Приключения : Исторические приключения : Индийская принцесса : Мэри Кей

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  71  72

вы читаете книгу

Впервые на русском языке! Одна из величайших литературных саг нашего времени, стоящая в одном ряду с такими шедеврами, как «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл и «Поющие в терновнике» Колин Маккалоу.

Судьба, казалось, навеки разлучила британского офицера Аштона Пелам-Мартина и его возлюбленную, индийскую принцессу Анджули. После того как Анджули и ее сестра Шушила стали женами правителя княжества Бхитхор, Аш вернулся к месту военной службы. Ему предстоял долгий отпуск, который он хотел провести с верным другом, молодым лейтенантом Уолли Гамильтоном. Однако события стали развиваться самым непредсказуемым и зловещим образом. Аш узнал, что правитель Бхитхора находится на пороге смерти, а по старинной индийской традиции жен умершего властелина должны сжечь заживо на его погребальном костре… Охваченный ужасом Аш мчится спасать любимую, еще не зная, какой дорогой ценой достанется ему это сокровище.

«Далекие Шатры» – одна из тех книг, которые читаются на одном дыхании, и хочется, чтобы она никогда не кончалась. Расставание с ее героями подобно расставанию с любимым другом.

Часть 5

РАЙ ДУРАКОВ

32

– Если боги будут милостивы к нам, через два дня мы снова сможем спать в своих постелях, – сказал Мулрадж.

– Еще два дня, еще два дня, всего два дня, – пропел Джхоти. – Через два дня я въеду в город – в свой собственный город – и вступлю в свой собственный дворец, и все люди будут кричать и приветствовать меня. А потом я стану настоящим махараджей.

– Ваше высочество является таковым со дня гибели вашего брата, – уточнил Мулрадж.

– Знаю. Только я пока не чувствую себя махараджей. Но когда вернусь в свое княжество, сразу почувствую. Я собираюсь стать великим правителем. Гораздо лучше Нанду.

– Это не составит труда, – сухо заметил Мулрадж.

«Еще два дня…» – подумал Аш и пожалел, что не может разделить облегчение Мулраджа и энтузиазм Джхоти.

Долгое путешествие с юга на север прошло на редкость благополучно. Если учесть нещадную жару, вынуждавшую отряд двигаться лишь ночью, с заката до рассвета, урывая все возможное время для сна в течение знойного дня, они преодолели столь значительное расстояние гораздо быстрее, чем ожидал любой из них, хотя поход стал тяжким испытанием для всех – не в последнюю очередь для лошадей, но главным образом для Махду, который решительно отказался остаться в Бхитхоре, несмотря на преклонный возраст и весьма посредственное владение навыками верховой езды.

Единственным человеком, наслаждавшимся каждой минутой путешествия, был Джхоти. Все тревожились за него и волновались, что он не выдержит взятого темпа, но казалось, жара и тяготы похода пошли мальчику только на пользу – до такой степени, что порой рядом с ним, веселым и жизнерадостным, Аш чувствовал себя столетним стариком, хотя в целом он находил удовольствие в обществе и непринужденной болтовне Джхоти и с похвальным терпением отвечал на сыпавшиеся градом вопросы. Мальчик избавился от своих страхов, а равно от лишнего веса и нездоровой бледности и стал совсем не похож на испуганного беглеца, которого Биджу Рам столь хитро подстрекнул к «побегу» из Каридкота. Внимательно наблюдая за ним, Аш пришел к мысли, что жителям Каридкота, вероятно, очень повезло с новым правителем.

Джхоти постоянно говорил о скором прибытии в княжество, о торжественном въезде в столицу (очевидно, по-прежнему носившую название Гулкот) и строил планы церемоний, которыми будет сопровождаться его официальное провозглашение махараджей. Но чем ближе была цель путешествия, тем яснее Аш сознавал, что сам он нисколько не хочет снова увидеть Гулкот, а тем более – войти в Хава-Махал.

Он никогда не испытывал особого желания вернуться туда, понимая, что этого делать не стоит, пока жива нотч, к тому же он сохранил не самые приятные воспоминания о Гулкоте. Да, первые прожитые в городе годы были счастливыми, но они меркли в памяти рядом с невзгодами, страхами и унижениями последующих лет, проведенных в Хава-Махале. И хотя даже там у него были свои радости, в целом Дворец Ветров помнился Ашу тюрьмой, из которой он ускользнул в последнюю минуту, спасая свою жизнь, а Гулкот – городом, откуда они с Ситой бежали под покровом ночи, страшась погони и смерти.

Там не осталось ничего дорогого его сердцу, кроме снежных пиков, к которым он обращал молитвы в прошлом, да воспоминаний о маленькой девочке, в чьей преданной любви он нашел слабое утешение после гибели своего ручного мангуста. Перспектива вернуться туда, причем не когда-нибудь, а именно сейчас, начала вселять в него чувство, похожее на панику. Но у него не было возможности избежать возвращения в Гулкот, так что придется стиснуть зубы и пройти через это испытание. И если Кака-джи прав, утверждая, что прошлое – последнее прибежище неудачников, тогда чем скорее он встретится с ним и возьмет над ним верх, тем лучше.

Плодородные равнины остались позади, и они находились в бесплодной местности – суровом и унылом краю валунов, скалистых гряд и оврагов, где не растет ничего, помимо верблюжьей колючки да сорной травы. Но впереди начинались предгорья, а за предгорьями – горы, теперь явленные взору не в виде смутно различимой темной стены на горизонте, но близкие, голубые, громадные, вздымающиеся над путниками. Иногда знойный, насыщенный пылью ветер приносил запах сосновой хвои, а на рассвете или ближе к вечеру Аш мог разглядеть снежные пики Дур-Хаймы.

В этот край привела его Сита после бегства из Дели в страшный год Восстания. Но в ту пору здесь не было дороги, и Динагунж (тогда Дина) состоял из полудюжины мазанок, сгрудившихся на единственном пятачке ровной земли между каменистыми равнинами и рекой, служившей южной границей Гулкота. Однако, несмотря на суровость окрестной местности, Динагунж ныне превратился в процветающий город. Когда территории Гулкота и Каридарры объединились под правлением отца Лалджи, правительство прислало британского резидента в качестве советника его высочества по финансовым и политическим вопросам, а затем проложило через бесплодные земли дорогу и навело понтонный мост через реку. Строительство дороги принесло благоденствие немногочисленным жителям Дины, которые увидели, как их крохотная деревушка разрастается до города немалых размеров. Оглядываясь вокруг, Аш уже не удивлялся тому, что прошлой осенью не узнал окраин Гулкота, когда проезжал по этой широкой торной дороге, направляясь в Динагунж, чтобы принять командование над свадебным кортежем из княжества с незнакомым названием, – тогда горы скрывались за пеленой тумана и облаками.

Сегодня в первый раз со времени отъезда из Бхитхора они снялись с лагеря не на закате, а на рассвете и совершали переход при свете дня. В полдень термометр по-прежнему показывал тридцать девять градусов, но прошлая ночь была приятно прохладной, и теперь до Динагунжа оставалось всего ничего. Они могли бы достичь города до полуночи, но единодушно решили не торопиться, как только стемнело, встали лагерем и впервые за много дней спали при свете звезд.

Они поднялись на рассвете, хорошо выспавшиеся и отдохнувшие, умылись, помолились и съели легкий завтрак. Затем отправили вперед посыльного с сообщением о своем прибытии, оделись в лучшее платье, как подобает эскорту махараджи, и неспешно въехали в Динагунж, где были встречены окружным инспектором, делегацией высокопоставленных горожан и, похоже, всем населением города, жадным до любых зрелищ.

Лица нескольких членов встречающей делегации показались знакомыми: эти люди предъявляли счета или подавали жалобы во время последнего пребывания Аша в Динагунже. Но лицо окружного инспектора знакомым не было. Видимо, с приходом жаркой погоды мистер Картер свалился с очередным приступом малярии и сейчас находился в отпуске по болезни в Мури. Замещавший его мистер Моркомб сообщил Ашу, что британский резидент вместе со штатом своих сотрудников и по меньшей мере пятьюдесятью представителями каридкотской знати ждет нового махараджу в лагере, разбитом на противоположном берегу реки, где его высочество устроят на ночлег со всеми возможными удобствами. Торжественный въезд в столицу состоится завтра, но, к сожалению, капитан Пелам-Мартин не сможет при нем присутствовать, поскольку ему приказано немедленно вернуться в Равалпинди.

Окружной инспектор вручил Ашу письмо, подтверждающее приказ, и выразил сочувствие, ошибочно полагая, что молодой капитан будет разочарован.

– Вам чертовски не повезло, – сказал инспектор за кружкой местного пива. – Неприятно, конечно: привезти мальчика из такой дали, а потом лишиться возможности поучаствовать в представлении. И можно ли утверждать с уверенностью, что, добравшись до Пинди, вы не обнаружите, что никакой нужды возвращаться туда в столь дикой спешке не было? Но в этом весь генеральный штаб.

Аш считал такое более чем вероятным и испытывал глубокую признательность к человеку, отдавшему приказ о его возвращении. Тем не менее из вежливости он постарался изобразить разочарование, правда не настолько сильное, чтобы побудить Джхоти заставить его остаться.

– Нет, ваше высочество не должны посылать джунги-лат-сахибу тар, требуя разрешить мне задержаться, – твердо сказал Аш. – Или вице-королю, или губернатору Пенджаба. Это лишь навредит мне. Я знаю, вы теперь махараджа, но я по-прежнему остаюсь солдатом, а солдат, как подтвердит вам Мулрадж, обязан подчиняться приказам начальства. Генералы-сахибы в Равалпинди приказали мне вернуться, и я не вправе их ослушаться, даже ради вашего высочества. Но я надеюсь, вы напишете мне и подробно расскажете о церемониях и празднествах, и я обещаю писать вам по возможности чаще.

– И навещать меня, – требовательно сказал Джхоти.

– И навещать вас, – согласился Аш, надеясь, что это простительная ложь.

Если это вообще ложь. Возможно, и не ложь вовсе. Возможно, однажды мысль о возвращении в Гул кот и Хава-Махал перестанет его страшить, и тогда…

Он попрощался со всеми, осознавая, как сильно ему будет недоставать их: Мулраджа, Джхоти, Кака-джи, Гобинда и многих других… В грядущие годы он будет тосковать и думать не только о Джули.

– Надеюсь, мы еще не раз увидимся, – сказал Мулрадж. – Вы приедете к нам в отпуск, и мы возьмем вас на соколиную охоту на равнине и славно поохотимся в наших горах. А когда я стану стариком, а вы – генералом-сахибом, мы с вами по-прежнему будем встречаться и вспоминать былые времена. Посему я говорю вам не «прощайте», а «до скорой встречи».

Они проводили Аша милю с лишним по дороге, и, оглянувшись назад, чтобы в последний раз прощально помахать рукой, он на мгновение пожалел, что уезжает. Имей он возможность передумать, он вполне мог бы повернуть обратно. Но было уже слишком поздно.

Его друзья скрылись за поворотом дороги, и в сердце своем Аш понял, что, несмотря на уверенное предсказание Мулраджа, он вряд ли еще когда-нибудь увидится с ними, ведь обрести надежду на будущее он может, лишь последовав совету Кака-джи и повернувшись к прошлому спиной. Старик прав: он должен постараться все забыть, должен научиться совсем не думать о Джули, а поскольку возвращение в Гулкот неминуемо вызовет к жизни прошлое, ему нельзя соваться туда – во всяком случае, в ближайшие годы, а возможно, и вообще никогда. Ибо вернись он, непринужденные дружеские отношения, существовавшие между ним и людьми, в чьем обществе он провел последние месяцы, могут расстроиться.

Среди участников похода в Бхитхор Аш был единственным европейцем, и поскольку там никто больше не говорил по-английски, временами он забывал, что он фаранги. Но в Каридкоте ему бы не позволили забыть об этом, особенно сейчас, когда там находится британский резидент с большим штатом сотрудников и охраной из британских солдат. Вдобавок старые правоверные индусы резко осудили бы по-свойски приятельское обхождение с ним, вошедшее в привычку за время похода, и это непременно пагубно сказалось бы на его отношениях с Джхоти и Мулраджем. На смену непринужденности и дружеской доверительности пришла бы вежливость, и, по всей вероятности, он испытал бы облегчение, покинув город, – а о таком Аш даже думать не хотел.

Нет, гораздо лучше держаться от Гулкота подальше, дав друзьям возможность вспоминать о нем с теплым чувством и надеяться на встречу с ним. Может статься, впоследствии, когда он состарится – когда все они состарятся и ничто уже не будет иметь особого значения для них, ведь жизнь почти прожита и все плохое забыто, – он ненадолго посетит Гулкот, чтобы поговорить о былых днях с теми, кто еще будет его помнить. И чтобы в последний раз совершить жертвоприношение Дур-Хайме.

Позже, когда свет дня померк и начали сгущаться зеленоватые сумерки, Аш остановил лошадь, повернулся в седле и посмотрел на горы, погрузившиеся в тень и прорезавшиеся фиолетовыми силуэтами на фоне вечереющего сине-лилового неба. Одно скопление оснеженных пиков все еще сияло в последних лучах заката: вершины Дур-Хаймы, нежно-розовые в сумерках… Далекие Шатры. Пока он смотрел, теплый розовый цвет поблек, пики один за другим окрасились в лавандовый и под конец закатные отблески остались только на Таракаласе, «Звездной башне». А потом и они вдруг погасли, и вся длинная горная гряда утратила резкость очертаний и растворилась в сверкающей звездами ночи.

На Аша нахлынули воспоминания. Почти бессознательно он спешился, сложил ладони и, склонив голову, как в былые времена на Королевском балконе, произнес старую молитву с просьбой о прощении за «ограниченность природы человеческой».

– …Повсюду ты, – чуть слышно говорил Аш, – но я тебе свершаю поклоненье здесь. Бесформен ты, но поклоняюсь я тебе в сих формах. Ты не нуждаешься в хвалах, но возношу тебе молитвы и хвалы.

Первое дуновение ночного ветра пронеслось над опаленными зноем терновыми кустами и принесло аромат хвои и дыма. Аш снова сел в седло, тронул поводья и медленно двинулся дальше, чтобы присоединиться к Махду, Гул Базу и саису Кулу Раму, которые поехали вперед и к настоящему времени уже выбрали место стоянки и занялись приготовлением ужина.

Если бы они двигались с такой же скоростью, как на пути из Бхитхора, то достигли бы Равалпинди меньше чем за неделю. Но Аш не видел необходимости торопиться. Поскольку температура воздуха на равнине никогда не опускалась ниже сорока трех градусов днем и тридцати девяти в самый прохладный час ночи, а Махду изнемогал от усталости и страдал от натертых седлом ссадин, они двигались неспешным шагом, пускаясь в путь в два часа пополуночи и останавливаясь на привал перед самым восходом солнца, чтобы отдыхать до двух часов следующего утра.

Таким образом, покрывая в среднем по двадцать пять миль в день, они проделали заключительную часть путешествия. И на рассвете последнего дня месяца мая увидели впереди Равалпинди и нашли Уолли, встречающего их (как он встречал каждое утро последние восемь дней) у третьего мильного камня на Пиндско-Джеламской дороге.

Аш отсутствовал восемь месяцев, в течение которых говорил по-английски, наверное, не более полудюжины раз, а все остальное время разговаривал, думал и видел сны на языке своей приемной матери Ситы.

В июне в Пинди лучше не соваться. Нещадная жара, ослепительный блеск солнца и пыль превращают город в ад, и люди, по роду службы привязанные к конторе, казарме или плац-параду, зачастую становятся жертвами неприятного разнообразия болезней, вызванных жарой, начиная от теплового удара и кончая москитной лихорадкой.

Гигантская мелия во дворе бунгало Уолли была серой от пыли выжженной равнины, и, когда дул знойный ветер, листья дерева не шелестели, а сухо щелкали, точно игральная кость в кожаном сосуде для встряхивания, или стучали, как иссохшие кости скелета. Горы больше не были видны, скрытые облаками пыли и знойным маревом.

– Каково это – снова стать простым лейтенантом после восьми месяцев важничанья в должности капитана, облеченного властью над бессчетными тысячами? – с любопытством поинтересовался Уолли.

– Скучно, – сказал Аш. – Скучно, но спокойно. Как по-твоему, сколько пар носков мне взять?

Со дня возвращения Аша прошла почти неделя, и он снова готовился отбыть из Равалпинди, на сей раз в отпуск. Он должным образом явился в штаб армии, где коротко доложил о выполнении задания и подробно рассказал о недостойном поведении раны некоему полковнику Дортону, который заслужил прозвище «Соня» благодаря привычке засыпать в рабочие часы в конторе. Полковник подтвердил свое полное соответствие прозвищу и просидел все время доклада с закрытыми глазами, которые открыл через две минуты после того, как доклад был закончен, уставился затуманенным взглядом в точку пространства между собой и Ашем и промямлил, что мистеру Пелам… э-э… Мартину следует явиться в департамент генерал-адъютанта, где майор Бойл поручит ему новое задание.

Но предсказание окружного инспектора в Динагунже оказалось верным. Никакой особой причины для спешного возвращения Аша в Равалпинди не было. Майор Бойл лежал с тяжелым приступом дизентерии, а больше никто в департаменте генерал-адъютанта, похоже, слыхом не слыхивал о лейтенанте (а впоследствии капитане) Пелам-Мартине и тем более не имел для него никаких приказов. Судя по всему, он вполне мог не приезжать: после того как Аша лишили почетного звания, которое он носил последние восемь месяцев (и после отправки немедленного уведомления об этом в бухгалтерию), никто не знал толком, что с ним делать дальше. Аш попросил позволить ему вернуться в свой полк, но ему довольно резко ответили, что такие вопросы решает командующий корпусом разведчиков, который пришлет за ним, когда сочтет нужным.

В общем и целом возвращение домой получилось безрадостным, и если бы не Уолли, Аш, вполне возможно, сразу же подал бы в отставку и отправился исследовать Тибет или поступил бы на грузовое судно палубным матросом – все, что угодно, лишь бы убежать от томительной скуки гарнизонной жизни и избавиться от гложущего чувства беспокойства, поселившегося в душе с того момента, как он в последний раз увидел Джули у Жемчужного дворца в Бхитхоре. Во время быстрого путешествия через Раджпутану и Пенджаб обратно в Динагунж оно временно утихло, но здесь, в Равалпинди, где заняться было почти или совсем нечем, вернулось мучить Аша, и только присутствие жизнерадостного Уолли, выказывавшего живейший интерес к подробностям каридкотско-бхитхорского предприятия, не позволяло этому чувству развиться до болезненной степени.

Аш поведал Уолли историю, вызвавшую столь мало интереса у сонного полковника Дортона, но на сей раз более обстоятельно и подробно, хотя он не открыл правды о Джули и, как ни странно, умолчал о том, что Каридкот оказался Гулкотом его детства. Даже со своим близким другом он не хотел – не мог – говорить о Джули, и имей он возможность вообще исключить ее из рассказа, он бы так и сделал. Но за отсутствием такой возможности он упоминал о Джули лишь по необходимости и так, словно она была не столько конкретной личностью, сколько абстрактной проблемой, которую приходилось улаживать с правителем Бхитхора. Почему он умолчал о другом обстоятельстве, оставалось загадкой даже для него самого. В конце концов, это было самым удивительным во всей истории, и Уолли, знавший сагу о гулкотском детстве, пришел бы в восторг, узнав, что Каридкот – то самое княжество, которое Аш описывал ему однажды лунной ночью среди руин Таксилы.

Однако Аш скрыл сей важный факт, и без него рассказ о смерти Биджу Рама потерял значительную долю смысла. Со всем остальным никаких проблем не возникло, и Уолли слушал и задавал вопросы с таким же живым любопытством, как Джхоти, и с таким же энтузиазмом.

По сравнению со столь увлекательными приключениями, признался Уолли, его собственная жизнь в этот период была прискорбно неинтересной. Он, как и следовало ожидать, воспылал любовью и охладел к нескольким очаровательным молодым женщинам, сочинил уйму скверных стихов, сломал ключицу во время игры в поло и за один вечер просадил в покер месячное жалованье.

Сдав наконец экзамен на звание лейтенанта, он получил и принял предложение поступить в корпус разведчиков, куда отправится в августе.

Выслушав поздравления друга, Уолли добавил, что отложил подачу заявления об отпуске перед переходом на новое место службы, надеясь дождаться Аша и провести время с ним.

– Тебе, разумеется, тоже положен отпуск. Ты не отдыхал с прошлого лета, и, ясное дело, если ты попросишь отпуск на пару месяцев, твою просьбу удовлетворят без всяких возражений.

Такая мысль не приходила Ашу в голову – главным образом потому, что добрые две трети времени, проведенного с каридкотским табором, представлялись ему некой восхитительной формой отпуска и требовать сейчас еще один казалось уже наглостью. Но, принимая в расчет то, что у департамента генерал-адъютанта нет для него никаких приказов, а майор Бойл по-прежнему остается на больничной койке, он решил, что ничего плохого не будет, коли он обратится с такой просьбой. В худшем случае начальство ответит отказом, а в лучшем – даже обрадуется возможности избавиться от него на некоторое время.

Посему он безотлагательно подал заявление об отпуске на шесть недель и получил вовсе не отказ, а предложение взять восемь недель: две дополнительные недели в порядке вознаграждения, поскольку он непрерывно находился при исполнении служебных обязанностей длительный период времени, включающий Новый год, христианские праздники Рождества, Троицы и Пасхи, индусский праздник Дивали и мусульманский Ид-аль-Фитр.

Аш не особо обрадовался дополнительным двум неделям, когда узнал, что запрет на его въезд в Северо-Западную пограничную провинцию по прежнему остается в силе, а следовательно, он не сможет посетить Мардан и не увидит Зарина (разве что тот сумеет взять увольнительную на несколько дней и приехать в Равалпинди) еще целый год, а возможно, и дольше, если командующий корпусом разведчиков сочтет целесообразным продлить срок действия запрета.

Вернувшись в бунгало, Аш сообщил новости Уолли и написал три письма: одно – командующему, полковнику Дженкинсу, с просьбой разрешить ему вернуться в свою часть; второе – Уиграму Бэтти, с просьбой замолвить за него словечко, и третье – Зарину. Полковник Дженкинс находился в отпуске и не мог ответить, но его заместитель написал, что просьба Аша принята и будет, он уверен, сочувственно рассмотрена командующим сразу по возращении последнего в Мардан. Уиграм же в теплом письме, полном новостей из полковой жизни, пообещал сделать все возможное, чтобы ускорить восстановление Аша на прежнем месте службы. Зарин не написал, но через странствующего барышника, хорошо знакомого им обоим, передал устное послание, в котором уславливался о встрече с Ашем в одном доме на окраине Аттока.

– Рисалдар сейчас не может взять отпуск, – пояснил барышник, называя так получившего повышение Зарина. – Но ему разрешено отлучиться на день, так что он выедет вечером следующей пятницы и, если все сложится удачно, доберется до Аттока к полуночи. Если это неудобно, сахибу нужно лишь послать тар.

Посыльный поклонился и уже хотел удалиться, но вдруг что-то вспомнил и вернулся.

– Фу, чуть не забыл: в самый последний миг Зарин-хан сказал, что, если сахиб пожелает взять с собой Ашока, все устроится наилучшим образом. Это один из саисов сахиба? Говорят, из жителей равнин получаются хорошие конюхи. Мой собственный саис…

Он пустился в рассуждения о достоинствах и недостатках конюхов, тем самым избавив Аша от необходимости отвечать на столь затруднительный вопрос. Смысл малозначащего с виду, напоследок добавленного замечания Зарина представлялся ясным. Маленький городок Атток расположен на восточном берегу Инда, и, чтобы оттуда добраться до Северо-Западной пограничной провинции, нужно всего лишь переправиться через реку. Будет лучше, если Аша никто там не увидит: его появление в этом месте может быть истолковано как попытка нарушить запрет и, скорее всего, снизит его шансы получить разрешение вернуться в корпус в ближайшем будущем. Однако поскольку Зарин располагает всего одним свободным днем, они проведут больше времени вместе, если встретятся не в Равалпинди, а в Аттоке.

Уолли подал заявление об отпуске, едва узнал, что просьбу Аша удовлетворили, но если Ашу позволили уйти в отпуск немедленно, то Уолли разрешили оставить служебные обязанности только через десять дней, и ни днем раньше.

– Я все испробовал, но старый негодяй был непреклонен, – печально объяснил Уолли. – Похоже, они не могут сейчас отпустить своего любимчика, так как Джонни Ривз выбрал именно этот момент, чтобы выбыть из наших рядов.

– Он что, умер? – испуганно спросил Аш.

– Нет. Дизентерия. Уже шестой случай. Ну ладно, здесь ничего нельзя поделать, а потому я думаю, что тебе лучше выехать вперед. Мы договоримся встретиться где-нибудь, как только я освобожусь.

Такой план устраивал Аша больше любого другого, поскольку давал ему свободу действий на ближайшие несколько дней и избавлял от необходимости объяснять свое намерение посетить Атток, каковой вопрос он предпочитал не обсуждать с Уолли. Они двое условились встретиться в Мури и оттуда отправиться пешком в Кашмир, взяв с собой носильщика Уолли, Пир Бакша, и при надобности наняв других слуг, чтобы все сопровождавшие Аша в Бхитхор могли взять отпуск.

И Махду, и Гул Баз заявили, что не желают брать отпуск, но в конце концов поддались на уговоры, и Аш заказал место в почтовой тонге и посадил в нее Махду.

– А когда ты вернешься, мы наймем тебе помощника, ча-чаджи. Он будет выполнять все твои приказы и научится так хорошо готовить, что тебе останется лишь присматривать за ним. Пора освободить тебя от забот и переложить основное бремя твоих обязанностей на кого-нибудь другого.

– В этом нет необходимости, – проворчал Махду. – Я не настолько стар и все еще в состоянии зарабатывать на жизнь своим трудом. Или я тебя больше не устраиваю?

Аш рассмеялся и велел старику не болтать вздора, так как он прекрасно знает, что незаменим.

Гул Баз, Кулу Рам и остальные отбыли на побывку в родные места в тот же день, а с наступлением темноты Аш отправился на Центральный бульвар и, остановив проезжавшую мимо икку, велел вознице отвезти себя в один дом на базарной площади, где у него дела. Он вернулся в бунгало далеко за полночь и примерно через пять часов, после завтрака с Уолли, уехал в тонге, взяв с собой небольшое количество багажа и направившись якобы в Мури.

На ведущей в Мури дороге было несколько гостиниц, и Аш остановился в самой малолюдной из них, где отпустил икку. Выбрав наименее душную комнату, он растянулся на незастеленной кровати и наверстал упущенное в части сна. Проснувшись ближе к вечеру от шума, произведенного двумя въехавшими во двор всадниками, он вышел поприветствовать своего друга, некоего Казима Али, чей отец являлся владельцем половины суконных лавок на равалпиндской базарной площади и чьего прибытия он, похоже, ждал.

Они с Казимом Али обменялись несколькими словами, и второй всадник спешился. Аш взял у него лошадь и сказал кхансамаху гостиницы, что будет отсутствовать пару ночей, но слуга его друга остается присматривать за багажом и должен быть обеспечен постелью и пищей. К задней луке седла был приторочен небольшой узел. Удалившись на изрядное расстояние от гостиницы, Аш остановился у первой же купы деревьев, переоделся в извлеченный из узла костюм и продолжил путь в обличье кашмирского пандита.

Достигнув Хасан-Абдала в сумерках, он купил еды с лотка у обочины и отпустил лошадь пастись, пока ужинал на травянистом склоне холма, обращенном к гробнице Лаллы Рук. Предстояло покрыть еще тридцать миль, но, поскольку Зарин выедет из Мардана лишь после заката, торопиться не было нужды. Аш сидел у тихой гробницы, прислушиваясь к хрумканью лошади, щиплющей сухую траву, и наблюдая, как на далеких холмах гаснут отблески заката и небо над ними украшается звездами. Наконец в жаркой, пахнущей пылью темноте взошла луна. По залитой желтовато-белым лунным светом дороге можно было ехать с приличной скоростью, а отдых и свежий воздух настолько взбодрили лошадь, что она доставила Аша к высокому старому дому на окраине Аттока гораздо быстрее, чем он рассчитывал.

Дом стоял в большом саду, обнесенном стеной. Его владелица Фатима-бегума, пожилая сестра Кода Дада, ныне вдовая, часто принимала там своих племянников и их друзей, и Аш не раз останавливался под сим гостеприимным кровом. Сегодня старая дама уже отошла ко сну, ибо час был поздний, и, так как привратник сказал, что рисалдар-сахиб Зарин-хан еще не прибыл, Аш оставил лошадь на его попечение, а сам неспешно двинулся через спящий город, мимо стен большой каменной крепости императора Акбара, которая вот уже почти два века охраняла переправу. Потомки первых паромщиков все еще занимались ремеслом своих предков, но вскоре им предстояло исчезнуть, поскольку англичане построили понтонный мост через Инд и ныне подавляющее большинство людей пользовалось им.

Аш остановился на повороте дороги, откуда был виден мост, и в ожидании Зарина присел на корточки в тени. В этот час почти все спали, и казалось, кроме часового на посту у моста, бодрствовал один только Аш. Звучный голос «отца рек», несущего свои вспененные воды через Аттокское ущелье, гремел в ночи, но топот конских копыт разносился далеко в недвижном воздухе, и Аш расслышал его сквозь шум воды.

Потом топот приблизился, сменился гулким дробным стуком по деревянному настилу моста, и Аш увидел не одного всадника, а двух. Зарин (посадку этой головы и разворот этих плеч нельзя было не узнать) взял с собой еще кого-то. Однако, несмотря на яркий лунный свет, Аш узнал второго всадника, лишь когда они поднялись по откосу. Он стремительно вскочил на ноги, бегом бросился вперед, обеими руками ухватился за стремя Кода Дада и прижался лбом к стопе старика.

– Я приехал убедиться, что с тобой все в порядке, сынок, – промолвил Кода Дад, наклоняясь и обнимая Аша.

– А также узнать новости о бывшем Гулкоте, – ухмыльнулся Зарин, спешиваясь.

– И для этого тоже, – укоризненным тоном сказал Кода Дад. – Но я тревожился за тебя с тех самых пор, как мы узнали – слишком поздно, – что за людей ты сопровождаешь через Индию. Если бы кто опознал тебя там, вполне возможно, тебе по-прежнему грозила бы опасность, и я рад видеть, что ты цел и невредим.

«Все равно что вернуться домой», – подумал Аш, шагая по выбеленной лунным светом дороге между Зарином, шедшим с одной стороны от него, и Кода Дадом, ехавшим медленным шагом с другой стороны. После выжженных пустынных равнин Раджпутаны самый шум реки придавал сил и вселял в душу Аша спокойствие, а более всего радовало сознание, что он находится в обществе двух людей, с которыми может свободно говорить о Гулкоте, ведь оба они настолько тесно связаны с его детством, что знают о нем практически все.

За исключением нескольких деталей, касающихся Джули, он мог рассказать Зарину и Кода Даду все о событиях последних восьми месяцев, и одно это, если не считать радости от встречи с ними, приносило Ашу огромное облегчение. Потребность выговориться перед кем-нибудь, кто в полной мере поймет все сложности ситуации, в которой он оказался, нарастала в нем много недель, хотя он лишь несколько дней назад понял, насколько острой она стала и насколько ему необходимо излить душу и избавиться от сомнений, чувства вины и тревоги – и от призраков прошлого.

33

Той ночью они мало разговаривали, поскольку все трое валились с ног от усталости. Едва улегшись в постель, Аш заснул крепким сном, каким не спал уже много недель.

Его кровать выставили на частично огороженную стенками крышу, где было прохладнее, и, проснувшись на жемчужной заре знойного дня, он глянул вниз за парапет и увидел Зарина, совершающего молитву в саду. Дождавшись окончания намаза, Аш спустился с крыши, чтобы побеседовать с другом, прогуливаясь среди фруктовых деревьев под пение, щебет и карканье птиц, приветствующих новый день. Речь у них шла главным образом о полке (с разговором о Гулкоте можно было подождать, пока не проснется Кода Дад), и Зарин заполнил образовавшийся за минувший год пробел, сообщив Ашу ряд сведений, которые он по той или иной причине не хотел доверять базарному письмописцу. Подробности своей личной жизни и новости о разных людях из прежнего подразделения Аша; известие о возможном столкновении с афридийскими джоваками из-за строительства дороги через Хайберский перевал и о похвальном выступлении солдат, эскортировавших старшего сына падишахини Виктории, принца Уэльского, во время его визита в Лахор прошлой зимой.

Принц, сказал Зарин, остался настолько доволен выправкой и поведением разведчиков, что написал о них своей августейшей матери, которая в ответ назначила его почетным полковником корпуса и отдала приказ, чтобы впредь разведчики именовались Королевским корпусом разведчиков и украшали знамена и предметы снаряжения королевской монограммой на фоне ордена Подвязки. (Сделанный Зарином перевод последнего слова премного удивил бы чиновников геральдической палаты.) Ко времени, когда они закончили завтрак, солнце уже взошло. Аш и Зарин засвидетельствовали свое почтение хозяйке дома – пожилая дама приняла гостей, сидя за древним и сильно потрепанным чиком, сквозь который ее было хорошо видно, но который служил для формального соблюдения правил пурдаха, – и отправились на поиски Кода Дада.

Было слишком жарко, чтобы выходить наружу, и они трое провели день в старой комнате с высоким потолком – самой прохладной в доме и потому отведенной Кода Даду. Здесь, защищенные от зноя кускусами, они уселись скрестив ноги на приятно прохладном полу из полированного чунама, и Аш в третий раз рассказал историю о путешествии в Бхитхор, на сей раз с начала и до конца, ничего не обойдя молчанием, кроме того обстоятельства, что он всем сердцем полюбил девушку, в прошлом известную всем троим под прозвищем Каири-Баи.

Зарин прерывал повествование вопросами и восклицаниями, но Кода Дад, никогда не отличавшийся словоохотливостью, слушал молча, хотя Аш обращался скорее к нему, нежели к Зарину. Старик изумленно хмыкнул, когда дело дошло до случайно найденной жемчужной серьги Хира Лала, с мрачным удовлетворением кивнул, выслушав рассказ о смерти Биджу Рама, и улыбкой одобрил поведение Аша в деле с попыткой шантажа, предпринятой раной. Но в остальном он не высказал никаких замечаний и, после того как история закончилась, промолвил лишь:

– Да, для Гулкота настали черные дни, когда раджа пленился красотой злонравной и алчной женщины, и многие поплатились жизнью за его глупость. Однако, несмотря на все свои недостатки, он был хорошим человеком, как мне прекрасно известно. Мне прискорбно слышать, что он умер. Он был мне добрым другом на протяжении многих лет, прожитых мной под его покровительством, – тридцати трех лет, ведь мы оба были совсем молодыми в первую нашу встречу. Молодыми и сильными. И беспечными… беспечными…

Он глубоко вздохнул и снова умолк, и спустя несколько мгновений Аш, охваченный странным чувством паники, понял, что Кода Дад погрузился в старческую дремоту. Только тогда он впервые заметил перемены, произошедшие в облике старика с их последней встречи: худобу тела, частично скрываемую просторным патханским костюмом; многочисленные новые морщины, избороздившие знакомое лицо; странную прозрачность желтоватой кожи, некогда смуглой и плотной, и тот факт, что под красной краской волосы и борода у него теперь белоснежные… и очень редкие.

Аш заметил бы все это сразу, не будь он так поглощен собственными делами, и сейчас, когда у него вдруг открылись глаза, испытал потрясение и ужас, впервые по-настоящему осознав скоротечность человеческой жизни и стремительность бега времени. Ему показалось, будто он внезапно наткнулся на одну из таких вех, которые, оставшись далеко позади, сохраняются в памяти как знаменующие конец некой фазы – или некий поворотный пункт? По-видимому, поднявшиеся в душе чувства отразились у него на лице. Отведя глаза в сторону, он встретил пристальный взгляд Зарина и прочитал в нем понимание и сочувствие.

– Нам всем не избежать этого, Ашок, – тихо промолвил Зарин. – Ему уже далеко за семьдесят. Немногие доживают до такого возраста, и лишь единицы из них довольны своей судьбой. Моему отцу повезло: он прожил содержательную и достойную жизнь, а это самое большее, о чем человек может просить Бога. Да будет нам двоим дарована такая же судьба.

– Аминь, – прошептал Аш. – Но я… я не сознавал… Он болел?

– Болел? Нет, болезнь здесь ни при чем, если не считать болезнью старость. Это всего лишь бремя прожитых лет. И кто знает, не проживем ли мы гораздо дольше? Но для моих соплеменников семьдесят лет – глубокая старость.

Аш знал, что это правда. Племена в Пограничных горах вели трудную, полную лишений жизнь, и мужчина там считался стариком в сорок, тогда как его жена зачастую становилась бабушкой, еще не достигнув тридцатилетия, а Кода Дад прожил свыше семидесяти лет, обещанных потомкам Адама. В последнее время жизнь начала казаться Ашу слишком длинной, она представлялась ему бесконечной, ведущей в никуда дорогой, по которой он должен идти один; однако сейчас он вдруг понял, что она ужасающе коротка, и был потрясен этим банальным открытием. Зарин, по-прежнему наблюдавший за ним и достаточно хорошо знавший друга, догадался о ходе его мыслей и сказал в утешение:

– Но я по-прежнему с тобой, Ашок. И полк тоже.

Аш молча кивнул. Да, у него есть Зарин и есть полк, а когда ему разрешат вернуться в Мардан, там будет еще Уолли, и деревня Кода Дада находится всего в миле от границы, на расстоянии короткого перехода. Кода Дад, столь резко состарившийся… Вглядываясь в лицо спящего патхана, Аш увидел на нем линии характера, вырезанные так же отчетливо, как линии морщин, проведенные временем: доброту и мудрость, твердость духа, честность и чувство юмора. Мужественное и спокойное лицо. Лицо человека, который много повидал на своем веку и примирился с судьбой, приняв все плохое и хорошее в ней как неотъемлемую часть существования – и неисповедимого замысла Божия.

Окинув мысленным взором собственные достижения в свете долгой, насыщенной событиями жизни Кода Дада, Аш с убийственной ясностью осознал, что в общем и целом они представляют собой короткий список плачевных неудач. Он начал с того, что выставил себя полным дураком, влюбившись в Белинду, и закончил тем, что потерял Джули. А в промежутке подвел Джорджа, показал себя недисциплинированным и не оправдавшим надежд офицером и – косвенно – стал причиной смерти Ала Яра. Ведь если бы не его донкихотское поведение в истории с карабинами, Ала Яр до сих пор был бы жив и, возможно, в данный момент благодушно болтал бы с Махду на задней веранде бунгало в Мардане.

Конечно, в противовес этому можно было сказать, что он спас жизнь Джхоти, отомстил за смерть Хира Лала и преуспел, спасая репутацию и казну Каридкота. Но это не возмещало горестного перечня прошлых неудач и того факта, что его короткий и страстный роман с Джули только сделает еще несчастнее участь, на которую она обрекла себя своей преданностью, – участь, о которой он не позволял себе думать.

У него осталось мало приятных воспоминаний о прошлом и еще меньше надежд на будущее. Но к первым всегда относился Кода Дад, источник мудрости и утешения, надежная опора. Кода Дад и Зарин, Махду и Уолли. Всего четыре человека из бессчетных миллионов, населяющих мир, но бесконечно важные для него. И он потеряет их всех. Когда Кода Дад с Зарином переправятся обратно через Инд, а Уолли через месяц уедет в Мардан, он не сможет последовать за ними, ибо они будут находиться на территории, закрытой для него до тех пор, пока разведчики не согласятся взять его обратно, что, насколько понимал Аш, может произойти еще не скоро, через годы. А коли так, значит, возможно, он видит Кода Дада в последний раз.

Что же касается Махду, он тоже стареет и слабеет, и если Кода Дад, непоколебимый, может протянуть еще долго в таком состоянии, то сколько же остается Махду, который не обладает и половиной жизненной силы старого патхана, хотя равен ему по возрасту? Думать об этом было невыносимо. Однако Аш думал об этом сейчас, мрачно и безнадежно, видя свою жизнь подобием непрочного дома – пустого без Джули, – который некогда он собирался наполнить сокровищами. Дом, стоящий на четырех опорах, из коих две источены временем и едва ли прослужат долго… Когда две эти опоры упадут, как непременно случится однажды, возможно, стены еще устоят. Но если подломится и третья, положение станет отчаянным, а лишившись всех четырех опор, дом рухнет и развалится, явив взорам свою пустоту.

Голова Кода Дада качнулась и упала на грудь, и это движение разбудило его.

– Значит, в Гулкоте новый правитель, – сказал старик, продолжая разговор с того места, на котором задремал. – Это хорошо. При условии, что он пошел не в мать. Но если Богу будет угодно, отцовская кровь в нем окажется сильнее, а коли так, Гулкот… нет, ведь теперь княжество называется иначе. Я запамятовал новое название, но неважно. Для меня оно навсегда останется Гулкотом, и я всегда буду вспоминать о нем с теплым чувством. Покуда мать моих детей не умерла, мне славно жилось там. Хорошая жизнь… Да, хорошая жизнь. О! вот и Хабиба. Я и не знал, что уже так поздно.

Когда солнце скрылось за холмами и воздух стал свежеть, Аш и Зарин вышли выгулять лошадей в пыльных сумерках, а возвратившись, обнаружили, что бегума пригласила к обеду нескольких старых друзей и приятелей своего брата, так что тем вечером возможности поговорить наедине им не представилось. Завтра было воскресенье, и, поскольку Зарину нужно было вернуться в Мардан вовремя, чтобы успеть подготовиться к построению в понедельник (в жаркий сезон оно проводилось в 5.30 утра), отец и сын собирались выехать вскоре после того, как стемнеет. Все трое провели этот день так же, как предыдущий, беседуя в комнате Кода Дада и отдыхая в знойные послеполуденные часы. Ближе к вечеру бегума прислала служанку сказать Зарину, что тетушка хочет поговорить с ним о возможной покупке земельного участка близ Хоти-Мардана, а Аш и Кода Дад поднялись на крышу подышать свежим воздухом, пока солнце спускается за горы в окрестностях Аттока.

Они впервые оказались наедине, а примерно через час Кода Дад уедет, и неизвестно, когда еще они свидятся. Но хотя Аш многое отдал бы за возможность обратиться к старшему другу за советом и утешением, как он часто делал в прошлом, в бытность свою ребенком в Гулкоте и младшим офицером в Мардане, он не находил в себе сил для этого. Проблема была слишком личной, рана еще кровоточила, и он боялся касаться ее, а потому болтал о разных пустяках – о предстоящем отпуске в Кашмире и о перспективе славной охоты – беззаботным веселым тоном, который обманул бы девяносто девять человек из ста, но нисколько не обманул Кода Дада.

Старый патхан слушал и кивал, но хранил молчание. В небе запылало зарево заката, первое легкое дуновение вечернего ветра принесло из отдаленного города чуть слышный протяжный крик: «Ла илла-ха! Ил илла-хо!» – «Нет Бога, кроме Бога!» То был голос муэдзина, призывающего к молитве с минарета аттокской мечети, и Кода Дад поднялся на ноги, развернул маленький коврик, принесенный на крышу, обратился лицом в сторону Мекки и приступил к вечернему намазу.

Аш глянул вниз через парапет и увидел, что несколько домочадцев делают то же самое в саду, а старый носильщик совершает намаз на дороге за воротами. Минуту-другую он наблюдал, как они наклоняются вперед, касаются лбом земли, выпрямляются и снова низко наклоняются, бормоча традиционные для этого часа молитвы, а потом обратился лицом на северо-восток, где, сокрытая знойным маревом, пыльной пеленой и расстоянием, находилась Дур-Хайма. Но он не произнес обычные в таких случаях слова – древнюю индусскую молитву, выбранную им в далеком прошлом. Он собирался, но, прежде чем слова сформировались в уме, мысленный образ богини его детства поблек и растаял, и неожиданно для себя он стал думать о Джули.

Он сказал девушке, что будет думать о ней каждый день, однако старался не делать этого – отчасти потому, что мысли о Джули причиняли нестерпимую боль, но также и потому, что он твердо решил последовать совету ее дяди и оставить прошлое позади. Это было все равно что заложить засовами дверь и навалиться на нее всем телом, пытаясь сдержать напор прибывающей снаружи воды, и хотя отдельные струйки неизбежно просачивались сквозь щели у косяков и трещины в дверном полотне, до сих пор Ашу удавалось ограждать себя от самого страшного. Но сейчас вдруг засовы сорвались с креплений, дверь распахнулась, и он снова захлебнулся в той же яростной волне любви, муки и горечи утраты, какая нахлынула на него в палатке Кака-джи, когда он осознал, что воззвал к любимой в последний раз и потерпел поражение – и никогда больше не увидит Джули…

Кода Дад закончил молиться и повернулся к Ашу, который стоял спиной к нему, глядя на ведущую в Пинди дорогу и восточный горизонт, где полная луна медленно всплывала в небо, в то время как солнце садилось на пылающем, пыльном, золотом западе. Напряженность этой спины и нервные движения худых рук, судорожно сжимающихся в кулаки и снова разжимающихся, сказали Кода Даду больше, чем нарочитая беззаботность болтовни Аша, и старик тихо спросил:

– В чем дело, Ашок?

Аш быстро повернулся – слишком быстро, не успев придать лицу спокойное выражение, – и Кода Дад невольно ахнул, как ахает любой при виде физических страданий своего ближнего.

– Ай, дитя мое, неужто все так плохо? – воскликнул Кода Дад, глубоко встревоженный. – Нет-нет, не лги мне! – Он вскинул ладонь, пресекая машинальные возражения Аша. – Недаром я знаю тебя с семи лет. И я не настолько ослеп, чтобы не видеть, что написано на твоем лице, и не настолько оглох, чтобы не слышать, что звучит в твоем голосе, и вдобавок не настолько стар, чтобы забыть собственную молодость. Кто она, сынок?

Аш изумленно уставился на него:

– Она?

– Ты забываешь, что прежде я уже видел тебя в похожем смятенном состоянии, – сухо промолвил Кода Дад. – Тогда это была ребяческая любовь – детская глупость, не более того. Но сейчас… сейчас, мне кажется, твое чувство гораздо серьезнее, ибо ты уже не мальчик. Это Каири-Баи, верно?

Аш задохнулся и побледнел.

– Откуда вы… Но вы не можете… Ведь я не…

Он замолчал, и Кода Дад сказал, покачав головой:

– Нет, ты не выдал себя ни единым словом. Но то, что осталось непроизнесенным, заставило меня заподозрить, что дело неладно. Ты вел речь о двух невестах и младшую называл по имени, подробно описывал ее, рассказывал, что она говорила и делала. О старшей же упоминал только при необходимости, и тогда твой голос менялся, становился невыразительным и принужденным. А ведь речь шла о той самой Каири-Баи, которую все мы знали и которой ты обязан своим побегом из Хава-Махала. Однако ты почти ничего не рассказал о ней, словно она – незнакомый тебе человек. Это говорит само за себя. Это – и перемена, произошедшая с тобой. Ничего другого быть не может. Я прав?

Аш криво улыбнулся:

– Вы всегда правы, отец. Но мне стыдно, что порой меня видно насквозь и что мое лицо и голос выдают меня с потрохами.

– Ты не должен стыдиться, – невозмутимо сказал Кода Дад. – Никто, кроме меня, ни о чем не догадался бы, да и я догадался потому лишь, что давно знаю и люблю тебя, и еще потому, что прекрасно помню былые дни. Не стану ничего выпытывать у тебя, но я за тебя тревожусь, сынок, и если я в силах чем-нибудь помочь тебе…

– Вы всегда мне помогали, – быстро сказал Аш. – Я полагался на вашу помощь в детстве и в бытность свою зеленым новобранцем. И я отлично знаю, что избежал бы многих неприятностей, если бы чаще следовал вашим советам.

– Тогда рассказывай, – промолвил Кода Дад.

Он сел, скрестив ноги, на теплый камень и приготовился слушать, а Аш облокотился о парапет и, устремив взгляд на Инд, красно-золотой в последних лучах заката, рассказал все, что выпустил из своей истории накануне, умолчав единственно о событиях одной ночи…

Когда он закончил, Кода Дад вздохнул и сказал без видимой связи с услышанным:

– Ее отец отличался великой отвагой и обладал многими достоинствами, и он мудро правил своим народом – но не своими домочадцами. Здесь он проявлял слабость и леность, потому что не выносил женских слез, споров и ссор. Хай май!

Он помолчал, погрузившись в воспоминания о прошлом, а потом сказал:

– Однако он тоже никогда не нарушал обещаний. Дав слово, он держал его, как подобает раджпуту[1]. Не приходится удивляться, что Каири-Баи поступила так же, – из твоего рассказа я понял, что она унаследовала от отца только хорошие черты. Сейчас случившееся представляется тебе великим горем, но со временем ты поймешь: для вас обоих было лучше, что она нашла в себе мужество сдержать свое слово, ведь если бы она поступила, как ты хотел, – и осталась бы в живых, в чем я сильно сомневаюсь, – вы не обрели бы счастья вместе.

Аш оторвался от созерцания темнеющей реки и резко спросил:

– Почему вы так говорите? Я бы сделал все – все возможное и невозможное.

И снова Кода Дад повелительно поднял жилистую руку, останавливая его.

– Не уподобляйся неразумному ребенку, Ашок. Я не сомневаюсь, что ты приложил бы все усилия к тому, чтобы она была счастлива. Но ты не в силах создать новый мир или повернуть время вспять. Это мог бы сделать лишь Единый Бог – при необходимости. А для вас это было бы совершенно необходимо! Сам я мало общался с твоими соплеменниками, но у меня есть сыновья и родственники, которые знают обычаи и нравы сахиб-логов. Имея уши, я слушал и многое узнал за годы, прошедшие после моего отъезда из Гулкота. И поскольку я не думаю, что все слышанное мной – ложь, ты, Ашок, сейчас выслушаешь меня.

Аш слабо улыбнулся и шутливо козырнул, но Кода Дад нахмурился, призывая к серьезности, и резко сказал:

– Это не предмет для шуток, сынок. Давным-давно, когда компания-бахадур, – (он имел в виду Ост-Индскую компанию), – только начала править и в Индии еще не появились мем-сахибы, сахибы брали в жены местных женщин и никто ничего не имел против. Но потом Компания разрослась и окрепла, британские корабли привезли сюда много мем-сахиб, и мем-сахибы стали осуждать принятые порядки, открыто презирая всех, кто знался с индийскими женщинами, – а больше всего тех, кто состоял с ними браке, – и выказывая оскорбительное пренебрежение детям смешанной крови. Увидев это, жители Индии вознегодовали и тоже стали выступать против таких союзов, так что ныне и те и другие относятся к ним одинаково плохо. Посему ни соплеменники Каири, ни твои соотечественники не позволили бы вам сочетаться браком.

– Они не смогли бы помешать нам, – раздраженно выпалил Аш.

– Возможно. Но они попытались бы. И если бы ты настоял на своем и женился на Каири, ты бы скоро обнаружил, что очень и очень немногие мем-логи согласны общаться с ней, или приглашать ее к себе в дом, или позволять своим дочерям приходить к ней в дом. Никто не обращался бы с ней как с равной, даже ее соплеменники, которые тоже отказались бы знаться с ней и за глаза говорили бы о ней плохо, поскольку она, королевская дочь, вынуждена терпеть такое обхождение от женщин-ангрези, чьи родители далеко не столь знатного происхождения. Они презирали бы Каири так же, как презирает рана и его высокородные подданные, потому что ее дед был фаранги, а мать полукровкой. Как ты и сам понял в Бхитхоре, ее соплеменники могут быть такими же жестокими, как твои. Подобная слабость свойственна всем народам, и дело здесь в инстинкте, который коренится в человеческой природе глубже, чем разум: недоверие чистокровных к полукровкам. Человек не в силах преодолеть его, и если бы ты забрал Каири с собой, ты в самом скором времени обнаружил бы все это и обнаружил бы также, что здесь тебе не найти прибежища: твой полк не захотел бы взять тебя обратно, а другие полки не изъявили бы желания принять в свои ряды офицера, от которого отказались разведчики.

– Знаю, – устало сказал Аш. – Я тоже думал об этом. Но я человек не бедный, и мы нашли бы счастье друг в друге.

– Бешак[2]. Но – если только вы не поселились бы в дикой местности или не создали бы для себя новый мир – у вас были бы соседи, коренные жители деревни или города, и для них вы навсегда остались бы чужеземцами. Вполне возможно, вы бы приноровились к их образу жизни, заслужили их дружбу и признание и в конечном счете зажили в мире и довольстве. Но бардаст – терпимость – редкий цветок, который мало где растет и слишком легко вянет. Я знаю, сейчас твой путь труден, но, на мой взгляд, он наилучший для вас обоих. И если Каири имела мужество выбрать такой путь, неужто у тебя не хватит духа принять его?

– Я уже сделал это, – сказал Аш. И сухо добавил: – Ничего другого не оставалось.

– Вот именно, – согласился Кода Дад. – А потому роптать нет смысла. Написанного в Книге Судеб не изменить. Лучше возблагодарить небо за все хорошее, чем попусту тратить время на бесплодные сожаления о том, чего получить нельзя. В жизни много радостей помимо обладания одной женщиной или одним мужчиной – это даже ты должен понимать. Будь иначе, сколь печальным и безотрадным был бы мир для очень и очень многих, кто по невезению, или из-за внешней непривлекательности, или по любой другой причине так никогда и не находит свою любовь! Тебе повезло больше, чем ты думаешь. А теперь, – твердо сказал Кода Дад, – мы поговорим на другие темы. Час уже поздний, и мне нужно многое сказать тебе перед отъездом.

Аш ожидал, что старик заговорит об общих знакомых из приграничных деревень, но вместо этого он завел речь о далеком Кабуле, где, по его словам, в последнее время развелось много агентов и шпионов «рус-логов» и в городе даже получила хождение шутка, что из каждых пяти встреченных на улице человек один является слугой русского царя, двое работают на него за деньги, а двое оставшихся мечтают заняться тем же самым. Эмир Шер Алихан не питал особой любви к британцам, и, когда лорд Нортбрук, недавно ушедший в отставку генерал-губернатор, отказался дать ему твердые гарантии покровительства, эмир обратился к России. По этой причине в последние три года отношения между Британией и Афганистаном испортились, что вызывает тревогу.

– Надо надеяться, новый лат-сахиб сумеет прийти к взаимопониманию с эмиром, – сказал Кода Дад. – Иначе неизбежно вспыхнет вторая война между афганцами и раджем, а ведь первая должна была показать обеим сторонам, что ни одна из них не может извлечь выгоду из подобного конфликта.

Аш с улыбкой заметил, что, по словам дяди Каири, Рао-сахиба, никто не учится на ошибках родителей, а тем более дедов. Все люди, когда судят задним числом, убеждены, что поступили бы разумнее, и в попытке доказать это либо повторяют старые ошибки, либо совершают новые, которые станут осуждать их дети и внуки.

– Он сказал мне, – продолжил Аш, – что старики все забывают, а молодые воспринимают события, случившиеся задолго до их рождения, как древнюю историю, как дела давно минувших дней, которые, естественно, велись неправильно, поскольку все принимавшие в них участие – как можно заключить, глядя на оставшихся в живых, – были либо седовласыми подагриками, либо плешивыми старыми болванами. Иными словами, их собственными родителями, бабками и дедами, дядьями и тетками.

Кода Дад нахмурился, недовольный легкомысленным тоном Аша, и сказал довольно резко:

– Можешь смеяться, но было бы неплохо, если бы все те, кто, как я, помнит первую войну с афганцами, и все те, кто, как ты и мой сын Зарин, тогда еще не родились, поразмыслили бы хорошенько над тем конфликтом и его последствиями.

– Я читал о нем, – беспечно ответил Аш. – Не очень приятная история.

– Приятная! – возмущенно фыркнул Кода Дад. – Да уж, приятного в ней было мало, и все принимавшие в ней участие серьезно пострадали. Не только афганцы и ангрези, но и сикхи, джаты, пенджабцы и многие другие, служившие в огромной армии, посланной раджем против отца Шер Али, эмира Дост Мухаммеда. Та армия одержала великую победу, истребив несметное множество афганцев и заняв Кабул, где они оставались два года и, несомненно, собирались оставаться гораздо дольше. Однако в конечном счете им – почти семнадцати тысячам мужчин, женщин и детей – пришлось покинуть город и отступить через горы. И как по-твоему, сколько из них добралось до Джелалабада? Один! Всего один из всей огромной армии, выступившей из Кабула в год рождения моего сына Авал-шаха. Все остальные, за исключением нескольких, взятых в плен сыном эмира, погибли в горах, зверски убитые племенами, которые набросились на них, точно волки на стадо овец, ибо тогда стояла снежная зима и они ослабли от холода. Месяца через четыре мой отец проезжал той дорогой и видел кости, сплошь усыпавшие горные склоны на протяжении многих миль, словно…

– Я тоже видел, – сказал Аш. – Даже спустя много лет они по-прежнему остаются там. Но все это случилось в далеком прошлом, так с какой стати вам беспокоиться? Что вас тревожит, бапуджи?

– Многое, – сдержанно ответил Кода Дад. – Например, история, только что мной поведанная. Она произошла не так уж давно, еще живы многие люди, видевшие то, что видел мой отец, и наверняка есть другие, гораздо моложе меня, которые принимали участие в той резне и впоследствии рассказывали о ней своим детям и внукам.

– Ну и что с того? В этом нет ничего странного.

– Оно так, конечно. Но почему вдруг сейчас, спустя годы, история об истреблении той армии снова рассказывается в городах, деревнях и семействах по всему Афганистану и в граничащих с ним местностях? Я сам слышал ее раз двадцать за последние несколько недель, и это не предвещает ничего хорошего: она порождает самомнение и самоуверенность, побуждая наших молодых мужчин презирать радж и недооценивать его могущество и силу его армий. И любопытно еще одно: рассказчик почти всегда не местный житель. Проезжий купец, или повиндах, или странствующий нищий, или совершающий паломничество праведник, или человек, останавливающийся на ночлег по пути к родственникам, живущим в другой части страны. Эти пришельцы умело рассказывают историю, оживляя ее в памяти людей, которые впервые услышали ее в возрасте десяти, двадцати, тридцати лет и почти забыли, но теперь пересказывают друг другу, исполняются гордости и ведут всякие бредовые разговоры. Я начал задаваться вопросом, не стоит ли за этим что-нибудь. Какой-нибудь план… или некий человек.

– Например, Шер Али или русский царь? – предположил Аш. – Но зачем? Шер Али невыгодно развязывать войну с Британией.

– Верно. Но возможно, этого хочется рус-логам. Тогда Шер Али поспешит вступить в союз с ними, дабы иметь возможность призвать их на помощь в случае надобности. На границе всем известно, что рус-логи уже захватили значительную часть ханских территорий, а если они надежно укрепятся в Афганистане – как знать, не используют ли они его однажды в качестве плацдарма для завоевания Индии? Мне, например, совершенно не хочется, чтобы на смену раджу пришли рус-логи, хотя, честно говоря, дитя мое, я был бы очень рад, если бы радж убрался из нашей страны и власть снова перешла в руки тем, кому она принадлежит по праву, – уроженцам Индии.

– Вроде меня, – с ухмылкой заметил Аш.

– Перестань! Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду: коренным жителям, чьим предкам принадлежала эта земля, а не чужеземным завоевателям.

– Таким, как Великий Могол Бабур и прочие последователи Пророка? – насмешливо спросил Аш. – Они тоже были чужеземцами, завоевавшими страну индов, так что, если радж уберется отсюда, вполне возможно, коренные жители, чьим предкам принадлежала эта земля, в следующую очередь изгонят всех мусульман.

Кода Дад вскипел негодованием, но потом, осознав справедливость замечания, разом остыл и с невеселым смехом сказал:

– Признаюсь, об этом я не подумал. Да, конечно. Мы с тобой оба чужеземцы: я – патхан, а ты… ты и не индиец, и не британец. Но мусульмане пришли сюда много веков назад, и Индия стала для них родиной – единственной, какую они знают. Они укоренились здесь слишком глубоко, их не выкорчевать, а посему… – Он осекся и нахмурился. – С чего вдруг мы завели речь на эту тему? Я говорил об Афганистане. Меня тревожат события, назревающие по ту сторону границы, Ашок, и если ты можешь шепнуть словечко на ухо людям, облеченным властью…

– Кто – я? – перебил Аши расхохотался. – Бапу-джи, вы шутите, наверное. Да кто же станет меня слушать?

– Разве в Равалпинди нет бара-сахибов, полковников-сахибов и генералов-сахибов, которые прислушаются к тебе?

– К младшему офицеру? К человеку, не располагающему никакими доказательствами?

– Но я сказал тебе…

– Что какие-то люди ходят по деревням в пограничных местностях, рассказывая историю о событиях, случившихся еще до моего рождения. Да, я знаю. Но сведения, полученные из вторых рук, не являются доказательством. Мне потребуется больше, чтобы мне поверили, гораздо больше. Без этого надо мной просто посмеются, а более вероятно, резко выговорят мне за то, что я отнимаю у них драгоценное время базарными сплетнями, и заподозрят в попытке выставиться.

– Но безусловно, – настаивал Кода Дад, несколько озадаченный, – твое начальство в Равалпинди должно очень благоволить к тебе сейчас, после того как ты с честью выполнил столь трудную миссию. Не будь они высокого мнения о тебе, они бы не выбрали тебя для такого задания.

– Здесь вы ошибаетесь, отец, – горько сказал Аш. – Они выбрали меня только потому, что таким образом получали возможность отослать меня подальше от моих друзей и от границы. И еще потому, что хиндустани – мой родной язык, а для данного дела требовался человек, свободно говорящий на нем. Вот и все.

– Но теперь, когда ты вернулся, успешно справившись со всем…

– Теперь, когда я вернулся, они должны найти еще какой-нибудь способ избавиться от меня до той поры, пока мой полк не согласится взять меня обратно. Я для них настоящая головная боль. Нет, бапу-джи, вам лучше попросить Зарина поговорить с Бэтти-сахибом или командующим. Его, по крайней мере, выслушают, а меня и слушать не станут.

– И что я должен сказать Бэтти-сахибу? – раздался позади них голос Зарина.

Он поднялся по каменной лестнице бесшумно, поскольку Фатима-бегума не позволяла носить обувь в доме.

– Биллах! К старости я совсем оглох, – с досадой сказал Кода Дад. – Хорошо, что у меня нет врагов, ведь даже малое дитя может подкрасться ко мне без всякого труда. Я не услышал твоих шагов, а Ашок, который должен был услышать, говорил так громко, что слышал только свои глупые речи.

Зарин и Аш с ухмылкой переглянулись, и Аш сказал:

– Увы, бапу-джи, они отнюдь не глупые. Я по-прежнему остаюсь в немилости у начальства как в Равалпинди, так и в Мардане, и, пока я не отбуду наказание, они не станут считаться с моим мнением. К тому же они наверняка уже знают все это. У них шпионы повсюду – во всяком случае, должны быть.

– О чем идет речь? – спросил Зарин, садясь рядом с отцом. – О чем они наверняка уже знают?

– Твой отец, – ответил Аш, – говорит, что в Афганистане назревают волнения, и он опасается, что, если не пресечь их в корне, это может привести к заключению союза между эмиром и рус-логами, что, в свою очередь, приведет к войне.

– И отлично! Война нам не повредила бы, – оживился Зарин. – Мы слишком долго изнывали от безделья, пора снова дать нам возможность повоевать. Но если сиркар опасается, что Шер Али позволит рус-логам взять власть в Кабуле, значит, они ничего не знают ни об эмире, ни о его подданных.

– Это верно, – согласился старик. – И если новый лат-сахиб, – (он имел в виду лорда Литтона, ставшего преемником лорда Нортбрука на посту вице-короля и генерал-губернатора), – поддастся на уговоры действовать осторожно, проявляя терпение, дружелюбие и крайнее благоразумие в решении проблем с эмиром и народом Афганистана, тогда, возможно, все обойдется. Но если его советники будут продолжать нынешнюю политику, я уверен, дело кончится войной. И хотя в молодости я тоже находил наслаждение в битвах и опасности, теперь, став стариком, я не хочу видеть, как горят деревни, вытаптываются хлебные поля и повсюду лежат непогребенные тела еще недавно живых людей – корм для лис и стервятников.

– Муллы говорят, что ни один человек не умирает раньше положенного срока, – мягко заметил Зарин. – Наши судьбы предначертаны.

– Возможно, – согласился Кода Дад без особой уверенности. – Но в последнее время я стал сомневаться в этом, ибо разве может мулла – или даже сам Пророк – в полной мере постичь замысел Божий? Кроме того, есть еще одно: у меня по-прежнему три сына (я считаю присутствующего здесь Ашока своим сыном), и все они джаваны[3], служащие в полку, который одним из первых отправят сражаться, коли вспыхнет новая война с Афганистаном. Можете сказать, что с возрастом я обабился, но мне бы не хотелось, чтобы они погибли в расцвете лет, не увидев, как их сыновья достигают зрелости и производят на свет многочисленное потомство. Пусть лучше они умрут в глубокой старости и полном довольстве… как умру я, их отец.

– Не бойтесь, бапу-джи, – утешительно промолвил Аш, наклоняясь и прикасаясь к стопам старика. – Поднимется ветер и разгонит грозовые тучи, и вы снова обретете спокойствие духа, тогда как три ваших сына будут кусать ногти от безделья и ссориться с друзьями за неимением врага, с которым можно сразиться.

– Тхак![4] – проворчал Кода Дад, готовясь подняться на ноги. – Ты ничем не лучше Зарина. Война представляется тебе всего лишь игрой или возможностью получить повышение и стяжать славу.

– И захватить добычу, – со смехом добавил Аш. – Не забывайте о добыче, отец. Я провел восемь дней в Кабуле, разыскивая Дилазах-хана, и это богатый город.

Он протянул руку, желая помочь старику, но Кода Дад оттолкнул ее и встал сам, после чего поправил тюрбан и строго заметил, что молодые слишком легкомысленны и не выказывают старшим должного уважения.

– Давайте спустимся вниз. Нам пора поесть, так как мне еще надо повидаться с сестрой и немного поспать перед отъездом.

Они втроем поели в открытом дворе, а потом пошли засвидетельствовать свое почтение Фатиме-бегуме и поблагодарить ее за радушие. Старая дама занимала их болтовней час с лишним, прежде чем отпустила спать. В полночь, разбуженные слугой, они встали, оделись и, покинув гостеприимный дом, поехали вместе через Атток к понтонному мосту.

В ярком свете полной луны Инд широко разливался перед ними подобием расплавленного серебра, и голос «отца рек», как всегда, наполнял ночь, бормоча и хихикая между привязанными лодками, которые резко дергались и покачивались под напором могучего потока, и поднимаясь до неумолчного громового рокота ниже по течению, где ущелье сужалось. Вести беседу в таком шуме было трудно, и никто из них троих не пытался заговорить. В любом случае, они уже все сказали друг другу, и, когда все трое спешились у моста, чтобы обняться на прощание, как принято у сыновей и братьев в пограничной местности, они сделали это без слов.

Аш помог Кода Даду снова сесть в седло, обеими руками взял ладонь старика и на несколько долгих мгновений прижал ее к своему лбу, а потом отпустил и отступил в сторону, пропуская двух всадников к мосту. Лошадиные копыта громко застучали по смоленым доскам, точно барабан забил контрапунктом к реву и смеху реки. Но звук этот быстро пошел на убыль и очень скоро потонул в шуме воды.

Часовой на посту у моста широко зевнул и зажег дешевую самокрутку, купленную на местном базаре. Лошадь Аша, недовольная внезапным шипением серной спички и короткой вспышкой огня, вскинула голову, всхрапнула и прянула в сторону. Но Аш не пошевелился. Он дождался, когда два всадника благополучно достигнут противоположного берега и поднимутся по откосу, и увидел, как мужчина повыше прощально вскидывает руку, а другой придерживает лошадь и оборачивается. С такого расстояния разглядеть его лицо было невозможно, но яркий свет луны позволил увидеть знакомый наставительно-предостерегающий кивок головы. Аш улыбнулся и в ответ поднял вверх обе руки, показывая, что понял смысл жеста и принял к сведению. Кода Дад снова кивнул, на сей раз удовлетворенно, а в следующий миг отец и сын поскакали дальше. Аш провожал их взглядом, пока они не достигли поворота Пешаварской дороги и не исчезли в тени холмов.

– Так значит, вы не поехали со своими друзьями? – лениво спросил часовой.

Несколько мгновений казалось, будто Аш не услышал вопроса, но потом он повернулся и медленно проговорил:

– Нет… нет, я не могу поехать с ними…

– Афсос[5],– равнодушно посочувствовал часовой и снова зевнул.

Аш пожелал ему доброй ночи и, вскочив на норовистую лошадь, поехал обратно к дому бегумы, где собирался провести остаток ночи и большую часть следующего дня.

Наутро старая дама прислала за ним, и они проговорили более часа – вернее, говорила бегума, а Аш, отделенный от нее все тем же потрепанным древним чиком, слушал и изредка отвечал на вопросы. Остальное время он был предоставлен самому себе, обрадованный этим обстоятельством, дававшим желанную возможность спокойно поразмыслить над тем, что сказал Кода Дад по поводу Анджули. Вскоре после восхода луны Аш покинул дом бегумы, находясь в лучшем расположении духа и более умиротворенном настроении, чем когда-либо за последние много недель. Он не погонял лошадь, но проехал шестьдесят с лишним миль неспешным шагом и, переодевшись в свое платье в зарослях тростника, вернулся в гостиницу по Мурийской дороге задолго до захода луны. Температура воздуха у него в комнате была далеко за тридцать пять градусов, а панкха не работала, но он провел там весь день и на следующее утро уехал в Мури, к сосновым лесам и свежему горному ветру.

Уолли присоединился к нему днем позже, и они вдвоем добрались пешим ходом до Кашмира через Домел и Джеламское ущелье и провели там месяц, живя в палатках и охотясь в горах за Сопором. За это время Уолли отрастил недолговечную бородку, а Аш – внушительные кавалерийские усы.

То были чудесные, безмятежные дни. Погода стояла превосходная, и у них было неисчерпаемое множество предметов для разговора и обсуждения. Но хотя Аш, опять ни словом не обмолвившись о Джули, довольно подробно рассказал Уолли о своем посещении дома Фатимы-бегумы, он, как ни странно (или, наоборот, вполне естественно, если учесть его поглощенность личными проблемами), не упомянул об опасениях Кода Дада, связанных с тревожной обстановкой по другую сторону границы. Он просто забыл, потому что не придал особого значения словам старика: на границе всегда неспокойно, а дела Афганистана интересовали его гораздо меньше, чем свои собственные.

В середине июля погода испортилась, и после трех дней проливного дождя и непроглядного тумана на горном склоне Аш и Уолли спешно отступили к Шринагару, где разбили палатки в чинаровой роще рядом с городом и подготовились к обратному путешествию на тонге по проселочным дорогам – перспектива долгого пешего похода под нескончаемым ливнем нисколько не прельщала.

После терпкого, напоенного хвойным ароматом горного воздуха Шринагарская долина показалась неприятно жаркой, душной и сырой. Сам город представлял собой неряшливое скопление ветхих деревянных домишек, искрещенное грязными улочками и узкими каналами, которые воняли, как открытые сточные канавы, и зачастую таковыми являлись. Но озеро Дал сверкало белоснежными лотосами и пестрело сине-зелено-золотым мельтешением бесчисленных зимородков и пчелоедов, и Аш с Уолли купались, бездельничали, объедались вишнями, персиками, тутовыми ягодами и дынями, которыми славилась долина, и гуляли в Шалимаре и Нишате – восхитительных садах, разбитых на берегу Дала могольским императором Джихангиром, сыном великого Акбара.

Однако слишком скоро (как любое приятное время) беззаботные, золотые от солнца дни подошли к концу, и друзья потащились в громыхающей тонге по проселочной дороге к Барамуллаху, расположенному при входе в долину, а оттуда двинулись в горы, под проливной дождь, проехали по широким скалистым ущельям и сосновым лесам, по улочкам горных деревушек и по тропам, представлявшим собой всего лишь узкие выступы, вырубленные на склонах, которые почти отвесно спускались с высоты трехсот футов к вздувшейся реке Джелам, с ревом несущей свои вспененные бурные воды.

Они нисколько не огорчились, снова вернувшись в Мури и получив возможность отоспаться в сухих и удобных постелях. Мури тоже окутывала пелена тумана и проливного дождя. Но по мере дальнейшего тряского путешествия по петляющей горной дороге облака постепенно редели и воздух становился все теплее, и задолго до того, как они достигли равнин, снова установилась нещадная жара.

Махду уже вернулся из отпуска, проведенного в родной деревне Мансере под Абботабадом, и чувствовал себя, по его словам, хорошо отдохнувшим и полным сил. Но хотя внешне он почти не изменился, было ясно: долгое путешествие в Бхитхор и стремительное возвращение оттуда в самый разгар жары не прошли для него бесследно и он, как и Кода Дад, начинает чувствовать возраст. Он привез с собой молодого родственника – добродушного долговязого шестнадцатилетнего парня с изрытым оспою лицом, который отзывался на имя Кадера и, по словам Махду, обещал со временем стать хорошим поваром.

– Раз уж мне надо взять ученика, так лучше пусть это будет мой родич, чем какой-нибудь мальчишка, которому нельзя доверить даже вскипятить воду, не говоря уже о том, чтобы приготовить бара-хана!

В бунгало стоял затхлый запах плесени и светильного масла и всепобеждающий аромат цветов – мали (садовник) поставил во все свободные кувшины пышные букеты ноготков и цинний, – а на столике в прихожей лежала куча писем, главным образом из Англии, адресованных Уолли. Но два из них, написанные не по-английски, пришли на имя Аша, и оба были отправлены более шести недель назад и содержали описание торжеств и празднеств, сопровождавших церемонию возведения на престол нового махараджи Каридкота. Одно было от Кака-джи, другое от Мулраджа, и оба корреспондента снова благодарили Аша за «услуги, оказанные махарадже и княжеству», а также передавали приветы от Джхоти, который, похоже, пребывал в хорошем настроении и добром здравии и спрашивал, когда сахиб сможет посетить Каридкот. Но если не считать слов признательности за «оказанные услуги», в письмах ни словом не упоминалось о Бхитхоре.

«А чего, собственно говоря, я ожидал?» – подумал Аш, складывая и убирая листы мягкой бумаги ручной работы. Для Каридкота эта глава жизни закончилась, и не имело смысла листать страницы назад, когда впереди еще столько интересного. Кроме того, в Индии почта по-прежнему работала медленно и с перебоями, а расстояние между Каридкотом и Бхитхором примерно равнялось расстоянию, отделяющему Лондон от Вены или Мадрида. Да и вряд ли рана после своей неудачной попытки обмануть покойного махараджу пожелает вступить в переписку с его преемником или порекомендует сделать это сестрам Джхоти.

В первый же вечер по возвращении из отпуска Уолли предложил заглянуть в клуб, чтобы повидаться с товарищами и узнать последние гарнизонные новости, но, поскольку Аш предпочел остаться и поболтать с Махду, он ушел один и вернулся через два часа с нежданным гостем – Уиграмом Бэтти, который тоже возвращался из отпуска и остановился проездом в Равалпинди.

Лейтенант Бэтти провел отпуск за охотой на границе Пунча. Уолли столкнулся с ним на Центральном бульваре и, узнав, что он собирается провести несколько дней в Пинди, убедил его, что у них в бунгало он устроится гораздо удобнее, чем в клубе (это не совсем соответствовало действительности), после чего с ликованием привел домой гостя. Хотя Аш по-прежнему стоял выше всех во мнении Уолли, сразу вслед за ним шел Уиграм – не только потому, что он был приятным и всеми любимым офицером, но еще и потому, что его старший брат Квентин, убитый в ходе боевых действий во время Восстания, занимал особую нишу в личном зале славы Уолли.

Квентин Бэтти принимал участие в знаменитом походе к Делийской гряде, когда разведчики в самую жару покрыли почти шестьсот миль за двадцать два дня, по дороге взяв приступом занятую повстанцами деревню, и вступили в бой через полчаса после прибытия к гряде, даром что совершили с рассвета тридцатимильный переход. То сражение стало первым и последним в жизни Квентина. Он получил смертельное ранение («Доблестный Бэтти всегда в первых рядах», – написал капитан Дейли в своем дневнике тем вечером) и скончался через несколько часов, с последним вздохом пробормотав слова знаменитого римлянина: «Dulсе et decorum est, pro patria mori»[6].

Уолли, сам патриот и романтик, был глубоко тронут этой историей и полностью одобрил чувства умирающего офицера. Он тоже считал, что погибнуть за родину – великая честь, и в его глазах братья Квентина, Уиграм и Фред, ныне оба служившие в корпусе разведчиков, не только были, как он выражался, «чертовски славными малыми», но и источали золотое сияние отраженной славы.

Уиграм, со своей стороны, проникся симпатией к молодому Уолтеру Гамильтону с первой минуты знакомства, состоявшегося более полутора лет назад, и уже одно это делало честь характеру и личности Уолли, если принять во внимание, что познакомил их Аш, которого Уиграм считал своенравным сверх всякой меры, в то время как молодой Гамильтон явно видел в нем героя, а вовсе не исключительно трудного и непокорного младшего офицера, который, по мнению старших по званию (а Бэтти принадлежал к их числу), лишь чудом избежал увольнения со службы.

При данных обстоятельствах Уиграма можно было бы простить, если бы он решил поменьше общаться с протеже Панди Мартина. Но он очень скоро понял, что в отношении молодого человека к Аштону нет ничего рабского и что его восхищение другом не означает готовности слепо подражать ему во всем и повторять его подвиги. Может, Уолтер и витал в облаках, но при этом твердо стоял обеими ногами на земле и имел голову на плечах. «Славный мальчик, – думал Уиграм. – Из него получится отличный офицер-пограничник, за которым солдаты пойдут в огонь и воду. Он всегда будет впереди… как Квентин». Уиграм старался по возможности чаще видеться с прапорщиком Гамильтоном, когда приезжал в Равалпинди по делам службы или развлечения ради, и так тепло отзывался о нем в разговорах с командующим и заместителем командующего, что в первую очередь именно благодаря его стараниям Уолтер получил назначение в корпус разведчиков.

Аш знал, что Уиграм, будучи образцовым служакой, имеет к нему известные претензии, и, хотя они были в довольно хороших отношениях и в целом ладили друг с другом, Уиграм наслаждался именно обществом Уолтера, в чьем присутствии уравновешенный и сдержанный брат Квентина раскрывался с лучшей стороны: непринужденно болтал, весело смеялся и вообще держался так, словно он тоже молодой прапорщик.

Наблюдая за их оживленной беседой, Аш радовался визиту Уиграма. В любое другое время он, возможно, почувствовал бы укол ревности, видя нескрываемое восхищение, с каким Уолли относился к старшему мужчине, и осознавая, что в течение восьми месяцев его отсутствия эти двое явно часто виделись и стали близкими друзьями. Но он не был готов к этим последним нескольким дням в бунгало, где в комнатах повсюду валялись вещи, напоминающие о скором отъезде Уолли и об одиночестве, которое за ним последует, и присутствие Уиграма помогало скоротать время и облегчало тяжесть расставания с единственным настоящим другом из числа людей одной с ним крови.

Он радовался и за Уолли: поскольку Уиграм отбывал из Равалпинди в один с ним день, они поедут вместе, а значит, Уолли не только проделает путь в компании приятного спутника, но и прибудет в Мардан в обществе одного из самых популярных офицеров корпуса. Одно это гарантирует ему хорошее начало, а его собственные достоинства вкупе с похвальными рекомендациями, которые Зарин привезет в полк, сделают все остальное.

Аш не опасался за будущее Уолли в корпусе разведчиков; мальчик родился под счастливой звездой и однажды прославит свое имя. Как некогда мечтал прославить свое имя сам Аш.

После отъезда Уолли бунгало казалось очень тихим, и по утрам из ванной комнаты больше не доносились воинственные гимны. Оно стало невыносимо пустым – пустым, слишком большим и удручающе запущенным.

Аш вдруг заметил, как сильно обветшало их жилище и насколько убоги предметы обстановки, которые они с Уолли брали внаем за непомерную ежемесячную плату у базарного поставщика. Раньше он считал бунгало достаточно комфортным и, несмотря на отдельные явные недостатки, даже уютным. Но теперь оно казалось грязным и унылым, а стоящий в нем запах плесени, пыли и мышей раздражал до крайности. Комната, прежде служившая спальней и кабинетом Уолли, успела принять такой вид, словно в ней уже много лет никто не жил, и единственным свидетельством, что Уолли спал здесь когда-либо, был валявшийся на полу клочок бумаги – похоже, обрывок счета из прачечной.

Окинув взглядом эту пустую комнату, Аш почувствовал неприятную уверенность, что навсегда потерял Уолли. Они еще встретятся и, конечно, будут довольно часто видеться друг с другом в будущем, когда он получит разрешение вернуться в полк. Но с течением времени и событий тесные узы дружбы, связывающие их, неминуемо ослабнут. Уолли найдет других и более достойных людей, заслуживающих восхищения, например Уиграма, а поскольку он обречен вызывать у всех приязнь и повсюду заводить друзей, он станет крайне популярным офицером и весьма ценным человеком в корпусе. Аш был не настолько низкого мнения о нем, чтобы предполагать, что старая дружба утратит для него смысл, когда появятся новые друзья, однако качество ее непременно изменится в силу разных обстоятельств, занятости и того, что на казенном языке называлось «неотложными делами службы».

Утро выдалось хмурым, пасмурным. Порыв ветра – предвестника одного из муссонных ливней, периодически затапливающих равнины, – пролетел по покинутой комнате, всколыхнув чики и принеся с веранды облачко пыли и сухих листьев мелии. Скомканный клочок бумаги – единственный след проживания Уолли здесь – подкатился по циновке к ногам Аша, и он поднял его, разгладил и увидел, что это не счет из прачечной. Поэт бегло записывал рифмы: «Томление, упоение, горение, смятение, исступление? Стремление, пере…»

«“Пере…”? “Переплетение”? – подумал Аш, внутренне улыбаясь. – Или что-нибудь более экзотическое, например “перевоплощение”?» (Стихи Уолли пестрели подобными словами.) Ашу стало любопытно, к кому он обращался на сей раз и встретит ли он когда-нибудь девушку, которая возбудит в нем не мимолетную страсть, но навсегда пленит его сердце. Почему-то он не мог представить Уолли степенным и здравомыслящим отцом семейства. Страдающим от безнадежной любви поклонником – да. Но поклонником, который не особо усердствует в своих стараниях добиться благосклонности и нисколько не стремится вызвать слишком серьезное ответное чувство, предпочитая поклоняться некоему недосягаемому идеалу.

«Дело в том, – размышлял Аш, – что Уолли нравится ухаживать за хорошенькими девушками и строчить стихи, в которых он сетует на жестокость возлюбленных или воспевает их брови, ножки и смех, но на этом все и заканчивается. По-настоящему он любит только славу. Военную славу, да поможет ему Бог. Покуда он не избавится от этого, ни у одной девушки нет шанса. Ох, ладно, это у него неизбежно пройдет в скором времени; как и дружба со мной, полагаю».

Он перевернул клочок бумаги и увидел на обратной стороне текст, написанный на персидском. Очевидно, Уолли переводил отрывок из «Бытия», и Ашу пришло в голову, что этот измятый клочок бумаги довольно точно характеризует мальчика, одновременно свидетельствуя о его набожности, его попытках стихотворства, его волокитстве и его твердой решимости сдать экзамен по языкам с отличием. Перевод оказался на удивление хорошим. Прочитав написанные изящной арабской вязью строки, Аш понял, что Уолли занимался даже усерднее, чем он думал…

«И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его. И пошел Каин от лица Господня; и поселился в земле Нод, на восток от Едема»[7].

Аш содрогнулся, быстро скомкал клочок бумаги и отбросил в сторону, словно обжегшись. Несмотря на полученное в детстве воспитание, он не отличался особым суеверием и не слишком верил в приметы. Но Кода Дад говорил о назревающих в Афганистане волнениях и был встревожен возможностью новой афганской войны, поскольку пограничные полки будут брошены в бой первыми. А жители пограничных областей и всей Центральной Азии считали, что Кабульская равнина является землей Каина – той самой землей Нод, лежащей к востоку от Эдема, – и что кости Каина покоятся под холмом к югу от Кабула, который, по слухам, он и основал.

Связь здесь, конечно, представлялась притянутой за уши, и то, что Уолли выбрал для перевода именно этот отрывок, вряд ли было случайностью: он недавно читал мемуары первого могольского императора, Бабура Тигра, и, очевидно, достаточно заинтересовался этой легендой, чтобы прочитать данную историю в «Бытии», а позже использовать ее для упражнения по переводу. «Тут нет ровным счетом ничего необычного», – решил Аш, устыдившись своего суеверного страха. Но все равно он жалел, что прочитал эти строки. Та часть его существа, которая была и навсегда останется Ашоком, увидела в них зловещее предзнаменование, и весь западный скептицизм Пелам-Мартинов или английской частной школы оказался бессилен до конца убедить его в нелепости подобной мысли.

Второй порыв ветра загнал маленький комок бумаги под хлопающий чик и унес через веранду на пустынный пыльный двор – и последнее свидетельство недавнего присутствия Уолли в доме исчезло. Когда Аш закрывал дверь, спасаясь от вихрящихся клубов пыли, на землю упали первые дождевые капли, а в следующий миг свет дня померк и мир наполнился ревом низвергающихся с неба потоков воды.

34

Ливень продолжался до конца недели. Он прибил пыль, охладил воздух и вынудил змей покинуть свои жилища: прежде они обитали в норах под бунгало и среди корней деревьев, а теперь поселились в ванных комнатах и среди цветочных горшков на веранде, откуда впоследствии были изгнаны слугами с громким криком и шумом.

К сожалению, изгнать капитана Лайонела Кримпли, в понедельник въехавшего в бунгало вместо Уолли, не представлялось возможным. Тогда в Равалпинди было плохо с жильем, и если бы к Ашу подселили не Кримпли, так еще кого-нибудь. Впрочем, ему казалось, что практически любой другой сосед устроил бы его больше.

Лайонел Кримпли был на добрых десять лет старше Аша и считал, что старшинство звания дает ему право на лучшее жилье. Он очень возмущался необходимостью делить бунгало с младшим офицером и не скрывал этого, как не скрывал и того, что ему не нравится решительно все в стране, которую он выбрал местом службы, и что он считает местных жителей людьми низшего сорта, независимо от ранга или общественного положения. Он пришел в неподдельный ужас, когда через несколько дней после прибытия услышал доносящиеся из комнаты Аша голоса и смех, а войдя туда без стука, обнаружил, что хозяин весело болтает со своим поваром, который в довершение ко всему – подумать только! – курит кальян.

Справедливости ради следует сказать, что Кримпли решил, будто Аша нет дома, а слуги, воспользовавшись отсутствием господина, рассиживают без дела у него в комнате и чешут языками. Он извинился за вторжение и вышел прочь с невыразимо потрясенным видом, а вечером в клубе описал сей постыдный эпизод своему другу одинаковых с ним взглядов, некоему майору Райксу, с которым свел знакомство, когда их полки стояли в Мируте.

Майор Райке сказал, что нисколько не удивлен: до него доходили очень странные слухи о молодом Панди Мартине.

– Если хотите знать мое мнение, этот малый совершенно не внушает доверия, – заявил майор Райке. – Во-первых, слишком хорошо болтает на местном наречии. Заметьте, я нисколько не возражаю против умения достаточно сносно изъясняться на нем, но я не вижу необходимости знать язык настолько хорошо, чтобы сойти за туземца, коли тебя покрасят в черный цвет.

– Совершенно верно, – согласился Лайонел Кримпли, который в свое время сдавал экзамен по языку, как положено всем офицерам индийской армии, но с той поры нисколько не пополнил скудный словарный запас и не избавился от ярко выраженного английского акцента.

– Так или иначе, – продолжал майор Райке, воодушевленный темой разговора, – панибратство с черномазыми не доведет нас, англичан, до добра. События пятьдесят седьмого года могут повториться, если мы не постараемся внушить туземцам должного уважения к нам. Знаете, вам стоит поговорить с молодым Панди Мартином. Да-да, самое время поговорить с ним, раз он уже начал водить дружбу с нокер-логами (слугами).

Капитан Кримпли счел совет дельным и последовал ему при первом же удобном случае. Аш, который, по счастью, прежде не сталкивался с подобной точкой зрения (ибо особи вроде Кримпли и Ракса встречаются редко), поначалу от души позабавился, но сильно вспылил, когда понял, к великому своему изумлению, что сей ментор говорит совершенно серьезно, Произошел скандал, и Лайонел Кримпли, взбешенный оскорбительными словами, прозвучавшими по его адресу – да еще из уст младшего по званию офицера! – пожаловался бригадному майору, потребовав немедленных извинений или голову обидчика на блюде и заявив, что ему, Кримпли, необходимо предоставить другое, более удобное жилье, а коли это невозможно, следует безотлагательно выдворить лейтенанта Пелам-Мартина из бунгало, поскольку он лично отказывается жить под одной крышей с непочтительным, наглым, невоспитанным молокососом, который курит и болтает со слугами и вдобавок ко всему…

Кримпли еще много чего наговорил, и бригадный майор остался весьма недоволен. Он был не в восторге от капитана Кримпли и от взглядов капитана Кримпли, но он не одобрял и взглядов лейтенанта Пелам-Мартина, так как сам всегда твердо держался средней линии и не любил крайностей. Он считал, что Кримпли и Пелам-Мартин занимают одинаково предосудительные позиции и что оба они хороши. Но поскольку младший офицер, независимо от повода, не вправе осыпать бранными эпитетами старшего по званию, Аш получил крепкую головомойку, а Кримпли был в довольно грубой форме уведомлен, что в ближайшем будущем он и лейтенант Пелам-Мартин останутся жить на прежнем месте, так как в данный момент предоставить одному из них другое жилье невозможно.

«И поделом им!» – подумал бригадный майор, довольный своим соломоновым решением и понятия не имеющий, сколь суровое наказание он определил обоим правонарушителям.

Самое большее, что каждый из них мог сделать, – это постараться видеться с соседом настолько редко, насколько позволяла тесная квартира, но следующие несколько месяцев были не из приятных, хотя капитан в бунгало лишь ночевал, а питался исключительно в офицерском собрании или в клубе.

– Не могу заставить себя есть или пить в обществе человека такого сорта, – пожаловался капитан майору Райксу. – По-моему, наше правительство совершает большую ошибку, позволяя выродкам вроде него вообще приезжать в эту страну. Следует выявить всех подобных типов и немедленно выдворить отсюда.

«Кримпли, – раздраженно писал Аш в письме к Уолли, – представляет собой именно тот тип высокомерного тупоголового мерзавца, которому следовало бы запретить даже соваться в Индию, ибо он и ему подобные могут уничтожить труд жизни тысячи хороших людей одним-единственным глупым проявлением грубости и предвзятости. Слава богу, таких здесь единицы. Но даже одного слишком много, и прискорбно думать, что наши потомки, вероятно, придут к мнению, что милый Лайонел был “типичным” британским офицером, а все мы, начиная с Клайва[8], были толпой напыщенных, ограниченных, властных и невоспитанных болванов!»

В военном городке у Аша было много знакомых, но не было близких друзей. Он не нуждался в них, пока Уолли оставался здесь, а теперь, когда Уолли уехал, он не старался завести дружбу ни с одним из членов клуба – главным образом потому, что предпочитал по возможности реже видеться с Кримпли, постоянно торчавшим в Пиндском клубе в служебные часы. Вместо этого Аш стал проводить значительную часть времени в обществе людей вроде Казима Али и Ранджи Нарайяна, сыновей зажиточных представителей среднего класса, которые жили со своими семьями в больших, беспорядочно построенных особняках, расположенных в густых садах на городской окраине, или в домах с плоской кровлей в самом городе. То были купцы, банкиры, земледельцы и землевладельцы, поставщики и торговцы драгоценными камнями. Крепкий, надежный костяк любого города.

Аш находил их общество гораздо более приятным и интересным, чем любое, какое мог найти на светских вечеринках в военном городке. Разговоры здесь велись на самые разнообразные темы: теология, философия, урожай и торговля, проблемы местных органов управления и администрации, – а не ограничивались обсуждением лошадей, гарнизонных сплетен, служебных дел или политических событий и конфликтов между демократическими государствами, происходивших на другом краю земли. Однако даже здесь Аш не мог полностью расслабиться. Несмотря на то что хозяева относились к нему доброжелательно и всячески старались, чтобы он чувствовал себя как дома, он всегда ощущал некий барьер между собой и ими – тщательно замаскированный, но все равно существующий. Они симпатизировали ему. Они искренне интересовались его взглядами. Они с удовольствием общались с ним и радовались, что он говорит на их языке не хуже их самих… Но Аш не был одним из них. Он мог быть желанным гостем, но при этом оставался фаранги – чужеземцем и представителем иностранного раджа. И не одно только это…

Поскольку он также был другого вероисповедания и другой крови, некоторые темы при нем не обсуждались и даже не затрагивались, и, хотя маленькие дети чувствовали себя с ним совершенно свободно и принимали его присутствие без вопросов, ни одна из женщин ни разу даже мельком не взглянула на него. В гостях у Ранджи Нарайяна или его друзей и родственников Аш всегда ощущал также кастовый барьер, потому что многие представители старшего поколения не могли (если процитировать капитана Кримпли) «заставить себя есть или пить с человеком такого сорта».

Аш не видел в этом ничего странного, хорошо понимая, что взгляды, сложившиеся в глубокой древности, не изменить за десять-двадцать лет. Но нельзя отрицать, что по этой причине светский разговор правоверного индуса с парией зачастую был делом трудным и весьма деликатным.


Той зимой ходили слухи о важных переговорах, которые должны состояться в Пешаваре между представителями Великобритании и эмиром Афганистана. Политическое значение данного события было предметом бурных обсуждений в Равалпинди (и, разумеется, во всем Северном Пенджабе), но, несмотря на все услышанные от Кода Дада предостережения, Аш не уделил этому предмету особого внимания – главным образом потому, что редко наведывался в клуб или в офицерское собрание и, как следствие, не узнал многого из того, что мог бы узнать.

Зарин сумел вырваться в Равалпинди всего пару раз осенью, а Уолли – подумать только! – умудрился получить недельный отпуск, который они с Ашем провели, стреляя уток и бекасов на реке Чинаб в окрестностях Моралы. Неделя прошла приятно, но по сравнению с ней последовавшие затем долгие, томительные дни показались даже более скучными, хотя Уолли писал регулярно, Зарин тоже время от времени подавал о себе весточку и изредка приходили письма от Кака-джи с новостями каридкотской жизни и приветами от Джхоти, но без каких-либо упоминаний об Анджули или Бхитхоре. Кода Дад тоже написал – правда, для того лишь, чтобы сообщить, что у него все в порядке и что со времени их последней встречи положение дел в целом не изменилось. Из этих слов Аш заключил, что ситуация, обрисованная Кода Дадом прошлым летом, остается прежней и не обнаруживает признаков улучшения.

Капитан Кримпли, иногда видевший приходившие письма (почта ежедневно выкладывалась на столик в прихожей), язвительно высказывался в клубе о корреспондентах Панди Мартина и намекал, что государственной разведывательной службе стоило бы заняться ими. Но кроме майора Райкса, никто не обращал внимания на подобные заявления. Капитан и его близкий друг не пользовались популярностью у сослуживцев и едва ли сумели бы сильно навредить Ашу, если бы не история с мистером Эдриеном Порсоном, известным лектором и бывалым путешественником…

Январь и февраль пришли и прошли. Дни стали теплыми и солнечными, и вместе с последними перелетными птицами в Равалпинди появился мистер Порсон, намереваясь покинуть страну задолго до первого апреля. Он провел несколько месяцев в разъездах по Индии, пользуясь покровительством таких высокопоставленных лиц, как губернаторы, резиденты и члены совета, и в данный момент остановился у комиссара Равалпинди на своем пути к последнему пункту назначения, Пешавару, откуда собирался вернуться в Бомбей и далее на родину. Целью предпринятой поездки был сбор материала для цикла критических лекций на тему «Наша Восточная империя», и к настоящему времени мистер Порсон уже считал себя крупным специалистом по Индии и как-то ранним мартовским вечером решил изложить свои взгляды группе членов Пиндского клуба.

– Вся беда в том, – сказал мистер Порсон хорошо поставленным, звучным голосом профессионального лектора, – что из всех индийцев вы желаете знаться только с махараджами и крестьянами. Вы не прочь водить дружбу с правящим князем и называть его «вполне порядочным малым», но возникает вопрос: почему вы не пытаетесь подружиться с индийскими мужчинами и женщинами из вашего сословия? Это, прошу прощения за прямоту, непростительно, так как свидетельствует об известной недальновидности и предвзятости, не говоря уже о расовом снобизме, каковой любому мыслящему человеку представляется в высшей степени оскорбительным. Особенно при сравнении с вашим покровительственно-снисходительным отношением к «преданным старым слугам», о которых вы столь благосклонно отзываетесь, – к раболепным «дядям Томам», которые усердно прислуживают вам и заботятся об удовлетворении всех ваших жизненных потребностей…

Именно здесь Аш, зашедший в клуб оплатить счет и остановившийся послушать речь мистера Порсона, счел нужным вмешаться.

– Интересно знать, сэр, – произнес Аш едким тоном, пресекая плавный поток красноречия, – почему вы насмехаетесь над преданностью? Я всегда полагал, что это одна из христианских добродетелей, но, видимо, я заблуждался.

Внезапная атака привела мистера Порсона в замешательство, однако ненадолго. Овладев собой, он повернулся, смерил Аша взглядом и любезно промолвил:

– Вовсе нет. Я просто пытался проиллюстрировать следующую мысль: в этой стране все вы, проживающие в Индии англичане, отлично ладите с людьми, низшими по положению, и находите удовольствие в общении с вышестоящими лицами, но совершенно не стараетесь подружиться с равными.

– Позвольте поинтересоваться, сэр, – осведомился Аш обманчиво мягким тоном, – сколько лет вы прожили в этой стране?

– Ох, заткнись, Панди! – с тревогой пробормотал его знакомый, предостерегающе дергая Аша за рукав.

Мистер Порсон сохранял невозмутимость – не потому, что привык к беспардонным репликам из зала (аудитория, перед которой он обычно выступал, была слишком благовоспитанна, чтобы перебивать лектора), просто он с первого взгляда распознавал выскочек и сейчас откинулся на спинку кресла, одернул жилет и, сложив вместе кончики пухлых пальцев, приготовился поставить на место невоспитанного молодого англичанина.

– Ответ на ваш вопрос, дорогой сэр, – нисколько. Ваш покорный слуга лишь гость в сих краях и…

– И по-видимому, гостит в первый раз? – вставил Аш.

Мистер Порсон нахмурился, но, решив проявить терпимость, рассмеялся.

– Совершенно верно. Я прибыл в Бомбей в ноябре и, увы, отбуду на родину в конце этого месяца: я не хозяин своего времени, вы же понимаете. Но с другой стороны, именно человек вроде меня, приезжий со свежим взглядом на вещи и непредубежденным умом, способен лучше любого другого разглядеть изъяны системы, ибо поистине верна поговорка: «Со стороны виднее».

– Только не в данном случае, – отрезал Аш. – Изъян, выделенный вами, и прежде замечали и осуждали многочисленные путешественники и приезжие, но, насколько мне известно, ни один из критиков не задержался здесь на достаточно длительное время, чтобы применить свои убеждения на практике. Иначе они бы очень скоро обнаружили, что в девяти случаях из десяти в таком положении вещей повинна другая сторона. Средний класс в Индии, как и в любой другой стране, весьма консервативен, и чаще всего именно они, а не живущие здесь англичане задают тон. Боюсь, сэр, вы впадаете в ошибку, обычную для поверхностных наблюдателей, когда обвиняете своих соотечественников в неприязни к индийцам. Все не так просто, как вам кажется, ведь дело это отнюдь не одностороннее, знаете ли.

– Если вы имеете в виду то, что я думаю, – раздраженно вмешался майор Райке, – тогда, черт возьми, хочу вам заметить…

– Минуточку! – властно промолвил мистер Порсон, останавливая майора решительным жестом пухлой руки, и снова повернулся к Ашу. – Дорогой мой юноша, я, конечно, готов поверить, что многие индийцы из среднего класса не решаются приглашать к себе в дом некоторых из британцев, с коими я познакомился здесь. (Называть имена нет необходимости, не правда ли? Нет имен – нет наказания!) Но бесспорно, долг каждого из вас – приложить все усилия к тому, чтобы сокрушить расовые и национальные перегородки и сойтись ближе с этими людьми. Только тогда вы начнете понимать взгляды друг друга и поспособствуете упрочению тех уз дружбы и взаимного уважения, без которых Британия не может надеяться сохранить власть над этой страной.

На сей раз рассмеялся Аш, искренне забавляясь, что привело мистера Порсона в холодное раздражение.

– У вас все очень просто получается, сэр, и я не стану делать вид, будто такое невозможно. Разумеется, такое возможно. Но с чего вы взяли, что они действительно хотят подружиться с нами? Вы можете привести мне хотя бы одну причину, одну-единственную причину, почему они должны хотеть этого?

– Ну, в конце концов, мы…

Мистер Порсон вовремя прикусил язык и даже покраснел.

– Их завоеватели? – закончил за него Аш. – Понятно. По-вашему, будучи представителями покоренного народа, они должны радоваться, получая приглашения от нас, и гореть желанием принимать нас в своих домах?

– Ничего подобного! – рявкнул мистер Порсон, чье побагровевшее лицо ясно свидетельствовало, что он подумал именно это, хотя, безусловно, облек бы мысль в другие слова. – Я просто имел в виду… я хотел сказать… Ну, нельзя не признать, что мы… мы можем много дать им в части… в части западной культуры, например. Наша литература. Наши открытия в области медицины, науки и… и тому подобное. Вы не имели права говорить за меня, мистер… э-э?

– Пелам-Мартин, – подсказал Аш.

– О!

Мистер Порсон несколько смешался. Он имел честь водить знакомство с несколькими Пелам-Мартинами и однажды обедал в Пелам-Аббасе, где в продолжение двух блюд говорил без умолку, не давая никому слова вставить, после чего получил язвительный выговор от сэра Мэтью. Воспоминание о неприятном эпизоде было все еще свежо в его памяти, и если этот прямолинейный молодой человек состоял в родстве с этим семейством…

– Если я допустил несправедливость в отношении вас, прошу меня простить, – сказал Аш. – Это предположение напрашивалось само собой, поскольку очень многие приезжие, похоже, считают именно так…

Остановись он здесь, то, скорее всего, вернулся бы в Мардан ближайшим летом и многих из последовавших далее событий не произошло бы – или они произошли бы иначе. Но предмет разговора представлял для него большой интерес, и он продолжил:

– Но возможно, вы бы переменили взгляды, если бы попробовали на минуту поставить себя на место другого.

– Поставить себя на… – Мистер Порсон был неприятно поражен. – Каким образом, позвольте поинтересоваться?

– Ну, посмотрите на дело так, – серьезно сказал Аш. – Представьте себе Британские острова завоеванной территорией, как это было во времена Древнего Рима, но на сей раз – частью Индийской империи. Имперской колонией, где все по-настоящему важные посты занимают индийцы, а генерал-губернатор и совет принимают и проводят в жизнь законы, совершенно чуждые вашему образу жизни, но принуждающие вас учить язык завоевателей, коли вы надеетесь получить хорошо оплачиваемую должность под их начальством. Индийцы контролируют все государственные учреждения, вводят в вашу страну свои войска, набирают ваших соотечественников для службы в различных полках, которыми сами командуют, объявляют любого выступающего против их власти опасным смутьяном и жестоко подавляют любое восстание с помощью всех вооруженных сил, какими располагают. И не забывайте, сэр: последнее из таких восстаний произошло менее двадцати лет назад, когда вы сами были уже взрослым человеком. Вы хорошо помните восстание, ведь даже если вы сами не участвовали в нем, вы знали людей, которые сражались и погибли – либо были повешены в ходе последовавших репрессий за участие в мятеже, или по подозрению в участии, или же просто потому, что у них белая кожа. Учитывая все это, ответьте: вы сами горели бы желанием войти в близкие и добрые отношения с вашими индийскими господами? Если да, могу сказать только, что вы истинный христианин и для меня великая честь познакомиться с вами. К вашим услугам, сэр.

Он поклонился, круто развернулся и вышел, не дожидаясь, найдется ли мистер Порсон что ответить.

Мистер Порсон не нашелся. Он никогда прежде не смотрел на дело с такой стороны и потому на время умолк. Но майор Райке и его друг капитан Кримпли, присутствовавшие при разговоре, много чего сказали. Ни одному из них нисколько не нравился мистер Порсон, чьи суждения и критические замечания насчет проживающих в Индии англичан они сочли обидными, но взгляды Аша (и беспардонная прямота, с какой он изложил их незнакомому человеку, по возрасту годившемуся ему в отцы) задели обоих за живое.

– Возмутительная наглость и чертовски дурные манеры, – кипятился Лайонел Кримпли. – Вот так влезть в чужой разговор и наболтать кучу бунтарского вздора джентльмену, которому его даже не представили! К тому же гостю комиссара! Это умышленное оскорбление, нанесенное всему клубу, и комитет должен заставить этого молодого негодяя либо извиниться, либо выйти из членов нашего сообщества.

– Да плевать на комитет! – раздраженно махнул рукой майор Райке. – Комитет может сам о себе позаботиться, а что касается этого тупицы Порсона, то он всего лишь чванливый сноб. Но ни один офицер не имеет права говорить подобные вещи или даже думать о них. Все эти дикие разговоры насчет Британских островов, занятых индийскими войсками, носят подстрекательский характер, скажу я вам, подстрекательский и изменнический. Пора дать этому молокососу крепкого пинка, и чем скорее это случится, тем лучше.

В любом гарнизоне – как в любом селении или городе в мире – непременно найдется кучка скучающих и мускулистых мужланов, которые любят махать кулаками и только и ждут случая «проучить» любого, чьих взглядов они не разделяют. Майору Райксу не составило труда заручиться содействием полудюжины таких недоумков, и через два дня они ворвались в спальню Аша среди ночи, чтобы вытащить его из постели и избить до потери сознания. По крайней мере, так было задумано.

На деле все получилось совсем не так, как они планировали. Они не учли, что Аш очень чутко спал и в силу необходимости давно научился обороняться и что, когда дело доходило до драки, он не признавал никаких правил честного боя и не руководствовался ложными представлениями о «спортивном поведении».

По несчастью, они также не сообразили, что шум неминуемо разбудит не только спящего чоукидара, но и слуг, которые, решив, что на бунгало напала шайка разбойников, похватали имевшееся под рукой оружие и отважно бросились на помощь Пелам-сахибу. Чоукидар с убийственной силой орудовал цепью и латхи, Гул Баз наносил направо и налево удары железным прутом, а Кулу Рам, Махду и метельщик доверились клюшке для поло, кочерге и метле соответственно…

К тому времени, когда принесли лампы и свалка прекратилась, обе стороны понесли урон и Аш действительно находился в бессознательном состоянии, хотя не стараниями майора Райкса и его бандитов, как планировалось, а из-за того, что споткнулся в темноте об опрокинутое кресло и при падении сильно ударился головой об угол туалетного столика. Сам майор получил перелом носа и растяжение лодыжки, и ни один из участников схватки не вышел из нее невредимым, кроме быстрого и верткого Кулу Рама.

Драка, пусть и короткая, была слишком шумной (а внушительный перечень последствий в виде переломов, синяков, ссадин, шишек и растяжений слишком бросался в глаза), и дело нельзя было оставить без внимания или замять. Начальство задало ряд вопросов и, найдя ответы неудовлетворительными, затеяло расследование, в ходе которого вскрылся вопиющий факт, что слуги принимали участие в схватке, нападая на британских офицеров и обороняясь от них. Начальство пришло в ужас.

– Я не намерен терпеть ничего подобного, – заявил бригадный командир, который служил в полку Хейвлока в Канпуре и Лакхнау во время Восстания и не забыл тех дней. – Такие дела до добра не доведут. Не доведут! Нам нужно избавиться от этого молодого смутьяна, и поскорее!

– Какого из них? – спросил один пожилой майор с простительным недоумением. – Если вы имеете в виду Пелам-Мартина, то я не вижу, в чем его можно обвинить…

– Да знаю, знаю, – раздраженно перебил командир. – Я не говорю, что виноват он, хотя можно сказать, что он спровоцировал нападение своими неуместными речами в клубе и грубым обхождением с парнем, который гостит у комиссара. Но нельзя отрицать, что он, умышленно или нет, постоянно мутит воду и всегда мутил – командование его собственного полка перевело парня к нам и до сих пор не изъявляет желания взять обратно. Вдобавок именно его нокер-логи напали на Райкса и компанию, не забывайте. Возможно, они имели все основания поступить так, и если бы в конечном счете оказалось, что на бунгало действительно напала шайка бандитов, мы бы назвали их преданными слугами, пришедшими на помощь хозяину. Но при данных обстоятельствах нам совершенно не нужно, чтобы подобная история ходила по гарнизону или рассказывалась в городе, как анекдот, а потому чем скорее мы от него избавимся, тем лучше.

Майор Райке, с загипсованными носом и лодыжкой, получил суровый выговор за участие в деле и приказ уйти в отпуск, пока не заживут травмы. Его сообщники были подвергнуты жестокому разносу, которого не забудут до конца жизни, и посажены под домашний арест на тот же срок, что и майор. Но Ашу, который, казалось бы, не заслуживал никаких порицаний, будучи жертвой, а не зачинщиком, дали двадцать четыре часа, чтобы собрать вещи, расплатиться с долгами и отбыть со слугами и багажом в Джелам, где они сядут на почтовый поезд, идущий в Дели и Бомбей.

Он будет временно прикомандирован к Роуперовской коннице, кавалерийскому полку, квартирующему в городе Ахмадабад, расположенном в Гуджарате, почти в четырехстах милях к северу от Бомбея – и в двух с лишним тысячах миль пути от Равалпинди…


В целом Аш не испытывал сожаления, покидая Равалпинди. Некоторых вещей ему будет недоставать: общения с несколькими друзьями в городе; предгорий, до которых так легко добраться верхом; вида высоких гор, четко вырисовывающихся на фоне неба; слабого запаха дыма и сосновой хвои, изредка приносимого северным ветром. Но зато от Ахмадабада немногим больше семидесяти миль до границы Раджпутаны и чуть больше ста по прямой до Бхитхора. Аш будет ближе к Джули, и, хотя он не сможет пересечь границу владений раны, это в какой-то степени утешало, как и тот факт, что, сколь бы несправедливым он ни считал свое изгнание из Равалпинди, у него не возникло желания оспаривать решение, избавлявшее его от необходимости делить бунгало с Лайонелом Кримпли.

Известное утешение давала также мысль, что у него все равно не было бы возможности в ближайшее время видеться с Уолли и Зарином. С недавних пор разведчикам перестали давать отпуска в связи со слухами о волнениях среди афридийских джоваков, возражавших против каких-то изменений в условиях договоренности, согласно которой они получали от правительства деньги за соблюдение спокойствия.

Эта новость содержалась в письме из Мардана, пришедшем на следующий день после налета на бунгало, и мысль, что ни один из друзей не сумеет вырваться в Равалпинди, пока проблема с джоваками не разрешится, значительно остудила негодование Аша, вызванное несправедливой ссылкой в Ахмадабад. Но, перечитав письмо от Уолли, он снова вспомнил все, что говорил Кода Дад на крыше дома Фатимы-бегумы в Аттоке, и с горечью осознал, что в случае войны разведчики непременно примут участие в боевых действиях. Весь корпус пошлют воевать, и многие не вернутся обратно. А он, Аш, останется в стороне от всех событий, томясь ожиданием в скучном и пыльном военном городке в далеком Гуджарате.

Такая перспектива не радовала, но, немного поразмыслив, Аш решил, что история с афридийскими джоваками вряд ли выльется во что-нибудь серьезное и она никак не связана с событиями, описанными Кода Дадом. Просто Кода Дад старел, а старики склонны делать из мухи слона и смотреть в будущее с пессимизмом. Придавать значение этим рассказам не стоит.

Последний день Аша в Равалпинди был загружен делами. Он договорился о продаже двух своих лошадей, отправил Бадж Раджа на попечение Уолли в Мардан, нанес визиты друзьям в городе и торопливо написал несколько писем, сообщая, что уезжает в Гуджарат и, вероятно, останется там не меньше чем на одиннадцать месяцев.

«И коли в течение этого времени вам доведется навестить племянниц, – писал Аш Кака-джи, – могу ли я надеяться, что вы соблаговолите проехать чуть дальше, дабы я имел счастье вновь увидеться с вами? Дополнительное расстояние будет невелико – не свыше пятидесяти косов по прямой. Конечно, если ехать до дороге, выйдет в полтора раза больше, но все равно оттуда до Ахмадабада всего четыре-пять дней пути, и я сам проделаю две трети его, чтобы встретить вас. Более того, если вы позволите… впрочем, я боюсь, что не позволите…»

Кака-джи, безусловно, не позволит. Да Аш и не особо надеялся, что старик вообще соберется в Бхитхор. Однако не исключено, что все-таки соберется, а тогда он непременно увидится и пообщается с Джули, и, хотя в письме об этом не будет ни слова, он наверняка не откажется при встрече с Ашем поговорить о ней, прекрасно понимая, что порой Аш готов отдать глаз или руку, лишь бы услышать, что она жива-здорова и не очень несчастна, или узнать хоть какие-нибудь новости о ней.

– Я уже слишком стар для подобных путешествий, – ворчал Махду, наблюдая за погрузкой багажа Аша в почтовый поезд следующим вечером. – Мне пора выйти на вазифу (пенсию) и осесть где-нибудь, чтобы провести последние годы жизни в покое и праздности, а не носиться взад-вперед по всему Индостану.

– Ты серьезно, ча-ча-джи? – спросил Аш, глубоко изумленный.

– Зачем мне шутки шутить? – огрызнулся старик.

– Возможно, чтобы наказать меня? Но если ты говоришь серьезно, то утром отсюда отходит дак-гхари, и ты через три дня будешь в Абботабаде.

– А что станется с тобой, когда я уеду? – сердито осведомился Махду, поворачиваясь к нему. – Неужто ты будешь спрашивать советов у Гул База, как спрашивал у меня? Или следовать его советам, как часто следовал моим? Кроме того, я связан с тобой обещанием, которое много лет назад дал Андерсону-сахибу, а также обещанием, данным Ала Яру. Да и узами любви тоже, которые даже крепче… Но я действительно становлюсь старым, усталым и бесполезным, и мне нисколько не улыбается закончить свои дни на юге среди идолопоклонников, чьи сердца так же черны, как их кожа. Когда настанет мой час, я хотел бы умереть на севере, где ветер приносит с гор запах снега.

– Ну, это уж будет, как Бог даст, – беззаботно сказал Аш. – Да и меня отсылают в Гуджарат не на всю жизнь, а на короткий срок, ча-ча, по истечении которого мне наверняка разрешат вернуться в Мардан. И тогда ты возьмешь сколь угодно продолжительный отпуск или выйдешь в отставку, если пожелаешь.

Махду фыркнул и пошел проследить за погрузкой собственного багажа, бормоча что-то себе под нос и явно не убежденный словами Аша.

Той ночью поезд был полупустым, и Аш с облегчением обнаружил, что занимает четырехместное купе один, а следовательно, избавлен от необходимости вести светскую беседу. Но вот колеса завращались, огни железнодорожной станции медленно поплыли назад мимо окон поезда, уступая место темноте, и Аш пожалел об отсутствии попутчика. Сейчас, когда он остался в одиночестве и праздности, оптимизм, поддерживавший в нем бодрость духа последние два дня, внезапно пропал, и он уже не чувствовал прежней уверенности, что проведет в Гуджарате всего год или одиннадцать месяцев. А что, если это будут два года, или три, или четыре? А что, если разведчики по долгом размышлении решат, что вообще не готовы взять его обратно?

Поезд грохотал и трясся, и лампа, раскачивавшаяся при каждом толчке, мерзко воняла, наполняя закрытое купе запахом горячего керосина. Аш встал, увернул фитиль, а потом снова улегся на полку в громыхающей тьме и задал себе вопрос, когда же он снова увидит Хайбер. В следующий миг у него возникло неприятное впечатление, будто в перестуке колес он слышит ответ – резкий, насмешливый голос, повторяющий с раздражающим упорством: «Никогда! Никогда! Никогда…»

Путешествие по железной дороге в Бомбей показалось гораздо более долгим, чем в прошлый раз, когда он совершал такую же поездку пять с лишним лет назад. Тогда он ехал в противоположном направлении – и в обществе Белинды, ее матери и несчастного Джорджа. Пять лет… Неужели прошло всего пять лет? По ощущениям, так все десять… или двадцать.

По идее, с той поры на железных дорогах должны были произойти значительные изменения к лучшему, но Аш не замечал особой разницы. Конечно, средняя скорость в пятнадцать миль в час являлась достижением, но вагоны оставались все такими же пыльными и неудобными, остановки в пути происходили так же часто, и, поскольку прямой поезд до Бомбея по-прежнему не ходил, пассажирам приходилось делать пересадки, как и раньше. Что же касается попутчиков (свободные места в купе недолго пустовали), то общества скучнее было и не представить. Но в Бомбее, где поезд остановился и Аш со слугами и багажом пересел в другой, идущий в Бароду и Ахмадабад, удача улыбнулась ему. Он оказался в одном двухместном купе с тщедушным, безобидным на вид джентльменом, чьи спокойные манеры и кроткие голубые глаза никак не вязались с рыжими бакенбардами и изуродованным ухом. Голосом таким же кротким, как глаза, он представился Бертом Стиггинзом, отставным офицером британского военно-морского флота, а ныне капитаном и владельцем «Моралы», небольшого торгового судна каботажного плавания, стоящего в Порбандаре на западном побережье Гуджарата.

Однако кротость Стиггинза оказалась обманчивой. Перед самым отправлением поезда в купе ввалились два припоздавших пассажира и громко заявили о своих правах на места, якобы незаконно занятые Аш


Содержание:
 0  вы читаете: Индийская принцесса : Мэри Кей  1  32 : Мэри Кей
 2  33 : Мэри Кей  4  35 : Мэри Кей
 6  37 : Мэри Кей  8  39 : Мэри Кей
 10  41 : Мэри Кей  12  43 : Мэри Кей
 14  45 : Мэри Кей  16  47 : Мэри Кей
 18  36 : Мэри Кей  20  38 : Мэри Кей
 22  40 : Мэри Кей  24  42 : Мэри Кей
 26  44 : Мэри Кей  28  46 : Мэри Кей
 30  48 : Мэри Кей  32  50 : Мэри Кей
 34  52 : Мэри Кей  36  54 : Мэри Кей
 38  56 : Мэри Кей  40  58 : Мэри Кей
 42  50 : Мэри Кей  44  52 : Мэри Кей
 46  54 : Мэри Кей  48  56 : Мэри Кей
 50  58 : Мэри Кей  52  60 : Мэри Кей
 54  62 : Мэри Кей  56  64 : Мэри Кей
 58  66 : Мэри Кей  60  68 : Мэри Кей
 62  60 : Мэри Кей  64  62 : Мэри Кей
 66  64 : Мэри Кей  68  66 : Мэри Кей
 70  68 : Мэри Кей  71  Словарь : Мэри Кей
 72  Использовалась литература : Индийская принцесса    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap