавшихся поспевать за ним, несмотря на опасность свалиться с большой высоты.

У него за спиной показалось личико мальчугана — он замешкался внизу и отстал от старших товарищей. Те сбавили темп, чтобы он за ними угнался. Мальчуган молча показал пухлый кошель, который он походя умыкнул из кармана Туссена Роза.

— А еще я вот что нашел, — сказал он, потрясая темно-красной сафьяновой папкой. — Она валялась у старика под ногами.

Довольный смелой выходкой юного сообщника, главарь подал знак остальным следовать за ним, не теряя времени.

— Пошевеливайтесь! И глядите в оба — на крыше иней, как бы не поскользнуться. Выбираться будем через Пале-Рояль. Оттуда рванем прямиком к Сене, а там ищи ветра в поле. Живей, — прибавил он, оглядываясь на окно в стене на расстоянии броска камня, откуда они вылезли на крышу, — гвардейцы, слышно, уже близко.

В тот же миг на крыше выросла здоровенная фигура капитана — за ним с грехом пополам поспевали трое гвардейцев, не выказывавших особого проворства. Перемахнув на крышу театра и сохранив преимущество в расстоянии, люди в черном бросились искать проход в здание. Вдруг они остановились, услыхав страшный грохот бьющегося стекла. Малыш в мгновение ока исчез в проломе стеклянной крыши, на которую он по неосторожности ступил, а может, соскользнул, карабкаясь по заиндевелой поверхности. Склонясь над зияющим проломом, главарь шайки увидел покалеченное тело мальчугана — оно лежало глубоко внизу, посреди широкой сцены нового театра его величества.

— Скорей! Ему уже ничем не поможешь. Прими, Господь, его душу! — перекрестившись, проговорил он. — Теперь он в истинном царстве.

Произнеся эти слова вместо надгробной речи, человек со странными глазами подал товарищам знак двигаться дальше в сторону прохода, куда он указал пальцем. В следующий миг на глазах гвардейцев они исчезли в проеме под крышей.

Тем временем, пока его сообщники пытались скрыться, мальчуган, корчась в муках, полз к краю сцены, на которую рухнул с огромной высоты. Из последних сил он достал из-под рубахи темно-красную сафьяновую папку, похищенную несколько минут назад. Теряя сознание; от боли, он просунул папку в окошко будки суфлера. Тут силы оставили мальчугана — голова его упала в лужу крови, которая растеклась по дощатому настилу сцены, будто зловещий шлейф, служивший как бы продолжением наполовину раздернутого пурпурного занавеса.

В эту минуту в зал, услышав шум, вошел театральный сторож; увидев тело, старик в ужасе кинулся за кулисы.

— Мольер, — вскричал он, — Мольер, на помощь!

3

Лувр — воскресенье 6 февраля, два часа пополудни

Задернутые гардины, погашенные свечи, на исключением двух ночников по обе стороны изголовья постели больного, плотная противопожарная перегородка камина, за которой едва различались красноватые отблески раскаленных угольев, мебель темного дерева — все убранство было на месте в спальне кардинала Мазарини, служа редким посетителям, имевшим к нему доступ, напоминанием о том, что здесь умирает великий человек и что власть его была огромна. Торжественную тишину нарушали лишь неровное дыхание больного и бесшумные шаги камердинера, время от времени подходившего к постели, чтобы удостовериться, что его высокопреосвященству ничего не требуется.

На ворохе подушек лежал неподвижно самый могущественный человек во Франции, министр с неоспоримыми полномочиями, крестный короля — лежал и как будто дремал. Со стороны можно было увидеть только его осунувшееся, воскового цвета лицо и лоб, увенчанный красной кардинальской шапочкой в обрамлении венчика седых волос, а еще — покоившиеся поверх покрывал руки. Рукава белоснежной сорочки были оторочены кружевными манжетами.

— Книги, — тихо проговорил Мазарини. — Мои книги, бумаги… представить себе не могу смрад пожара на моих книгах! — продолжал он измученным голосом. И в отчаянии вскинул руку. — А картины… «Мадонна» Беллини,[4] Рафаэль — его же доставили из Рима только в прошлом месяце?.. Убытки подсчитали?

Тишину нарушил шепот:

— Пока еще не все, монсеньор. Но я прослежу.

Шепот исходил от странной живой формы, прилипшей к стулу, втиснутому между парой огромных сундуков слева от кровати больного. Только что не растворившись в покойной обстановке спальни, слегка пошевелился неприметный человечек, худосочный, с короткими костлявыми ручонками, напоминавшими грабельки. Облаченный в платье, похожее на сутану, с бледным скуластым лицом, выдающимся вперед и загнутым кверху подбородком, тонкими губами и с презрительной гримасой, человечек сидел, сложив руки на сомкнутых коленях и сжимая кипу бумаг. Его выпученные глазки сверлили Мазарини пронизывающим взглядом, в котором сосредоточилось все напряжение, накопившееся в этом маленьком существе.

— Картины спасли, ваше высокопреосвященство, только у одной огнем опалило раму, само же полотно в целости и сохранности.

— Подойдите, Кольбер…

Человечек мгновенно оказался на ногах и склонился перед больным в почтительной безмолвной позе, повернув голову чуть в сторону.

— Я долго пробыл в забытьи?

— Нет, монсеньор, — ответил теневой советник кардинала, — прошло несколько часов после того, как вы пожелали отдохнуть, узнав о пожаре.

— Что говорят о моем состоянии?

— Если правду, монсеньор, то вам надо больше отдыхать.

Первый министр короля Франции с досадой махнул рукой.

— С меня довольно льстивых слов придворных угодников и премудростей лекарей.

На мгновение он смолк, закрыл глаза и, смягчившись, продолжал:

— Одни давно спят и грезят о том, как бы меня похоронить, а другие боятся сказать мне правду. Симони, мой астролог… Приведите его, Кольбер. Я не тешу себя иллюзиями, просто хочу знать, сколько времени мне еще осталось. Меня считают больным — чудесно! Пишут об этом в пасквилях, песенки распевают, строят химерические планы — все это детские забавы. Главное — держать время в узде. Читали басню Лафонтена о молочнице и кувшине с молоком? Фуке передал ее мне пару дней назад, чтобы меня потешить. Вот вам сюжетец в назидание моим врагам… У вас случайно нет этой басни при себе, Кольбер? Забыл, как там в конце, — может, вы помните?

При упоминании имен Лафонтена и Фуке Кольбер весь напрягся. Впрочем, голос его звучал ровно, когда он, недолго порывшись в бумагах, ответил:

— Конечно, монсеньор, вот, замечательные строки: «Кто в мечтах не выигрывал битв? / Кто не строил воздушных замков? / Пикрохол и Пирр, и наша молочница, / И безумцы, и мудрецы…»[5]

И все же, да позволит мне с прискорбием заметить ваше высокопреосвященство, господин де Лафонтен поступает бестактно, расцвечивая иронией произведения, которые его покровитель Никола Фуке соизволяет передавать вам.

Мазарини поднял одну бровь, что означало — он требует объяснений.

— У меня тут, монсеньор, с десяток листков с грязными пасквилями, о которых вы упомянули. Господин де Лафонтен так и блещет в них остроумием…

Мазарини усмехнулся:

— Полноте, Кольбер, Бога ради, оставьте ваши полицейские замашки, это же все ребячество: что взять с Лафонтена, если он талантлив и служит образцом для подражания? Неужто вы полагаете, будто Никола Фуке, суперинтендант финансов его величества, тоже забавляется подобными играми?

Задетый за живое, Кольбер молча сложил бумаги.

— Теперь о главном, Кольбер. Узнали что-нибудь по существу дела?

— Случайность, видимо, следует исключить, монсеньор. По крайней мере, таково мое убеждение, но я об этом никому не говорил, и в городе искренне верят, что источником пожара послужил этот самый листок. Чернь презирает книги, монсеньор. Подобную мысль легко вбить в головы, и наши друзья стараются ее распространить. Они основываются на отдельной описи уничтоженных изданий…

При этих словах у Мазарини вырвался стон.

— Данте, Геродот, часть комплекта карт, книг по медицине, некоторые труды отцов церкви, книги по астрологии…

Мазарини поднял руку, чтобы прервать нудный перечень. Голова его качнулась справа налево, а с губ слетели непонятные итальянские слова, показавшиеся Кольберу молитвой. Выждав немного, тайный советник осторожно продолжал:

— И еще, монсеньор, боюсь, самое серьезное. Пожар, похоже, служил для отвода глаз, чтобы прикрыть кражу. Поджог учинили намеренно. Один гвардеец убит, С вашим секретарем господином Розом обошлись весьма грубо, и жизнью своей он обязан лишь чуду…

Министр молча кивнул. Губы его искривились. Кольберу показалось, что его господину стало плохо, однако он переменил мнение, когда услышал вопрос кардинала:

— Кто, Кольбер?

— Пока не знаю, монсеньор, ни кто, ни зачем. Но я подключил к делу все возможные средства и самых лучших моих людей.

Человечек подошел еще ближе и, понизив голос, сказал:

— Не смею докучать вашему высокопреосвященству, однако если я в свою очередь и помянул имя Никола Фуке, то лишь потому, что случившаяся смута отчасти имеет касательство и к нему, хоть и опосредованное.

Глухим, усталым голосом Мазарини проговорил:

— А дальше что? Факты, Кольбер, факты.

— Мы потеряли след налетчиков в новом театре Пале-Рояль, а арендатор его — Мольер, и хотя эта компания носит прекрасное имя Театра Месье[6] и таким образом связана с братом его величества, сам Мольер также пользуется покровительством Никола Фуке…

Мазарини поднес к лицу бледные ладони с длинными худыми пальцами и, чеканя каждое слово, проговорил:

— Довольно гадать. Кольбер, мне нужны четкие следы, имена. И поживее. Что говорят очевидцы?

— Налетчики то и дело поминали Господа нашего и уповали на милость Его. Поскольку никого схватить не удалось, это все, чем мы располагаем. Презренные негодяи бросили одного своего сообщника, но тот уже ничего не скажет. Он умер, прежде чем его схватили, — на подмостках все того же театра, где репетирует Мольер. Больше ничего не известно. Погибший совсем еще мальчишка: должно быть, побирушка со Двора чудес или из Собачьей пасти.[7] Правда, у него был крест на груди и четки из оливковых косточек на поясе, что не типично для этого отребья, сброда безбожников, верящих разве что в колдовство.

Мазарини вздохнул.

— Думаю, здесь кое-что похлеще: похоже, орудовали фанатики-висельники. Да, вполне вероятно. У нас, кажется, были тайные агенты среди набожных заговорщиков, и мы их распустили?

Кольбер кивнул.

— Так соберите их снова. Янсенисты[8] и мухи не обидят, а эти… Тем хуже для них — заплатят всем скопом, и сполна. Подумайте, как созвать духовенство, чтобы уладить дело официальным порядком и очистить церкви от укрывающихся там фанатиков. Но первым делом приступайте к дознанию, и не мешкая. Даю вам неограниченные полномочия, Кольбер, — твердо заявил Мазарини.

Заметив, однако, плотоядную ухмылку на лице своего поверенного, он прибавил:

— Неограниченные полномочия только по этому делу, Кольбер… Теперь о краже. Я хочу знать все. Мне нужны мельчайшие подробности, чтобы иметь четкое и ясное представление об этом гнусном злодеянии.

Кольбер ничего не ответил, только глубоко вздохнул.

— Итак, Кольбер! — с нетерпением проговорил Мазарини.

— Словом, монсеньор, есть кое-что похуже пожара и умышленного поджога…

Мазарини побледнел.

— Злодеям, монсеньор, была нужна не библиотека, а ваши личные покои. Они проникли к вам в покои, — уточнил он, глянув министру в лицо и заметив на нем тень недоверия.

Гнев охватывал Мазарини все больше, по мере того как он представлял себе налетчиков, ворвавшихся к нему во дворец и хватавших руками его драгоценную мебель, которую он собирал годами.

— В моем доме! — вскричал он. — Куда же они забрались? Надеюсь, в спальню, по крайней мере, не проникли?

Кольбер потупился.

— Проникли, ваше высокопреосвященство. И в кабинет тоже. Там был Роз, и они на него напали.

Мазарини был уже не просто бледен, но мертвенно-бледен. Кольбер забеспокоился, решив, что кардиналу стало дурно, и собрался было встать, чтобы кликнуть кого-нибудь на помощь. Но Мазарини его удержал. Кардинал уже успел перевести дух.

— Продолжайте. Они взяли бумаги, не так ли?

Кольбер кивнул.

— Какие? Где?

Мазарини почти кричал.

— Там такой беспорядок, ваше высокопреосвященство, что пока нам не все удалось проверить, хотя Роз складывал бумаги согласно вашим распоряжениям. Тем не менее они захватили много бухгалтерских счетов, что хранились в опечатанных сундуках у стены, — Туссен Роз это подтверждает. А еще он видел, прежде чем потерял сознание, как они взламывали инкрустированный секретер…

Кольбер смолк, услышав леденящий вздох кардинала.

— Он упомянул не то об одной, не то о нескольких картонных папках с письмами, а также о двух кожаных — рыжеватых и еще об одной — гранат…

Кардинала бросило в дрожь.

— Кроме того, пропали кое-какие зашифрованные бумаги. Я велел Розу составить подробный перечень похищенного, и как можно скорее.

Кардинал оцепенел и какое-то время пролежал в полной неподвижности. Придя в себя, он медленно покачал головой.

— Кто знает о погибших и о краже?

— Роз, четверо наших гвардейцев из числа самых верных, Мольер и кое-кто из его комедиантов. Впрочем, это не страшно. Гвардейцы преданы нам душой и телом, а паяцам мы пригрозили — сказали, дело это, мол, государственное, и если кто сболтнет лишнее, то отправится прямиком в Бастилию… Завтра у них премьера, так что они будут помалкивать, чтобы не сорвать спектакль, — насчет них я спокоен. Конечно, один день мы потеряли, однако немного времени у нас в запасе еще есть.

— Хорошо. Выдайте от меня вознаграждение труппе. Деньги помогут им крепче держать языки за зубами. Что до остального, Кольбер, глядите в оба и поторопитесь с поисками. Мне нужны эти бумаги. У нас слишком много врагов, и они тем более могущественны, что в лицо мы знаем далеко не всех. Примечайте каждую мелочь, когда будете искать похищенное, каждую. Час суровых испытаний пробил: сначала весть о моем недуге, а тут еще эта кража — да, мы стали слишком уязвимы. От расторопности наших агентов, Кольбер, зависит моя участь, да и ваша. А может, и больше, — прошептал кардинал, пристально глядя на собеседника.

Кольбер молча поднялся, отвесил низкий поклон и неслышными шагами направился к двери. В спальне снова воцарилась было тишина, как вдруг кардинал окликнул Кольбера, когда тот уже стоял в дверях:

— Кольбер!

— Ваше высокопреосвященство?

— Заберите у Роза все бумаги из моего личного кабинета. Найдите место надежней и спрячьте их там. Затем возвращайтесь. Надо еще обсудить мое завещание.

Кольбер отвесил еще один поклон и, пятясь, вышел из спальни. Когда он повернулся, на его лице читалась озабоченность, а кроме того — едва сдерживаемое возбуждение.

4

Лес Фос-Репоз — воскресенье 6 февраля, два часа пополудни

— Бей! Бей!

Дав шпоры лошади, юный король почувствовал опьянение от последних мгновений охоты. Туго натянув поводья, он пустил белого коня следом за обер-егермейстером, мчавшимся шальным галопом по тропинке через овраг, куда свора загнала кабана. С пеной, клочьями свисавшей из пастей, изнуренные долгими часами травли, псы теснили выгнувшегося дугой дикого зверя к земляному откосу, откуда торчали корни росших наверху деревьев. Однако разъяренный кабан страшными ударами острых клыков расшвыривал самых дерзких псов одного за другим. Они валялись со вспоротыми животами и жалобно скулили, но их скулеж заглушал сиплый лай других собак, обезумевших от запаха крови. Людовик XIV соскочил с коня и, хлопнув его по крупу, отогнал прочь. Трое спутников с тревогой наблюдали за тем, какой опасности готов был подвергнуть себя юный король. К ним присоединился обер-егермейстер. Улыбаясь, король протянул руку, обер-егермейстер склонился и вложил в нее, держа за лезвие, длинный охотничий нож. Затем, все так же не поднимая головы, он отъехал в сторону, пораженный милостью, которую оказал ему государь, решив прикончить зверя его оружием.

Король отстегнул плащ, теперь его грудь защищала только кожаная перевязь.

— А сейчас, господа, — обратился он к обступившим его спутникам, — поглядим, что у этой свиньи в брюхе.

Сжимая в кулаке оружие, окруженный загонщиками с копьями, двое из которых держали наперевес мушкеты, король сделал несколько шагов вперед и ступил под прикрытие заиндевелых ветвей.

— Осторожней, сир, земля скользкая.

Король надменно улыбнулся.

— Не бойтесь, господин д'Артаньян. Я стою крепко, к тому же в версальских лесах мне знакома каждая кочка.

Между тем кабан едва держался на дрожавших ногах, обессиленный натиском собак, чьи клыки уже добрались до его боков, оставив на шерсти множество кровавых следов.

Король остановился и, глубоко вздохнув, втянул холодный воздух, насыщенный запахом влажных листьев и крови. Перепачканный до пояса землей, обутый и одетый в кожу, в кожаных же перчатках, с обнаженной головой, обрамленной волосами, стянутыми на затылке толстой бархатной лентой, с потным, измазанным грязью лицом, король Франции, несмотря на свой маленький рост, держался прямо и твердо, исполненный задора и высокомерия.

Он вспомнил другую охоту, когда четырехлетним мальчонкой вырвался из рук приглядывавшего за ним мушкетера и кинулся с восторженной улыбкой к отцу; его белокурые кудри развевались на холодном утреннем ветру, обжигавшем припухшие от недосыпа глазенки; и сердце его, сердце четырехлетнего мальчишки, переполнилось страхом и радостью, когда он увидел, как отец вытирает о шерсть на груди поверженного оленя нож, липкий от темной, почти черной крови. Та прогалина очень походила на эту, через которую только что проехали охотники. Те же деревья, только тогда они были на пятнадцать лет моложе.

Да и ехали они тогда точно так же — стремя в стремя; он сидел, опершись на головку передней луки отцовского седла, прижавшись личиком к отцовской перчатке, насквозь пропахшей зверем — его потом и кровью. Он заснул, а проснулся уже на скамье в охотничьем домике от возгласов и смеха, среди которых особенно выделялся голос герцога д'Эпернона, раскатистый, точно барабанная дробь. По возвращении во дворец камеристка обмывала его, не жалея воды, и то и дело громко вскрикивала при виде красных пятен у него на камзольчике, на перевязи через всю грудь и на волосах. Он и сам смеялся от души, глядя, как в фаянсовую купель сливалась вода, растекаясь по белоснежно-чистому дну красноватыми струями.

Версаль стоял на том же месте, среди тех же лесов, овеянных теми же запахами; там же витала и душа его отца — вдали от неистового городского шума и злобы, переполнявшей Париж вместе со всеми его обитателями… А Версаль стоял все там же, олицетворяя надежду, которая непременно должна сбыться…

* * *

— Сир, вести из Лувра.

Очнувшись от грез, король смерил надменным взглядом мушкетера в синем плаще с орнаментом в виде креста. Затем посмотрел на пакет, который протягивал ему солдат, преклонив колено. Не проронив ни слова, только гневно стиснув зубы, он подал знак приближенному взять пакет.

Д'Артаньян, точно молнией, пронзил взглядом курьера, и тот скрылся с глаз так же быстро, как появился.

— Приказ исходил из дома кардинала, сир, податель письма знал пароль, послуживший ему пропуском — своего рода разрешением обратиться непосредственно к вашему величеству… — оправдывался обер-егермейстер, управляющий королевской охотой, после того как переговорил с глазу на глаз с посыльным.

— Охотно верю, — сухо ответил король, — и надеюсь, посыльный впредь не будет злоупотреблять подобной привилегией.

Король еще раз глянул на бившегося в агонии зверя и обратился к командиру своей охраны.

— Итак, господин д'Артаньян, чему же обязан я столь неотложным возвращением к своим прямым обязанностям?

Однако ирония погасла в его голосе, когда он заметил озабоченный вид д'Артаньяна.

— Сир, — ответил тот, убирая охотничий нож в ножны на бедре, — боюсь…

— Не бойтесь, сударь, говорите.

— Во дворце Мазарини недавно был пожар, сир. Дымом закоптило даже окна Лувра. Есть раненые, а может, и погибшие.

Король побледнел:

— Кардинал?..

— …пребывает в добром здравии, насколько позволяет ему усталость после всего, что он пережил за последние дни. Его высокопреосвященства на месте пожара не было.

Король жестом прервал д'Артаньяна, кликнул слугу, державшего королевский плащ, и бросил наземь нож на глазах помрачневшего обер-егермейстера, который видел, как вдруг померкла его слава.

— В путь, господа, — велел король. — Пусть скорее готовят кареты.

Король и приближенные вскочили в седла и помчались галопом туда, где их ожидали экипажи и легкий завтрак. Всадники скакали молча в сопровождении трех десятков мушкетеров. Спустившись с холма, они вскоре выехали на дорожку, обсаженную тополями. Вдалеке уже виднелся розовокаменный охотничий домик Версаля. Аспидные кровли отливали холодным блеском в лучах зимнего солнца.

5

Лувр — воскресенье 6 февраля, три часа пополудни

Кардинал Мазарини сидел в постели, погруженный в раздумья. Много лет назад, задолго до того, как болезнь принудила его уделять больше времени отдыху, он полюбил эти мгновения покоя, когда разум его, предоставленный самому себе, выбирал самые неожиданные темы и порой открывал перед ним некогда скрытые от понимания, неуловимые перспективы. Однако сегодня он с досадой был вынужден признать, что, как бы ни старался, с трудом понимал, что же волнует его больше всего.

«Пропажа бухгалтерских счетов — вот что самое досадное, — подумал он, — и некоторые из них никоим образом не должны попасть в руки к врагам. Но куда страшнее другое…»

На его бледном лбу выступил холодный пот.

«Не то чтобы опасность была слишком велика…»

Заслышав быстрые шаги по паркету в передней и чьи-то голоса, Мазарини открыл глаза. В полутьме он расслышал и другие шаги, гораздо ближе. Со скрипом отворилась двустворчатая дверь, и в спальню ворвался поток света. Щурясь, кардинал в недоумении поднес руку козырьком к глазам, пряча их от света.

— Тише, что там?..

Возглас негодования замер у него на устах, как только в освещенном силуэте он узнал королеву-мать — ее лицо.

Кардинал улыбнулся, силясь унять участившееся сердцебиение.

— Это вы, государыня, — проговорил он, беря руку королевы, вставшей у его изголовья. — А я уж было подумал — привидение…

Королева горько улыбнулась. Бледная кожа, зачесанные назад черные волосы, строгое платье — все в ней дышало страхом, заострившим черты ее некогда красивого, нежного лица.

— Полно, государыня, не стоит так тревожиться. Я слег не из-за пожара, напротив, как раз огня то мне и не достает… внутреннего огня, — пошутил министр.

Королева-мать покачала головой — вид у нее был все такой же печальный.

— Не смейтесь, друг мой, прошу вас. Я пригласила моего личного врача — он ожидает в передней. Вам точно не нужна?..

Не выпуская ее руки, Мазарини показал взглядом, что нет.

— Не бойтесь. Хоть сил у меня поубавилось, однако я пока не сказал своего последнего слова и все еще пекусь о судьбе Франции, то есть о вас и о моем крестнике короле.

Заметив в глазах королевы слезы, кардинал крепче сжал ее руку и, распрямившись, заговорил более твердо:

— Не отчаивайтесь, подумайте лучше о том, что мы сделали. А мы были самой Францией, государыня. И главное сейчас — чтобы враги наши не сумели воспользоваться моей слабостью и низвергнуть нас. Никто не вправе ни хулить, ни осуждать Францию, правительство ее и короля. Отныне вы должны все свои силы отдать одной цели: сын ваш король нуждается в вас, ибо вы обязаны служить порукой его незыблемого положения на престоле.

Королева мягко кивнула. В лице министра, с которым ей приходилось делить столько страхов, радостей, побед и поражений, она вдруг увидела отражение своей необыкновенной жизни, сделавшей ее против воли королевой страны, которая когда-то давно казалась ей ужасной; женой короля, которого она так никогда и не узнала и всегда боялась; заложницей в собственном дворце, вечно подозреваемой, поднадзорной и оклеветанной… И вдруг, ради спасения трона сироты, своего сына, она превратилась в воительницу и предводительницу политической партии, способной сокрушать судьбы простых людей и знатных родов…

— Джулио… — произнесла она дружески-примирительным тоном, в котором неизменно находила силы, чтобы сохранять стойкость.

Кардинал прервал королеву, коснувшись кончиками пальцев ее губ.

— Оставьте меня, государыня, не хочу, чтобы вы стали невольной свидетельницей моей усталости…

Королева резко выпрямилась.

— Отдыхайте, друг мой, — тихим, но повелительным голосом проговорила она. — Я буду рядом.

Взглядом из-под полуопущенных век кардинал проводил величественный силуэт королевы Франции до дверей своего кабинета.

6

Лувр — воскресенье 6 февраля, четыре часа пополудни

— Король!

Быстрой, решительной поступью Людовик XIV вошел в спальню, где, прикованный к постели, лежал кардинал Мазарини. Король не успел переодеться, и перед ложем, на котором, опершись на подушки, дремал его всемогущий первый министр, Людовик предстал в чем был — в охотничьем костюме, в забрызганных грязью сапогах, в грязной сорочке и с перчатками за поясом. Его снова поразили желтоватый оттенок кожи больного и особый, полупрозрачный цвет глаз. Сердце короля сжалось, когда он заметил, насколько быстро ухудшается физическое состояние кардинала. Он сел на стул, спешно подставленный камердинером, и какое-то время всматривался в сильно нарумяненное лицо Мазарини, стараясь угадать истинное состояние его здоровья. Прислушиваясь к свистящему дыханию старика, король вспомнил, как, будучи мальчиком, глядел в лицо Людовика XIII незадолго до его смерти. Подобно Мазарини, отец был похож на безмолвного, почти прозрачного призрака. Возле него находился тогда и человек, ныне лежавший в постели. Это он держал за руку испуганного мальчика и слегка подталкивал его к больному, вид которого тревожил, а исходивший от него сладковатый запах вызывал тошноту. Теперь все было в точности как тогда, когда ему ранним утром пришлось бежать из Парижа в Сен-Жермен. В тот день он так перепугался, что смог успокоиться лишь после того, как отчаянно ухватился за руку кардинала и не отпускал ее всю дорогу…

В слабо освещенной спальне, несмотря на предвечерний час, больше не было ни души. Король понимал, что первый министр желал поговорить с ним наедине.

— Я пришел засвидетельствовать вам свою любовь, дорогой крестный. Мне доложили о пожаре, когда я охотился поблизости от Версаля.

При упоминании этого названия Мазарини едва заметно улыбнулся. Охота, Версаль — вот что, насколько ему было известно, больше всего увлекало его крестника…

— Подробности известны? — продолжал юный король. — Каков ущерб, причиненный вашей библиотеке? Что сталось с вашей живописной коллекцией? Сколько жертв?..

Мазарини бесцеремонно поднял руку, пытаясь остановить безудержный поток вопросов. Он чувствовал себя слишком уставшим и не мог угнаться за поспешным ходом мысли юного короля. Переведя дух, министр ответил:

— Сир, своим присутствием вы оказываете мне честь и несете успокоение. Случилось нечто ужасное, и этот день не сулит королевству ничего доброго. У меня только что был Кольбер, он подробно изложил, как все было.

— Нападение?

— Да, сир, поджог, и учинила его шайка каких-то негодяев. Вне всякого сомнения, то был лишь отвлекающий маневр. Мои личные покои перевернули вверх дном, кабинет разграбили — исчезли бумаги государственной важности. Я хранил их в том дивном итальянском секретере, на котором вы, сир, любили играть, когда были маленьким. Один из моих гвардейцев убит, грубо обошлись и с моим личным секретарем Розом.

— Мы разыщем убийц, и я велю их покарать. Поверить не могу! — вознегодовал король, потрясенный горькими признаниями крестного.

Не в силах совладать с собой, он резко оттолкнул стул и принялся мерить комнату большими шагами.

— Неужели ваши гвардейцы так и сидели там, во дворце, сложа руки? Прикажу наказать их капитана по всей строгости и…

— Если позволите, Луи, давайте забудем об этом, — проговорил старик мягким, нежным голосом, каким он иной раз обращался к королю, когда тот был еще юным престолонаследником, стараясь унять его вспыльчивый нрав. — Уверяю, ваше величество, мы можем поступить куда лучше. Молю, верьте мне. Никто, слышите, сир, никто не должен узнать о краже, особенно о пропаже ценных для меня бумаг.

В порыве волнения кардинал, собираясь изложить свой план, вдруг распрямился и устремил пронзительный взгляд, каким он за столько лет привык проникать в сокровенные мысли собеседников, в самую глубину глаз короля Франции.

В этот миг на стене за постелью кардинала медленно раздвинулась портьера, и к ним вошла Анна Австрийская.

— Рада видеть вас, сын мой, — проговорила она, сделав реверанс.

— Вы здесь, матушка?

Людовик XIV с удивлением воззрился на королеву-мать, облаченную в простое черное платье. На ее поблекшей с годами коже резко выделялось сверкающее жемчужное колье. Будучи уже восемнадцать лет вдовой, мать короля хранила на лице печать тяжких испытаний, перенесенных ради того, чтобы дать власть своему сыну. Она обменялась с Джулио Мазарини взглядом, полным сострадания и нежности. Людовик почувствовал себя более уверенно в обществе этих двух самых дорогих ему людей. Ведь им втроем пришлось пережить немало невзгод! И когда они оказывались вместе, как теперь, ему представлялось, что ничего страшного не случится.

— Мы вынуждены принять серьезные решения, сын мой, и последствия их могут оказаться весьма тяжелыми.

— Крестный, я ваш государь и должен знать содержание пропавших бумаг. События внезапно приняли трагический оборот. У вас есть хоть малейшее представление, кто бы мог совершить подобное безумие и почему?

Старый князь церкви закрыл глаза, глубоко вздохнул и наконец заговорил слабым, глухим голосом:

— Ваше величество вправе требовать правды. Вы с матушкой, конечно, знаете: всю свою жизнь я отдал на то, чтобы защитить ваше королевство и уготовить моему королю безмятежную будущность в мирной стране. Но врагов по-прежнему хватает, и боюсь, как бы сейчас они не начали вступать в тайные сговоры, пользуясь тем, что я разбит недугом и усталостью. Смерть уже рыщет неподалеку от меня, и с ее приходом силы зла вырвутся на свободу. Наши враги, по моим сведениям, проникли во все уровни власти, включая этот дворец!

После очередного глубокого вздоха кардинал продолжал:

— У себя в кабинете я хранил многие бумаги, касающиеся должного обеспечения правопреемства продолжателю моего дела, а также подтверждающие источники моего состояния. Помимо того, я прятал там кое-какие древние пергаментные свитки, содержащие как будто некие великие тайны. Никаких иных ценностей, по словам Кольбера, из моих покоев воры-убийцы не похитили. Из чего я заключаю, что им были нужны только эти бумаги.

Прервавшись на мгновение и собравшись с силами, больной продолжал:

— Туссен Роз слышал, как грабитель, убивший гвардейца, благодарил при нем Всемогущего. Беднягу, как мне доложили, и сейчас трясет от страха, тем паче, что, как ему показалось, то были религиозные фанатики.

— В таком случае, господин кардинал, надо обеспечить вам защиту. Ведь, вполне вероятно, вы и сами могли стать жертвой столь безрассудного злодеяния. Как бы то ни было, вам нельзя возвращаться к себе во дворец. После пожара ваши покои наверняка пришли в негодность. Вы останетесь здесь, и я удвою охрану.

— Не думаю, Луи, что это самое мудрое решение, — проговорила королева-мать, подойдя ближе к сыну и желая поговорить с ним так, чтобы не услышал Мазарини, который будто снова погрузился в сон.

— По уверениям Кольбера, наши враги проникли даже в Лувр. Поэтому, сдается мне, Венсен самое подходящее место при нынешнем положении. К тому же, как вы, верно, знаете, у меня там есть личные покои. Да и кардиналу так будет безопаснее. Похоже, в ближайшие недели его ждут слишком жестокие испытания.

— Да будет так! Это, несомненно, благоразумнее всего. Велю д'Артаньяну отрядить в Венсен мушкетеров в подмогу гвардейцам кардинала, чтобы охраняли ваши покои и покои его высокопреосвященства. Вам следует выехать незамедлительно, государыня. А я тем временем постараюсь больше разузнать об этом деле. У меня вот-вот должен быть Фуке, — сказал король, уже готовясь к уходу.

Услышав имя суперинтенданта финансов, Мазарини встрепенулся. Но, открыв глаза, он увидел только, как за удалившимся в смятенных чувствах королем закрылась дверь.

7

Театр Пале-Рояль — воскресенье 6 февраля, середина дня

— «Известно мне, что вы способны, принц, в отмщение за нашу честь / Воззвать через любовь свою к чудесным подвигам, которых и не счесть. / Но мало этого, чтоб заплатить ему цену / Такую, как признание страны и милость брата, вопреки всему. / Донья Эльвира не…»[9]

— Нет, нет и НЕТ!

Третий раз с начала дневной репетиции Мольер вскакивал с кресла и прерывал тираду. Мадлен Бежар[10] посмотрела на него с удивлением. От досады она выпустила руку дона Гарсии, которую перед тем сжимала, чтобы с большим чувством пересказать отрывок из сцены III. Остальные актеры, застыв на подмостках Пале-Рояля, тоже были сбиты с толку реакцией мэтра. В самом деле, что за муха укусила Мольера в это воскресенье! Может, причиной его непомерной раздражительности стала жуткая находка — мертвое тело какого-то мальчишки, проломившего стеклянную крышу театра несколько часов назад, или воспоминания о давешней бурной генеральной репетиции? Казавшийся худосочнее обычного, с лицом, дергающимся от нервного тика, в забавной холщовой шапочке, вконец осипший комедиограф разводил своими длинными руками, стараясь жестами подкрепить словесные указания, которых словно никто не слышал.

— Душенька, вы снова вынуждаете меня повторять одно и то же. Ну сколько можно! Донья Эльвира никоим образом не смеет выдать свою любовь к дону Гарсии. Это же ясно, как божий день! В этом-то вся суть моего сочинения, а вы будто нарочно ею пренебрегаете. Зачем хватать дона Гарсию за руку? Соберитесь же, сударыня, — кипя от гнева, проговорил сочинитель.

— Но, друг мой…

— И, пожалуйста, прекратите мне перечить. Вам отлично известно, сколь важен для меня успех «Дона Гарсии Наваррского». Не для того я дни и ночи напролет бился над текстом, чтобы вы вот так, запросто глумились над глубоким смыслом моей пьесы. Не смею даже представить себе, что произойдет, если мы и завтра явим пример законченной бездарности перед лицом Месье, перед цветом парижской публики, а может, и перед самим королем. Если я решил репетировать и сегодня, значит, в этом виноваты вы и иже с вами. Мы не в Пезнасе,[11] черт возьми! Наш долг, слышите, достичь высот этого места и высокого признания наших благодетелей!

Потрясенная актриса ударилась в слезы и убежала за кулисы, сгорая от стыда, вызванного столь несправедливыми и обидными нападками того, кого она безмерно любила.

— Продолжаем! — крикнул Мольер, не обращая внимания на убитую горем Мадлен.

Заметив замешательство актеров, вызванное отсутствием доньи Эльвиры, мэтр обратился к юноше, сидевшему подле него и составлявшему письмо, которое Мольер недавно ему продиктовал.

— Ликуйте же, мой юный друг! Пришел ваш час. Вы были настолько дерзки, что мечтали играть в комедии? И мнили себя, единственно милостью Божьей, на вершине сего искусства? Ну что ж, вставайте, сбрасывайте с себя лоск, господин мой секретарь! Поднимайтесь на сцену и явите наконец нам свой талант за отсутствием бедняжки Мадлен. По крайней мере, пока она утирает слезы. У нас нет времени терпеть женские слабости.

Взяв рукопись, которую передал ему мэтр, Габриель — так звали юношу — вздрогнул, глянув в лицо улыбнувшейся ему удачи.

Габриелю едва исполнилось двадцать, он был очень хорош собой, высок, темноволос, с яркими, изумрудно-зелеными глазами. Поступил он на службу к Мольеру с месяц назад, без каких-то особых рекомендаций. Мэтра изрядно позабавили рвение и простодушие на редкость обаятельного с виду паренька, который, встретив его как-то у театра, заявил без лишних церемоний, что желает присоединиться к знаменитой труппе. Слова струились из него бурным потоком, когда он принялся вспоминать представление, которое видел однажды, несколько лет назад, в Анжу. Будучи тогда совсем еще мальчишкой, он был до того очарован, что понял сразу: сцена — его призвание. С тех пор минули годы, но страсть к подмосткам так и не прошла.

Мольер узрел в желании юноши необременительную для себя возможность обзавестись личным секретарем. Габриель быстро влился в блистательную компанию, где всегда царил самый развеселый беспорядок. Дамы были очарованы его статью и благожелательной улыбкой, а мужчины радовались, потому что обрели в нем безотказного товарища, неподвластного дурному настроению. Что до Мольера, то он ценил прежде всего обстоятельность, литературный талант и великолепную образованность юноши, хотя, в сущности, почти ничего о нем не знал, кроме того, что родом тот из провинции. Между тем в его актерском призвании он сильно сомневался и подозревал, что Габриель — отпрыск какого-нибудь добропорядочного семейства, порвавший со своей родней.

Быстрым шагом взойдя на подмостки, Габриель почувствовал, как сильно у него в груди забилось сердце. Вот-вот случится то, о чем он грезил с младых ногтей. Он родился в благородной, обеспеченной семье в Амбуазе и воспитывался у дядюшки, заменившего ему родного отца, который куда-то исчез, когда Габриель был еще совсем маленьким и потому почти его не помнил. Получив блестящее образование и часто бывая в лучших домах Турени, Габриель де Понбриан рос в беспечности, свойственной юному возрасту, и в романтической атмосфере книг, которые он читал в превеликом множестве. Так продолжалось до того дня, когда он увидел представление, открывшее ему глаза совсем на другую жизнь, нежели та, распланированная по дням и часам, которую ему готовила семья. Бежав из Амбуаза от гнева опекуна-дядюшки, он в конце концов поступил на службу к создателю «Смешных жеманниц»,[12] чудом избежав темницы, куда юношу обещала упечь родня, решившая во что бы то ни стало вернуть его на путь истинный и излечить от призрачных мечтаний, при одном упоминании о которых дядюшка начинал скрежетать зубами и тихо посылать проклятия на горячие головы, к коим причислял и его отца. Лишь благодаря своему упорному характеру Габриель сумел доказать себе и другим, что нужно немало отваги, чтобы решиться изменить собственную судьбу в двадцать лет, да еще в такой тревожный 1661 год. Ему, познавшему безотцовщину и воспитанному строгим дядюшкой; ему, которому судьба уготовила почтенную государственную должность нотабля, дабы всю жизнь ведать сбором налогов и отправлять в тюрьму недобросовестных налогоплательщиков, ему наконец улыбнулась удача, обещая сделать явью его детские мечты!

«Играю, — сказал он себе, вставая на место Мадлен Бежар, — наконец-то играю…»

— «Известно мне, что вы способны, принц, в отмщение за нашу честь / Воззвать через любовь свою к чудесным подвигам, которых и не счесть…»

Вскоре на сцену вернулась Мадлен Бежар с красными заплаканными глазами. И репетиция продолжалась как обычно. Габриель же довольствовался тем, что, впервые выйдя на подмостки, по крайней мере не ударил в грязь лицом. Раздосадованный, однако, что выступление его закончилось, едва начавшись, он проскользнул в будку суфлера, откуда можно было, никому не мешал, наблюдать за ходом сцены, которую вот уже в сотый раз репетировали четверо актеров.

— «Когда же вы полюбите меня достойною любовью?..» — шептала донья Эльвира.

— «Что может — ах, увы! — узреть под небесами / Тот, кто не в силах устоять пред вашими горячими очами?..» — отвечал ей принц королевства Наваррского устами Лагранжа.[13]

Мольер, казалось, отсутствовал: его отрешенный взгляд был прикован к росписи потолка нового театра, предоставленного в его распоряжение королем. Монаршее признание стоило ему не одной ночи, проведенной в холодном поту. Сумеет ли он оправдать столь высокую честь? Несмотря на успех «Влюбленного доктора», вызвавшего благорасположение Людовика XIV и Месье, брата короля, Мольер опасался последствий случайного провала «Дона Гарсии Наваррского». Разве третьего дня не стоял оглушительный свист во время первого прогона спектакля на публике? Однако у сочинителя возникло тогда странное ощущение, будто во всем виновата слаженная клака из враждебно настроенных зрителей, разместившихся в зале. У кого же был на него зуб, чтобы мстить столь низким способом? «А что если, — спросил он себя, — кому-то угодно поразить с моей помощью другую цель?» Мольер вдруг вспомнил о Никола Фуке, своем великодушном и верном покровителе. «Уж не пора ли менять благодетеля?» — подумал Мольер, слушая окончание первого акта.

В глубине своего убежища Габриель тоже предавался размышлениям, опершись подбородком на руки, сложенные на краю сцены. Наблюдая широко раскрытыми глазами за актерами, он снова и снова вспоминал со смешанным чувством волнения и грусти только что проговоренные им реплики. В то время как юноша обещал себе при первом удобном случае добиться у мэтра разрешения еще раз взойти на подмостки, он вдруг наступил башмаком на что-то плоское. Его разобрало любопытство. Опустившись на колени в тесном пространстве, рассчитанном только на одного человека — суфлера, он наткнулся на внушительную папку гранатового цвета. «Странное, однако, место для хранения бумаг», — подумал Габриель, поднимая кожаную вещь. В свете, падавшем со сцены, он осмотрел папку со всех сторон и немало удивился, разглядев на ней герб кардинала Мазарини.

От находки его оторвал возглас Мольера:

— Близок наш час, дети мои! Если хотим мы быть готовы сегодня к вечеру, не будем терять ни минуты!

Повинуясь защитному рефлексу, Габриель сунул кожаную папку себе под белую просторную рубаху, решив осмотреть содержимое в более спокойной обстановке.

— Ладно, — сказал мэтр актерам, с нетерпением и волнением ожидавшим, какое впечатление они произвели на него своей игрой в первом акте. — Так-то лучше! Наконец мои увещевания дошли до вас, и вы прониклись глубокой сутью моих героев, после того как влезли в их шкуру. Теперь постарайтесь раскрыть их настоящие чувства и переживания. Через час продолжим. Не стану лишний раз повторять: сохраняйте невозмутимость, если зрители ненароком начнут вас поносить! А пока предоставим сцену мастеровым — пускай залатают чертову крышу, — проговорил он, грозя кулаком в сторону разбитого стеклянного свода.

Обрадовавшись перемене в настроении сочинителя пьесы, актеры покинули большой зрительный зал и перебрались в ложи, пользуясь короткой, но заслуженной передышкой.

— А вы, сударь, останьтесь. Нам еще нужно поработать, — обратился Мольер к своему секретарю, с ловкостью кошки выбравшемуся из окна суфлерской будки. — Надо скорее подготовить расходные счета по содержанию труппы. Завтра велю переслать их господину суперинтенданту финансов. В смутные времена, а они, как видно, не за горами, лучше синица в руках, чем журавль в небе!

8

Театр Пале-Рояль — воскресенье 6 февраля, шесть часов вечера

На подступах к театру теснилась толпа. Веселая, разношерстная, она состояла как из торговцев всех мастей, разносчиков и уличных комедиантов, так и представителей сословия власть имущих. Присутствовавшие, большей частью люди простые, ожидали увидеть и другое зрелище — вельмож и придворных, и, когда те прибыли, началась неимоверная толчея, поскольку каждый хотел поглазеть на наряды и лица сильных мира сего, в глубине души очень надеясь, что те проявят хоть какой-нибудь знак щедрости — бросят, к примеру, в толпу пригоршню монет. Со стороны Сены послышались возгласы:

— Конде! Конде!

Ропот толпы заглушили исступленные крики кучки людей в отрепье, бежавших за каретой принца, которую они заприметили по гербу еще на Луврском мосту. Под натиском задних рядов передние ряды толпы прижало к колоннаде, и люди натолкнулись на полицейское оцепление, выставленное, чтобы сдерживать любой натиск извне. Кулаками и сапогами полицейские принялись теснить бедолаг, что привело было к столкновению, которое прекратилось точно по волшебству, когда в толпе возник коридор — его образовали выстроившиеся в два ряда солдаты со скрещенными алебардами, сдерживавшие чересчур любопытных. Двум-трем ребятишкам, взобравшимся на цоколи колонн, все же удалось разглядеть, как из остановившейся кареты вышел великан с надменным, точеным лицом и могучей шеей. Возвышаясь над толпой на целую голову, мятежный принц, дерзнувший пятнадцать лет назад восстать против королевской власти, широкой поступью вошел в театр, не удостоив взглядом толпу, выкрикивавшую его имя.

— Все такой же спесивый, — с опаской проговорила старуха, протиснувшаяся в первые ряды зевак. — В этом весь Конде, парижане ему не ровня. Далеко стоит — высоко глядит…

Однако внимание толпы уже привлек другой кортеж. Площадь снова оживилась. Череда экипажей, высаживавших пассажиров и тут же отъезжавших к месту стоянки, становилась все плотнее. Возгласы восхищения перемежались с шутками, смехом и окликами.

— Сброд, — устало вздохнул Мазарини, задергивая шторку на окне своей кареты, незаметно протиснувшейся в вереницу экипажей, съезжавшихся к началу спектакля. — Только поглядите, какое веселье. Всего только представление бродячих комедиантов…

— Полно! — заметил Кольбер, сидевший рядом со своим господином. — Не стоит задерживаться, ваше высокопреосвященство. Чем раньше мы прибудем в Венсен, тем скорее вы избавитесь от усталости переезда и шума.

Мазарини, у которого при каждом толчке кареты на неровной мостовой лицо искажалось от боли, молча кивнул. Протянув руки вперед, он попытался улыбнуться трем девицам, сидевшим напротив.

— Прощайте, мои прелестницы, спешите предаться легкомысленным удовольствиям. Они столь же юны, как и вы, и ваш старый дядюшка не вправе отрывать вас от жизни под тем предлогом, что жизнь покидает его…

Три его племянницы, вскрикнув в один голос от радости, склонили головы, дабы удостоиться благословения старика. Ладони кардинала коснулись сплошного леса густых, черных, как смоль, волос, которые каждая из девушек в этот вечер гладко причесала на прямой пробор. Когда Мазарини опустил руки, Кольбер стукнул в стенку кареты у себя за спиной, давай кучеру знак остановиться. Дверца распахнулась навстречу шумной, пестрой толпе зевак, освещенной первыми отблесками факелов. От полыхнувшего света Мазарини прищурился. Последней из кареты выходила Гортензия — она слегка пожала старику руку и поднесла ее к своим губам. Затем, опираясь на руку форейтора, живо соскочила на мостовую и уже в следующее мгновение скрылась в толпе, будто поглотившей ее. Меж тем карета, покатившая следом за конными гвардейцами, вновь оказалась в тишине. Слышался лишь дробный цокот лошадиных копыт.

— Четыре месяца, Кольбер. Они сказали; мне осталось четыре месяца. А я говорю — месяц, не больше. Знаю я этих лекарей. Астролог предупредил: большая опасность приходится на эту луну, но самого худшего надо ждать на следующую. И его полуправде я верю больше, чем лести кровососов… Выпустили из меня чуть ли не всю кровь и теперь боятся, как бы я не преставился.

К удивлению Кольбера, Мазарини схватил его руку и сжал ее что есть силы.

— У нас больше нет времени. Пора мне подумать о величии и о будущем. Как только прибудем в Венсен, немедленно разыщите Роза. Пришел час переложить наши труды на бумагу.

Пальцы старика разжались — он будто заснул под мерное покачивание кареты. Кольбер тоже закрыл глаза, улыбаясь в душе при мысли о безмозглых глупцах, сбившихся стадом в театре, где не продохнуть. «Дурачье несчастное, — подумал он. — Как им только не жаль тратить время на жалкое лицедейство, которому жить на афише от силы неделю».

И с этой полной желчи мыслью он забылся сном.

* * *

Из трех племянниц кардинала две пока еще носили фамилию Манчини. На всех троих были туалеты одинакового фасона, отличавшиеся лишь цветом: на Марии был зеленый наряд, на Гортензии — красный, а на Олимпии — золотой. С забранными сеткой волосами, обрамлявшими их овальные лица и уложенными в толстый пучок, удерживаемый на затылке той же сеткой, сестры производили поразительное впечатление, ибо их головы, являвшие собой точные копии друг друга, казалось, были отлиты из одной формы. И только пристальный наблюдатель мог бы заметить кое-какие различия: Мария, самая юная, обладала нежными чертами, пленившими молодого короля Людовика XIV, что не могло не стать предметом несмолкаемых разговоров и сплетен; Гортензия, любимица кардинала, менее красивая из троих, выглядела грустной; а Олимпия, с более бледной кожей, отличалась холодной решимостью, ввергавшей в страх весь двор. Кто хоть однажды встречался с нею взглядом, не мог забыть мрачного огня ее зрачков, этих пылающих угольков, беспрерывно следивших за всем, что происходило вокруг, — за манерами, взглядами, улыбками, — а на родных сестер смотревших так, что тем было невдомек, чего больше в ее глазах — покровительства или угрозы. Появление девушек у парадного подъезда было встречено шепотом восхищения одних и тревожным безмолвием других, что лишний раз свидетельствовало о близости сестер к первому министру. Они вошли в театр с высоко поднятыми головами, приветствуя знакомые лица, и направились прямиком в кардинальскую ложу, которую их дядюшка так ни разу и не удостоил своим посещением. Зал был почти полон, в воздухе ощущалось напряжение. Зрители в ложах переговаривались вполголоса в шуме галерки, которому вторил галдеж партера: и тут, и там размещалась публика попроще.

— Взгляни, Олимпия, — сказала Гортензия, обращаясь к старшей сестре и сопровождая свои слова едва уловимым наклоном веера, — что там за юная блондинка в темно-синем платье? Она только что вошла в ложу Месье.

— Видела, — сухо ответила Олимпия.

Племянница кардинала лишь на мгновение опередила публику в партере, также обернувшуюся в сторону ложи брата короля. По залу точно дрожь пробежал шепот, заставивший всех зрителей отвлечься от опущенного красного занавеса.

Светловолосая девушка не обращала внимания на взгляды, устремленные на нее из зала. Чуть склонив голову и теребя пальцами темный бархат своего платья, она будто была погружена в собственные мысли. Ее темно-красные губы ярко выделялись на фоне белой кожи. Высокие скулы над впалыми щеками, как у слишком рано повзрослевшего ребенка, свидетельствовали о ее и впрямь совсем еще юном возрасте. В отблесках серебряных светильников, закрепленных на перегородках лож, она казалась исполненной изящества и жизненной силы. Ее светлые волосы, уложенные в лучок, подчеркивали плавный изгиб затылка. Почувствовав устремленные на нее взгляды, девушка встрепенулась и слегка зарделась. Потом встала и, странно покачиваясь, спешно покинула ложу, чтобы избавиться от чересчур дотошного внимания зала. И лишь когда она вышла, атмосфера в театре разрядилась.

Олимпия Манчини проводила ее с надменной миной.

— Это та самая простушка, которая благодаря капризу судьбы оказалась в доме будущей супруги Месье.

— А она красивая, — улыбнувшись, заметила Мария.

Старшая сестра ответила ей недобрым взглядом.

— Знаешь, как ее зовут? — спросила Гортензия.

Олимпия уже вышла было из себя, но в это время дали сигнал к поднятию занавеса, и слуги поспешили погасить большие люстры.

— Как мне говорили, ее зовут Луиза де Лавальер, — соблаговолила ответить Олимпия.

Красный занавес дернулся и пополз вверх.

9

Театр Пале-Рояль — воскресенье 6 февраля, девять часов вечера

Облачная пелена нависла над Парижем, предвещая скорый снегопад. Пронизывающий холод сковывал зрителей, выходивших из театра, и они спешили к своим экипажам, выстроившимся вереницей у основания лестницы парадного подъезда. Редкие зрители, собравшись в группы и дрожа от холода, задерживались ненадолго под колоннадой, чтобы обменяться прощальными словами и затем спешно отбыть восвояси. Впрочем, одной группе, человек из десяти, холод как будто был нипочем, да и домой они, похоже, не торопились. Их смех гулким эхом отдавался под колоннадой. Так они отвечали на реплики и жесты маленького толстяка с круглой головой в завитом парике, с глубоко посаженными голубыми свиными глазками и вздернутым носом. Его яркое шелковое платье и башмаки с пряжками резко отличались от грубошерстной униформы, сапог и плащей обступивших его солдат.

— За здоровье господина Мольера! — провозгласил он с диким гоготом, подняв бутылку вина.

Он стукнул своей бутылкой о две другие, пущенные его собутыльниками по кругу, и утер рот шелковым рукавом камзола.

— Чума побери этого паяца! По крайней мере, ему недолго осталось докучать нам своей пьеской. Что ж, господа, вы славно потрудились сегодня вечером, — продолжал он, взвешивая на ладони привязанный к поясу кошелек к вящей радости подручных, нанятых, чтобы освистать и провалить спектакль.

С громким хохотом клакеры двинулись мимо колонн, бесцеремонно пялясь на спешивших домой прохожих. За углом театра дебоширы ненадолго задержались, чтобы выбросить опорожненные бутылки, и принялись швырять в стену театра оставшимися у них гнилыми яблоками.

Человек в парике наблюдал за подручными, стоя в стороне, и шарил взглядом справа налево, словно выискивая очередную жертву для осмеяния.

— И вы еще смеете высовывать нос? — едко бросил он кому-то, показавшемуся из потайной двери, через которую обычно проходили актеры.

В отсвете фонаря проезжавшего мимо экипажа мелькнуло лицо девушки — к ней-то и обращался предводитель дебоширов с похотливо осклабившейся жирной рожей.

— Или у тебя есть другие таланты, голубка моя? — воскликнул он, подходя ближе.

Застыв на месте при виде приближавшихся явно не с добром людей, девушка натянула шаль на плечи и тревожно огляделась вокруг.

— Должно быть, ты не создана для этой сцены! А хочешь, покажем тебе другой спектакль?

Ехидная усмешка на лицах злоумышленников, подступавших все ближе, вызвала в глазах комедиантки жуткий страх.

— Нашу бедняжку даже некому проводить? — слащаво продолжал толстяк, потирая жирные ручонки. — Она вся дрожит, сердечная! Замерзла, красотка?

— От вашей грубости, сударь, кого угодно может пробить озноб.

Услышав незнакомый голос, толстяк в парике подскочил. Он прищурился, чтобы лучше разглядеть тень, неожиданно возникшую в проеме двери.

— Куда лезешь? — злобно бросил толстяк.

— Идем, Жюли, — сказал Габриель, подходя к девушке, — вернемся на минуту.

Подскочив к юноше, толстяк угрожающе вскинул трость с набалдашником и ткнул ею Габриелю в грудь.

— Ни с места, бездельник, или не знаешь, что не следует вмешиваться в чужие разговоры и что такому мужлану, как ты, вовсе не пристало раскрывать рот?

Габриель стиснул зубы и, схватив девушку за руку, спрятал Жюли за своей спиной. Вокруг стали собираться прохожие, но слуги торопили господ уйти подальше от происходившего.

— Я слышу тут не разговор, а пьяный галдеж, — усмехнулся юный секретарь. — И если вино помутило ваш рассудок, я намерен оказать вам честь и забыть ваши грубости.

Толстяк побледнел и повернулся к собутыльникам в поисках поддержки.

— Сейчас я задам тебе добрую трепку, шельма!.. — прорычал он, снова оборачиваясь к Габриелю.

Резким движением юноша схватил поднятую трость, вырвал ее из рук владельца и, замахнувшись, ударил ею толстяка по уху. Оглушенный, тот отшатнулся и рухнул на грязную мостовую, охая и держась за ухо, из которого на съехавший набок парик текла кровь.

Сообщники толстяка, на мгновение оторопев, кинулись его поднимать, обеспокоенные тем, как бы финальная сцена не отразилась на великодушном настроении предводителя, посулившего им щедрое вознаграждение. Воспользовавшись коротким замешательством, Габриель проскользнул вместе с девушкой в дверь и прощальным жестом швырнул трость, упавшую прямо на брюхо распластанного на земле толстяка.

Дверь захлопнулась. Недруг Габриеля, с трудом поднявшись, оттолкнул сообщников и принялся поносить их на чем свет стоит.

В смотровое отверстие Габриель видел, как, прижимая к уху платок, толстяк заковылял к стоявшему поодаль экипажу.

— Свинья, — проговорил юноша, оглянувшись на девушку, все еще дрожавшую от страха.

Она улыбнулась в ответ.

— Какой ужасный вечер!.. Спасибо, Габриель, но ты сошел с ума. Разве не знаешь, что это за человек?

— Знаю только, что он грубиян и получил по заслугам…

Девушка взяла его за руку.

— Маленький провинциал, решивший поиграть в рыцаря! Хочешь стать актером — будь умнее.

Габриель посмотрел на нее с удивлением.

— Это же господин Беррие, ставленник Кольбера, секретаря самого кардинала Мазарини. Он страшный человек и могущественный враг всех актеров.

Габриель пожал плечами.

— Беррие, ты сцепился с Беррие?

В сорочке, с осунувшимся лицом и красными глазами перед своим секретарем вдруг возник Мольер и, положив руку ему на затылок, по-отечески прижал голову Габриеля к своей груди.

— Дуралей несчастный, — проговорил он сердито-насмешливым тоном. — Ты хоть понимаешь, на кого поднял руку? На главаря шайки, освиставшей нас сегодня вечером. Одного из тех, кто решил мстить нам за то, что мы, по их разумению, принадлежим к чужому лагерю.

Мэтр вздохнул и отпустил голову Габриеля, дав ему напоследок легкую затрещину.

— При нынешнем положении… Знаю, друзья господина Кольбера не очень-то меня жалуют. Впрочем, им не по нутру не столько мой театр, сколько деньги, на которые мы содержимся… Ладно, друзья мои, — проговорил он, как бы ни к кому не обращаясь, — утро вечера мудренее. А вы, господин мой секретарь, пожалуйста, меньше стройте из себя рыцаря и больше занимайтесь бухгалтерией!

В замкнутом пространстве одного из последних экипажей, еще остававшихся на площади перед театром, девушка наклонилась к сидевшей рядом подруге и спросила:

— О чем задумалась, Луиза?

Задернув окошко шторкой, Луиза де Лавальер наконец оторвала взгляд от маленькой дверцы для актеров, за которой следила все время, пока продолжалась описанная выше сцена, внимательно наблюдая за поведением Габриеля.

— Да так, — сказала она, покачав своей очаровательной головкой, — ни о чем.

10

Мон-Луи — воскресенье 6 февраля, десять часов вечера

Четверо человек, кутаясь в черные плащи, вот уже час шли вдоль берегов Сены, направляясь к городским стенам, служившим своего рода границей между городом и прилегавшей сельской местностью. Дрожа от пронизывавшего до костей холода и снега, валившего теперь большими хлопьями, они продвигались на север друг за другом почти след в след. Командовал маленьким отрядом верзила, прижимавший к себе огромный холщовый мешок.

— Эй, монсеньор, куда так торопишься? Могу согреть тебя, если пожелаешь, — проговорил дрожавший от вездесущего холода голос.

Он принадлежал тени в перчатках, отороченных рваными кружевными манжетами, которая схватилась за мешок, чтобы привлечь к себе внимание его хозяина.

Вместо ответа во мраке мелькнуло острое лезвие кинжала. По глухому удару упавшего на мостовую тела убийца понял, что не промахнулся. Бедная блудница даже не успела перехватить взгляд престранных глаз — одного зеленого, другого светло-карего — того, кто отнял у нее жизнь. Снег позаботится о том, чтобы скрыть тело уличной девицы. В Париже, насколько было известно убийце, немало женщин, которых нужда гнала на улицу продавать себя прохожим, и никто не станет не только оплакивать смерть несчастной, но даже не востребует ее окоченелое, скрюченное на земле тело.

Четверка быстрыми шагами двинулась дальше — к Сент-Антуанским воротам, где собрались крестьяне с ручными тележками, спешившие покинуть предместье, пока дороги к их домам вконец не замело. За городскими стенами заснеженные поля сверкали непривычной белизной, радовавшей тех, кто покидал тускло освещенные улицы города.

— Прибавим шагу, — сказал человек с мешком, шедший по-прежнему во главе отряда. — Не стоит заставлять ждать этих господ.

По мере того как одежда на них тяжелела под налипавшим снегом, идти становилось все труднее. Но вот вдалеке показался холм Шан-Левек, известный также под названием Монт-о-Винь. Скоро на горизонте обозначилась и конечная цель их ночного перехода.

— Особняк Реньо. Туда! — скомандовал предводитель отряда, указывая пальцем на лежавшее впереди имение.

Не раз перестроенное старинное поместье зажиточного торговца пряностями Реньо де Вандонна тридцать пять лет назад превратилось в дивную обитель покоя и отдохновения для иезуитов. Многие святые отцы приходили сюда доживать свои дни или просто отдохнуть в деревенской тиши. Огород и сад в теплое время года приносили основной доход и давали работу самым крепким и трудоспособным членам братства. В тени произраставших в саду редких пород деревьев шедшие на поправку отцы-иезуиты находили благотворный покой, способствовавший их более скорому выздоровлению. Заправлял же всем в мирном, благодатном поместье отец де Лашез. Сюда в тяжелейшее время Фронды,[14] когда войска, вооруженные мятежной знатью, восставшей против королевской власти, угрожали эту власть захватить, кардинал Мазарини препроводил Людовика XIV, который в ту пору был еще четырнадцатилетним отроком. С вершины холма, откуда была видна часть Парижа, они наблюдали за ходом жестоких сражений в Сент-Антуанском предместье. После отъезда короля из обители, давшей ему кров и защиту, иезуиты заручились особым монаршим соизволением называть возвышенность, где располагалось поместье, холмом Мон-Луи.

Добравшись до главных ворот, ночные гости не стали задерживаться, чтобы насладиться великолепным видом на укутанную снегом столицу. Они двинулись вдоль стены и наконец вышли на задворки, где возвышалась часовня святого Космы.

— Подождем здесь, — велел предводитель, все больше беспокоившийся о том, как уберечь мешок от снега и сырости.

Все четверо прислонились к стене часовни, прячась от снежной круговерти. Они стояли совершенно неподвижно, невзирая на холод и усталость. Лишь по неуловимым движениям губ можно было догадаться, что они начали молиться.

— Господи, помилуй! Христе, помилуй! Господи, помилуй!..

Громкие голоса иезуитов, служивших вечерню, возносились под своды часовни святого Космы. Служил мессу отец де Лашез — он делал это изо дня в день. Народ в часовне собрался самый разный: тут были и святые отцы-постояльцы, и местные крестьяне с домочадцами. В глубине часовни, возле статуи святого — покровителя обители, освещенной зыбким пламенем свечей, стояло человек десять. Никто как будто не обращал внимания на эту группу, погруженную в благоговейную молитву.

— Радуйся, Царица, Матерь милосердия: жизнь, сладость и упование наше. Радуйся!..

В то время как святые отцы и паства возносили хвалу Богородице, один иезуит, проскользнув в боковую дверь, подошел к тем четверым, что стояли, прислонясь к наружной стене часовни.

— Идемте, пора.

Они спустились по трем ступенькам в подвал под клиросом часовни снятого Космы. Это было просторное помещение, освещенное свечами в больших канделябрах, дававшими к тому же еще и тепло. Посреди залы стоял огромный крестообразный стол, окруженный высокими стульями, что, собственно, и составляло всю меблировку комнаты. На стене висело простое распятие из оливкового дерева. В залу спустились и те десять человек, что молились в глубине часовни; войдя, они встали вокруг стола — каждый на своем месте.

— Крест Господень — все достоинство наше.

После того как была произнесена эта сакраментальная фраза — в один голос и проникновенно, тайное заседание было открыто, и все расселись по своим местам. Только четверо прибывших из Парижа остались стоять, обратись лицом к собранию. Предводитель четверки с крайней осторожностью выложил на стол содержимое мешка. При виде того, что было им похищено, на его лице мелькнула довольная усмешка.

— Господь был нам порукой в нашем священном деле, господа, — вот бумаги, изъятые несколько часов тому из кабинета его высокопреосвященства.

— Спасибо, — сказал старший из собравшихся, чье лицо почти целиком было скрыто под черной фетровой шляпой. — Однако ж дошло до меня, ты пролил кровь и потерял одного человека. Владыка наш небесный, уверен, принял его к себе по правую руку как мученика, но оплошность твоя дорого нам обойдется. Сегодня вечером в Лувре кое-кто из наших уже попал под подозрение, и все по твоей вине.

Разноглазый побледнел и склонил голову. Он никак не ожидал, что его встретят с укором.

— Я… я… — проговорил он, подаваясь назад.

— Довольно, об этом после, — сухо прервал его старейший. — Симон-Пьер, проводи их.

Иезуит, приведший четверых похитителей, кивнул и, открыв дверь, указал им на выход.

— Братья, борьба наша скоро обретет иной размах, — продолжал старейший, убедившись, что тайному собранию больше ничто не помешает. — Мазарини напуган, и мне кажется, бумаги эти подтвердят мои подозрения. Деньги — вот что им движет. Он чувствует — грядет Страшный суд. Этот пес сделает все, чтобы скрыть свои постыдные деяния. Всемогущий, как никогда, взывает к нам, дабы мы очистили королевство от скверны. Только что, перед отъездом из Лувра, я узнал, что Джулио Мазарини должен отбыть сегодня вечером в Венсен. Королева-мать последует за ним.

— Долго ли еще терпеть то, над чем насмехается весь Париж? — гневно выпалил один из заговорщиков, потрясая пасквилем, который он незадолго перед тем подобрал на острове Сите.[15]

В этом пасквиле, как и во многих других, выходивших несколько лет кряду, разоблачались с ужасающей беспощадностью близкие связи Джулио Мазарини с Анной Австрийской.

— Конечно, нет, — отрезал глава поборников праведности, — ибо весь смысл нынешней утренней операции состоял как раз в том, чтобы заполучить неопровержимое доказательство этого бесчестья. Договор об их тайном брачном союзе нужен нам для того, чтобы открыть глаза народу и поднять волнение, оправдывающее устранение итальянца!

— К тому же деспотия его перешла все границы, — продолжал человек в шляпе. — Он уже проводит заседания кабинета министров в своей спальне, покуда его бреют!

— Надо действовать, ибо так велит нам Бог, — заметил кто-то.

Участники тайного собрания кивали и перешептывались, подтверждая нараставшее отчаяние всех, кого кардинал сегодня днем назвал за глаза «фанатиками-висельниками».

— Нужно проявить силу духа, — продолжал все тот же поборник благонравия. — Предлагаю судить Мазарини во имя христианской морали. Пусть поплатится за свои злодеяния. Так мы покажем всему королевству, что десница божественного правосудия властна покарать любого, даже самого могущественного. Братья, возьмем пример с отцов наших, вложивших клинок в руку Равальяка.[16]

— Все в наших силах, — заметил старейший, который уже успел наскоро просмотреть похищенные бумаги. — Боюсь только, при первом взгляде на то, чем мы располагаем, нам недостает самого главного аргумента, чтобы начать судебный процесс. Среди доставленных бумаг нет ни одной, касающейся брачного договора между Мазарини и Анной Австрийской! Посланцы наши воистину оказались неспособны выполнить порученную им священную миссию!

Стиснув зубы, он выпустил из рук связку бумаг, и она упала перед ним на стол.

— Ступай за ними, Симон-Пьер, — велел он иезуиту.

Тяжелая тишина царила в зале, пока заговорщики ждали, когда вернутся их подручные. Наконец снова скрипнула дверь, и через порог переступил разноглазый. Он остановился в нескольких шагах от стола.

— Вспомни-ка и постарайся ответить честно, — обратился к нему таинственный председатель собрания, — точно ли ты знаешь, что взял все бумаги из инкрустированного секретера? Обыскал ли ты потайные ящики?

— Мы перерыли все деревянные ящики, — не колеблясь, ответил тот.

Теперь в его сверкающих глазах угадывался вызов, даже гнев. Человек в шляпе смягчился.

— Дело очень важное, здесь недостает самого главного… Ты действительно ничего не забыл и не упустил в рассказе ни одной детали, которая могла бы подсказать, почему здесь кое-чего не хватает?

Разноглазый снова забеспокоился. Порывшись недолго в памяти, он вскинул руку и сказал:

— Может быть, когда Малыш упал… Упал и расшибся насмерть, — продолжал он. — У него в руке была кожаная папка. Да, точно, вспомнил, он держал в руке папку, когда бежал по стеклянной крыше…

Председательствующий жестом прервал его.

— Иди, — проговорил он. — Иди к своим братьям и жди от меня известий. И главное — будь тише воды, ниже травы, чтоб ни одна душа тебя не заприметила. Иначе берегись, — пригрозил он напоследок.

Когда разноглазый вышел, председательствующий сел и обвел взглядом сотоварищей.

— Нельзя терять ни минуты. Будем искать дальше, надо найти то, что сегодня потеряли. А что до Мазарини, будьте спокойны, в свое время он за все заплатит. Он и все его стервятники рано или поздно ответят, откуда у них такое богатство и почему они узурпировали власть при дворе и во всем королевстве. А нам во имя веры нашей надлежит и впредь делать все, чтобы настали новые времена.

Сказав последнее слово, старейший встал и подал знак: собрание закончено.

— Помолимся, — сложив ладони, сказал он. — Отче наш, сущий на небесах!..

Пока благочестивцы творили молитву, Симон-Пьер, проводив четверых налетчиков до решетки ворот имения Мон-Луи, погасил один за другим канделябры, и зала постепенно погрузилась во тьму. Затем он отворил дверь и впустил снаружи холодный ветер. Снегопад уже закончился.

— …но избави нас от лукавого.

Старейший, у которого половина лица по-прежнему была скрыта под странной шляпой, пожелал собратьям спокойной обратной дороги. И вновь враги кардинала Мазарини в один голос произнесли заветное заклинание:

— Крест Господень — все достоинство наше!

11

Улица Лион-Сен-Поль — понедельник 7 февраля, одиннадцать часов утра

— Подскажите, пожалуйста, где тут дом господина де Понбриана?

Мальчуган в драных штанах, сидевший на пороге одного из домов на улице Лион-Сен-Поль, в изумлении вскинул голову. Вот уж и впрямь странное дело: каким ветром занесло сюда в этот предполуденный час такую красивую девицу! Мальчуган нахально разглядывал платье юной красавицы, забредшей в одиночку, да еще пешком, в скромный квартал, ограниченный с севера улицей Сент-Антуан, а с юга Сеной. Глянув же в лицо девушки, с очаровательной улыбкой смотревшей ему прямо в глаза, он покраснел.

— Почем я знаю! Поищите лучше по соседству с особняком Сен-Поль, знатные господа живут там. А на нашей улице, принцесса, одни только каменотесы, плотники да столяры, так-то вот!

— Но я точно помню адрес, — мягко настаивала девушка. — Он мне так нужен! Ты точно не знаешь Габриеля де Понбриана?

— Ах… ну да, — ответил мальчуган, довольный, что наконец вспомнил. — Известное дело, у нас тут все знают Габриеля — актера из труппы великого Мольера. Сейчас он, верно, у себя. Его комната под самой крышей. Подниметесь по лестнице до самого верха и упретесь в дверь, она там одна-единственная. Не ошибетесь.

— Спасибо, милый, — сказала девушка и вошла в дом, а мальчишка так и остался сидеть с открытым ртом, узнав, к своему удивлению, что его приятель Габриель водит дружбу со знатными особами.

* * *

Сидя за темным деревянным столом, Габриель заканчивал просматривать бумаги из найденной накануне папки гранатового цвета. Находка поставила его в тупик. Бумаги, очевидно, были зашифрованы, и разобрать их оказалось невозможно. Юноша перевернул папку, чтобы лучше разглядеть герб на ее лицевой стороне, и побледнел: в руках у него были документы, действительно принадлежавшие кардиналу Мазарини, — его герб трудно было не узнать. В полном недоумении Габриель проглядел один за другим все пергаментные листы, силясь хоть что-нибудь понять. Единственное, что ему далось разобрать, так это подпись в конце каждой связки бумаг. Имена составителей были обозначены прописью, четко и ясно — наверное, для того, решил он, чтобы читатель, даже знающий подписавшегося, не смог, однако, с легкостью разгадать шифр всего документа.

Вдруг юноша остолбенел и стал мертвенно-бледным. Дрожа, он открыл рот, и с его уст точно выдох слетело одно-единственное слово, которое он произнес словно для того, чтобы убедиться, что не спит:

— Отец!

Внизу, на одной из бумаг, выпавшей у него из правой руки, Габриель прочел подпись: «Брат Андре де Понбриан».

* * *

В это мгновение в дверь постучали, и Габриель очнулся. Поспешно сунув бумаги под койку, юноша схватил текст пьесы.

— Входите, — наконец сказал он.

В дверном проеме возникла женская фигура. При виде лица, открывшегося, когда две белые ручки сняли капюшон, Габриель воскликнул от изумления:

— Луиза!

— Возьми себя в руки, друг мой, а то ты бледен как смерть, — с улыбкой ответила Луиза де Лавальер, обрадовавшись, что в конце концов разыскала юношу, с которым не виделась больше полугода.

— Луиза де Лавальер! Какая приятная неожиданность! — проговорил Габриель, мало-помалу приходя в себя и стараясь произвести приятное впечатление на свою красавицу подругу. — Чего же ты стоишь? Садись вот сюда, в кресло, — предложил он, указывая на самое удобное место в своем жилище.

В комнате, обставленной скромно и неприхотливо, было, однако, достаточно просторно. Оштукатуренные деревянные стены выглядели опрятно. В углу помещалась железная койка, стоявшая напротив небольшого стола с двумя стульями. Шкаф довершал меблировку, несколько облагороженную бархатным креслом со сломанной ножкой, подпертым парой-тройкой старых книг. За отсутствием стеллажей книги, притом в значительном количестве, стояли и лежали почти везде. Габриель поселился здесь осенью 1660 года, после того как бежал от родного дядюшки. Будучи по натуре жизнерадостным, решительным и отважным, он снимал эту простенькую, без излишеств комнатенку на скромные доходы, которые приносила ему должность секретаря Мольера. К счастью, благодаря своему веселому нраву и общительности он обзавелся многочисленными друзьями, в частности в этом квартале мастеров, где ему очень нравилось. Привлекательная наружность, кроме того, распахнула перед ним двери в новый, незнакомый мир, полный наслаждений, — своего рода награда за покоренные женские сердца. Ему, актеру по натуре, льстило, когда им восхищались, правда, своими актерскими талантами он пленял пока одну-единственную публику — молоденьких девиц, у которых при виде него сразу загорались глаза…

* * *

— Приятная неожиданность была прежде всего для меня, когда я увидела тебя вчера вечером возле театра Пале-Рояль в компании с актерами из труппы господина Мольера, — объяснила Луиза. — Не знала, что ты в столице, и уж никак не представляла тебя в такой убогой комнатенке, — заметила она, обведя опечаленным взглядом бедную каморку. — Никогда не думала, что ты у нас к тому же рыцарь и забияка, — рассмеявшись, прибавила она.

Габриель тоже улыбнулся, радуясь нежданной встрече, да с кем — с Луизой де Лавальер, Луизой, которую он знал всю свою жизнь… Они так часто бродили вместе по проселочным дорогам Турени в компании таких же юных уроженцев Амбуаза… При виде Луизы ему показалось, что он вернулся в родные края, в счастливое детство.

Не успев прийти в себя от приятной неожиданности, он рассеянно разглядывал ее роскошный наряд — яркое платье и разноцветную жакетку, небрежно наброшенную на плечи. Он узнал ее атласную кожу, бездонную синеву глаз, волосы, отливавшие ослепительным блеском при каждом изящном повороте шеи.

— Потому-то сегодня утром я и наведалась в театр, — продолжала Луиза, не скрывая настойчивого взгляда. — И кое-что разузнала. Пара улыбок да несколько монет — и сторож рассказал все, что нужно. Так я тебя и нашла. Теперь жду твоих объяснений. Отчего ты так внезапно уехал в прошлом году? Тебя здесь, кажется, знают только под именем Габриель? Зачем ютиться в такой каморке, ведь ею погнушался бы даже монах?

Габриель сел напротив своей подруги и подробно поведал ей обо всем, что с ним приключилось за последние месяцы. Ответил он и на ее вопросы — ничего не утаил. Его признания успокоили девушку. А он в свою очередь узнал, что Луиза прибыла в январе ко двору и стала фрейлиной будущей супруги Месье, брата короля. Представление «Дона Гарсии» позволило ей впервые выйти в свет. Теперь она волновалась оттого, что скоро ее должны были официально представить Людовику XIV и королеве. Габриель и Луиза ощущали себя воистину счастливыми, снова обретя друг друга вдали от родных мест. Они разговаривали долго-долго, вспоминая радостные мгновения юности. Юности двух сирот, почти не знавших своих отцов: ведь его воспитывал дядюшка, а ее — отчим, под бдительным и добрым оком брата короля Людовика XIII, Гастона Орлеанского, чьим покровительством девушка пользовалась и после его смерти. Так перед нею и открылись двери ко двору.

— Расскажи, — разгорячился Габриель, — кого ты повидала? И каково жить при дворе?

Луиза принялась терпеливо рассказывать обо всех радостях и печалях своей новой жизни — о мгновениях праздности и о бесконечных тяготах придворного этикета. Она описывала жизнь, полную надежд и сомнений, величия и ничтожности.

— А вчера мы битых четыре часа расшивали заново обшлага на платьях мадемуазель Генриетты Английской, потому что изначальное шитье уж очень походило по цвету на флаги тамошних приверженцев республики, и это могло не понравиться английскому двору…

— Ты счастлива? — вдруг спросил Габриель, беря ее за руку.

Луиза опустила глаза, словно пытаясь разглядеть свои тонкие пальцы в больших дрожащих ладонях Габриеля. Затем она подняла глаза и перехватила его взгляд.

— Не знаю, счастлива или нет, — ответила она. — Но у меня снова трепетно забилось сердце, ведь здесь кругом одни неожиданности, так что по-всякому бывает! Знаешь, как ни странно, здесь мне порой снятся по ночам луга, где мы с тобой гуляли. Теперь я по ним очень скучаю, хотя последнее время, до приезда ко двору, они нагоняли на меня смертную тоску.

— Я любила те луга вместе с тобой, — продолжала Луиза. — Тогда нам казалось, будто за дальним краем поля в имении твоего дядюшки начинается Америка. Мы рассказывали друг другу истории про единорогов, притаившихся в лесах вокруг замка, где я жила. Помнишь? А потом, когда ты исчез, единороги тоже куда-то запропастились. А я, с тех пор как оказалась здесь, словно попала в неведомый мир. Это так прекрасно — оказаться в новом мире… он такой потрясающий, иногда пугающий и такой чудесный. А ты как думаешь?

— Я совсем другое дело, маркиза, — отшутился Габриель. — Ты живешь во дворце, а я в лачуге.

* * *

Было около двух часов пополудни, когда Луиза отбыла восвояси. Габриель проводил гостью до улицы, обещав снова повидаться с нею при первой же возможности. Глядя вслед Луизе с волнением в душе, юноша вспомнил о своем невероятном открытии — подписи родного отца на зашифрованных бумагах кардинала. Мысли его смешались, голова пошла кругом.

Погруженный в раздумья, Габриель не заметил, что с противоположной стороны улицы Лион-Сен-Поль, из-за ворот, за ним внимательно наблюдал какой-то человек.

12

Рим — вторник 8 февраля, одиннадцать часов утра

Прибыв на место несколько раньше назначенного часа, Франсуа д'Орбэ успел рассмотреть дворец, где его ожидала встреча с архиепископом Парижа. Архитектор с восхищением разглядывал карниз третьего этажа, расписанный самим Микеланджело. А у подножия здания он какое-то время любовался особенной гармонией фасада, возведенного, как поговаривали, из камней, собранных на руинах древнего города. Самый большой частный дворец в Риме выглядел строго и вместе с тем величественно — должно быть, в полном соответствии с образом первого его владельца, папы Юлия III, подумал д'Орбэ.

— Соблаговолите предупредить его превосходительство, что господин д'Орбэ уже прибыл, — обратился гость к человеку в красной ливрее, церемонно открывшему перед ним двери дворца Фарнезе.

— Господина ждут, — ответил слуга по-французски, но с сильным итальянским акцентом. — Прошу господина проследовать за мной.

Войдя в здание, д'Орбэ восхитился и внутренним садом — тот сам по себе являл одно из местных чудес. В большой галерее он на мгновение задержался, очарованный ослепительной роскошью свода, расписанного братьями Карраччи.[17] Убранство в барочном стиле, навеянном мифологическими сюжетами, лучилось изумительно яркими красками. У дверей в кабинет Поля де Гонди[18] архитектор очнулся, тем более что прибыл не затем, чтобы восхищаться красотой и роскошью дворца, где проживал архиепископ парижский.

— Господин Франсуа д'Орбэ, — доложил слуга, отступив в сторону и пропуская гостя.

Тот отвесил низкий поклон. А когда поднял глаза, то был поражен — впрочем, как и при каждой их встрече — почти юношеской бодростью обитателя достославного палаццо. Облаченный в простую сутану, Поль де Гонди встал и направился навстречу гостю с широкой благожелательной улыбкой, озаренной блеском его черных проникновенных глаз. «Подумать только, а ведь этот человек поверг в трепет короля Франции, отправил в ссылку Мазарини и едва не захватил власть в свои руки; именно он был зачинщиком величайших заговоров века нынешнего — он, бывший беглый узник Нантского замка! — сказал про себя д'Орбэ. — Кто даст ему сорок восемь лет — да никто!»

Вынужденный бежать в Рим после разгрома Фронды, Гонди, невзирая на бесконечные изнурительные скитания, сохранил благородную, величественную осанку человека, любящего производить на всех достойное впечатление. Будучи в прошлом блестящим студентом-богословом, он с неизбывным прилежанием впитывал все, чему его учили великие хранители и проповедники веры, включая и мягкие манеры, что вызывало к нему особое расположение. Д'Орбэ познакомился с Гонди в минувшем году, когда архитектор жил в Риме. После этого они часто навещали друг друга.

— Я счастлив снова видеть вас в Риме, дорогой д'Орбэ! Когда приехали? Доставила ли вам поездка удовольствие? Какие вести привезли из нашей столицы?

Архиепископ крепко сжал руки Франсуа д'Орбэ в своих ладонях. Несколько растерявшись после такой скороговорки и премного удивившись неожиданному проявлению доброжелательства, архитектор не знал, с чего начать.

— Тысячу раз благодарю за то, что приняли меня сегодня утром, монсеньор. Рад снова встретиться с вами в этом городе и, главное, видеть вас в добром здравии.

— Садитесь же, — сказал Поль де Гонди, указывая на кресло.

— Монсеньор, я прибыл, как мы и условились, чтобы показать вам эскизы росписи ширм, которые вы пожелали видеть, — проговорил архитектор, достав из сумки свитки и передавая их архиепископу.

— Какая прелесть, просто изумительно! — восхищался Гонди, тщательно просматривая наброски угольным карандашом, изображавшие самых знаменитых героев Древней Греции. — А когда вы сможете нанять мастеров, чьи таланты так нахваливали? Теперь, после того как я увидел эскизы, мне не терпится насладиться окончательным результатом.

— Ваше нетерпение, монсеньор, льстит мне. Думаю оправдать ваши ожидания нынешним же летом.

— Прекрасно, замечательно! Мне говорили, будто Мазарини совсем плох? — внезапно переменив тему, спросил архиепископ. — Неужто и в самом деле есть надежда, что французское королевство скоро избавится от этого негодяя?

— Монсеньор, вот уже несколько дней первый министр не покидает спальни, и, кроме того, он распорядился, чтобы секретари привели в порядок его бумаги…

— Дабы надежней скрыть постыдные источники своего состояния! — вспыхнув, прервал его Гонди. — Божьей милостью скоро я буду наконец отомщен за все годы поругания. Ваши слова подтверждают мои сведения. У меня, знаете ли, сохранились крепкие дружеские связи, ведущие до самых дверей в королевские покои.

Архитектор подумал, что был прав, испросив аудиенции. Даже в ссылке этот человек, стоявший в 1648 году во главе фрондеров, похоже, сохранил глаза и уши по всему Парижу.

«Остается узнать, способен ли архиепископ парижский замыслить новый заговор, объединив вокруг себя бывших сторонников Фронды и таким образом сыграв нам на руку, что было бы как нельзя кстати», — подумал д'Орбэ.

— Боюсь, однако, как бы Мазарини и на сей раз не удалось повлиять на судьбу, — продолжал между тем архиепископ, чье лицо вдруг обрело беспокойное выражение. — Этот прохвост использует последние свои силы, чтобы запустить лапу в государственную казну. Вот увидите, он запрячет в семейные тайники все свое несметное состояние, а большую его часть — наверняка. Должно быть, он уже успел уничтожить компрометирующие бумаги.

На мгновение Гонди запнулся, словно задумавшись над чем-то очень серьезным, и вновь перевел беседу на другую тему:

— Мои парижские друзья убеждены, что можно привлечь к нашему делу наиболее заинтересованные религиозные круги. А вы как полагаете?

Из осторожности д'Орбэ ответил не сразу.

— Взбудоражен весь Париж, монсеньор. За все эти годы от Мазарини пострадало столько людей, что и не счесть. Трудно сказать, какой лагерь одержит верх. При дворе сомневаются, что юный король сможет править в одиночку после смерти своего крестного. В гостиных только и говорят о новых веяниях, которые должны вытеснить из головы государя все, что внушил ему итальянец.

— А народ? — поинтересовался Гонди. — Что слышно в народе? На что он сетует?

— Чаяния его понять непросто. Даже Мазарини, по-моему, перестал замечать с прежней ясностью колебания в душах подданных короля Франции. Такое впечатление, что одна эпоха заканчивается, а другая, с новыми веяниями, только нарождается. За последние двадцать лет Европа пережила больше великих потрясений, нежели за два минувших века. Потрясений зачастую непредвиденных, без голода, без поборов. По моему личному убеждению, судьба королевства будет зависеть отчасти от того, сколь ясно преемники Мазарини смогут понять насущные перемены.

— А как себя чувствует наш милостивый господин Кольбер?

— С присущим ему рвением исправно служит своему господину, — ответил Франсуа д'Орбэ.

Архиепископ покачал головой и снова погрузился в раздумье.

— Вы правы. Смерть Мазарини породит глубочайшие потрясения. Все зависит от того, кто встанет у власти, — продолжал свое д'Орбэ. — Завтра должность первого министра будет свободна, а претендентов на нее может оказаться предостаточно.

— Никола Фуке, к примеру… — голос архиепископа звучал глухо. — Мне говорили, он сейчас снаряжает войско в своих владениях на Бель-Иле. И вы, как архитектор дворца, который суперинтендант финансов строит в Во-ле-Виконт, наверняка знаете об этом больше моего, дорогой д'Орбэ?

Архитектор понял, что на этом их беседа о судьбах королевства закончилась.

— Боюсь, монсеньор, у меня на сей счет нет никаких сведений.

Поль де Гонди был явно не расположен высказываться о Фуке, равно как и обсуждать виды на будущее королевства. Беседа обрела более легкий характер, и архитектор заметил, что обитатель дворца Фарнезе остался верен ходившей о нем легенде: то был и впрямь человек осторожный, весьма сведущий и, главное, преисполненный гордыни.

Покидая дворец, когда колокола церкви Санта-Беатриче пробили двенадцать ударов — ровно полдень, Франсуа д'Орбэ был убежден, что у бывших фрондеров нет ясной стратегии в преддверии смерти их заклятого врага-итальянца.

«Вот кто облегчит нам задачу», — решил он, обернувшись, чтобы в последний раз восхититься гармоничной планировкой дворцового фасада.

13

Во-ле-Виконт — воскресенье 13 февраля, десять часов утра

Пыль, поднятая двумя десятками всадников эскорта, клубилась вокруг коней, оседая на синие мундиры рейтаров и застилая вид пассажирам кареты, мчавшейся по дороге из Фонтенбло. Облаченный в расшитый золотом пурпурный плащ, в кавалерийских черных кожаных сапогах, человек, сидевший на почетном месте, пытался разглядеть местность за окнами, одновременно грея руки без перчаток над жаровней, установленной прямо на полу кареты. Франсуа д'Орбэ, разместившийся справа от Фуке, вздрогнул от резкого утреннего холода.

— Скоро будем на месте, — заметил он, наклоняясь к своему соседу. — Видите, вон уже межевые столбы бывшей деревни Во, справа от Ле-Жюмо и слева от Мэзон-Руж и холма, где стоял старый замок, — его камни мы заложили в фундамент. До имения рукой подать.

Никола Фуке не спеша надел перчатки и натянул их плотнее, сгибая и разгибая пальцы.

— Полноте, господин д'Орбэ, сегодня не так уж холодно, да и дорога одно удовольствие, благо я точно знаю: вместо обычных забот меня по приезде ждет отрадное зрелище.

Какое-то время Фуке, казалось, над чем-то размышлял: черты его лица разгладились, зеленые глаза прищурились.

Сидевший напротив его личный секретарь нарушил молчание:

— Робийар, Лево и Лебрен уже на месте и нас дожидаются. Пюже пока нет, он уехал за партией мрамора, о котором мы говорили…

— Хорошо-хорошо, — прервал его суперинтендант. — Будем осматривать сады, там все и обговорим. А о его высокопреосвященстве, стало быть, никаких известий?

— Курьер должен прибыть прямо в Во; я просил подготовить доклад по всей форме к завтрашнему утру, на рассвете, так что получим его своевременно. А еще я велел приложить к докладу почту из королевского дворца, ежели таковая будет.

Фуке моргнул, выразив свое удовлетворение, вздрогнул и, улыбнувшись, обратился к съежившемуся рядом архитектору:

— Так что, господин д'Орбэ, долго ли еще до вашего ледяного дворца? Господин Лево, ваш тесть, совсем превратится в ледышку, нас дожидаясь!

Четвертый пассажир усмехнулся:

— Что за затея с этим Во, Никола, — жалобно проговорил он. — Дай господину д'Орбэ волю, и он отправится строить замок для его превосходительства в Новую Францию, Квебек или Сент-Луис…[19]

Теперь усмехнулся Фуке.

— Довольно. Мой вам совет, господин д'Орбэ, держитесь подальше от поэтов и остерегайтесь серьезных разговоров. Что до меня, то если б господин де Лафонтен не оставлял меня на время в одиночестве, даже не знаю, как бы я управлялся с делами.

— Дорогу господину суперинтенданту, дорогу!

С этим окриком кортеж вдруг резко остановился. Поднялся шум, суматоха. Отодвинув шторку, мешавшую заглянуть снаружи внутрь кареты и отчасти преграждавшую доступ холодному воздуху, Фуке недовольно посмотрел на всадников, кричавших на толпу.

— Это каменотесы, монсеньор, они везут каменные глыбы, чтобы достроить портал, — пояснил д'Орбэ.

— Но что за нужда так орать? Разве нельзя подождать, покуда люди не посторонятся? — посетовал Фуке, задергивая шторку. — Или мы так торопимся, что без отвратительной грубости никак не обойтись? Вот уж действительно они делают все, чтобы народ меня невзлюбил.

Карета медленно разделила надвое кучку мастеровых, и они принялись ворчать себе под нос. Вскоре небольшой кортеж выехал на аллею, обсаженную молодыми каштанами, и копыта лошадей звонко зацокали по свежевыложенной брусчатке.

— А деревья подросли, — довольно заметил Фуке, — им никакие холода нипочем.

Секретарь, сидевший напротив министра, собрался что-то сказать, воспользовавшись вновь установившейся тишиной, но Лафонтен сочувственно положил ладонь ему на руку в тот миг, когда он уже раскрыл рот. Секретарь с недоумением воззрился на поэта, подававшего ему сжатыми губами, в полуулыбке, знак не совершать подобной оплошности. За годы общения с суперинтендантом Лафонтен научился угадывать по определенным приметам, когда лучше почтительно промолчать, дабы никоим образом не нарушать редкие мгновения покоя, которые позволял себе Фуке. К числу таких примет в первую голову относилось состояние суперинтенданта, которое Лафонтен называл про себя «думы о Во». Ему не раз случалось наблюдать, как тот, кто был ему другом больше, чем покровителем, вдруг погружался в раздумья по дороге из своей резиденции в Сен-Манде, откуда он время от времени наезжал посмотреть, как продвигается строительство замка. Подобное полузабытье наступало у Фуке почти всякий раз, когда карста замедляла ход, прежде чем повернуть направо, к огромным решетчатым воротам из кованого железа, украшенным гербом суперинтенданта.

Поток света хлынул в дверцу кареты, едва форейтор распахнул ее и принялся торопливо раскладывать подножку. Ослепленные пассажиры еще мгновение сидели неподвижно, потом Фуке привстал, собираясь выйти из кареты. Один за другим все четверо пассажиров ступили на землю. Лафонтен, спустившийся последним, почувствовал, как холодом ему обожгло лицо. Видя, что Фуке замер на месте, он тоже обратил свой взгляд на величественный силуэт замка. Изящество сооружения подчеркивалось толщиной прутьев решетки, сквозь которую гости любовались открывшимся видом. В ярком свете сияла резная отделка фасада, а чуть ниже солнечные лучи сливались в золотистый ореол, озарявший отдаленные сады, которые просматривались словно через громадные прозрачные окна. Поначалу Лафонтен ничуть не удивился, отметив про себя, что окружающий вид, возрождаясь, с каждым разом становится все краше, точно по мановению чудесного жезла. А потом у поэта вдруг резко сдавило грудь, когда он заметил, сколько всего нового возникло вокруг с тех пор, как ему случилось быть здесь последний раз. Но отчего это теснение в груди — от холода или от волнения? По телу его внезапно пробежала дрожь. Нынешний вид замка в ореоле холодного света казался ему еще прекраснее, чем тот, о котором у него остались одни воспоминания.

Суета слуг, обгонявших друг друга и чуть ли не с боем рвавшихся открыть решетку, так не походила на медленную поступь Фуке. Привыкший жить в вечных хлопотах, на бегу, изнуряя подчиненных новыми вопросами да идеями, суперинтендант, казалось, вдруг окунулся в атмосферу радости, покоя и умиротворения. Пять лет минуло с тех пор, как, вопреки всем ожиданиям, министр решил построить здесь замок. Пять лет ушло на то, чтобы нанять лучших мастеров своего дела — самых искусных садовников, самых талантливых архитекторов, включая д'Орбэ, такого молодого и блистательного. Верный своей привычке, Фуке лично следил, как его мечта становилась явью; осуществляя общий надзор, он, однако, не связывал людей по рукам и ногам и предоставлял им возможность творить по их почину и усмотрению. Так возникло решение отказаться от классической формы главного корпуса здания с двумя прилегающими крыльями и классической планировки садов в пользу нынешней странной куполообразной конструкции, выросшей посреди всего сооружения несколько дней назад; и на каждом этапе строительства явный восторг Фуке, как замечал Лафонтен, возрастал пропорционально тому удовлетворению, с каким он наблюдал, насколько точно осуществляемый проект соответствует его задумке.

Голос д'Орбэ, к сожалению суперинтенданта, вернул Фуке к действительности.

— Сейчас мы пройдем к парадному подъезду. Видите, колоннады уже можно устанавливать, а там… о!., смотрите, не наткнитесь на штырь… впрочем, этих плит на земле скоро не будет — как только привезут зеленый и белый мрамор, тот, что я заказывал в Италии.

— А эти лачуги, раньше их здесь не было? — заметил суперинтендант, указывая налево, где вдоль стены служебной пристройки стояли две хибарки.

— Это временные оранжереи, — пояснил д'Орбэ. — Саженцы доставили совсем недавно, а оранжерею построить не успели, да и холода они переносят хуже нас с вами. Там же им тепло, и свет поступает через оконца.

— Ловко придумано, — проговорил Фуке. — Остальные растения содержатся там же? — тихо спросил он, беря д'Орбэ под руку.

Архитектор в подтверждение кивнул.

— Там они только подрастают, а потом их пересадят, — так же сдержанно ответил он. — Сюда же поместили и саженцы деревьев, которые мы ждали, я лично проверял.

Они прошли через большую приемную, миновали парадные гостиные и направились к дверям, выходившим в ближайший сад. Фуке, прибавивший было шагу, остановился.

— Что-то не так? — осведомился Лафонтен.

— Нет, ничего, господин де Лафонтен, — ответил д'Орбэ. — Дело в том, что после прошлого визита его превосходительства я заказал проектировщикам кое-какие дополнения к главному каркасу свода. Округлость, что вы видите у себя над головой, прикрывает несущие конструкции. По сути, это два установленных друг на друга купола, а идею я почерпнул в Риме, когда изучал работы выда


Содержание:
 0  вы читаете: 1661 1661 : Ив Жего  1  1 Рим — среда 2 февраля 1661 года, с наступлением ночи : Ив Жего
 2  2 Париж, дворец Мазарини — воскресенье 6 февраля, утро : Ив Жего  4  4 Лес Фос-Репоз — воскресенье 6 февраля, два часа пополудни : Ив Жего
 6  6 Лувр — воскресенье 6 февраля, четыре часа пополудни : Ив Жего  8  8 Театр Пале-Рояль — воскресенье 6 февраля, шесть часов вечера : Ив Жего
 10  10 Мон-Луи — воскресенье 6 февраля, десять часов вечера : Ив Жего  12  12 Рим — вторник 8 февраля, одиннадцать часов утра : Ив Жего
 14  14 Дом Жана Батиста Кольбера — воскресенье 13 февраля, пять часов вечера : Ив Жего  16  16 Театр Пале-Рояль — вторник 15 февраля, одиннадцать часов утра : Ив Жего
 18  18 Сен-Манде — пятница 18 февраля, восемь часов вечера : Ив Жего  20  20 Улица Сент-Антуан — понедельник 21 февраля, пять часов утра : Ив Жего
 22  22 Венсенский замок — воскресенье 27 февраля, десять часов утра : Ив Жего  24  24 Венсенский замок — вторник 1 марта, полдень : Ив Жего
 26  26 Особняк герцога Орлеанского — суббота 5 марта, семь часов вечера : Ив Жего  28  28 Венсен — понедельник 7 марта, одиннадцать часов утра : Ив Жего
 30  30 Венсен — понедельник 7 марта, семь часов вечера : Ив Жего  32  32 Сен-Манде — вторник 8 марта, шесть часов вечера : Ив Жего
 34  34 Париж, дом Бертрана Баррэма — вторник, 8 марта, девять часов вечера : Ив Жего  36  36 Лувр — среда, 9 марта, четыре часа утра : Ив Жего
 38  38 Мон-Луи — четверг 10 марта, пять часов утра : Ив Жего  40  40 Мэнси — четверг 10 марта, полдень : Ив Жего
 42  42 Дом Франсуа д'Орбэ — пятница 11 марта, одиннадцать часов вечера : Ив Жего  44  44 Дом Жана Батиста Кольбера — понедельник 14 марта, одиннадцать часов утра : Ив Жего
 46  46 Лондон, Вестминстер — среда 16 марта, девять часов утра : Ив Жего  48  48 Париж, дворец Сите — пятница 18 марта, четыре часа пополудни : Ив Жего
 50  50 Сен-Манде, особняк Никола Фуке — воскресенье 10 апреля, вечером : Ив Жего  52  52 Лувр, рабочий кабинет Кольбера — пятница 15 апреля, шесть часов вечера : Ив Жего
 54  54 Лондон, дом Андре де Понбриана — пятница 22 апреля, половина шестого вечера : Ив Жего  56  56 Лондон — суббота 23 апреля, четыре часа утра : Ив Жего
 58  58 Париж, дом Жюли — среда 27 апреля, восемь часов утра : Ив Жего  60  60 Особняк герцога Орлеанского — понедельник 9 мая, шесть часов утра : Ив Жего
 62  62 Особняк герцога Орлеанского — среда 11 мая, десять часов утра : Ив Жего  64  64 Лувр — среда 11 мая, четыре часа пополудни : Ив Жего
 66  66 Париж, ворота Сен-Мартенского предместья — четверг 19 мая, одиннадцать часов вечера : Ив Жего  68  68 Дампьер — вторник 24 мая, одиннадцать часов утра : Ив Жего
 70  70 Венсен, покои Анны Австрийской — пятница 27 мая, четыре часа пополудни : Ив Жего  72  72 Дворец Тюильри — суббота 28 мая, три часа пополудни : Ив Жего
 74  74 Лувр — воскресенье 12 июня, одиннадцать часов утра : Ив Жего  76  76 Во-ле-Виконт — среда 17 августа, девять часов вечера : Ив Жего
 78  78 Во-ле-Виконт — четверг 18 августа, два часа ночи : Ив Жего  80  80 Рим — среда 24 августа, одиннадцать часов вечера : Ив Жего
 82  82 Нант — понедельник 5 сентября, одиннадцать часов утра : Ив Жего  84  84 Во-ле-Виконт — среда 7 сентября, одиннадцать часов вечера : Ив Жего
 86  86 Дом Жана Батиста Кольбера — понедельник 12 сентября, пять часов утра : Ив Жего  87  87 В открытом море, после отплытия из Нанта — понедельник 12 сентября, десять часов утра : Ив Жего
 88  Использовалась литература : 1661 1661    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap