Приключения : Исторические приключения : Войку, сын Тудора : Анатолий Коган

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  9  18  27  36  45  54  63  72  81  90  99  108  117  126  135  144  153  162  171  180  189  198  207  216  225  234  243  252  261  270  271

вы читаете книгу

Основу романа составляют приключения и подвиги Войку Чербула, сначала — рядового бойца, затем — сотника и наконец — капитана в войске Штефана Великого, господаря Молдавии. Все три части романа — «Высокий Мост», «Мангупская княжна» и «Час нашествия» — издавались отдельно.

Повествование охватывает самый драматический период средневековой истории Молдавии — 15 век, когда господарь (теперь — национальный символ страны и самый любимый её герой Штефан чел Маре) смог остановить нашествие турок на Европу на холмах своего государства. Автор органично сплетает исторические факты, холодную логику, идеи гуманизма, романтизм и элементы фэнтэзи.

Часть первая

Высокий Мост

1

Ветер, сильный теплый ветер веял над уснувшим городом Монте-Кастро или Мавро-Кастро, или, как его называли уже тогда, Белым Городом, Четатя Албэ. Ветер с моря, разбежавшись над широким зеркалом лимана, раскачивал у причалов темные громады карак и галер, свистел среди видавших виды снастей и свернутых парусов, врывался в запутанные проулки и улочки припортового посада, шумел в садах, венчавших пологие окрестные холмы. Временами его порывы гигантской рукой касались высокой каменной короны стен и башен над прилиманным утесом, откуда приносили протяжную перекличку часовых — знак спокойствия и безопасности для спящих под стражей крепости темных кварталов. Потом, взметнувшись ввысь, ветер внезапно разрывал светлую шерсть облаков, бросал на степную и водную гладь прямые палаши лунного света и, натешившись, убегал в просторы ночных равнин, чтобы, передохнув, вернуться и снова начать свою старую игру. Поскрипывали борта и мачты судов в порту, постукивали плохо закрепленные ставни и калитки в домах и оградах жителей, вздыхали разбуженные беспокойным летучим гостем старые вязы над маленькой городской площадью. И мерцал, словно чешуя громадной серебряной рыбы, взволнованный простор простиравшихся к востоку и югу от твердыни пресных вод, на которые падали неверные беглые блики плывущего за облаками ночного светила.

От зубчатой белой глыбы цитадели стали плавно спускаться грустные стоны — дежурный стражник бил в чугунную доску у ворот, возвещая полночь. И почти сразу скрипнула дверь в одном из богатых домов купеческого квартала, бросая в подступавший к самому зданию садик колеблющийся отблеск света. Ветер тут же схватился за дверь, пытаясь распахнуть ее совсем, но ему в этом помешали. Послышался звук поцелуя, мелькнула обнаженная рука, затем раздался скрежет засова. И черная стройная фигура, закутанная в плащ, стремительно и легко зашагала по улице, направляясь в гору, к угадывавшимся в темноте неясным очертаниям величественных укреплений.

Не успел, однако, человек пройти и ста шагов по дороге, которую, видимо, находил легко, словно днем, как странный шум заставил его прислушаться, затем остановиться. От гавани доносились крики, отрывистые команды, лязг оружия — звуки, при которых воин привычно настораживается и причину которых тут же старается отгадать. Беспорядочный шум продолжался, вдали замелькали зловещие пятна факелов. В то беспокойное время так могла начаться и пьяная драка матросни с солдатами, и нападение грозного врага. Но нет, мечущиеся в переулках факелы держались вдали от соломенных, всегда готовых вспыхнуть крыш портовых лачуг, значит, это не был набег.

— Это погоня, — прошептал юноша, следя за движением огней. — Но за кем?

Словно отвечая на этот вопрос, на улицу, по которой он шел, из поперечного переулка выбежал человек. Выбежал и остановился, каменея во мраке. Со всех сторон, отрезая все пути к спасению, близились огненные червяки факелов. А перед ним вставала загадочная и безмолвная тень незнакомца в плаще — еще одного возможного преследователя. Беглец в отчаянии скрипнул зубами. Скользнувший по воле ветра вдоль улицы лунный луч мгновенно выхватил из мрака голый торс и серые лохмотья матросских штанов, в какие тогда одевали гребцов на галерах светлейшей Генуэзской республики и ее заморских городов. Сверкнуло лезвие короткого и широкого ножа.

Оба застыли, прислушиваясь, следя за погоней и друг за другом, готовые к схватке. Оба, в летящее мгновение, старались решить, как им поступить.

Но вот человек в плаще, по-видимому, решившись, сделал шаг назад, отступая в густую тень между двумя домами, как бы приглашая второго незнакомца следовать за собой.

— Не бойся, — сказал он по-молдавски. — Не бойся, друг.

— Не понимаю, — ответил по-польски беглец, шагнувший, однако, вслед за юношей. — Не понимаю, — добавил он по-итальянски.

— Иди за мной, — проговорил тогда тихо молодой человек, переходя на язык Леванта — удивительную смесь польского, итальянского, греческого, испанского и других наречий Средиземноморья. И пошел в обратную сторону, прямой и легкий.

Словно завороженный, беглец молча последовал за ним.

— Меня зовут Войку, — бросил а ходу юноша, когда они, пройдя несколько запутанных переулков, оторвались от погони.

— А я — Володимер, — ответил беглый, впервые улыбнувшись.

— По-нашему — Влад, — заметил первый, свернув на тропу между садами, протянувшуюся прямо к крепости на холме.

Старый Белгород уже просыпался, хотя солнце еще не показалось, и только высокие башни замка начали розоветь в первых лучах зари. Войку и Володимер вскоре очутились на узкой улочке зажиточного квартала, поднимавшейся к воротам твердыни. То тут, то там, словна бревна после паводка, валялись пьяные, все — босые: на ком и были накануне сапоги, того разули на сон грядущий услужливые портовые воры-лотры. На самом видном месте, привалясь головой к большому дереву, раскинулся, храпя, чернокудрый, Блаженно улыбавшийся красавец — старейшина городских пьяниц и бездельников Марио Пеккаторе, то бишь Грешник. Пьяницы были недвижны, как трупы, но среди множества мнимых покойников валялся и настоящий. Об этом ясно свидетельствовал торчавший из под его лопатки грубо сработанный нож.

Молодые люди подошли к твердыне как раз в ту минуту, когда на квадратной, еще не достроенной башне главного входа начали опускать подъемный мост. Огромный, сколоченный из толстых бревен мост опускался нехотя, словно не совсем еще проснулся, зловеще кряхтя тяжелыми железными цепями, на которых висел, и массивными петлями. Потом с таким же скрежетом подняли тяжелую железную решетку, запиравшую вход. Наконец, приоткрыли и медленно стали разводить, громадные створки главных крепостных ворот. Не дожидаясь конца этой процедуры и не отвечая на веселые, не без ноток фамильярной почтительности шуточки дежурных воинов, Войку быстро потащил за собой Володимера в отверстую пасть пробудившегося каменного чудища.

Еще несколько минут юноши торопливо шли по большому, хотя и тесно застроенному домами, церквами и службами крепостному двору. Прошли еще одни ворота, попали во второй двор, — поменьше. Наконец, подойдя к красивому деревянному строению, Войку осторожно постучал кованым дверным молотком.

Дверь скрипнула. И из-за нее выглянула гладко обритая, бровастая и усатая, свирепая голова татарина.

— Это Ахмет, — улыбнулся Войку, — он совсем смирный. Входи, скоро вернется из дозора отец.

2

Капитан Тудор вместе с первыми лучами солнца вошел в верхнюю горницу, в которой ждали его молодые люди. Капитан шел — огромный, словно отлитый из чугуна, — осадная турецкая пушка — ни дать, ни взять. Вошедший следом Ахмет стал расстегивать на нем крепкий кожанный нагрудник, а сам могучий воин, скользнув спокойным взглядом по обоим юношам, снял высокий, подбитый стальным пластинами каракулевый гуджуман, служивший ратным людям страны шлемом и шапкой, и отстегнул гигантскую, слегка искривленную молдавскую саблю, тяжестью способную поспорить и с двуручным рыцарским мечом. Подойдя к отцовской руке, Войку бережно принял грозный клинок и повесил его на стену, поверх богатого турецкого ковра, где красовалось собрание других сабель, колчанов, самострелов и луков. Потом молча отошел к товарищу. Тогда капитан Тудор, сделав еще два или три тяжелых шага, снова посмотрел на Володимера и перевел на сына вопросительный взгляд.

— Это Влад, отец, — сказал Войку. — Мой товарищ.

— Этой ночью, — промолвил капитан достойным его стати басом, — с каторги купца Галеацци сбежал гребец. Не он ли?

— Это он.

Капитан Тудор шумно втянул в себя воздух, расправляя каменные плечи, затекшие от долгой скачки под доспехами и тяжелым плащом. Всю ночь проведя в седле, во главе отряда, объезжавшего опасные днестровские броды и излюбленные татарами прилиманные тропки, капитан выглядел отдохнувшим и свежим. Он опустился на резную лавку у стола и кивнул.

— Садись, Влад, на нашем судне скамьи без цепей, — сказал бывалый солдат, пока расторопная полонянка из-за Дуная накрывала на стол расшитой шелком скатертью и ставила перед хозяином чарки и кружки, сулеи и миски. — Вижу, вижу: вас уже покормили. А я проголовался и поэтому поем. И послушаю, Влад, откуда ты и кто.

Все трое осушили кубки, наполненные служанкой. И капитан Тудор, размеренно сокрушая пищу крепкими зубами, не пропустил ни слова из невеселой повести, поведанной ему новым приятелем его беспокойного сына.

— Так, еще один грамотей, — заметил воин, насмешливо блеснув черными глазами на сына, когда Володимер окончил свой рассказ. — Куда будем его девать? В канцелярии пыркэлабов не нужны писцы.

— А я напишу, что понадобится, и саблей, — вспыхнул русоголовый гость.

Капитан Тудор усмехнулся и вскочил на ноги, будто три чарки котнарского сбросили с его спины тридцать тяжелых лет.

— Сейчас посмотрим. Дай-ка саблю. И бери любую, какая по руке. Впрочем, легких мы с сыном уговорились не держать.

Оба встали в позицию и обменялись несколькими ударами. Первая шутливая попытка старого рубаки выбить клинок из руки противника потерпела неудачу.

— Ого! Рука у тебя есть. Пойдем-ка на воздух.

Все трое вышли на крохотный двор при доме капитана. Несколько минут Володимер и его грозный соперник наполняли дворик грозным звоном сабель, причем разошедшийся гость яростно наседал на хозяина, в любой точке пространства встречая, однако, его беспримерный клинок, мелькавший так легко, словно вправду был не рыцарским булатом, а павлиньим пером богатого щеголя. Пока, в особенно резком натиске, не почувствовал, как его собственная сабля сама отделяется от руки и летит в дальний угол дворика.

— Не горюй! — отрывисто похвалил победитель. — Войку, теперь ты!

Войку продержался дольше. Ежедневные отцовские уроки сказывались в осторожной твердости, в быстроте молниеносных выпадом молодого белгородца. Однако и он в конце концов увлекся, разгорячился и был мгновенно обезоружен своим учителем.

Капитан Тудор, сохранявший во время состязания на лице сдержанную усмешку, снова стал серьезен.

— Надо учиться, войник, — сказал он Володимеру, когда все вернулись в горницу, — добрая у тебя рука. Сам бы взялся быть твоим наставником, да нельзя тебе у нас оставаться.

— Разве в крепости не нужны стрелки, — встрепенулся Войку.

— Стрелки всегда нужны, если метки, — ответил капитан. — Но этот город торгашей заключил с республикой[1] договор — выдавать беглых с генуэзских галер. Торгаши этого города не дадут твоему другу у нас житья.

Войку помрачнел. Но отец тут же опустил на его плечо могучую руку.

— Но у господаря Молдовы такого договора с Генуей нет и не может быть. Поедешь, парень, в Сучаву, к пану Петру Германну, капитану куртян. Пан Германн не откажет принять в свой стяг человека, которого пошлем ему мы. И научит тебя рубиться лучше всех витязей от моря до моря.

3

Почти весь день в доме капитана Боура стоял густой храп хозяина. Спал также его негаданный гость. Только Войку не удавалось уснуть. Юноша слушал заунывную, полную дикой прелести песню, которую напевал во дворе Ахмет, и думал о странных, не похожих друг на друга судьбах людей, собравшихся в тот час под гостеприимным отчим кровом.

Самой печальной, наверно, была судьба Володимера. Парень родился на Москве, в семье стрелецкого десятника. Когда ему было шесть лет, полк отца выступил в поход в украинные южные земли, а после нескольких сражений с поляками и литовцами был оставлен охранять завоеванные места. Стрельцы построили бревенчатую крепостцу — «городок», привезли семьи. Но через год, внезапным ночным налетом, большой татарский чамбул захватил и уничтожил новое поселение.

Отец Володимера погиб в бою, мать и сестру увезли в неволю. Мальчишка сперва затаился во рву, потом убежал в степь. И там, наверно, умер бы с голоду или был бы загрызен волками, не встреться ему большой, охраняемый отрядом всадников купеческий караван.

Торговые люди, поляки и русины, отвезли мальца в город Львов — старый Лиов, как звали его тогда на Молдове и в Диком Поле. А там отдали на призрение в один из монастырей.

Десять долгих лет провел мальчик среди братьев-миноритов. Святые отцы заботились о душе и желудке юного Володимера, учили его чтению, чеканному слогу латинской речи, риторике и письму. Смышленый, восприимчивый к науке парнишка делал успехи, однако вовремя начал понимать, подрастая, что ждет его впереди, после окончательного посвящения в братья ордена миноритов. Чем старше становился юный Вольдемар, как звали его монахи, тем яснее видел он лицемерие монастырского жилья. А вокруг стен обители шумел оживленный богатый город. В его дворцах и садах устраивались балы и карнавалы, веселая шляхта сражалась на турнирах, буйствовала в корчмах, лихо дралась на саблях из-за прославленных львовских красавиц. Была и другая, третья жизнь — ею жили огромные и пестрые, разноплеменные и ненасытные львовские рынки. Была и четвертая — пустынный, полный опасностей мир порубежных окраин, к которому Володимеру уже довелось приобщиться, — мир ночных бдений, внезапных схваток и погонь, рассказов у костра о давних сечах и дальних странах, — мир волчьего счастья, к которому его тянуло больше всего.

Молодой послушник сбежал из обители. Случайная подружка, смазливая жительница веселого дома в самом развеселом из львовских кварталов, помогла ему обменять монашеское платье на воинское, дала несколько золотых на дорогу, познакомила с попутчиками — непонятными, но веселыми людьми. Вблизи от Умани, однако, их профессия стала ясной юноше: новые товарищи со знанием дела устроили засаду, в которую должен был попасть шедший следом купеческий обоз, и от души предложили ему присоединиться к ним ради этого прибыльного предприятия.

Володимер сбежал от разбойников и, словно колобок из сказки, покатился дальше, на то же бескрайнее Дикое Поле, где однажды начались его бедствия. Вскоре его приютила одна из первых, тогда еще немногих и малочисленных ватаг поднепровской вольницы — воинственного товарищества обездоленных беглецов из Москвы и Польши, с Верхней Украины, Литвы и многих других мест. Тут началось для Володимера подлинное учение — казацкие сабли не зная отдыха рубились с польскими, литовскими и татарскими, и не было конца их кровавой работе на старом Днепре, на Буге и Днестре, в походах за «хлебом казацким» на юг, север, на запад и восток… Отряд быстро рос, Володимер стал одним из лучших его бойцов. Но в одном из набегов на Крым его схватили, раненного, татары. Потом отвели в Каффу в толпе согнанных со всех концов света рабов. И продали на сорокавесельную каторгу мессера Галеацци.

За полтора года, проведенных на галере, Володимер объехал весь тогдашний мир, так и не увидев его; только доселе не слышанная, дивная речь, доносившаяся с причала во время очередной стоянки, извещала его о том, что их маленький затхлый ад пришел еще в одну загадочную для его обитателей страну. Погостив таким образом почти во всех малых и больших портовых городах не только Средиземного, Ионического, Адриатического и Мраморного морей, но и Северного и Балтийского, юноша окончил свое невольное путешествие в Монте-Кастро. Помог старый нож, оброненный кем-то на причале у самого борта судна, который Володимеру удалось схватить.

Такой же странной, хотя и менее запутанной, оказалась судьба Ахмета. Еще молодым татарин, участвуя в набеге на Нижнюю Молдову, был взят в плен капитаном Тудором, да так и остался с тех пор в его доме. Как раз тогда двухлетний Войку лишился матери — красавица Мария умерла от оспы, довольно часто посещавшей в то время южные гавани, — и татарскому пленнику был поручен присмотр за юным отпрыском хозяина. В то время это не было ни для кого в диковинку: татары славились в такой же степени преданностью господину, будучи в неволе, как и свирепостью, покуда оставались на свободе, и пленникам из страшных чамбулов по всей Молдове доверяли присмотр за детьми, ради которых замиренные саблей ногаи или крымчаки непременно перегрызли бы глотку даже своим вольным сородичам.

Капитан не ошибся в выборе: Ахмет вынянчил своего питомца, сумел уберечь его от многочисленных опасностей и болезней, подстерегавших тогдашних малышей, и продолжал ревностно опекать и в юности. Он обучил Войку началам воиского искусства: мастерству езды верхом, меткой стрельбе из лука с земли и на полном скаку, выбору снаряжения для похода, добыванию воды и пищи в самой пустынной местности, охоте и ловле рыбы, приручению полудиких коней из вражеских табунов. Суровый пан Тудор, круглыми сутками занятый своими делами начальника конного стяга белгородского наемного гарнизона, надолго отпускал сына с «бесерменом», и их многодневные скачки по долинам и лесам стали первой воинской школой молодого молдаванина. Только уроки фехтования, в котором он достиг совершенства в дальних странах, капитан оставил за собой, в остальном полностью полагаясь на степняка. Но в короткие походы против грабительских татарских отрядов, то и дело вторгавшихся с Дикого Поля, в которых в последние два года участвовал юный воин, капитан Тудор не брал Ахмета; дома, говорил он, всегда должен оставаться мужчина. И Войку знал, почему поступал так отец. Капитан Тудор не хотел ставить Ахмета перед необходимостью сражаться против своих.

Пленница из страны Добротича появилась в доме полгода тому назад. Отец привел молодую и красивую крестьяночку с невольничьего рынка, куда в тот день доставили партию своего товара турецкие работорговцы. Все было понятно: отец, видный мужчина, пленил ее добротой, и печальной судьбу этой женщины теперь нельзя было назвать. По крайней мере — судя по ее цветущему виду и спокойно-счастливому блеску карих глаз.

Из пяти человек, собравшихся в тот день под этой кровлей, четверо познали уже неволю. Хозяину дома в его скитаниях на службе у государей Италии и Польши, Венгрии и Германии тоже не раз приходилось попадать в плен. Только его, Войку, эта доля миновала, хотя врага лицом к лицу он уже встречал. Минует ли и впредь?

Юноша повернулся к стене, на которой висел сагайдак, стрелы в изукрашенном колчане и кривой ятаган — оружие побежденного им мурзака небольшого ногайского чамбула, пытавшегося пробраться мимо крепости после набега. Войку задумался о неволе, так часто выпадавшей в то время на долю людям, о том, что рабство и плен в сущности так же недолговечны, как свобода и удача, и что принесут они человеку — этого тоже нельзя знать. Он задумался о том, как встречал и провожал таких людей его город в венце белых стен, порог Земли Молдавской, да и вся страна.

Пленников и пленниц всех возрастов здесь всегда было много — взятых на месте или далеко отсюда, пригнанных пешком или приехавших верхом, с оружием, чтобы стать тут хозяевами, но добывших лишь долю раба. Они оседали в городе, входили в местные семейства — как слуги, домоправители, кормилицы, няньки, наложницы, домашние учителя, становясь нередко наперсниками и доверенными лицами хозяев. А иногда также — женами, мужьями, приемными детьми пленивших или кпивших их господ. Многие белгородцы были детьми пленников и пленниц, законными или нет, зачатыми втайне или с благословения священника. Обязанные им рождением, жители города всегда помнили, что их самих может постичь та же участь: жить на бойком месте всегда опасно. Жители города тоже были солдатами, купцами, пиратами суши и моря, а значит — всегда во власти рока, под угрозой неволи.

Поэтому плен у граждан Монте-Кастро не считался состоянием позорным, на пленных здесь на смотрели, как на скотину, и ни единому истинному белгородцу в голову не пришло бы оскорбить пленника, напомнив ему о его положении. Бродяги и забияки, всегда не прочь пограбить, взять пленных и выгодно их продать, белгородцы тем не менее не любили профессиональных работорговцев и всегда были готовы помочь беглому, с корыстью для себя и без нее. Прирожденный сын Монте-Кастро, Войку поступил естественно, когда помог своему новому знакомому уйти от погони.

Отзыв пана Тудора на появление беглеца тоже был вполне естественным для него, сына своего времени. События — большие и малые — тогда развивались неожиданно и быстро, отношения между людьми — тоже. Заключать дружбу иногда приходилось так же безотлагательно, как и наносить удар внезапно объявившемуся врагу. Поэтому на свое чутье и знание людей полагались охотнее. Голос встречного, его взгляд, осанка, движения, поступь, пожатие руки могли многое сказать, всему этому верили готовнее. А поверив, принимали душой, как поступили с Владом Войку и его отец. Пустив чужака к своему очагу, нимало не думали о том, откуда он, какого племени. Силком у себя не удерживали, неблагодарным, если уходил, не называли. Но если вчерашний чужак оседал в их земле, служил ей честно своим искусством или ремеслом, он становился полноправным земляком, какая бы ни текла в его жилах кровь.

Взять его самого, Войку. Отец его был родом из селения, затерянного в кодрах близ Орхея, и бабка с этой стороны тоже могла быть чужеземной полонянкой, каких немало появлялось в поселениях воинственных молдавских пахарей. Мать Войку, белокурая Мария, до замужества жила в замке, построенном ее братьями, генуэзцами Сенарега, близ устья Днепра, и разрушенного отрядом белгородцев двадцать лет тому назад; от нее черноволосый сын и унаследовал синие очи адриатической русалки. У приятеля Войку, Душана, сына старого капитана Оула, мать — турчанка, у Петра Браева — венецианка, да и сам пан Браев, сосед, был из сербов. Кого ни возьми, у всех в роду — литвины, русины, татары, греки, турки, мадьяры, болгары, немцы.

Юноше вспомнились рассказы ученых, бывалых людей, повести старых книг, которые он читал в библиотеке своего старшего друга, мессера Антонио. В них говорилось о великих бедствиях, накатывавшихся время от времени на страны Европы, и чаще всего, пожалуй, на этот благодатный, столь привлекательный для грабительских орд, изобильный край. Волны завоевателей набегали на него одна за другой, разоряя все на своем пути, истребляя. Как ни был молод Войку, законы войны он уже знал. Знал, что первое дело солдата, ворвавшегося в чужое жилище, — схватить женщину. Зрелую или юную, девицу или жену, служанку или княгиню, — все были перед этой долей равны, каждая должна была покориться воину-победителю, поступавшему по неоспоримому праву сильного. О какой же чистоте крови можно было говорить в этом крае, да и во всем мире, постоянно пылавшем в огне неутихающих войн?

Войку увидел перед собою вдруг облако, принимавшее очертания огромного, диковинного зверя. Это был пятиглавый, дышащий пламенем дракон, но головы его принадлежали отцу, Ахмету, служанке из Добруджи и новому приятелю юноши — московитину Володимеру. На пятой же шее чудовища, бесспорно, сидела голова мессера Антонию, белгородского Архитектора. «Он спит, — повторяла она тихим голосом, — он спит… Не будем его тревожить…»

Но Войку уже проснулся. У его постели стоял отец, при оружии, одетый для выезда в поле, и привидевшийся ему только что Зодчий.

— Вставай, сынок! — сказал венецианец. — Ты должен познакомить меня со своим другом из Московии — каждому полезно узнать побольше об этой далекой стране.

4

Дом Зодчего, как звали этого человека в Четатя Албэ, возвышался на том же малом крепостном дворе, у северной внутренней стены твердыни. С высокой башенки над его черепичной кровлей как на ладони были видны укрепления, посады и гавань, за которыми уходили вдаль на север и запад голубой плат лимана, на восток — желто-серые песчаные равнины, на юг — ковер степей с небрежно брошенными на него близ горизонта темными кошмами — островками густых рощ. Мессер Антонио с гордостью показывал отсюда молодым людям каменные пояса, доныне окружающие скалу.

— Ну-ка, воины! — обратился Зодчий к обоим юношам. — Даю вам несметную орду, пришедшую с моря и суши, вы ее повелители и полководцы. И задача ваша — взять эту крепость. Как бы вы поступили?

— Очень просто, — сказал Войку, — велел бы схватить мессера Гвидо, старшину цеха менял и знатнейшего из ростовщиков всего Понта. И мне тут же принесли бы ключи Белгорода: ведь все его защитники — в руках этого знаменитого кровососа.

— Кроме двоих, которые вместе стоят целого войска, — засмеялся Зодчий, — кроме моего друга, капитана Тудора, и его неустрашимого сына. Но твой план порочен в самой основе, ибо храбрый мессер Гвидо первым бы спрятался за этими стенами. Так что бы вы сделали, лишившись такого ценного залога?

— Для начала велел бы засыпать ров, — предположил Володимер.

— Допустим, — кивнул архитектор. — Допустим, что твои храбрецы не успели сжечь все, что может гореть за пределами стен, что они растащили по камням все дома в посаде и начали бросать их в ров, добавляя хворост, доски и просто землю. Но это ведь не простая канава, у нашего рва глубина — сорок аршин, а ширина — тридцать, и по дну, если его осушить, могут проехать рядом четыре всадника. А засыпать его придется под жарким огнем со стен.

— Это только поможет делу, — усмехнулся бывший послушник. — Чем больше в него попадет народу, тем скорее он наполнится.

Зодчий внимательно посмотрел на юношу.

— Ты не склонен, однако, щадить своих людей, — промолвил он со странной улыбкой.

— Это мощная крепость, и это война, — ответил Володимер. — К тому же ваша милость дала мне орду.

— Отлично! — Зодчий взмахнул рукой, соглашаясь с доводами московитина. — Султан наверняка поступил бы именно так, скажу только, что бесерменам сильно мешали бы в этом наши люди, ибо изнутри в ров ведет немало потайных ходов, и ночью через них можно выносить все, что твоя орда набросает за день. Но допустим, что вражеское войско справилось с этим делом. Что дальше?

— Дальше — штурм! — воскликнул Войку, — Барабаны, литавры и трубы возвещают приступ. Воины бегом выносят вперед лестницы, пушки опоясывают крепость сплошным огнем… Бойцы бросаются на стены, лезут вверх, рубятся с теми, кто встречает их на вершинах…

— И падают обратно. Ибо мы припасем для них достаточно стрел и ядер, камней и пылающей смолы. Падают и гибнут тысячами.

— Пока им все-таки не удастся овладеть первым поясом стен. Вон там, — Володимер показал на юг, где валы были ниже, — или вон там, рядом.

— Ты прав, друг мой, — согласился Зодчий, — эти места надо обязательно укрепить.

— Или не будут захвачены главные ворота. — Войку указал на юг, где не были сняты леса и трудились остатки недавно еще великой армии строителей, возводивших внешний пояс стен и выкопавших, вернее — выдолбивших в скале гигантский белгородский ров.

Зодчий покачал головой, покрытой круглой венецианской шапочкой из темно-синего сукна со спадающим набок широким верхом из вишневого бархата.

— Главные ворота, если мы их когда-нибудь окончим, сами по себе — отличная крепость, — сказал он. — Нападающим выгоднее оставить их и искать места послабее. Но после первого ряда стен во внешнем поясе остается второй. Он выше, шире и крепче, взять его будет еще труднее. И наряду осаждающих тоже придется сдержать огонь, чтобы не попадать в своих.

— Султан этого не позволит — ему своих рабов не жаль, — заметил Войку. — Наоборот, он прикажет усилить стрельбу. И весь внешний пояс будет взят.

— Тогда белгородцы отступят сюда, за стену второго двора. И врагу придется положить новые тысячи, чтобы овладеть ею.

— Но рано или поздно она падет. Ведь у него — орда.

— Мы отступим в цитадель, — сказал Володимер, забывший, что их задача — нападение. — Соберем в ней все пушки, весь запас ядер и пороха, все припасы. И выдержим там еще одну, самую долгую осаду.

— Пока на врагов из глубины страны не ударит со своим войском Штефан-воевода! — поднял руку Войку, торжествуя. — И не сбросит всю орду в лиман.

— Или всем нам, — сурово вздохнул Володимер, — придется взорвать себя в пороховой башне замка, чтобы не сдаться бесерменам.

На вершине башенки восцарилось молчание. И тут внизу застучали копыта: отряд пана Тудора, построившись на большом дворе, опять выступал в дозор к морским лиманам, на восток. Могучий воин, найдя глазами башенку над домом друга, увидел на ее вершине три застывшие фигуры и махнул им рукой.

— Однако мы теряем время, друзья, — заметил мессер Антонио. — Синьор капитан дал мне важное поручение, и мы должны его выполнить все вместе. А для этого — поспешим.

Широкоплечий и статный, с небольшой серебристой бородкой и усами, с коротко, по венецианской моде подстриженными, еще густыми кудрями, мессер Антонио стал быстро спускаться по узкой витой лестнице. Пройдя с полсотни шагов по проулку, Зодчий со своими спутниками быстрыми шагами взошел на стену крепости, рядом с громадой цитадели.

Отсюда, с большой высоты, открывалась взору широкая даль лимана, за которым угадывалось море. И юноши, взбежавшие на гребень каменного вала, так внезапно окунулись в сверкавшую, звенящую безмолвием голубизну утреннего воздуха и бескрайних вод, что захотелось, раскинув руки, взлететь в распахнутый простор и поплыть. Войку следил за многоножками галер, сновавших на подходах к порту, далеко внизу. А Володимер чувствовал, как под легким ветром с моря, среди лучей поднимающегося солнца начинает кружиться голова. Но страха перед высотой не было. «Свободен, свободен!» — кричал в нем ликующий молодой голос.

Рассказав о том, как Александр-воевода Добрый, дед здравствующего господаря, врезал в первые, построенными еще полулегендарным князем Югой стены крепости каменный куб цитадели, мессер Антонио повел юношей дальше, к воротам. Шли мимо изящных, утопавших в сирени домов богатых негоциантов и менял, владельцев мастерских и кораблей, капитанов крепостной стражи, живших в городе бояр. Сверкнули на солнце венецианскими стеклами каменные хоромы, где когда-то, в дни великой силы генуэзской общины Четатя-Албэ, жил консул далекой итальянской республики. Затем все трое проследовали мимо домов именитых купеческих семейств; некоторые из них свили гнезда на этой скале за двести лет до этого и крепко связывали отсюда смелыми торговыми операциями все четыре конца известной тогда вселенной.

— Здесь живет его милость пан Калояни, родом из греков, и его предприимчивый сын Дукас, — говорил Зодчий. — А тут — контора Димитрия Валиата, из валахов, или, как они зовут себя сами, — из мунтян. Пан Димитрий, почтенный отпрыск ныне почившего, но не менее знаменитого пана Юги, ведет дела со славнейшими негоциантами Львова, а ты, Влад, должен знать, что тамошние купцы не берут в товарищи дураков. Кстати, во Львове его агентом сидит почтеннейший из армян пан Мимикон Сорхиян. Не слыхал о таком?

Володимер покачал головой.

— Ну да, — улыбнулся Зодчий, — в славном Львове монахи не знаются с купцами, а воины с монахами. У нас же Меркурий объединяет многих. Вот дом преподобного отца Виссариона, пресвитера здешнего храма богородицы; святой отец прибрал к рукам половину белгородского хлебного торга.

Зодчий продолжал называть имена купцов и менял, военачальников и судовладельцев. Вокруг них стояли дома и конторы дельцов, в руки которых, по суше и по морям, плыли все богатства, проходившие через эти понтийские ворота тогдашней Европы. Именно здесь, вдали от базарной и портовой сутолоки, в обставленных с роскошью покоях или на увитых виноградом верандах, хозяева восточно-европейских рынков за чаркой доброго вина заключали соглашения о крупнейших партиях сукна и кож, драгоценностей и тканей, зерна и воска, утвари и рабов. Скреплялись сделки о грузах многих кораблей, об урожае целого года, о поклажах огромных караванов.

Зодчий называл купеческие семейства города, гавани. Но Володимер не очень-то прислушивался к плавной речи венецианцв. Мессер Антонио и его молодые спутники подходили к внутренней стороне крепости, и смелый беглец с загоревшимся взором следил за группами воинов, втаскивающих наверх, к амбразурам, небольшие блестящие орудия.

— Вот что тебе больше, сын мой, по душе! — заметил мастер. — Дело вправду любопытное — наши новые пушки. Отлиты целиком из меди, словно колокола. Очень хорошие пушки, сынок. И делать их не в пример легче прежних, из железа склепанных.

И Зодчий повел своих молодцев дальше, продолжая рассказывать историю своей крепости.

Новые перемены начались в ней без малого за двадцать лет до описываемых событий, после воцарения господаря Штефана Третьего. Выполняя заветный план своего погибшего отца Богдана-воеводы, предательски убитого собственным братом, князь приказал расширить и усилить белгородские укрепления. Руководство работами поручили тридцатилетнему тогда архитектору Антонио, как раз прибывшему в Монте-Кастро после долгих скитаний по свету. Армия рабочих — выполнявших государеву службу жителей южно-молдавских деревень — присоединила к первому двору еще один, окружив его стеной с башнями, а затем возвела вокруг всей крепости еще одну, менее высокую стену, вплотную прижатую к внешнему обводу и сделавшую его таким образом двойным. Затем с северной стороны, под скалой, протянули отдельный пояс стен к самому лиману, чтобы под этим прикрытием всегда иметь доступ к воде. А вдоль всей черты сухопутных укреплений выкопали невиданных размеров ров, который выложили изнутри камнем — для прочности.

Все эти гигантские работы были в основном закончены. Достраивались только большие ворота внешнего обвода. И кучки людей, каменщиков и носильщиков-салагоров, копошились во рву и на некоторых малых башнях.

Всюду блестели на солнце литые и кованые пушки крепостного наряда. Сверкали шлемы дежурных воинов. И реял в самой середине крепости, на высоченной, словно мачта, башне таинственного Юги-воеводы вышитый серебром алый флаг, украшенный рогатой турьей головой.

Зодчий, Володимер и Войку прошли вдоль древнейшей Юговой, теперь внутренней стены к воротам, охраняемым копейщиками, и вышли в старый, неукрепленный Монте-Кастро. Чинный, тихий и сравнительно чистый городок богачей и старшего воинства остался позади; после широкой незастроенной полосы, оставленной вдоль рва, чтобы было место для обстрела при возможной осаде, потянулись белгородские посады. От крепостных ворот в гавань тянулась еще довольно широкая, прямая улица, и выше нее, по склону холма, разместилось немало добротных домов за крепкими заборами, с садами и огородами, с конюшнями, амбарами и прочими службами. Володимер без труда узнал в этом зажиточном, богатом даже квартале ту самую часть города, куда он попал в ночь побега и где встретился со своим спасителем.

Здесь тоже были конторы, несколько православных, католических и армянских церквей, наконец — каменное здание, в котором в былые, славные для генуэзцев на Молдове времена помещалась их торговая палата. Теперь в нем заседали молдавские городские власти — шолтуз и двенадцать членов его совета, пыргарей. Перед этим большим домом раскинулась пыльная площадь, увенчанная кронами громадных старых грабов, не без юмора именуемая горожанами «площадью панства», ибо нищих здесь было особенно много, и тут они с наибольшей наглостью приставали к прохожим. Вокруг расположились самые приличные из белгородских таверн и постоялых дворов. На этом месте глашатаи объявляли о прибытии новых товаров, зачитывали княжеские указы и распоряжения пыркэлабов, представителей высшей государственной власти на этих берегах.

По правую сторону от главной улицы, за кварталами богачей, взбирались на пологий холм ремесленная слобода — улицы гончаров, кожевников, скорняков, хлебников, кузнецов, оружейников. А слева пузырилась серая мешанина припортовых махал, прорезанная беспорядочным лабиринтом зловонных проулков. В теплой, пахнущей прелью и дымом, кухней и падалью, путанице жалких, похожих на норы лачуг и землянок, среди грязи, мусорных куч и поваленных плетней бродили стаи полудиких, вконец отощавших псов, от которых трудно было отличить таких же ободранных и свирепых свиней, давно живущих по звериным законам дикого леса и степи. Впрочем, люди тоже жили здесь по неписаному закону воровского леса, ибо портовые трущобы были естественным продолжением пиратского моря, разбойничьего леса и татарского Дикого Поля. Как роскошные палаты, поднимались над этой свалкой гниющего дерева и человеческих судеб покосившиеся таверны и корчмы — дворцы беднейшего люда, где обездоленные жители Монте-Кастро находили и утоление жажды, и утешение от горестей бытия.

Это был «нижний город», наиболее населенная часть Четатя Албэ, где жили, пожалуй, восемь белгородцев из десяти. Зодчий и его молодые друзья оставили его по левую руку, спускаясь по главной пешеходной артерии Белого Города к его морской, всегда разинутой пасти.

Улица была уже полна народу. По ней спешили по делам или стояли живописными группами молдаване и генуэзцы, ляхи и московские люди, татары и турки, мадьяры, далматинцы и немцы. Попадались персы, арабы, монголы; встречались даже странные черноликие иноземцы, при виде которых бойкие пригородные крестьянки пугливо крестились, оглядываясь и ускоряя шаг.

Мессер Антонио, Войку и Володимер продвигались сквозь этот красочный поток, встречаемые и провожаемые бесчисленными приветствиями, явно порожденными популярностью старшего из них.

В толпе, в основном купеческой, было много воинов, молдавских и иноземных. Блестели кованые наплечники и налокотники, плоские европейские кивера с приспущенными полями, похожие на стальные шляпы, остроконечные восточные шеломы. Шагали к крепости и от нее рослые земские войники в высоких, расширяющихся кверху гуджуманах, степенно шествовали латные рейтары-наемники в буйволовых куртках, проходили в камзолах с алыми прорезями и в замысловатых касках груболицые солдаты генуэзской и венецианской судовой охраны. Изредка сквозь людские скопища прокладывал себе дорогу конный воин или боярин на горячем аргамаке. Но конные и пешие, нотариусы и витязи, пираты и оборванцы — оружие носили все. Повсюду сверкали ножны дорогих сабель, серебряные рукоятки морских теcаков, позолоченные эфесы богатых палашей, холодные крестовины огромных двуручных мечей, изукрашенные драгоценными камнями ятаганы. У каждого на поясе болтался кинжал, стилет, узкая рыцарская «мизерикорда» или хотя бы простой нож. За плечами солдат и моряков можно было увидеть колчаны стрел и луки, одни из них несли алебарды и длинные пики, другие — подвешенные к ремням тяжелые боевые топоры. Время поневоле верстало всех в сословие бойцов, и каждый должен был носить оружие, чтобы при нужде защищать кошелек или честь, дом или жену, родину или жизнь, корабль или лавку.

Кстати о лавках: они радушно открывали свои двери по обе стороны этой улицы, уводившей на базар. Некоторые товары изготовлялись владельцами на месте: в одной можно было заказать перстень или браслет, в другой — каракулевую шапку, в третьей — зажаренное на угольях мясо или рыбу. Но люди, если и собирались что-нибудь купить, чаще всего проходили мимо. Мало кто, имея на то время, мог отказать себе в удовольствии лишний раз побывать на знаменитом белгородском рынке.

5

Торг был в разгаре в это далеко не раннее уже для него время. И вовсю кипели страсти в буйном сердце древнего Монте-Кастро. Ибо если крепость была его венцом и шеломом, а купеческий квартал — мозгом, то рынок по праву следовало признать сердцем этого в сущности небольшого средневекового города. Не чревом, именно сердцем.

Входя на базар, словно на кухню, человек не сразу разбирается в сложной путанице шумов и криков, но нос его уже невольно принюхивается к изобилию разнообразнейших и соблазнительнейших запахов. В ретивом сердце Белгорода царили аромат свежего воска, едкий дух баранины и козьих стад, чесночное дыхание харчевен и лотков со снедью. Товары выставлены в деревянных лавках, на длинных, вкопанных в землю столах, на толстых досках, поставленных на камни, или просто на землю. Тут были кожи, меха, мед, вино, мясо, зерно и масло, посуда и украшения, орудия земледельца и ремесленника, одежда для воина и торговца, оружие и доспехи. Больше всего народу толпилось в ряду, где торговали снедью; белгородцы любили поесть, а неугомонные гости города — и подавно. На переносных печурках и мангалах здесь жарились, варились и обжигались в масле яства всех народов, чьи сыны могли почувствовать на этой площади голод и раскошелиться на обед. Тут можно было отведать русских блинов, а после пряных болгарских и армянских блюд — попробовать прохладного анатолийского шербета и выпить под полотняным навесом кофе или чашку густого душистого чая с куском тающей во рту баклавы. В роскошное пиршество, которым можно было себя побаловать, могли войти (были бы деньги!) венгерский гуляш, татарская чорба, молдавская рыбная зама, а то и ломоть горячей мамалыги из круто сваренной просяной муки.

Совсем рядом, чтобы приезжий человек мог вовремя промочить пересохшую от острых приправ глотку, выстроились в несколько рядов пузатые бочки, большей частью — прямо на возах, на которых их привезли. Здесь был хмельной мед, брага, крепкое пиво, холерка, а главное — вино, море вина, белого, розового и красного, молдавского, болгарского, греческого. Отдельно, в больших запечатанных кувшинах, продавали драгоценные, прославленные вина с Хиоса, Эфеса, Санторина, Крита и других солнечных островов Эгейского, Тирренского, Адриатического и Средиземного морей. Правду сказать, они не были лучше некоторых местных вин, а «государеву» котнарскому — даже уступали. Но слава есть слава — громкие названия и красные печати на горлышках стройных сосудов делали свое дело, и иноземные напитки бойко раскупали домоправители здешних богачей и купцов да хозяева лучших харчевен. Там же, где товар был дешевле, среди навоза и луж пролитого красного пойла шумели портовые пропойцы — бродяги и нищие, беглые солдаты и спившиеся матросы, разбойники и воры из белгородских трущоб. Между бочками, поигрывая замысловатым наборов заморских бранных слов, расхаживали опухшие от пьянства, грубо размалеванные проститутки из гавани, которым не было доступа в верхний город, где промышляли их более счастливые коллеги — богобоязненные и благопристойные куртизанки Монте-Кастро. Обвешанные монистами цыганки, загнав подгулявшего гостя в уголок между возами, взахлеб описывали прелести ждущей его сказочной судьбы и близкого богатства. И подчас угадывали: ведь это был Белгород, прибежище удивительных неожиданностей и капризного, переменчивого рока.

Купцы белгородского рынка являли собой самую пеструю смесь, еще более красочную, чем их товары. Здесь были поляки, немцы, мадьяры, османы, персы, литовцы, евреи, армяне, итальянцы, арабы. Греков в те годы стало несколько меньше: сказывался удар, нанесенный их колониям по всему миру взятием Константинополя, крушением двухтысячелетней метрополии предприимчивых эллинов и их потомков. Много было гостей из Брашова, привозивших оружие, выделанные кожи, ткани, оловянную и серебряную посуду, серпы и косы, плужное железо и колокола. Не меньше встречалось генуэзцев и львовян.

Литовцы и русы продавали янтарные подвески и ожерелья, затейливые московские кольчуги, боевые луки и секиры, связки соболей. Армяне, немцы и трансильванские сасы торговали европейскими товарами, больше — тканями, итальянцы и греки — азиатскими. Сверкали на солнце тяжелые рыцарские мечи из Бургундии, кривые ятаганы из Анатолии, украшенные золотом и серебряной насечкой шлемы из Испании, булатные сабли из Дамаска. Шумное восхищение покупателей вызывали тончайшие, почти невесомые фарфоровые чашки и дорогие шелка из чудовищно далекой страны Китай, до которой юноша, по слухам, мог добраться только стариком.

Ведя своих молодых друзей вперед, мессер Антонио, перед которым с поклонами расступались торговцы и их клиентура, двинулся вдоль суконного ряда. На досках, покрытых чистыми льняными полотнами, с нарочитой небрежностью были разбросаны целые богатства — сукна, в которые одевался тогдашний мир. Фламандские — из Ипра, Бове, Лувена, немецкие — из Кельна и Бреславля, силезские, литовские. Алый скарлат, благородно-серый стамет, коричневый берхкаммер, грубоватый, но добротный черный шай. Тонкие сукна — для камзолов и начинавших входить в моду кафтанов, толстые — для плащей, мантий и шуб. Тут была шерсть всех овец Европы и труд всех ее суконщиков, чесальщиков и валяльщиков. И кровь, конечно, обязательная добавка к любому товару времени, — кровь замученных чахоткой подмастерьев, зарезанных на дорогах купцов, убитых во имя добрых торговых интересов наемных солдат и сторожей, кровь казненных разбойников моря и суши. Всю ее впитали без следа и остатка сукна, без которых людям того времени, особенно в странах умеренного и холодного климата, не оставалось бы ничего другого, как вернуться к звериным шкурам далеких пращуров.

А напротив раскинулось великолепие иного рода — шелка и бархат, золотой серасир и брокарт.

Зодчий подвел Володимера и Войку к сказочному полю, на котором растилалась драгоценнейшая роскошь трех континентов. Тончайший, прошитый сверкающими нитями муслин соперничал в блеске с вышитой камкой, рытый бархат — с блистательной парчой. Краски тут были такие, будто все жар-птицы, все сказочные плоды и цветы мира отдали самые пленительные свои оттенки этим дивным полотнам. На зеленом, алом, вишневом и пурпурном, на угольно-черном, розовом, белом, голубом, палевом, оранжевом, лиловом, синем поле расцветали золотые и серебряные цветы, бежали волны орнамента, раскрывали крылья золотые и серебряные птицы, скалили пасти и грозно замахивались лапами фантастические звери, единороги и сфинксы, пантеры и львы. И можно было понять, почему даже не очень богатые люди носили одежды из этих тканей, передавая их по наследству из поколения в поколение, как фамильные драгоценности. Эти ткани, по местному молдавскому выражению, «луау вэзул» — ослепляли, и влюбившийся в кусок кровавого бархата или шитой темно-фиолетовой камки человек готов был расстаться с немалой частью своего добра, чтобы унести домой отрез затканного золотом, сверкающего счастья.

— Люди стали лучше, — вздохнул мессер Антонио. — В древности они украшали свои города и улицы, теперь — себя. Люди стали похожими на павлинов и отдают этому все свое умение творить красоту.

Рядом была лавка генуэзца Везола. У мессера Донато для Володимера был куплен скромный, но вполне приличествовавший молодому воину наряд — коричневый камзол и штаны, татарские желтые сапожки, на плечи юноши набросили темно-красный широкий и длинный кавалерийский плащ на волчьем меху, с высоким воротником. Тут же купили рысью шапку модного польского покроя. Оружие пан Тудор выделил полюбившемуся ему молодому витязю из собственного чулана, где накопилось немало добрых сабель, мечей и палашей, снятых бесстрашным рубакой с убитых и полоненных им врагов.

У порога лавки, словно из земли, вызвав еще раз у Володимера невольный испуг такой внезапностью, выросла фигура Ахмета. Татарин, склонившись перед Зодчим, безмолвно принял покупки и так же молчаливо растворился в толпе. Мессер Везола в страхе плюнул ему вслед и осенил себя крестом.

— О синьор Войко! — воскликнул он, округляя пухлые губы. — Когда же храбрый господин Тудор, высокородный отец ваш, отрубит наконец голову этому дьяволу!

Войку побледнел от гнева. Но Зодчий мягким движением руки остановил готового вспылить юношу.

— Милый Донато, — усмехнулся мастер, — вы опять запамятовали, что ваша досточтимая матушка привезена из набега белгородской дружины на татарский Гозлев.

— Но я-то правоверный католик!

— Мы с вами крещены, Ахмет — обрезан, — величественно бросил мастер. — Господь же Иисус, как известно, принял обрезание раньше чем крещение. Подумайте же как следует, приятель Донато, кто из нас троих ближе к господу, а значит, к спасению души.

Оставив мессера Везола размышлять над этой богословской загадкой, Антонио Зодчий вместе с обоими молодыми людьми двинулся дальше, к гавани.

На спокойной глади полноводного лимана под стенами Белгорода лениво покачивали смоляными бортами бывалые морские красавицы. Стремительно-узкие галеры, словно единороги, выставляли над водой украшенные позолотой и резьбой тараны. Пузатые нефы не без кокетства поднимали высоко над причалом корму с изукрашенными каютами своих патронов. Будто изящные округлые раковины, колыхались под свежим ветром небольшие каравеллы. Суда были оттоманские, венецианские, греческие, французские, каталонские, немецкие, берберийские, но большей частью все еще генуэзские; хотя Константинополь уже пал, турки не спешили окончательно закрывать Черное море для европейской торговли. Всюду реяли флаги и вымпелы; поверх черных бортов горели яркие краски фальшбортов, сверкала позолота надстроек, из открытых для проветривания портов артиллерийских палуб блестели жерла пушек. На фоне лиманной голубизны, в паутине канатов и вант чернел лес мачт. Некоторые корабли готовились к отплытию, и над ними поднимали косые и прямые многоцветные паруса — зеленые, желтые, алые, полосатые или разрисованные изображениями фантастических животных. Над морем, если развернуть все ветрила отдыхавшего под Белгородом флота, возник бы сказочный зверинец — нарвалы, морские кони, драконы, дельфины, пучеглазые ионовы киты, но прежде всего — поджарые, свирепо-гордые, шагающие на задних лапах геральдические львы.

На низкой турецкой шняве, сидя на голых пятках, ритмично кланялись востоку загорелые матросы, и тощие их зады в зеленых и красных шароварах то и дело вскидывались кверху, когда бритые лбы бесерменов в истовом благочестии припадали к палубе.

А у самого берега, словно щука, вытянулась торговая каторга с красивой, крытой лиловым бархатом надстройкой на корме. Из этой роскошной каюты вышел коренастый галерный пристав в красном камзоле; длинный бич служил безошибочным признаком его высокой должности. Пристав стал спускаться под палубу, к гребцам, на ходу разворачивая гибкое жало своего страшного кнута. Володимер напрягся, как молодой зверь, буравя взором галерного мучителя. Тогда Зодчий, обняв за плечи юношей, почти силой повернул их спиной к кораблю.

— Смотрите! — сказал он, поднимая глаза к крепости.

Белая твердыня с этого места была видна во всем своем величии и красе. В то время камни укреплений были еще совсем светлыми: они золотились на солнце, словно шкура старого белого слона, отчего стены и башни казались отлитыми из сплава бронзы и серебра. Но больше всего, если смотреть со стороны средневековой гавани, она была похожа на дракона. Каменный змей, раскинув далеко в обе стороны могучие крылья и лапы стен, положил огромную голову цитадели, в короне массивных зубцов и крытых тесом еще светлых кровель, на самую вершину скалы. И спокойно ждал, лениво поглядывая из глубины бойни в белесую даль лимана, терпеливо ждал появления врага, с которым ему было дано сразиться. Под гигантским телом золотистого чудовища еще более мрачным казался высокий, поросший дремучими бурьянами горб белгородского холма. Под самым замком, выделяясь над нижним поясом стен, выходивших к лиману, в боку холма темнело большое овальное пятно, возможно, место давнего подкопа.

— Там — ворота в подземелье, — сказал Войку, — в нем сто лет спит Юга-воевода со своим храбрым войском. Тот самый князь Юга Корьятович, который построил эту крепость на казну коварного волшебника, татарского Кубияра-хана.

— Целых сто лет? — переспросил Володимер.

— И проспит еще сто, если надо будет, — с воодушевлением продолжал молодой витязь, — пока не настанет для них час выйти на свет божий и прогнать самого сильного врага, который осмелится сюда явиться.

— Но как он туда забрался? — не унимался дотошный москвитин.

— Люди нашей земли верят, — улыбнулся мессер Антонио, — что их древний государь не был убит коварными боярами, как оно, по-видимому, и случилось, а удалился от мира со своими полками в эту гору и спит под стенами, которые построил, пока не разбудит его молва о великой опасности для его страны. Самой страшной опасности, которую он непременно отразит. Что и говорить, сыны мои, князь Георгий, или Юга-воевода, был храбрый воин; он, видимо, и изгнал отсюда окончательно орду. Литвин, как еще его здесь зовут, княжил, однако, недолго, не пришелся он чем-то по нраву своим боярам, а с изменой одной храбростью не справишься. Не нравился князь Юга и попам; такую обиду затаили на него святые отцы молдавской митрополии, что до сих пор отказываются внести его имя в синодик господарей, за которых надлежит молиться по праздникам.

— Юга-воевода сам, наверно, не жаловал ненасытных черноризцев, — проворчал Войку, воспитанный не слишком набожным отцом.

— Поэтому они и представили его в глазах народа чернокнижником и колдуном. Но люди, видимо, помнили сделанное этим рыцарем добро; потому и ходят до сих пор по их земле сказания о добром волшебнике Юге-воеводе, истребителе татар, защитнике простого народа.

Зодчий и юноши, двинувшись в обратный путь, поднимались теперь в гору, минуя базар и посады, вдоль широченного рва. Тут и там рабочие, спустившись, словно матросы к воде, в подвесных люльках на крепких канатах, доделывали и поправляли каменную внутреннюю облицовку этого искусственного ущелья. Другие работали на стенах — достраивали зубцы, крепили высокие крыши над башнями. Тут же трудились неутомимые белгородские пушкари.

Появление мессера Антонио всюду вызывало радушное оживление. Зодчий успевал и осматривать работы, и отвечать на приветствия, и продолжать беседу с обоими молодыми людьми.

Близ главных ворот их ждало новое зрелище, собравшее множество отнюдь не слабонервных белгородских зевак. На площадке между крепостью и посадом, служившей также лобным местом, по приказу пыркэлабов Четатя Албэ, вельможных панов Думы и Германна, наказывали вора. Преступника уже привязали к столбу, и кат, полуголый, заросший, казалось, до самых зрачков угольно-черной звериной бородой, готовился оказать честь своему ремеслу. Палач, как только что галерный пристав, разматывал длинный бич, его помощники раздували в жаровне угли, раскаливая клеймо. Тут же, в назидание всем, на плахе, на которой секли головы разбойникам и убийцам, лежал и сам предмет кражи — три небольших, от долгого употребления стершихся до толщины бумаги серебряных византийских аспра. Палач со свистом взмахнул бичом. На спине наказуемого вспухла кровавая полоса, и раздался металлический гортанный вопль, словно в груди его взорвалась мера пороха. Кат ударил снова; тело осужденного дернулось еще до того, как кнут коснулся кожи, по спине его медленно проползли три кровавых струи. Зодчий, не останавливаясь, провел юношей мимо, в свой дом, продолжая рассказывать, больше для Володимера, о прошлом Белгорода и его крепости.

— Однажды, — поведал он, — копая фундамент под внешние стены, мы нашли в глубине холма основания других укреплений, возвышавшихся тут в непроглядную старину. И поняли, что давным-давно здесь был другой город. Может быть, он был богаче, многолюднее, красивее нашего, может быть, его стены следовало почитать вершиной мастерства. Все исчезло без следа, все забыто людьми. Долгий труд, озарения, бессонные ночи другого зодчего, построившего ту, прежнюю, крепость, рассыпались прахом. Грамоты, в которых были записаны его дела, давно сожжены. И даже стены превратились в пыль.

— Нынешнему Белгороду, мастер, такое не грозит, — сказал Володимер. — На всей этой стороне, от Кракова до моря, нет такой могучей крепости.

— Она когда-нибудь тоже станет пылью, ответил архитектор, — и неизбежное не должно вызывать у нас печали. Но как часто нам, выкладывающим своды, хочется спросить: люди, где ваши города? Почему вы не сохранили Афины, Вавилон, египетские Фивы, финикийский Сидон, Карфаген и самый Рим? Как могли допустить гибель величайших ваших гнездовий? Разве вы перелетные птицы? Или степные волки, не берегущие логова? Ведь даже медведю оно дорого, даже этот зверь отстаивает его ценой жизни!

— Люди всегда сражались за свои города, — убежденно заявил Войку.

— Вовсе нет, их чаще сдавали, — возразил Володимер. — Трусливо сдавали, без боя.

— И еще чаще — предавали, — продолжал мессер Антонио. — А потом тоже разрушали и жгли. Кое-где в старых книгах можно еще найти два-три беглых слова о том, что здесь, где стоит Монте-Кастро, при Александре Македонском была греческая Тира. Что дошло от нее до наших дней?

— Мы с ребятами, — сказал Войку, в этой комнате всегда чувствовавший себя мальчишкой, — нашли как-то у берега, за посадом, большой камень с глубокими букиями, как на старых могилах. Отец Галактион прочитал на нем неколько слов. Писано было по-гречески.

— Видел я ту плиту, — Зодчий задумчиво кивнул. — От надписи мало что осталось, но можно разобрать, что камень стоял у храма Ареса, бога войны. А раз такой храм существовал, значит, он рано или поздно должен был быть разрушен. Очень хрупкое сооружение — храм бога войны, как крепко его ни строй.

— Но ты, учитель, строил церкви для господа нашего Иисуса, — напомнил Войку. — А Христос сказал: «Не мир несу я вам, но меч».

— Ты имеешь в виду Путну, сынок. Что ж, мне не жаль пяти лет, потраченных на этот монастырь. Ведь там моим учителем была сама природа: горы, лес и быстрая река. Но любил я всегда строить дома. Какое это все-таки чудо — дом человека, даже если он убог! И люблю строить крепости, охраняющие такие жилища. Их подземелья и башни, правда, быстро превращаются в темницы. Но защиту простым очагам все-таки дают. Дай только бог, — продолжал мастер, — чтобы эти стены устояли против турецких пушек. Ведь нашествия не миновать.

— Я ненавижу турок, — сказал Войку.

Зодчий с укором покачал головой.

— Никогда не говори такого, малыш. Ибо глуп и не стоек в доблести способный сказать: я ненавижу татар, секеев, ляхов — все равно какой народ. Можно без урона для истинной чести не скрывать ненависти к ростовщикам. Или к палачам, тиранам и трусам. Но питать это чувство к народу, в котором нет числа самым разным людям, заслуживающим и любви, и неприязни, по достоинствам своим, — ненавидеть целый народ — значит быть врагом всего человечества. Ибо все оно живет в каждом из племен, населяющих мир.

— Но турки — злейшие наши враги, — склонив голову, с мальчишеским упрямством сказал Войку.

— Не злейшие, а опаснейшие, — поправил Зодчий. — Я сказал уже тебе, злых народов просто нет. У турок тоже немало достоинств, которые не грех бы перенять и христианстким народам. Особенно тем, чьим землям угрожают османские полчища.

И мессер Антонио стал рассказывать молодым воинам о тех, с кем им наверняка предстоит сразиться. О странном турецком равенстве, проистекавшем из того, что все в равной степени принадлежали, как рабы, единому хозяину — падишаху. Простой невольник в единый час мог стать распорядителем судеб свободных и знатных людей, так как прихоть всеобщего повелителя или его визирей могла в любой день возвести ничтожнейшего на высочайшую должность. Всесилие султана лишало силы знать страны, а постоянные войны и казни не давали укрепиться все время нарождавшейся, но постоянно уменьшаемой в числе аристократии.

Все были рабами, и возвыситься поэтому мог только тот, что был умен и умел хорошо служить единственному долговечному повелителю — султану страны, где визирями становились не больше чем на год. Самые усердные льстецы — и те не имели особых преимуществ, ибо пресмыкались и умные, и дураки. Султаны не лицемерят, им это не нужно. Они открыто давят, душат и режут своих подданных, не сомневаясь, что таково их священное право.

— И это — те добродетели, которым следует подражать? — в недоумении воскликнул Войку.

— Не приведи господь, — улыбнулся мастер. — Но надо понимать душу завтрашнего врага, понимать его поступки и уметь предугадать их, как в рубке на мечах — предвидеть возможный выпад противника, те приемы атаки, которые подскажет ему нрав.

— Тут не приходится гадать, — нахмурился Войку. — Турок коварен и жесток.

— Да, жесток, — согласился Зодчий. — Султан жесток и казнит тогда и кого вздумает, ибо это в ладу с законами его и верой. Султан ведет себя при этом естественно и по-своему честно, ведь его поступки не противоречат совести и праву мусульманского властителя. А как было до него в старом Константинополе, который он покорил двадцать лет назад? Как вели себя базилевсы священной империи, клявшиеся именем Иисуса?

Зодчий отпил из кубка.

— Христолюбивые императоры Царьграда, — продолжал он, — говорили о милосердии и правде, о любви к ближнему, а сами плели интриги, казнили, отравляли, убивали — чужими руками и втайне. И так нарушали не только требования своей веры, но и тысячелетние законы Рима, наследниками которого себя объявили. Цари Византа губили не меньше жизней, чем нынешний султан, но действовали при этом словно ночные убийцы, лицемеря и прячась. Может быть во дворцах Стамбула опаснее жить, чем тогда, когда он назывался Константинополем. Но ядов в них теперь меньше. Вознамерившись погубить своего сановника, император Византии осыпал его похвалами и ласками и подносил ему кубок отравленного вина. Разгневавшись на визиря, султан открыто посылает ему душителя-палача со шнурком из черного шелка, и впереди ката идет глашатай с барабаном. Кто же из них вероломнее и жестокосерднее?

— Ты спрашиваешь нас, учитель, — ответил Войку, — как будто человеку дано выбирать себе хозяина и смерть. Выбор за него делает судьба.

— Ну вот! — мессер Антонио легко вскочил на ноги. — Сразу видно, что вынянчил тебя сын Востока, правоверный Ахмет. А сам ты, воин и друг мудрецов, написавших для тебя все эти книги? — он широким жестом обвел кабинет. — Где твоя вера в свою саблю, в свой разум, в те знания, которыми ты уже владеешь и которыми еще одарит тебя жизнь?

Молодые люди примолкли, задумчиво рассматривая филигранные пояски орнамента на кубках и серебряной сулее.

— Так мы пришли к загадке, над которой вотще ломали голову мудрецы всех времен, — с удовлетворением заметил мастер, расхаживая по комнате. — Доброе дело нередко рождает зло, а кривда оборачивается правдой. Так, может быть, правы хитроумные злыдни, говорящие нам, что все равно, как себя вести, и делать надо только то, что тебе на пользу? Что собственная корысть твоя — лучшая мера твоим делам? Или еще, как хотел бы Войку, — во всем положиться на волю судьбы.

— Есть государь, — промолвил Володимер, — который не ждет ее приказов. Молва о его делах проникла в самые темные углы галерных трюмов, в самые черные ямы турецких темниц.

Зодчий остановился, прислушиваясь к стуку копыт, внезапно раздавшемуся за окном. Послышались голоса, звякнуло оружие. Мессер Антонио просиял.

— О волке помолвка, а волк — на порог! — ответил он молдавской пословицей и поспешил, оставив юношей, встречать неожиданных гостей.

«Вот я в доме этого удивительного человека, — думал Володимер, — первого мужа в городе. Я, вчерашний каторжник, беглый чужак. Накормлен, одет и обут, почти пристроен. Что же это за люди — жители странного Монте-Кастро, в который я попал? Так, в целом мире, могут принять незнакомого человека разве что казаки. Но у них — дикое поле, кочевые станы собравшихся вместе беглецов. Тут — богатый город, во всем устроенный край. И славный Зодчий крепости слушает меня, словно равного себе, и не гневит его моя дерзость, когда я вступаю с ним в спор. А польский пан не пустил бы такого дальше псарни. Что же это за люди и земля?»

6

Несколько минут прошло в тишине. Потом в комнату вошел невысокий мужчина лет сорока пяти, коренастый и крепкий. Незнакомец был в простом походном камзоле и плаще, в гуджумане, который он тут же снял, отдав ступавшему следом хозяину дома. Запыленные сапоги гостя свидетельствовали о том, что он — прямо с дороги.

— Этот, надо полагать, — твой ученик, мастер Антонио, — сказал незнакомый капитан, безошибочно кивнув в сторону Войку. — Узнаю белгородского кречета. А кто сей сокол?

Одежда вошедшего была обычной для капитанов и для крестьянских воинов побогаче. Но в больших серых глазах, в складе полных губ под еще черными усами, в очертаниях энергично выдвинутого вперед округлого, гладко выбритого подбородка, в орлиных бровях и каждой складке смуглого лица было столько властной уверенности, прирожденного величия и ума, что юноши сразу почувствовали обаяние необыкновенного человека. Так вздрагивает сердце витязя, увидевшего среди простого оружия внезапный блеск благородного и бледного булата. Кстати, на поясе незнакомца висела сабля с усыпанной самоцветами рукоятью, в золоченных чеканных ножнах. А на запыленной шапке, бережно поставленной Зодчим на столик под образом, кросовалось орлиное перо, прикрепленное драгоценным «сургучом» — украшением из золота с крупным рубином.

— Это друг моего ученика, государь, — промолвил мастер, почтительно, но с достоинством склоняясь. — Из людей московских.

Войку, а за ним и Володимер, преклонили колена. Перед ними был Штефан-воевода, господарь Земли Молдавской.

— Встаньте, храбрецы, — усмехнулся князь, с откровенным интересом разглядывая Володимера. — Чей же ты? — спросил он русского на наречии западных славян. — И откуда к нам залетел?

Русский смело рассказал господарю о себе. Штефан слушал внимательно, изредка перебивая юношу точными вопросами, показывавшими, что князь отлично знает и места, и события, о которых тот упоминал.

— Теперь ты вольный войник, — заключил Штефан, освящая княжьим словом свободу юноши. — Хочешь домой, на Москву? Если так, то ты опоздал: боярин Ходко, наш посол, на днях отправился в твою родную землю, а мог бы взять тебя с собой. Но пройдет полгода, и на Москву снова поедут наши люди. А может, ты, — добавил князь с чуть приметной усмешкой, — вернулся бы охотнее к сытым кормам отцов-миноритов, в Лиов?

— Не смейся над молодым волком, государь, — с почтительной лаской в голосе заметил Зодчий, — не хочет он к львовским боровам. И на Москву, наверно, не спешит, никто его там не ждет, сироту. Прослышал Влад, что в земле твоего величества нужны смелые бойцы; изволь сказать ему, правда ли это, государь.

Господарь кивнул, продолжая разглядывать статного россиянина.

— А коли так, есть у Влада мечта, о которой осмелюсь, государь, сказать тебе за него. Хочет сей юный воин князю Молдовы челом бить, о службе под рукой твоего величества просить.

— Подойди-ка, парень, — сказал воевода, еще пристальнее всматриваясь в лицо молодца, который, однако, не опустил глаз. — Отцы-монахи учили тебя грамоте. По-латыни разумеешь, пишешь?

— Да, государь.

— А на нашем, церковнославянском?

— Похуже, государь, славянских книг у миноритов немного. Но я русский, научиться недолго. Дозволь, однако, спросить твое величество, — залился он снова смущением. — Зачем спрашиваешь о том, великий князь?

— Ты грамотен, — нахмурился Штефан. — Поедешь в Сучаву, в приказ логофэта Боура. Подучишься делу — станешь добрым дьяком.

Володимер упал на колени.

— Я воин, государь, — сказал тихо юноша. — Дозволь служить тебе саблей.

Мессер Антонио, зная гневливый нрав прославленного воеводы, с тревогой поднял глаза на Штефана. Но лицо господаря было спокойно. Князь Штефан привык к таким просьбам от молодых людей, стекавшихся под его знамена из ближних и далеких земель.

— Служи, парень, ту службу, которая мне нужна, — ответил он. — Грамотных среди вас, добрых молодцев, нет, рубиться же может каждый. Иди в дьяки, а саблю у тебя никто не отнимет, — внезапно усмехнулся Штефан. — Носи ее, на нашей службе пригодится и она.

Воевода движением руки отпустил юношей; Войку низко склонился, отступая к выходу, как учил его мессер Антонио, и Володимер последовал за ним. За суконным пологом, служившим в кабинете Зодчего дверью, оба чуть не споткнулись от удивления. У самого входа, держа на коленях обнашенный палаш невиданной длины, на табурете сидел похожий на цыгана чернявый гигант, с непонятной ухмылкой скаливший зубы на опасливо суетившуюся вокруг стола донну Сильвию. Это был Хынку, главный телохранитель при особе князя, а при нужде — походный палач.

На следующий день Войку и Володимеру было дозволено присутствовать на княжьем суде.

Господарь в то время был верховным судьей своей страны. Дела помельче обычно разбирали два княжьих ворника — Верхней Земли и Нижней — и пыркэлабы крепостей, сам князь судил только наиболее важные. А для этого, когда позволяли военные заботы, разъезжал по Молдове, отправляя правосудие по городам и весям, как деды его и прадеды. В Белгороде в тот день для суда приготовили бывшую генуэзскую торговую палату — Фряжский дом.

Когда юноши, следуя, словно оруженосцы, за мессером Антонио, подошли к этому зданию, вокруг уже стояла гарнизонная стража и шумела толпа. Под колоннадой, окружавшей прямоугольный двор палаты, были собраны государевы чиновные люди и именитые белгородцы. Особняком, в простых суконных суманах, теснились небольшой, но гордой кучкой выборные военачальники немногих крестьянских общин, еще не проглоченных боярской ненасытной алчностью. Все стояли, посматривая на большое позолоченное кресло с высокой резной спинкой, поставленное на видном месте для господаря. Съехавшиеся в город по случаю прибытия государя бояре, спесиво посматривая вокруг, тоже собрались вместе и перешептывались в углу, сверкая золотом, парчой и отделкой драгоценных сабель.

Наконец быстрой походкой вошел и сел на свое место Штефан. Следом вошли и стали вокруг княжьего кресла пыркэлабы Дума и Германн, молодой думный боярин и будущий логофэт Тэут, думный дьяк Тоадер. Где-то за ними возвышалась мрачная фигура Хынку и угадывалась черная хламида княжьего лекаря Исаака.

Господарь медлил, чего-то ожидая, и в зал, кланяясь князю и извниняясь за опоздание, вошел в сиянии алого бархата и золота высокий мужчина лет тридцати пяти — посол Венеции Боргезе Гандульфи. Синьор Гандульфи ехал через Молдову и Крым к могущественному Узун-Хасану, царю персов и кочевых турок, азиатскому противнику Мухаммеда II, и прибыл в Белгород из Сучавы. Воевода попросил посла — единственного из присутствующих — сесть на мгновенно появившийся откуда-то табурет. Потом, увидев Зодчего, радушным жестом подозвал его к себе, пригласив занять место по правую свою руку.

Начался суд.

Первыми выступили вперед, преклонив колена перед господарем, огромный боярин и невысокий, но жилистый сотник Оана. За несколько лет до того князь Штефан пожаловал сотника землей, на которой вскоре поселилось десятка два семей из Орхейсккого цинута, откуда Оана был родом, — его давних знакомцев, родичей и соратников по войску. Теперь угодья нового села граничили с владениями богатого пана Утмоша, сына великого армаша покойного господаря Штефана II и хозяина обширных земель на юго-западе Тигечского цинута.

Тоадер-дьяк громким голосом зачитал лист. Боярин Утмош бил челом на людей соседнего села. Соседи-крестьяне, Оана с его людьми, дескать, безвинно забили досмерти боярского холопа, цыгана Жулю, что подтверждается свидетелями, которые обнаружили тело упомянутого раба в ихней роще; от выдачи же убийцы пану Утмошу, как требует обычай и закон, сельчане злостно отказываются. Вот и просит боярин великого государя оказать справедливость, присудить ему за то душегубство полторы сотни быков добрых из имущества виновных, ибо злодейство то поистине неслыханное и требует суровой кары.

Заговорил сотник. Кривя обветренные губы, оттягиваемые набок прикрытым усами белесым сабельным шрамом, ответчик заявил, что ни один его селянин душегубства не совершал, а стало быть, селу ни выдавать на расправу некого, ни лучшую часть правой своей вотчины отдавать боярину не за что.

Тогда раздался голос князя:

— Есть у тебя, пан Утмош, тому делу свидетели?

— Есть, великий государь.

— А у тебя, сотник Оана?

— Коль спросят, ответим, — уклончиво начал тот, но тут же гордо выпрямился. — Хотя, правду сказать, государь, какие из нас свидетели? Не видели мы в глаза ни усопшего, упокой его господь, ни татей тех, что на нашу землю его приволокли.

При этих словах Войку заметил, как довольно переглядываются паны-бояре в своем углу. По старому закону, в ответе за душегубство, если убийца не пойман, был хозяин земли, на которой найдено тело. В данном случае — Оана и его люди.

— Хорошо, — сказал Штефан. — Ступайте все за дверь. А ты, Борча, — приказал господарь одному из ближних воинов, — впускай их потом к нам, да смотри, по одному. — И сделал знак попу выступить вперед с крестом для присяги.

— Ох и умный же князь! — выдохнул Володимер. — Гляди, что сейчас будет!

Первым вошел свидетель боярина — его конюх. Господарь заставил его рассказать подробно, в какое время нашел он убитого, где и как тот лежал, во что был одет. Затем ввел и следующего, которому были заданы те же вопросы. Ответы оказались, конечно, разными.

— Добро, — сказал князь. — Ты, стремянный Костя, говоришь что на Жуле был синий кушак, а конюх Ион целовал крест, что красный. По-твоему, он лежал у межи, а по его словам — в самой роще. Почему лжешь богу и князю своему, Ион? — возвысил голос господарь. — Или то Костя лжет?

Свидетели рухнули на колени, мелко крестясь.

— Видел ли ты мертвеца или не видел, Ион? — грозно спросил Штефан. И когда холоп не смог выдавить ни слова из окаменевшей глотки, негромко позвал: — Палач!

Косматый белгородский палач готовно выступил из тени колоннады, неся перед собой наполненный жаром тигель и раскаленный докрасна железный прут.

— Видел, государь, видел! — взвыл стремянный. — Это он не видел, Костя! В рощу он, государь, и не ездил!

Штефан взглянул на Костю, и первый из свидетелей склонил голову до земли.

— Что скажешь? — голос князя был зловеще спокоен.

— Правда, великий государь. Не ездил я в ту рощу.

— Почему же сказал, что кушак был красный?

— Цыган красное любит, — ответил Костя глухо. — Что за цыган без красного кушака, — уже смелее добавил слуга, увидев улыбки на лицах присутствующих.

— А за ложную клятву знаешь, что следует?

— Знаю, государь. — Стремянный, могучий мужик с проседью в длинных усах, с иссеченным саблями лицом, вздохнул. — Вели казнить.

Допрос свидетелей продолжался. Вскоре стало ясно: из десяти только двое побывали в злополучной роще и видели труп.

— Зачем же ты, конюх Ион, — по-новому повернул допрос господарь, — в чужую рощу ездил?

Ион растерянно озирался, не зная что сказать.

— Кобылу искал! — выпалил он наконец первое, что пришло на ум. — Кобыла от меня убежала!

— Значит, боярская кобыла паслась на крестьянской земле. Зачем же сразу не сказал, что потраву пустил? Будешь говорить, как было, или не будешь?

Холоп упал на каменный пол, всхлипывая и дрожа. Палач, повинуясь взгляду князя, подошел и положил на плечо лжесвидетеля тяжкую руку.

— Все скажу, великий государь! — крикнул тот в ужасе. — Все!

Так выяснилось, что в злополучную рощу конюха и еще одного холопа привело повеление хозяина. А потом — и та подробность, что через седло третьей лошади, приведенной ими, был перекинут труп бедолаги цыгана. Несчастного раба, в припадке гнева убитого самим боярином за мелкую провинность и по его же приказу подброшенного соседу, дабы смог он этим вельможному своему господину последнюю службу сослужить.

— Кому больше веришь, государь? — зарычал Утмош, когда Тоадер-дьяк прочитал боярину окончательные показания его людей — Мне или всем этим рабам?

Глаза Штефана при неслыханной этой дерзости посветлели от гнева. И Утмош, струсив, повалился на колени, склонив голову до холодных каменных плит.

Княжий приговор, вынесенный немедленно, гласил: боярин должен отдать селу сотника Оаны столько же быков, сколько потребовал у него сам. Да сто мадьярских золотых за поруху чести. Да сто впридачу в казну — за душегубство над цыганом. Лживых свидетелей боярина, как действовавших по принуждению, господарь пожаловал неслыханно мягким наказанием — двадцатью ударами плети каждому.

Тока Тоадер-дьяк объявлял решение и внимание собравшихся было поглощено его подробностями, Володимер увидел, как к лестнице, ведущей на второй ярус галереи, крадучись скользнула чья-то тень. Край плаща незнакомца подозрительно оттопыривался. Володимер, бесшумно ступая, поспешил следом, потянув за собою друга. Поднявшись на верхнюю галерею, человек достал из-под полы небольшой, заранее взведенный стальной арбалет и прицелился в господаря.

Вынимать саблю было некогда, и Володимер, шедший впереди, в отчаянном прыжке настиг преступника и покатился с ним по полу. Арбалет упал, но тетива успела сорваться с крючка, и стрела, дрожа, торчала уже напротив, в деревянной балюстраде кругового балкона, как раз над головой князя.

Сильный и верткий убийца тем временем вырвался из рук Володимера и пытался вытащить что-то из под плаща. Подоспевший в ту минуту Войку приставил к его горлу кинжал. Но лучник вынул за острие вторую стрелу, с силой уколол себя ею в подбородок и испустил дух, корчась и унося с собой в могилу тайну покушения. Стрелы несли яд.

Труп уволокли: сбежавшиеся на шум люди заняли свои места. Штефан даже не поднялся с золоченного кресла, невозмутимо беседуя с синьором Гандульфи. Суд продолжался.

Перед господарем поставили обросшего человека в больших деревянных колодках на руках и ногах. Рядом, ничуть не смущаясь, улыбалась смуглая красотка лет восемнадцати. Следом вышел, ухмыляясь, вооруженный сын земли, нарядившийся ради случая вместо плаща в богатую татарскую накидку, подбитую кротовым мехом и несомненно снятую с плеча неведомого ханского сына или мурзы. Нимало не таясь, смуглянка бойко изложила свою обиду: закованный теперь в колодки парень выследил ее у реки, где она полоскала белье, набросился на нее и обесчестил.

— Пусть скажет вот этот честный хозяин, — обернулась она к мужчине в татарском плаще, — его милость не даст соврать, он видел все.

— Так все и видел, друг? — лукаво усомнился Штефан.

— Все, государь, — осклабился свидетель. — Да и как не видеть, до них от тропы, где я ехал, — камнем докинуть, шагов пятьдесят, может, и было.

— И она, говоришь, отбивалась?

— Чистая правда, твое величество. И верещала к тому же — не приведи господь, на два дня я от ее крика оглох. Но он, государь, от своего не отступил, одолел-таки девку.

— А сам ты ехал в город?

— Истинная правда. В город, государь, на торг.

— И значит — был при сабле?

— А как же! Ведь я вольный войник!

— Так почему же ты, храбрый войник да при сабле, не вступился за девку, не помешал злому делу? Хоть бы закричал на него как следует.

— А я, государь, на него крикнул, не во гнев твоему величеству. Еще как!

— Что же ты ему крикнул?

— Давай, мэй, давай! — крикнул я ему, — мужик радостно потряс в воздухе рукой. — Давай как следует, не робей!

Присутствующие захохотали. Свидетель, недоуменно озираясь, даже попялился: он не мог понять, почему этим важным панам стало так смешно.

— Ну что ж… как тебя, свидетель?!! Гондя, — сказал Штефан, пряча усмешку. — Поскольку ты был при оружии, по вольному состоянию твоему полагающемся, и должен был, как добрый христианин и воин земли своей, остановить злокозненного насильника, поскольку ты этого не сделал и даже поощрил преступника за злодейство непристойным возгласом, а стадо быть, взял его грех и вину на себя, — постольку и надлежит взять тебе, Гонде, в жены девку Панагию перед богом и по закону, дабы неповадно было впредь другим нерадивым свидетелям, а тем самым — соучастникам.

— Почему же я, государь? — опешил Гондя. — А как же он? — Гондя ткнул пальцем в главного виновника.

— А он, — прозвенели металлом, гася улыбки, слова князя, — а он с этого дня для дела, тебе поручаемого, пригоден не будет. Ибо отнимет у него нынче же на площади палач все, чем он согрешил, другим насильникам в науку. Ты недоволен, Гондя, моим судом? Может, хочешь и эту кару с ним разделить?.. Живите лучше, дети, в мире и согласии. Отец Галактион сегодня же обвенчает вас. Я же, коль даст бог, буду у вас крестным.

Суд продолжался. Перед государем проходили все новые и новые спорщики, душегубы, насильники и грабители. Вечерело, когда Штефан-воевода окончил свой трудовой день. Выходя на улицу, он подозвал обоих юношей, на которых, шепча ему что-то на ухо, показывал великан Хынку.

— Ты был прав, витязь, — сказал он Володимеру, — будешь служить мне саблей. И для тебя, парень, — добавил князь, обращаясь к Войку, — тоже всегда будет место в сучавских стягах.

Господарь протянул руку, и оба витязя благодарно к ней приложились.

На пути к замку, пользуясь правом великого боярина старого рода, к Штефану подъехал дородный пан Маноил, владелец больших вотчин и сосед пана Утмоша.

— Не гневайся, государь, — молвил Маноил, — за правду. Не по чину поступил ты с Утмошем, дозволил простоте крестьянской боярина первой руки осрамить.

— Аль не по правде судил? — скосил воевода на пана страшный глас.

— У черной кости своя правда, государь, у белой — своя, — дерзко ответил боярин. — Негоже древние роды, оплот силы твоей, зорить да позорить. Оана, может, тебе и служил, да перед Утмошем он — червь, новый человек.

— Оплот моей силы — сабля сына земли, а не ваша, всегда к измене повернутая, — ответил Штефан. — И недруги мои это знают! — внезапно вспыхнул он гневом.

Несколько панов поспешили оттащить от князя рвавшегося еще что-то сказать осатаневшего боярина.

Но Штефан уже овладел собой.

— Людям нужны не только земли и хлеб, вельможные паны, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Не менее охочи они до правды. Помните об этом, милостивые пане-бояре, творя суд и расправу в отчинах ваших и хоругвях.

— Сегодня все убедились, — учтиво заметил посол Гандульфи, — что его величество палатин Штефан — справедливый государь и судья.

— Ибо не выжил еще из ума, — с улыбкой сказал князь, сдерживая коня, — как ихние милости, вельможные мои бояре, мастера рушить то, на чем стоят. Не думайте, господин посол, вы не раз услышите еще от верных моих панов, что воевода Штефан тиран и зверь. Но тогда прошу вас вспомнить о сегодняшнем суде. И о правде боярина Утмоша.

Господарь и знатный путешественник неторопливо продолжали путь к крепости. Мессер Гандульфи с сомнением покачал головой.

— Вашему величеству, — осторожно начал он, — известно восхищение скромнейшего из слуг ваших перед подвигами и монаршей мудростью властителя этой страны. Не гневайтесь же за дерзость, государь, откройте непросвещенному чужестранцу глаза. Разве землепашец, каждый год с оружием в руках выступающий в военный поход, способен выполнять естественное свое предназначение — возделывать ниву своего барона или князя?

Штефан продолжал холодно усмехаться, посол воспринял это как разрешение продолжить речь.

— Разве не выворачивает это, как корни дуба под злым ветром, святые устои завещанного богом порядка на землях вашего величества? Разве не полезнее и человечнее — ради того же простого сына земли вашей — сложить двойную тягость с его натруженных плеч? А ради этого — перенять обычай иных христианских стран, где земледелец трудится, рыцарь — сражается, а духовный пастырь молится за всех перед господом и наставляет их на путь правды и любви?

— Ваша милость просила открыть ей глаза, — ответил воевода, — и я охотно это сделаю: ведь это также очи светлейшей венецианской синьории, пославшей вас, пан Гандульфи, в столь далекие земли. Знайте же: Молдова вправду не Италия, а окраина христианства — несчастливые края, где, за неимением настоящего противника, без конца дерутся и мирятся между собой бароны, князья, короли и папы. Что ваши войны? Пустые усобицы перед грозным часом, когда мой народ, спасая жизнь и честь, идет на смертный бой. Знайте же еще, — возывсил снова голос князь, — перед лицом сильнейшего врага, а враг перед нами, числом немногими, всегда сильнейший, — нам не дано делить судьбу на доли. Каждая новая рать может стать последней для Молдовы; как же мне, ее господарю, сказать людям: каждому свое, когда спасение у всех — в одном? Как не звать к оружию каждого, могущего его держать в руках?

Посол Гандульфи почтительно слушал. Светлейшая синьория Блистательной республики святого Марка хотела знать, откуда этот маленький палатинат берет силу, чтобы выстоять, надолго ли этой силы хватит. Посол был здесь, чтобы слушать и запоминать.

— Земля, прежде крестьянская, угодья вольных общин по всей стране давно в руках бояр, — продолжал князь. — И дед, и отец мой тому не бывали помехой; напротив, учителя мои и предки крепили лучшие роды земли, помогали им множить богатства и отчины. Так делаю, сколько могу, и я, ибо кем красна и славна страна, как не великими своими родами, не их силой и блеском! Но Молдова, ваша милость, не Бургундия или Наварра, и кто из моих панов не помнит об этом, тот враг себе и мне. Не каждый высокородный мой боярин, конечно, — усмехнулся вдруг Штефан, — бывает рад, встречая на своих нивах опоясанных саблей пахарей, не каждому пану хватит храбрости таких своих данников за горло брать. Не каждый хочет иметь соседом и человека, для них нового, — пожалованного князем верного слугу. Зато в лихую годину мечи этих людей — спасение для всех, от владыки до опинки. Так говорят у нас, господин посол, и от этого никуда не деться на нашем рубеже христианства. Ведь даже если все мужи моего края выйдут в поле, их всегда будет меньше, чем в войске любого из соседних королей, ханов или царей.

Приказав свите проводить Гандульфи в замок на даваемый пыркэлабами прощальный пир, Штефан с Хынку и еще двумя воинами спешились у дома Зодчего. Князь вместе с ждавшим его у дверей хозяином быстро проследовал в кабинет, освещенный дремя бронзовыми канделябрами. Мессер Антонио придвинул светильники, расправил чертежи, и оба надолго углубились в планы крепости, в наброски стен и башен, которые мечтали еще построить вокруг старого Югиного гнезда.

— Укрепляй Белгород, друг Антонио! — воскликнул господарь, оторвавшись наконец от пергаментов и бумаг. — Храни с пыркэлабами эту крепость! Нужнее она стране, чем Хотин и Нямц, чем сама Сучава. Ибо Белгородом и Килией дышит Молдова, и Венгрия тоже, чего не понимает наш блистательный сосед Матьяш. Не станет этих двух отдушин — и обе наши страны задохнутся: тогда турок возьмет их голыми руками. Килия, однако, не может сравниться с вашей твердыней, так что храни и укрепляй Белгород!

Архитектор давно знал далеко идущие замыслы Штефана. Господарь мечтал создать новую столицу на встрече больших торговых путей, у синего моря, колыбель будущего могущества и богатства его державы. Здесь, с помощью приглашенных со всего света прославленных ученых, должна быть создана школа для обучения юношей наукам. Здесь предстояло основать центр развития наук и искусства, подобный венецианскому, парижскому и краковскому, построить арсенал, литейные мастерские, разнообразнейшие промыслы, корабельные верфи. Тут должен родиться молдавский морской флот. И здесь же, по планам князя, должен был вырасти центр воинского учения, в котором крестьянские юноши, достигнув возраста войника, проходили бы в течении двух лет науку защиты отчизны, мореплавания и оружейного дела. Такой столицей мог стать только Белгород, хитроумные генуэзцы не напрасно выбрали когда-то это место для своих складов и контор.

Но об этом в ту ночь не было разговора между государем и его зодчим. Об этом князь небогатой земли мог помышлять всерьез, только если будет отражена нависшая над его страной смертельная турецкая опасность.

Выйдя из рабочей комнаты венецианца, воевода оказался вдруг перед двумя черными фигурами, степенно поднявшимися ему навстречу со стульев. Штефан узнал православного епископа Белгорода и аббата — настоятеля местного католического храма. Попы заставили бдительного Хынку отступить до самой двери кабинета, но дальше от все-таки их не пустил.

— С чем пожаловали, святые отцы? — князь без воодушевления поцеловал протянутый ему золотой крест. — Говорите скорее, нас ждут во дворце.

— Ради господня дела, — подняв еще выше распятие, строго сказал православный владыка Филимон, — бражное веселие может подождать, княже. Молим тебя, великий государь! Не отринь слезы наши, склони к стенаниям двух иноков высокий свой слух!

Аббат дон Ринальдо, перебирая четки, кивал после каждого слова своего собрата. Господарь с неудовольствием опустился на стул и пригласил святых отцов присесть.

— Не сядем, государь! Не встанем с колен, — епископ, однако, остался на ногах, — покамест не восстановишь божий мир и благолепие святой веры в своей вотчине, Белом Городе. Снова рыкают, великий князь, на грешной сей земле иаковитские львы. Опять дозволено стало им погубление христианских душ и глумление над пастырями вселенских двух церквей!

— Почему же опять, отцы! — спросил господарь. — Сорок пять лет назад дед мой Александр принял проповедника Иакова богемского с товарищами, дозволив им без притеснений жить на Молдове и молиться по своей вере. Слова деда моего, сколько помнится, никто не отменял.

— Ваше величество, возможно, этого не знает, — монсиньор Ринальдо вынул из под сутаны свиток с большой печатью. — Старые вольности, дарованные некогда приверженцам Яна Гуса господарем Александром Добрым, были отняты другим его венценосным внуком — князем Александром.

— Александрелом, сиречь — Александром Малым, — сурово уточнил воевода. — То был, святые отцы, не муж, но дитя, опекаемое неразумной матерью. А сама его мать воспитана старицей-кармелиткой. Эта грамота не имеет силы ни в Белгороде, ни в иных наших уделах. Слово деда в них по-прежнему будут соблюдать.

Глаза владыки Филимона выкатились из-под нависших бровей.

— Опомнись, государь! Не допусти, княже, развращения верных богу сердец в христолюбивой своей державе! Богомерзкие гуситы отрицают святейшие законы вселенских церквей, восстают на помазанных владык духовного царства Христова. Не блюдут ни святых праздников, ни постов. В противной богу гордыне и дерзости чинят исповедь друг перед другом, глумясь над освященной господом тайной. И даже женами, в соблазн христианам и во срам городу, владеют сообща.[2] Подумай, княже, какой сие греховный, диавольский пример!

Воевода усмехнулся с затаенным лукавством.

— Мы здесь одни, святые отцы. Мастер Антонио, как вы знаете, не чужой мне. Так просветите нас, многогрешных: разве в славном Белгороде добрые христиане не владеют сообща женами, как в иных селищах людских?

Глаза преосвященного Филимона сверкнули ужасом, словно он увидел самого Вельзевула. Но монсиньор Ринальдо мягко выступил вперед.

— Ваше величество, — тонко улыбнулся он, — святая церковь и монаршья власть не в силах навсегда изгнать дьявола с лица земли, ибо этого, по-видимому, не хочет сам всевышний. Но место деяниям Сатаны — в ночи и мраке, а не при свете божьего дня, твориться они должны тайно, а не въявь. Проклятые же церковью приверженцы богемского еретика совершают свои преступления явно, в насмешку христианским святыням. Их ересь заразительна и смущает прихожан. Доколе же доброта вашего величества будет ее терпеть?

— Господь был терпеливее вас, святые отцы, — с притворным смирением ответил князь. — Но трудно упрекать вас в этом, может быть, ваш крест поистине тяжелее Иисусова. Научите же, что нам делать? Как защитить истинных пастырей от ложных?

— Святая церковь милосердна. — Губы доминиканца тронула блаженная улыбка фанатика. — В руках ее, слава господу, много добрых средств вернуть в ее святое лоно заблудших овец. Но, чтобы применить эти средства, церковь нуждается в содействии мирской власти. Содействии полном и безоговорочном.

— Отцы мои, я понял вас. — Господарь встал. — Как верный сын церкви я не слушал речей гуситов. Поэтому не знаю, в какие соблазны может ввести вашу паству пример и даже проповеди иаковитов. Зато я знаю, как губит душу народа страх.

Преосвященный Филимон заморгал глазами, не разумея, куда клонит государь. А дон Ринальдо продолжал улыбаться, хотя понял уже, что сегодняшнее, с такими надеждами задуманное дело не удалось.

— Отцы мои, — продолжал князь, уже без мнимого смирения, — я понял вас. Теперь вам мало одной людской веры: вам нужно еще, чтобы вас боялись. Пришли требовать, чтобы я дозволил разослать соглядатаев по улицам и домам. Чтобы вольно было вам зажечь и на Молдове свои костры и срубы. Сему не бывать.

— Ваше величество, — опустив глаза, промолвил аббат, — в этом городе выросло много виселиц и без вмешательства святых вселенских церквей.

— Лобное место есть и в Сучаве, — ответил Штефан. — Но мимо него проходят с дрожью только воры и тати. Честный не боится своего государя на моей земле, и в этом ее сила и моя опора. Пока я жив, вам не выбить ее из под моих ног. Да и сколько у нас тех еретиков, вашим святостям ненавистным? Десяток, два? О чем же говорить?

Штефан стремительно шагнул к двери, и монсиньор Ринальдо невольно попятился, давая ему дорогу. Преосвященный Филимон, подняв крест, ринулся было наперерез, но наткнулся на твердую спину Хынку.

7

На следующий день господарь со своей небольшой свитой покинул Белгород. Вместе с ним отбыл на княжью службу москвитин Володимер. Войку смог проводить нового друга до самого Тигечского кодра в рядах воинского эскорта, который сопровождал князя под началом пана Думы, одного из двух местных пыркэлабов. По возвращении же, согласно воле пана Тудора, для капитанского сына началась жизнь простого войника крепостного гарнизона, трудная воинская учеба и страда.

С тех пор Войку жил на первом, большом дворе крепости, в казарме наемных солдат гарнизона. На самом строгом режиме, который можно было тогда установить для наемного солдата. Это значило частые наряды в дозор, долгое выстаивание на часах у ворот и на Сторожевой башне, усиленные упражнения на внутреннем плацу и на конном ристалище.

Обучение бойцов небольшого постоянного войска Земли Молдавской, особенно молодых, было суровым и трудным. Молдова была бедна и сравнительно малолюдна. Вторгавшиеся в нее враги, особенно приходившие с запада, нередко носили тяжелое вооружение, сплошные панцири, снаряжение же защитников края было легким. Исходя из этого, а также из постоянной угрозы от легковооруженных, но быстроконных степных грабителей, и строилось обучение молдавского воина.

От него требовали прежде всего умения точно бить в цель из лука и арбалета; отсюда — многие часы, проводимые на стрельбище. Потом — искусства рубиться верхом с конником в тяжелых латах, уклоняться от его ударов и метко поражать незащищенные места; для этого самые сильные и опытные облачались на время ученья в полные, хранившиеся специально, доспехи, а остальные по очереди вступали с ними в бой. Затем ценилось умение ловить мчащегося всадника арканом. Наконец — и это считалось главным — надо было уметь пешим драться с конным латником, останавливать его на всем скаку длинным, крепко упертым в землю копьем, резать вражьим коням сухожилия саблями и продольно укрепленными на древках лезвиями кос, стаскивать всадников наземь баграми и крючьями.

Большую часть этой науки Войку и его товарищи, порубежные крепостные стражники, проходили и закрепляли на деле, в боях. Вместе с другими войниками капитанский сын по нескольку раз в месяц скакал в поле — биться с татарами и бандами лотров, мало чем отличавшихся от ордынцев. Войку рубился с налетчиками, ловил их арканом, гнал, заманивал в ловушки, поражал из лука, из которого стрелял все лучше. У заколотого им на всем скаку татарина молодой боец взял отличный московский сагайдак с двумя колчанами стрел и носил его с подлинным войницким шиком, небрежно закинув за спину. Рыжий капитан Молодец, в чьей чете воевал и учился парень, не мог им нахвалиться.

В этой молодецкой ватаге, спаянной постоянной опасностью, Войку скоро стал всеобщим любимцем. И получил признанное всеми прозвище; теперь его звали Войку Чербулом, то есть Оленем, — за быстрые ноги и пристальный, олений взгляд, под которым человеку, замыслившему подлость, становилось не по себе и хотелось, как говорили иные войники, очистить совесть исповедью.

Бывалые воины из гарнизонных чет, конных и пеших, проводили свободное время в соответствии с тысячелетними казарменными обычаями. Играли в кости и карты, потягивали красное белгородское вино, чесали языки, мозолистые от терпких лагерных небылиц. Разговоры касались и фантастических дальних стран, и местных событий. Многих, к примеру, до сих пор волновал побег знатного татарина Эминека, или Менги, как звали его сородичи, проживавшего в крепости на положении почетного пленника господаря. Родной брат крымского бея из рода Яшлавских, Эминек был взят князем Штефаном в плен в 1469 году, вместе с сыном бея, при разгроме вторгшейся из-за Днестра орды. Царевича Штефан казнил злой казнью, а Эминеку даровал жизнь и с почетом поселил в Четатя Албэ, довершив этой постоянной угрозой свою месть бею, ибо, сказал тогда князь, «хорошо знаю, как страшно жить человеку, когда у него есть брат». Штефан, конечно, вспомнил при этом судьбу отца, Богдана IV, вероломно захваченного и убитого собственным братом, Петром Ароном.

Пять лет веселый бей-заде Эминек припеваючи жил на берегу лимана, охотился и пировал. И вдруг исчез, оставив на произвол судьбы богатый дом, а в нем и небольшой гарем, захватив только любимого сокола. Одни говорили, что беспечного Эминека выкрали люди бея. Друге — что пришло его время, и мнимое бегство татарина, по приказу из Сучавы, состоялось не без помощи здешних пыркэлабов. Но большинство сходилось все-таки на том, что хитрый Эминек, будучи опытным колдуном, уплыл морем в Крым в золотой винной братине, которую обратил в галеру, и что гребцами на ней стали две дюжины улиток. Ордынские беи, особенно крымские, давно слыли волшебниками и умели, по утверждению знающих современников, уходить из темницы в струйке дыма от мангала, улететь на крылатых конях, нарисованных ими мелом на стене, и совершать другие чудеса. Эминека же в городе считали особенно искусным чародеем, ибо только умелое колдовство, по уверениям сведущих людей, могло спасти его пни пленении от гнева разъяренного Штефана, увидевшего перед тем содеянные татарами жестокости и разорение своей земли.

Чудеса вообще были на первом месте в воспоминаниях белгородских ветеранов. От них Войку узнал, какие слова помогают в бою против вурдалака, как обезопасить себя от заговоренной сабли или стрелы, какие чары делают простую рубаху непроницаемой для копья и даже ядра. Ему разъяснили, наконец, как отличить речную русалку от озерной, а горного гнома — от маленьких человечков, населяющих подземелья степных крепостей.

Так прошла теплая осень. Теплым был и ноябрь, только в декабре начались холода. Вскоре, после долгого бурного бурана, почти вся Молдова оказалась под небывало толстым снежным покровом. Затем небо посветлело, и ударили морозы.

В один из таких ясных холодных дней в распахнутые ворота Белгородской крепости на всем скаку влетело пятеро всадников. Передний держал в поднятой руке горящий факел, оставлявший в хрустальном воздухе черный дымный хвост. Конники промчались к цитадели, где ждали их вельможные паны Дума и Германн. А город и крепость знали уже, что объявлена война, и господарь Штефан сзывает мужей державы под свои славные стяги.

Ночь прошла в тревоге, в торопливых сборах. Наутро бойцов построили на площади. К ним вышли пыркэлабы, чиновные и выборные люди города, капитаны и Архитектор Антонио. В морозной тишине глашатай Рэцеш ясным голосом зачитал имена воинов, назначаемых в походный стяг, который поведет к Великому войску пан Дума, имея помощником капитана Молодца. Одним из первых был назван Войку, сын Тудора, по прозвищу Чербул. Не внесенные в список бойцы оставались на месте под командованием панов Петра Германна и Тудора Боура.

Последнюю ночь перед походом Войку провел дома. Ахмет, которому изредка помогал хозяин, самолично проверил и пригнал снаряжение и теплую одежду, с многозначительным взглядом вложил в переметную кожаную сумку подарок мастера — кольчугу. Затем принес собственный дар — выделанный крымскими кожевниками легкий, на диво прочный кожаный нагрудник, какие носили только ханы и мурзы, не пробиваемый ни копьем, ни стрелой. Войку вспыхнул от удовольствия и благодарности, и татарин тут же торопливо застегнул на нем доспех, под одобрительным взглядом пана Тудора. Затем накинул ему на плечи длинный плащ на волчьем меху, подал теплый гуджуман, помог надеть колчаны со стрелами и сагайдак с московским луком.

По знаку капитана, блюдя обычай, все в молчании сели. Потом вышли во двор. Войку подошел к руке отца и Зодчего, ждавшего их у порога. Обнял Ахмета. Крепко удерживая под уздцы нетерпеливого жеребца, по обычаю выпил поднесенный полонянкой полный рог красного вина. И только после этого, вскочив в седло, принял из рук верного татарина закаленное и легкое боевое копье с блестящим кованым острием.

8

— Чем бы он ни кончился, бой всегда — праздник для мужчины, — вздохнул тучный хозяин шатра, пан Иоганн Германн. — Господа рыцари, за завтрашний бой!

Присутствующие шумно осушили свои кубки.

В шатре вельможного боярина Иоганна, родного брата белгородского пыркэлаба пана Петра, собралось десять витязей из личной хоругви господаря, вступивших под знамя князя на этот год, в защиту христианства. На сложенных в несколько раз кошмах и шкурах, кроме молдавских воинов, полулежало пятеро иноземцев, храбрых сынов порубежных и далеких держав, — любителей странствий и битв, каких немало бродило по свету в то неспокойное время.

Посередине кочевого солдатского жилища боярина Иоганна, поверх толстого войлока, служившего полом, на трех плоских камнях стоял бронзовый мангал, наполненный пышущим жаром углями. В тесном шатре не было места для слуг, и пан Германн самолично наливал большим черпаком вино из открытого бочонка в чаши гостей и подкладывал на медные блюда горячее мясо из котла, подвешенного над мангалом.

— Прислал, — продолжал Тоадер-дьяк, — рыжий детина с чернильницей и большой саблей у пояса, — прислал этой осенью султан государю письмо. Так мол и так, князь Штефан, отдай мне, пишет поганый, две свои крепости — Килию и Белгород, они мне нужны, чтобы землю твою защищать. Ибо желаю я, великий царь османов, свое милостивое покровительство отныне тебе оказывать. — Дьяк сделал паузу, обгладывая кость.

— Знакомые речи, — улыбнулся тощий, но жилистый флорентиец Персивале ди Домокульта. — Кого хотят прибрать к рукам, тому предлагают защиту.

— Да пришли мне дань, — продолжал Тоадер, справившись с костью. — За два года, за которые должен. Да приезжай ко мне сам поклониться — пожалую тебя кафтаном и высокой милостью, и будешь ты, как верный мой бей, управлять моею вотчиной Молдавской невозбранно и счастливо.

Воин-дьяк не сказал главного, самого обидного. Султан звал к себе господаря просить прощения, словно провинившегося мальчишку. За то, что отнял у мунтян Килию. За то, что долго трепал, а под конец прогнал с княжения давнего любимца Мухаммеда, прекрасного ликом валашского господаря Раду.

— Султан, видимо, забыл, — вставил пан Велимир Бучацкий, польский воин и племянник известного галицкого магната, — что князь Штефан — законный ленник моего короля.

— И моего, — заметил мадьяр Михай Фанци, задумчиво рассматривая деревянный кубок с затейливой резьбой.

— Что пан изволил сказать? — вспыхнул храбрый лях. — Пан рыцарь сомневается в моих словах?

— Бростье, панове, вы оба правы, — вмешался молодой лотарингский дворянин Гастон де ла Брюйер. — Его милость палатин Штефан присягал и польскому королю, и мадьярскому. Но верен, к его чести, только самому себе.

— Иначе, — согласно кивнул флорентиец, — не имел бы дерзости бить славных сюзеренов, как поступил уже однажды с королем Матьяшем.

Пан Германн, слушая беседу доблестных гостей, благодушно и серьезно кивал седой, коротко остриженной головой.

— Это ему теперь не в зачет, — невозмутимо сказал пан Виркас Жеймис, молчаливый обычно гигант-литвин. — Главное для чести князя — выстоять сейчас, когда он вызвал на бой самого Мухаммеда.

— И потому мы здесь, друзья! — воскликнул пылкий ла Брюйер, поднимая кубок.

Воины дружно выпили. Каждый — за свое, и все — за общее дело, удачу в завтрашнем сражении.

Войку, самый молодой в этом буйном собрании, сидел позади всех, не вмешиваясь в беседу старших, но не пропуская из нее ни слова. Несколько дней пути по заснеженным холмам и долам ничуть не утомили юного витязя. Прежние ратные дела — на порубежной службе — были не в зачет сыну капитана Тудора, как и его господарю — былые победы над венграми и татарами, поляками и мунтянами. Завтра был его первый большой и настоящий, большой смертный бой. И вечер в кругу бывалых бойцов, с таким хладнокровием обсуждавших события, наполнял его гордостью и верой в свои силы.

— Вашим милостям не в обиду, — сказал молчавший до тех пор капитан крестьянской хоругви из Орхея, поседевший в походах пан Могош. — Ваши милости вправду здесь, с нами. Но почему медлят христианские короли и князья, близкие и дальние? Разве не знают они, что Молдова нынче — первые врата христианства?

Наступило молчание. Только флорентийский рыцарь поигрывал филигранной рукояткой стилета, насмешливо улыбаясь простоте прямодушного рубаки.

— Самые дальние страны, ваша милость, — иберийские королевства, — учтиво ответил он. — И, конечно, Англия. Иберийские королевства — Арагон, Кастилия и НАварра — все еще воюют с маврами, которых хотят сбросить в море. И не ладят между собой. И готовятся, кажется, к свадьбе: по слухам, Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская собираются в этом году вступить в брак. Так что храбрым иберам покамест не до турок. Англичанам — тем более, англичане воюют друг с другом, говорят — из-за двух роз, алой и белой.[3] Так что они не могут вам помочь.

— Зато есть Людовик Французский, — заметил поляк, — богатый, могущественный и, как рассказывают, очень набожный государь.

— Людовик-король богат и силен, — согласился Домокульта. — Но он тоже занят — борьба против собственных вассалов, среди которых есть люди богаче и сильнее его самого. Наконец, не забывайте, ваши милости: Франция только двадцать лет назад вышла из войны с Англией, которая продолжалась целое столетие! Франция хочет отдохнуть от славы и битв.

— Ваши земляки, — с обидой в голосе сказал лотарингец, — ваши земляки, мессир, гораздо ближе и чувствуют уже на шее острия турецких ятаганов. Где же они, где их полки?

— Мои земляки! — с иронией усмехнулся Персивале. — Наши князья, графы и бароны, как всегда, не в счет: все дерутся между собой. Сила только у Венеции и Генуи. Но они, во-первых, тоже грызутся, как и сто лет назад. Во-вторых, им некогда, они — торгуют. Венеция восемь лет ведет с османами объявленную войну, но главное дело Сиятельной все-таки торговля. Ведь ею республика живет.

Седой воитель так и не закончил своей мысли: его перебил горячий галл.

— Бывает, — вставил рыцарь Гастон, — бывает что жадность мешает человеку защищать и самого себя, и свои сокровища. Стыдно и жалко, когда думаешь об этих торгашах. В заботе о том, как бы не дать себя обойти конкурентам, они не видят, не хотят видеть, что турецкая туфля готова наступить им на самое горло!

— Увы, брат, вы правы, — кивнул итальянец. — Но мои земляки все-таки здесь. Это жители Белгорода и Килии. Это многие генуэзцы, феррарцы и флорентийцы, живущие в Сучаве, Романе, Орхее. Италия далеко, но ее сынов под стягами князя Штефана побольше, чем воинов иного соседнего короля.

Пан Бучацкий снова побагровел.

— Пся крев, ваша милость! — схватился он за рукоять прямого палаша. — Со мной вправду пришли только две тысячи. Но две тысячи польских воинов стоят ста тысяч итальянских скоморохов и лабазников! И я берусь доказать вам это своей рукой!

— Завтра — бой, — спокойно ответил флорентиец, — будем живы — послезавтра скрестим копья.

— Сегодня, до дьябла, пан не готов? — не успокаивался лях.

— Сегодня, — тихо сказал Иоганн Германн, положив на плечо забияки огромную руку, — сегодня в лагере действует военный закон моего государя. За драку — веревка, какого высокого рода ни были бы драчуны. До конца похода, господа рыцари, вы — солдаты и подданные моего князя. Пришли служить — спасибо. Но без повиновения службы не бывает.

— Пан Германн прав, — поддержал его венгр. — И вы напрасно обижаетесь, рыцарь, с вами — много воинов. Наш флорентийский товарищ имел в виду скорее меня, со мной только триста мадьяр.

— Но вы привели пять тысяч секеев! — рука пана Германна застыла в воздухе вместе с полным черпаком. — Пять тысяч железных бойцов!

— Это не совсем так, ваша милость. — Венгерский рыцарь улыбнулся. — Господин мой, король Матьяш, дал мне знать, что простит давнишнюю вину неповиновения, если я поведу на помощь к его и вашему господарю триста отобранных им бойцов. Я выполнил повеление короля. А секеи пристали ко мне уже по дороге, у молдавской границы. Воины очень просили взять их с собой. Как мог я отказать?

— Секеям, конечно, хотелось попасть под команду такого славного капитана, как пан Фанци, — заметил успокоившийся между тем Бучацкий. — Но дело, видимо, не только в этом — к князю Штефану они пришли бы все равно.

Все поняли намек поляка. Ибо знали о старой дружбе, связывавшей господаря Штефана с обоими воеводами — наместниками Семиградья Яном Понграцем и Блэзом Модьяром. И особенно — с вице-воеводой и графом секейским Стефаном Баторием. Все трое готовы были поддержать молдаванина и без веления короля, а если надо будет — даже вопреки его воле.

— Ваши милости все-таки ошибаются, — возразил барон Фанци, благодаря вежливым кивком пана Велимира. — Если бы вы видели, как эти люди рвались сюда! Как боялись не поспеть к сражению!

— Послушать рыцаря, — недоверчиво улыбнулся флорентиец, — так эти дикие воины горят любовью к господарю Молдовы. Тому самому, четы которого — под его же водительством — не раз дотла опустошали их села и скудные поля.

— Холопья шкура любит плеть, — презрительно ухмыльнулся лях.

— Секеи — не холопы, боярин, — сказал вдруг пан Могош, приподнимаясь на своем месте. На побледневшем от гнева лице воина-пахаря еще резче поступил темный шрам, оставленный возможно, как раз секейским топором.

— Секеи — воины, да из лучших, — промолвил Фанци, примирительно поднимая руку. — Это вольные пахари, посаженные на рубеж еще Арпадом-королем охранять границу. Меж них немало буйных голов, как и у вас, и обид, конечно, хватит друг на друга с обеих сторон. Но как только в их селах проведали, что земле князя Штефана грозит настоящая беда, секеи бросились к нему на выручку, словно и не было старых споров. Пять тысяч бойцов от такого небольшого народца — это много, панове.

Войку жадно слушал. Горячая волна гордости за своего государя поднималась в нем, сжимая горло и зажигая радостные огоньки в глазах.

— Все дело, видимо, в том, — вполголоса проронил упрямый пан Велимир, — что палатина этой земли зовут мужицким князем. Свояк за свояка стоит.

Это была дерзость, и отпрыск могущественного польского рода допустил ее сознательно, уверенный в своей безнаказанности, привыкший дерзить даже членам собственного королевского дома. Но смелая реплика Бучацкого не вызвала того взрыва, который ожидал он сам. Пан Молодец, старый Могош и сам Германн только усмехнулись в усы. Двое боярских сынов — молдавских витязей — обменялись кривыми ухмылками. И только мессир де ла Брюйер вскипел.

— Мой род ведет начало от Карла Великого, ваша милость! — воскликнул он. — Но биться под рукою палатина Штефана для меня — великая честь. Кому храбрый князь еще не по нраву? — француз вытащил из-за пояса кольчужную перчатку. — Говорите сразу! Вызываю всех!

Польский рыцарь, увидя благородный гнев доблестного юноши, почувствовал непривычное смущение.

— Я к вашим услугам, милостивый пан, — ответил он. — Конечно, если останусь жив в бою. Но верьте, князя Штефана, давнего друга семьи Бучацких, я чту не менее вашего, не меньше собравшихся здесь его верных слуг. И сумею доказать это, надеюсь, завтра. Но скажу по чести, — пан Велимир обвел искренним взглядом окружающих, — если завтра суждена мне смерть, я погибну, так и не поняв этого удивительного государя, о котором в окрестных странах ходят такие противоречивые толки.

— Бабьи толки, боевой товарищ, — промолвил своим густым басом русый гигант-литвин. — Завтра вы увидите господаря в деле и поймете, каков он. К тому же, вы должны знать, что воевода Штефан — один из образованнейших князей нашего времени. Ведь его воспитывал при дворе сам Янош Хуньяди, отец мадьярского короля Матьяша.

После этой перепалки беседа воинов стала откровеннее и дружественней. Гости говорили о том, что король польский и великий князь литовский Казимир увяз в бесплодных попытках обуздать своеволие магнатов и до того утомлен их распрями, что готов отказаться от двудержавного престола и возвратиться в Литву, вою родовую вотчину. Что Матьяш Корвин увлечен юной невестой и старыми интригами — попытками подчинить Богемию, вмешательством в австрийские и польские дела. Что Иван Васильевич, великий князь московский, отдает силы в борьбе с соседними татарскими ханствами — Казанью и Астраханью, а главное — со слабеющей Золотой Ордой, одновременно втягиваясь в великую схватку с Литвою и Польшей за древние русские земли, захваченные западными соседями, и будь у него даже для этого войско, приход его был бы сомнительным за великой далью от Молдовы до Москвы, за отдаляющими их польскими и татарскими владениями. В будущем, может быть, московская помощь придет, а покамест рассчитывать на нее нельзя. Вот и получилось, что князь Штефан стоит перед великим врагом христианства один, с малой ратью, готовясь принять удар несметных басурманских полчищ.

Потом собеседники, словно по уговору, оставили в стороне наскучившие язвы века. Мессер Гастон с комичной печалью в голосе начал жаловаться на затворничество молдавских дам. Могош и Фанци вполголоса стали обсуждать старания баронов, бояр и князей прибрать к рукам дела последних из крестьянских вольных общин, а заодно — и землю. Чара за чарой делало свое дело волшебное котнарское вино, живительный напиток дружбы и воинского совета. И никто не вздумал обижаться, когда ла Брюйер поведал о достигших самых дальних берегов Европы разбойничьей славе молдаван, о которых молва на всем континенте твердила: бьются-де они гораздо лучше чем работают.

— О! — воскликнул тут пан Германн. — Даже мои родичи, трудолюбивые трансильванские сасы, вряд ли стали бы утомлять себя работой на такой благословенной земле. Ведь она сама родит все, что ни пожелает человек. Только требуется ей защита. О, как надо защищать такую щедрую и добрую землю!

Войку, по-прежнему молчавший в своем углу, так заслушался речами прославленных витязей, что прикосновение чьей-то руки заставило его вздрогнуть. Рядом с юношей, положив ладонь на его плечо, стоял неслышно пробравшийся в шатер московитин Володимер.

— Выйдем, — шепнул он, кивая на выход. — Есть дело.

Отпросившись взглядом у занятого чаркой пана Молодца, своего начальника, Войку Чербул торопливо накинул подбитый мехом плащ и тихо вышел в ночную тьму.

9

За несколько месяцев их разлуки Володимер словно стал на пядь выше. Румяный, с обозначившимися на щеках ямочками, плечистый и стройный, он щеголял в воинской высокой шапке, в подбитом мехом темном плаще, какие носили витязи из личной четы господаря. Однако на поясе молодца висела все та же сабля, которую подарил ему в Белгороде пан Тудор Боур. Оба молодых воина молча оглядели друг друга и остались довольны. Потом Влад махнул рукой, приглашая приятеля за собой.

— Куда? — спросил Войку.

— Скоро увидишь, — загадочно ответил москвитин.

Увидеть, собственно говоря, пока можно было очень мало. Уже три дня как на покрытую глубокими снегами землю опустилась небывалая оттепель. Был канун крещения, по божьему календарю полагались морозы; но по всем долинам и лесам Молдовы встали плотные теплые туманы, под которыми лежали распаренные, насквозь промокшие снежные покровы, укутавшие глубоко раскисшую жирную землю. Снега стали холодными белыми болотами, — болота — безднами пострашнее морских. Под рыхлыми снежными саванами, взломав втайне лед, широко и невидимо разлились по долинам и балкам реки, ручьи и речушки. Словно настал скрытный и холодный, предательский для всего, что движется, потоп.

По этому разливу и съехались сюда, на свой бешляг — условное место сбора, — четы и стяги Молдовы. По нему добрались славные секеи. И гордые ляхи. И дружины монастырей да великих бояр княжества, да его городов.

Свой лагерь господарь Штефан разбил, по обычаю, среди лесов, окружив его валом из срубленных деревьев и рвом. Почти треть огороженного пространства занимал загон для лошадей, где устроили коновязи четы и стяги. На оставшейся части раскинулись сотни палаток и шатров, но больше все-таки простых шалашей, по привычке сплетенных бывалыми лесовиками из ветвей, да так плотно, что по способности сохранять тепло они немногим уступали татарским войлочным шатрам, в которых разместились многие бояре и куртяне. Между этими временными жилищами кое-где тускло светились костры.

Пройдя вперед, Володимер повел товарища в тумане по одной из тропинок воинского городка с той же уверенностью, с какой Войку вел его самого недавно по ночному Белгороду. Отовсюду, из угадываемых в белой тьме кибиток, от походных очагов доносились голоса, негромкие песни, звон оружия. Люди, чувствовалось, притихли в той невольной собранности, которая наступает в каждом лагере перед битвой. Людям, как всегда в канун боя, хотелось побыть наедине, не уходя от товарищей, а место для такого уединения — молчание.

— Сам по себе ходишь, — полушутя сказал Войку, в последнее время крепко привыкший к дисциплине. — Начальником верно стал.

— Хожу-то сам — да от пана к пану, — в тон ему ответил Володимер. — Три господина нынче у меня. Первый — его милость логофэт. Второй — вельможный пан Албу, капитан личной сотни.

— А третий?

— Третий — сам государь, — закончил Володимер. Молодому человеку не хотелось признаваться, что князь в последнее время приблизил его к своей особе, да Войку, может, и счел бы это похвальбой.

Но так было на самом деле. Штефан обладал завидной для вождя способностью чутьем узнавать среди своих людей преданные души. Князь, как некогда Войку, сумел увидеть честное, верное сердце в открытом синем взоре бывшего галерного гребца. Володимер оставался почти постоянно при князе, особенно во время поездок Штефана, когда выполнял обязанности личного дьяка. Почерк молодого писаря, хотя не обрел еще механической равномерности старых дьяков, вполне устраивал его господина, а умение владеть саблей он уже тоже доказал, благо и время, и характер господаря были неспокойными до крайности. Влад быстро вошел в число приближенных, но опасных недругов притом не нажил. От многой вражды уберегли пришельца скромность, молчаливый нрав и открытый, честный взгляд.

— Скажи тогда войнику, пане дьяче, — продолжал Чербул, следуя за приятелем, — правда ли, что поганые уже близко и завтра будем биться?

Но тот остановился и пр


Содержание:
 0  вы читаете: Войку, сын Тудора : Анатолий Коган  1  1 : Анатолий Коган
 9  9 : Анатолий Коган  18  18 : Анатолий Коган
 27  5 : Анатолий Коган  36  14 : Анатолий Коган
 45  23 : Анатолий Коган  54  32 : Анатолий Коган
 63  41 : Анатолий Коган  72  50 : Анатолий Коган
 81  59 : Анатолий Коган  90  68 : Анатолий Коган
 99  2 : Анатолий Коган  108  11 : Анатолий Коган
 117  20 : Анатолий Коган  126  29 : Анатолий Коган
 135  38 : Анатолий Коган  144  47 : Анатолий Коган
 153  56 : Анатолий Коган  162  65 : Анатолий Коган
 171  74 : Анатолий Коган  180  8 : Анатолий Коган
 189  17 : Анатолий Коган  198  26 : Анатолий Коган
 207  35 : Анатолий Коган  216  44 : Анатолий Коган
 225  4 : Анатолий Коган  234  13 : Анатолий Коган
 243  22 : Анатолий Коган  252  31 : Анатолий Коган
 261  40 : Анатолий Коган  270  49 : Анатолий Коган
 271  Использовалась литература : Войку, сын Тудора    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap